Kitobni o'qish: «Дыхание»

© Е.Бершадский, 2018

© ООО «Остеон-Групп», 2018

* * *

Посвящается моим родителям.

От автора

Я живу в своём городке, у нас сейчас солнечно, птички поют. Вчера с одной большой птицей разговаривал, она мне про перелёты рассказывала – говорит, уже устала летать, хочет на теплоходе доплывать, а реки подходящей нету… У нас в городке речка-то есть, а с путями сообщения не очень – кроме голубиной почты и в голову ничего не приходит… Сам я обыкновенно пешком хожу – автобус редко ходит, сидишь на бревне на конечной остановке, и ждёшь его, шишки перебираешь… Он и на ту сторону реки довести может – там интересные места, говорят, маленький Замок строят… Маленький принц недавно приезжал, хочет 28 башенок возвести. Да, второе совершенное число… О чём это я? Про ту сторону… Верно. Там много всего – и поэтические королевства, и тронницы, и вакханки… Ну, до неё ещё добраться надо, сегодня он не поехал, на остановке больше никого не оказалось, а с одним пассажиром он не едет. “Меньше двух не беру”, – говорит. Я уж и не обижаюсь. Водитель-то весельчак, каждый раз встречаю, да не каждый раз узнаю, у него всё лица меняются… Да, сам не понимаю – сегодня он юморист, завтра – лирический герой, а там и до Гамлета рукой подать… Едет – а стихи как из душа льются, бальзам… Он по кругу долго едет… Что же это я всё про других, нужно же и про себя сказать… Сам-то я по профессии… Запамятовал. Ну, всему своё время. Пойду землянику собирать, обещал сегодня без лукошка не возвращаться.

От ворот – поворот, три шага навстречу лесу, мимо кузнечикова луга, там стрекочут вечерами. Дальше спустимся к ключу, выпьем родниковой водички, птички нам споют, птички-невелички, с воздушными шарами. Восвояси забредём, почитаем-полистаем, маму за руку ведём, а с Дюймовочкой подружки; как пломбир на Солнце от улыбки мы растаем, со словами поиграем, про рябину пропоём, ягоды смородиновые ожерельем будут.

Про поездку – тут стихов просто изобилье, стук летящих каблуков, кто таков? Слышал, слышал, на площадке дети забавлялись, в ручеёк меня пустили, а на самокате мы ворон катали. Голоса звенели воробейные, королевский театр отворил ворота. Тут воспоминания, черёд прогулке по альбомам, пару строчек о привычках и впечатлительных натурах. К огоньку слетаются две-три мысли запоздалые, и стихи экзюперичные, Тому Бомбадилу посвященье.

Ну а дальше – представленье…

I. Ключ

I

Он шёл по дорожке мимо частных домов. Белая бабочка перелетела ему дорогу и скрылась за забором в чьём-то маленьком яблоневом саду. Котёнок лёжа на солнце вылизывал свою белую лапу, и даже не отреагировал, хотя он прошёл всего в метре от него. По обочинам дорожки валялись сорванные листья, в основном берёзовые да кленовые, только такие, трёхзубчатые кленовые, те, что поскромнее, – видимо, многозубчатые ждали своего часа осенью, когда они станут красивее. Вдоль заборов росли кусты шиповника, зарослей крапивы было много – малины здесь не было, а жаль, он бы с удовольствием съел сейчас пару ягод. Здесь и смородина красная росла… Нет, это в другом месте. Ещё валялись рыжие и желтоватые ягодки рябины, отчего-то рано упавшие. Много чего здесь было. По другую руку шёл дом, белый пятиэтажный дом, самый обычный. Возле него росли липы и берёзы, клёны тоже росли, те самые, трёхзубчатые. В этом смысле следующий дом был интереснее – тот, что стоял перпендикулярно этому. Вдоль него тянулась дорога, и его отделяла от неё целая роща берёз – кто-то высадил их густыми рядами, и они как частокол охраняли покой этого дома от излишнего изобилия солнца. Оттого, наверное, и крошек берёзовых повсюду были несметные количества, в какую паутинку ни загляни – всюду эти крошки.

Дальше он о чём-то задумался, и по сторонам не смотрел, и шёл сам собой, можно сказать, что ноги его сами несли. Собственно, куда бы они ни несли, в их городке это почти не имело значения – разве что названия улиц менялись, да он их и не знал – мало на каких домах висели таблички, а если и висели, то в самых незаметных местах, скрытых разными кустами и цветами. Конечно, это не совсем верно, некоторые названия он знал, знал название своей улицы, и другие названия, например вот эта улица – Садовая. Была ещё Парковая, но до неё надо добраться. Сейчас он как раз проходил детский сад и задержался возле него – очень он благоустроенный, всюду цветы, разные лесенки, карусели и тому подобные детские забавы. Хорошо было бы походить в него, по утрам на физкультуру – зарядку поделать, в беседке поиграть, по лесенкам полазить – такой моцион не помешал бы. Интересно как у них папоротники разрослись возле стены – просто гиганты какие-то, настоящий юрский период, только стрекоз трёхметровых не хватает и парочку хвостатых тирексов. Дети как раз сейчас с мамами за ручку выходили из сада, и он, улыбаясь, смотрел на них – славные они. Хорошо быть ребёнком, идёшь куда хочешь, маму красивую за руку ведёшь, у сестрички конфеты воруешь. Жаль, что у меня не было сестрички, чудесно было бы…

Он добрался до палатки с фруктами, и купил себе пару слив – сливы были здоровые, тёмно-фиолетовые и довольно круглые. Он принялся за первую сливу, прошёл мимо газетного ларька, миновал пятачок с кучей такси, и пошёл по тропинке среди луга. Луг был очень ухоженный, но не везде – там, где он сейчас шёл, росли заросли цветущего цикория – замечательные голубые лепесточки – поэтому эта часть и неухоженная, чтобы глаз радовать. На самом лугу, в тени, росли маленькие белые клевера – луговые, Trifolium pratense. А Trifolium repens – это лесные, фиолетовые, они сейчас на другом лугу растут, он его ещё пройдёт. В некоторых местах в городке эти клевера давно выжгло солнцем, а здесь ничего, чувствовали они себя отлично. Дальше он миновал кусты черёмухи и зелёную машину, на капоте которой чёрный кот чесал себе ухо – к нему захотелось присоединиться, так он заразительно чесал; прошёл кучу с песком, и неожиданно наткнулся глазами на салатовый незрелый жёлудь. Он подобрал его и внимательно рассмотрел – в форме половинки эллипсоида гладкая нижняя часть, а верхняя – этакая земляничная шапочка. Да, есть отдалённое сходство. Хорошо бы набрать желудей осенью, закопать их где-нибудь, и пусть вырастет дубовая аллея, и сотню лет будут расти дубы. Обязательно сделаю, когда жёлуди созреют, надо не забыть.

Он двинулся дальше, вновь миновал различные заборы и яблоневые сады, и попутно постоял возле одного забора, ковыряясь в кусте малины – этот куст он постоянно объедал, и не он один – ягод было уже довольно мало, он лишь четыре штуки нашёл и сразу их слопал. В настроении он был превосходном, днём сегодня была сильная жара, а сейчас она спала, и подувал ветерок, а впереди был ещё долгий июльский вечер, и ещё июльская ночь, и кто знает – что они для него готовят? Поэтому, чтобы лучше это узнать, он решил сегодня отправиться в парк – был в их городке и парк, правда, зачем парк в городке, со всех сторон окружённом лесами и полями, было не совсем понятно. Но парк имелся, причём на окраине, – к нему и вела, как нетрудно догадаться, Парковая улица – довольно любопытная улица. Его отделяло от неё немного – он добрался до местного клуба, предлагавшего совместные занятия фитнесом для мамочек с грудными детьми – была изображена хорошенькая мамочка, занимающаяся фитнесом со своим грудным ребёнком, очень увлекательная фотография, он с удовольствием её рассмотрел. Кроме того там проводились занятия гимнастикой, и настольным теннисом, и танцами – всё для детей, всё кроме фитнеса. Из окон доносилась музыка, видимо, сейчас была очередь гимнастики, но видно ничего не было – занятия шли в залах на втором этаже, можно было по водосточной трубе забраться, но это, пожалуй, слишком… Кстати, здесь ещё про занятия английским на стенде было написано, набирались группы для совместных занятий английским, форма занятий познавательно-игровая. Правильно, самая лучшая форма, – решил он, но записываться не стал, – увы, он в совершенстве владел английским, и долго притворяться, что он плохо знает его, было бы трудно. Ситуация осложнялась ещё и тем, что занятия предполагали участие детей в возрасте от 9 до 15 лет, а он никак к этой категории не относился, а занятий для взрослых и мамочек с грудными детьми не предполагалось – почему-то считалось, что они ограничатся для себя фитнесом. И напрасно, ведь если подумать, грудному ребёнку гораздо легче выучить английский, чем 13- летнему, и ходи ребёнок с двух лет и хотя бы три раза в неделю слушай английскую речь – и он овладеет языком к пяти годам. Но до этого здесь ещё не дошли, да это и не в их интересах. Слишком умные дети – всегда сплошная головная боль, он это по своему опыту давно заметил…

Он двинулся дальше, здесь была довольно большая дырка в заборе – кто-то выломал пару прутьев, чтобы легче ходить было и не делать лишний крюк – и все здесь ходили, и он прошёл. Он прошёл ещё одну кучу песка, которая здесь уже как минимум пару лет лежала, и пролежит, видимо, ещё довольно долго, и добрался до ещё одного луга. Надо сказать, и это его удивляло в их городке, что здесь всё было очень ухожено – и газоны были, и луга, и парк ухоженный, и сады во дворах домов – всё очень ухоженное. Вроде бы мэр был раньше садовником… Нет, не мэр, его жена. Да, его новая жена – бывший садовник – в общем, в правящих верхах были садовники – или их лучше флористками назвать? Кстати, он её недавно встретил – девушка она ещё молодая, и он с ней сразу познакомился – то есть, он не знал вначале, что она жена мэра, но она шепнула ему по секрету. Впрочем, он ей не поверил – он отлично помнил, что у мэра другая жена. Ладно, все эти шутки сейчас не к спеху, стихотворение о жене мэра он сочинит в другой раз, сейчас он не в настроении. А газоны были, и были весьма ухожены, и причины этого были не до конца ясны. Он оторвался от этого анализа и стал рассматривать луг. Здесь как раз рос и лесной клевер – тот, который фиолетовый, и васильки были, и что-то похожее на одуванчики, хотя одуванчики давно отцвели, но действительно цветок похожий, только ножки у него другие. Ещё ромашки были, и ещё много цветов, но он больше названий не знал – надо справиться у местных бабулек. Дальше шло розовое круглое здание – по-видимому, котельная – здесь почему-то было много зданий окрашено в розовый цвет, и клуб тоже розовый. А вот в моде были больше синие цвета, и велосипеды синие, и футболки синие, и на почте много голубого и синего, даже девушки там голубоглазые…

А между тем, вот и она, Парковая улица. Начинается она от здания заброшенной школы дореволюционной постройки, где обычно буйно веселятся компании школьников, и ведёт до самого парка. Улица эта по неустановленным причинам пустует почти в любое время года и в любую погоду – то ли дело в её бесконечной длине, то ли в том, что она никуда кроме парка не ведёт – непонятно. Вот и сейчас она пустовала, и он шёл по ней, испытывая некоторые приятные предчувствия. Всегда, шагая по ней, он чувствовал, что здесь можно кого-то встретить, и кого-то очень интересного, но пока он встретил одну знакомую бродячую собаку и погладил её по голове. Она, довольная, повиляла хвостом, надеясь, что он её покормит, но у него кроме второй сливы и жёлудя ничего с собой не было, а сливы и жёлуди собаки, как известно, не едят, и она разочарованная побежала дальше. Вскоре ему ещё встретилась бабулька, вышедшая из-за угла дома и направившаяся в противоположном ему направлении, – пока это было всё. Надо признаться, что он и раньше здесь мало кого встречал, но втайне надеялся и верил – другие, видимо, перестали надеяться, поэтому по этой улице они и не ходят, – решил он. Сейчас как раз начиналось самое интересное в этой Парковой улице: с этого места и до самой её середины по правую руку шли жёлтые трёхэтажные дома, построенные лет пятьдесят назад. По левую руку через дорогу шли частные дома, а по правую как раз эти. Дома эти вроде бы уже собирались снести, но никаких признаков грядущего сноса заметно не было, и они по-прежнему были заселены. Эти дома были примечательны громоздкими деревянными балконами довольно шаткой конструкции, готовыми вот-вот обрушиться тебе на голову, и он слышал об одном таком случае – но видимо, это была просто байка. Все балконы были в целости и сохранности – он проверял, никаких новоделов не было. Но самая интересная черта этих домов заключалась в другом – здесь были очень низко расположенные окна первого этажа, так что если окно не было занавешено шторами, то можно было заглянуть внутрь комнаты и встретиться глазами с жильцами. Это всегда по-своему поражало его, в такие моменты он испытывал несколько странное возбуждение, очень уж это было непривычно. Вот и сейчас произошла как раз такая встреча – у окна на кухне сидела и курила хорошенькая светловолосая девушка, одетая в домашний халат. Он встретился с ней глазами, и взгляд её ему очень понравился – она была совершенно не против с ним познакомиться, стоило лишь постучаться в окно. Он всё же удержался – это, пожалуй, уж слишком, знакомиться с девушкой в домашнем халате это, знаете ли… Как-то уж слишком… Прозаично, что ли?

И вот именно эта необыкновенная близость чужой жизни очень его в этой улице увлекала, так она гармонировала с этой её безлюдностью и бесконечностью этих странных жёлтых домов. Вообще, он очень любил тихие и спокойные улицы, и в городок этот несколько лет назад отчасти поэтому и приехал – очень тихий и спокойный городок, много детей, много молодых красивых девушек, много зелени и деревьев – хорошее место. Он как-то проезжал неподалёку, и вышел, и так и остался – и совершенно не пожалел. Конечно, здесь бывает скучновато, но это так понятно, это же самый обычный русский городок. В каждом таком городке мамочки занимаются фитнесом с грудными детьми, дети от 9 до 15 лет учат английский, дети постарше занимаются более важными вещами. Работают почта, магазины, жена мэра сажает ирисы. Где этого нет? Правда, не в каждом городке есть такой человек как он, почти наверняка не в каждом, потому что он такой человек… Понятно, какой, нет смысла себе об этом говорить. Нет, такие люди встречаются, он и сам встречал, хотя и довольно редко. Но если задуматься, то и улицы такие встречаются редко, а встретилась же она с ним, вот он ходит по ней – а вероятность такой встречи маленькая… Какое-то время он наблюдал за муравьём, пересекавшим дорожку, – он чуть его не раздавил, но не раздавил, и был очень этому рад, потому что иначе стало бы одним муравьём на свете меньше. Муравей никуда не спешил, направляясь к траве по ту сторону – между жёлтыми домами росли кусты и вишни, черёмуха тоже росла. Здесь хорошо было весной, когда они цвели, запах повсюду был черёмуховый – он весной на эту улицу и набрёл, она его вначале именно красотой своей привлекла, а потом уже он о ней всё остальное узнал. Вишни созревали, и некоторые уже созрели – он съел несколько – кислые, но вкусные, отличные вишни… При желании у них в городке летом можно было фруктами в садах питаться, а осенью – овощами в огородах… Совершенно неожиданно он встретился взглядом с одной старушкой, наблюдавшей за ним из бокового окна, – вид у неё был сердитый, она явно собиралась его отругать за вишни, и он спешно ретировался. Он усмехнулся себе: надо быть очень внимательным, а то эти старушки – известные шантажистки. Так всегда и бывает – вначале вишни, за ними – соседские девушки в халатиках, а там приходит тебе письмо на почту, а там написано: Вы же не хотите, я полагаю, чтобы Ваша жена кое-что о Вас узнала? И такая речь грамотная в письме – просто любуешься и оторваться не можешь, чем-то дореволюционным от неё веет, такая удивительная плавность, мастерство слога – и всего-то за это просят пять тысяч рублей в месяц… Да, интересная улица, к сожалению, она сегодня не расщедрилась для меня, и ничего на ней не произошло, но ведь ждёшь же…

* * *

Придя в парк, он обычно прогуливался по дорожкам, но сегодня направился прямиком к своей любимой скамейке, с которой открывался вид на гордость парка, могучий старый дуб. Он сел на неё и в который уже раз залюбовался им – почти двухметровый в обхвате ствол рос под небольшим углом к земле, и разветвлялся на хоровод из шести могучих ветвей, тянувшихся к небу подобно пальцам, выросшим из могучей руки. Они тоже ветвились, уже на более тонкие ветви, и образовывали роскошную шаровидную крону. Великолепный дуб, он восхищал своим могуществом. Он рос на небольшой поляне в гордом одиночестве, а уже за ним виднелись и сосны, и берёзы, и клёны. Пока он любовался ими, сидя на этой скамейке, его разморило – идти больше никуда не хотелось, хотелось просто отдохнуть, расслабиться… Через листву деревьев проглядывало вечернее солнце, оно клонилось всё ниже, ниже, ниже… Слышался стрёкот кузнечиков, дул лёгкий ветерок. Тучи на небе появились – изредка одна-другая туча пробегала по небу, давая о себе знать. По полянке вышагивали вороны и как обычно чего-то искали, и посматривали на него своими вороньими глазами, любопытно наклонив голову на бок. Ему вспомнилось, что вороны умеют считать до семи – он это ещё в детстве узнал и удивился – он уже тогда в уме двухзначные числа перемножал – насколько же он умнее вороны? Или это какая-то ошибка, и вороны просто не хотят всех своих секретов раскрывать, а считают на самом деле гораздо лучше? Всё-таки, кто умнее – шестилетний мальчик или ворона? Сейчас ему казалось, что ворона – вороны много чего знают, очень умные птицы, они спокойно могли бы заниматься науками, например они прекрасно разбираются в психологии собак и любят их дразнить, особенно домашних собак, щенков, – он неоднократно такие сцены наблюдал, как щенок гоняется по поляне за воронами, а они его провоцируют и ходят почти перед носом. От ворон он перешёл к деревьям, из них тоже вышли бы отличные учёные – у них много времени и терпения, и при желании они могли бы создать очень развитую химию – они и так её уже создали, но они могли бы ещё дальше в этом зайти. Интересно, если бы у них была память – о чём бы они вспоминали? О своём детстве, когда были маленьким ростком и мимо шмели пролетали и вороны ходили, или о весне, когда они впервые зацвели, или о чём-то ещё… Если бы у них была память, они могли бы математикой заняться – времени много, надо же его чем-то занимать, занимали бы теорией чисел… Они бы нас опередили, они бы далеко ушли… И иногда они раскрывали бы нам свои знания в обмен на свои любимые грибы – грибы им бывают очень полезны и, быть может, приятны. И он какое-то время думал над этими вопросами, решив, что деревья много бы занимались самоанализом, ведь это один из самых доступных видов исследований. Правда, это верно не только для деревьев, но никто им не занимается – должны же быть причины, он же тоже им не занимается, а вот математическим анализом он занимался помногу…

Он заснул.

Когда он проснулся, солнце уже стояло низко и готовилось к закату, расцветив небо и облака вдали. Всё так же стрекотали кузнечики, всё так же дул ветерок. Он протёр глаза. Долго он, видимо, спал, часа два. Самочувствие какое странное спросонья… Всё же это было неожиданно, сейчас он выспался – что же он ночью делать будет? Хорошо было бы развеяться, поговорить с кем-нибудь… Можно попробовать к той девушке заглянуть – да нужно ли? Как громко кузнечики стрекочут перед закатом, словно солнце от себя не хотят отпускать. Они до полуночи стрекочут, потом затихают, спать ложатся… В парке по ночам фонари не горят, лишь возле главной аллеи освещают дорожку и скамейки, а остальной парк совсем в темноту погружается. Самый разгар лета, а людей как мало здесь… Мамочки с колясками уже дома малышей спать укладывают, девушки перед сном расчёсываются… А хорошо было бы на закат посмотреть, из той части парка, что над берегом реки, там и полянка со скамейками, он там редко бывает. Да, пойду, – он встал и направился туда прямиком по траве – он любил по траве ходить. А в детстве он всегда писал Солнце с большой буквы, и никак не понимал, как можно писать его с маленькой, он и сейчас этого не понимал. Но вот, например, Луну…

Вскоре он добрался до этой полянки. На ней был луг, усеянный полевыми цветами – снова встретились ему клевер, ромашки, тысячелистник… А вид отсюда открывался чудесный – бескрайнее золотистое поле, по нему разбросаны берёзовые рощицы, петляет и извивается речка, оградой высится еловый лес… И небо в мазках заката, акварелью пылающих красок, а по нему ласточки летают, перекликаются, смеются…

Красота неба вдохновляла, хотелось побыть подольше, полюбоваться. Полукругом вокруг цветов расположились скамейки, почти все они пустовали, и только на одной молодая женщина в белом рисовала. Было в ней что-то необычное – секунду подумав, он направился к ней медленным шагом, слегка волнуясь, – может, закат сегодня наворожил? Она его не замечала, и была увлечена рисунком, но когда он приблизился, сразу подняла свои глаза.

– Добрый вечер, – улыбнулся он и назвал своё имя. – Можно, я к Вам присяду, закат очень красивый, а мы с Вами совсем одни – так не лучше ли его вместе встречать? – она улыбнулась в ответ, тепло и светло, – у неё были маленькие губы, совсем детские, и улыбка хорошая, ему стало так тепло после её улыбки. Он присел, ближе к Солнцу.

– Меня зовут Ирина, – сказала она, – голос показался чистым, словно небо, – он посмотрел в её глаза, серо-голубые, спокойные, умиротворяющие, хотелось смотреть в них подолгу. Ресницы у неё были русые, и брови русые, и волосы русые, русые и густые, длинные, немножко вьющиеся. И на руках волоски были русые, сами руки были очень спокойные, изящные маленькие руки, они словно слушали его, что он им сегодня скажет. Она вновь улыбнулась, он перевёл взгляд и заговорил.

– Знаете, я в парке сегодня отдыхал на скамейке, и вот о чём подумал. Мне показалось, что из деревьев получились бы прекрасные мыслители, если бы они умели мыслить. Питаются они светом Солнца и соками земли, времени у них очень много, они никуда не спешат, никуда не торопятся – и они могли бы годами мыслить, размышлять о жизни, о мироздании, о времени… И они могли бы разговаривать друг с другом на своём, древесном языке, или наоборот, жить аскетами, замкнуться посреди бескрайней равнины и думать, мечтать… Из дубов получились бы отличные математики, они бы как настоящие эстеты изучали теорию чисел, открывали математические ряды, искали бы среди них гармонию… А другие деревья, как берёзы, могли бы заняться музыкой и поэзией, ночью и утром, и днём они слышат бесчисленные звуки, шелестит листва, поют птицы, журчит вода, жужжат пчёлы, колышется трава – мне кажется, они бы писали прелестные природные симфонии… А возможно, они создадут искусства, неведомые нам, создадут удивительные, невиданные запахи, и станут наслаждаться ими, и дадут насладиться и нам… А другие возьмут себе роль библиотекаря, это естественно при их образе жизни, и он бы накапливал, собирал, упорядочивал знания, открытия, обновления… К нему бы обращались и другие деревья, он бы помогал им, давал нужные знания, искал бы, вспоминал, шелестел себе листвой… Представляете, диалог продолжительностью в тысячи ночей и сотни вёсен, когда ты знаешь о собеседнике необычайно много, он тебе безумно дорог, и в то же время ты не в силах приблизиться к нему, прикоснуться, посмотреть ему в глаза…

– Да Вы поэт… – почти всё время, пока он говорил, она улыбалась, словно желая ему помочь во вдохновении. Она и сейчас улыбалась, чуть-чуть, улыбка сама собой рождалась.

Какая у него речь, он может говорить о чём угодно. Какие мысли необычные… Он математик, мне кажется, он математик, и ищет в математике гармонию. Пусть он чуть увлекается, это хорошо, он хочет мне сделать хорошо словами… Я знаю эти стихи, это из Анны Снегиной. Он совсем не умеет читать стихи, почти без интонации читает. Ему, кажется, не с кем поговорить, очень одинокий человек, есть в нём такое… Какие у него губы, Боже… Почти женской красоты, сколько же в них вдохновения… Женщины безумно их любили… Как они целуют… Словно чувствую на губах… Очень хорош собой. Какие сильные руки, я обожаю сильные руки… А глаза строгие, слишком строгие. Они совсем не гармонируют с его речью. Его глаза обычно приказывают. Он хочет смотреть мягче, а уже не умеет. Очень сильное лицо. Мне кажется, женщин он знал мало – женщины боятся таких, от них не знаешь чего ждать. Возможно, и ошибаюсь… Как хорошо, что он пришёл, какой вечер… Стоит ли рисунок показать, хочет посмотреть. А поймёт? Я чувствую, что поймёт, это глубокий человек… Как хорошо он об Анне Снегиной говорит, обычная русская женщина, мы такие и есть… А меня не бросишь как выпитую бутыль?.. Какие же губы, я просто не могу… Я сейчас их потрогаю. Нет… Когда рукой по волосам провожу, ему нравится. Словно касается меня глазами, касается и ласкает. Как с тобой хорошо… Только бы не уехал никуда… Но нет, он у нас живет. Разве такие люди встречаются у нас, в нашем городе? Какая жаркая сегодня была погода, а он с длинным рукавом. Почему я решила, что у него сильные руки? Ладони… Всё может быть, может, он женат. Если женат, я не буду. Боюсь… Даже если не женат, я не смогу. Нет, смогу! Хоть в паспорт смотри. Мы с тобой большой крюк сделаем, пока ещё светло. По самым многолюдным улицам пройдём, ничего в этом такого нет. Он не женат, и думать нечего. Такое чувство, что сейчас меня на руках понесёт. Может, попросить? Совсем рехнулась, что со мной? Как Солнце красиво заходит… Молчит… Какой долгий взгляд, не могу. Буду на закат смотреть. Как же долго смотрит… Пусть. Пусть…

– Загляделись в мои глаза?

– У Вас в глазах отражается Солнце.

…Пора вставать, давно пора… Я обычно уже дома в это время, уже ложусь… Сегодня не засну, всю ночь продумаю… Пришёл, пришёл! Почему раньше не приходил?.. Пора, скоро совсем стемнеет, – она зачерпнула воздух ладонями, и вдохнула его всей грудью. Улыбнулась ему и стала вставать. Карандаш положила в сумочку, рисунок оставила на скамейке.

– Проводите меня?

– Провожу. Я возьму рисунок? На память.

– Берите, – она чуть смутилась.

Так я и знала! Ничего скрывать не умею, как открытая книга! – он перевернул листочек, с интересом взглянул на него, свернул в трубочку. Они пошли по дорожкам, по направлению к городу. Она шла впереди, по правую руку. Спину и голову держала очень ровно, а шагала размеренным шагом.

Он постоянно смотрит на меня, не отрываясь. Сейчас по плечу скользит, чувствую. Аж идти трудно. Теперь легче, да, так лучше, хорошо с закрытыми глазами. Только бы ничего не сказал, так не хочется лишних слов… Не скажет. Смотрит, вкушает хлеб и вино. Можно, сегодня можно. Хорошо сегодня оделась, люблю белый. Моя лучшая юбка, хорошо, что меня в ней увидел, я ему светлой запомнюсь. Краситься не стану, не хочу, если нравлюсь такой, так и надо. А мой рисунок понравился? С таким видом глядел, и ничего не проговорил, и о себе ничего. Скрытный человек, замкнутый. Речь, конечно, сильная, он учился и много. Откуда он такой? Спрошу, не могу.

Она повернула к нему лицо, и спросила:

– А Вы кто по профессии?

– Я физик.

– Я так и думала…

Ничего я такого не думала. Но на физика похож, хотя я их иначе представляла. А физики мне нравились, я всегда их портреты любила. Такие лица сильные. Никогда не думала, что физика встречу. В школе любила физику, особенно астрономию. Мне кажется, я могу разговор поддержать, ему будет приятно… Ничего я не могу. Первый закон Ньютона забыла, второй и третий помню, а первый позабыла. Смешная я, зачем мне это, он не будет со мной о физике говорить. А я хочу! Мне интересно. Он, наверное, о чём угодно может говорить. А тут мы сделаем крюк…

Они миновали несколько улиц, и подошли к частным домам. Возле одного из заборов, за которым виднелись высаженные полосою клёны, они остановились.

– Вот мы и пришли. Я тут живу.

– Хорошо Вам, как в лесу живёте.

– Да, хорошо. Очень, – она ждала вопроса, почему-то совсем не волнуясь, совершенно.

– Давайте завтра встретимся? Когда Вам удобно?

Она ответила не сразу, подумала и сказала:

– Я свободна весь день, у меня отпуск. Давайте встретимся днём, часов в двенадцать, и погуляем на природе. Сможете?

– Смогу. Я к Вашему дому подойду, хорошо?

– Хорошо… – когда они прощались, он хотел коснуться её руки, но она не дала. Нечего его баловать.

Когда она пришла домой, она переоделась и пошла в ванную, и долго умывалась теплою водой. И вода текла у неё между пальцев, и она омыла ею шею и руки до плеч, и нежилась в её тепле. Она стояла в душе, вода текла по её груди, по глазам, по рукам, она смотрела на себя в зеркало и улыбалась своей водяной теплоте. Струи бежали по ней змейками, дарили ей своих сил, забирая её усталости и волнения, и нежа с такой заботой, с какой умеет одна она, ведь вода – женщина, и чувствует нас, женщин, любовно и чувственно, и любит лелеять нашу наготу, она омывает нас, когда мы рождаемся маленькими крохами, и растит нас и сопутствует каждому дню, и любит просачиваться внутрь и напивать нас напоями своими. Она напойная и упоительная, поющая и раздольная. И текучая, любит обтекать меня переливами своими, изливаться среди моих кож, такая роскошная и переливчатая, как мой голос, и изнеженная такая, я её так изнежила, что просто сил нет, избаловала её своими душами красивыми, а у меня их много, этих душ, и вечерняя, и утренняя, и утренняя душистая, а вечерняя чуть душная, но зато задушевная… И люблю я эти души свои с водой перемешивать, с тёплой, чтобы густая я была, густо обливаемая, как сгущёнка, только ещё слаще. И люблю я эту свою густоту вечернюю, и никто её во мне не знает, я одна её поверенная послушница непослушная, и послушание моё особое, вечернее, лишь мне одной любо и ведомо, такая я неведомая и неисповедимая, как тропинки моих струй, змеек-чудотворниц. Люблю я в этих душах сказки вечерние, очень они красивые, такие, как и руки мои, очень они у меня вечерние сказочницы, вдохновенные пряхи, прядут мои вечера Ариаднами своими. И люблю я в этих вечерах утопать, они мои ноги омывают, и среди них текут тропами, и я в них заблуждаюсь как в небесах звёздных, и брожу и Солнца отыскать никак не могу, всюду Сириусы встречаю и Центавры с головами женскими и телами-ланями, они по небу льются и секреты свои струями наводняют. И хорошо быть струями плетёную, они меня в свои одежды прозрачные убирают, и к вечеру готовят, и сами ко мне готовятся, и пытаются внутрь меня затечь, во сны мои потаённые, и люблю я их в этих снах встречать, они дельфинами ко мне проникают и дельфинятами юркими, чтобы я кожи их гладкие омывала и заботилась о них водою заботливою, ведь и сама я такая. И люблю я водами тёплыми смешиваться, чтобы из многих струй одна возникала, как течение моё плавная и непредсказуемая, и чтобы одевала она меня и волосы мои, как сейчас. А волосы мои любят плаваться, они у меня русые пловчихи и заплывами волнующиеся, тоже у них струи свои и течения, любят они по плечам моим течь, обтекать красоты мои вечерние…

Пошла к речке. Идти самую малость было, речка по-соседству жила. На пляж не ходила, любила одна купаться. Чтоб никто не мешал глазами своими. Поднималась по течению, город позади оставляла, чтобы была уже одна природа вокруг. Там, где купалась, один берег берёзами порос молодыми, кустами берёзы росли, а под ними – травы и цветы буйные, всех и не знала. А другой берег ивами порос как холмами, и листья по-ивовому на Солнышке блестели. Солнышко за спиной расположилось, плечами любоваться. По речке крошки берёзовых серёжек плыли – столько крошек, целая река! Ещё пух летал – пушинку одну поймала, и себя пощекотала, а после отпустила – и та полетела, свободно так, пока за берёзу прибрежную не зацепилась, запуталась, и сама распуталась, и дальше полетела. Уже не видно было, может, затем и поплыла, как крошки берёзовые. Сама уже переоделась, и сил набиралась, в речку зайти. У берега мелко было, а дальше глубоко становилось, по шею. А течение медленное было, еле-еле вода текла, спешить не желала. Начала. Сперва поближе села и воду стопой попробовала – холодная, зато свежая какая… Осмелела, и в воду вошла. Вскоре по колено уже было. Вот и до бёдер дошла – не отступлю, и не мечтай! Воды на себя поплескала, по коже ладонями поводила, умылась, вдохнула и дальше пошла. Тут по пояс было, вода леденющая, совсем меня не жалеет. Холодная какая – уррр. Всё, поплыву, – поплыла. Ух! Красиво поплыла, кролем, умела красиво плавать. Против течения поплыла, на спине поплавала. Попривыкла. Здорово свежая! Думала, не сумею. Ла-ла-ла, ла-ла-ла, закалилась-уплыла! Водница и модница, солнечная сводница. Дышится как! Ещё поплавала, баттерфляем не умела, а брасом могла, изящно очень. Как лягушка большая, стройная да утренняя. Долго так плыла, всё внутри расслабила, воде отдала. Трудно было, а сумела. Слабость свою отдала, а силами набралась. Ещё на спине поплавала, позагорала капельку. Выбралась, на берегу попрыгала, дрожала, с полотенцем веселей! Столько чувств, столько всего! Хоть в небо лети! Улеглось, одна свежесть осталась, в мыслях даже. Всё, прощай до нового лета. И не жди! Могла бы потеплей быть. Вечно ты леденющая. Всё, буду с Солнышком гулять, а с тобой не буду. И не проси! Знаю, о чём мечтаешь. Наготу мою ощутить хочешь, всю меня осязаниями чувствовать. И не мечтай! Солнышку себя не показываю, а тебе и подавно. Всё вам покажи да расскажи. И не надейтесь! Нагота моя скромная, взглядам неподступная. Всё, теперь сушиться…

Высохла, ещё немножко на Солнышке полежала, и домой пошла. Вначале в купальнике шла, да переоделась, а то встретит кто, как она в купальнике по городу шастает, и не узнает. А если дети встретят – что подумают? Попросятся ещё поплавать вместе, и будут рассказывать, как с ней плавали. Нет, не полагается так ходить, купальник, конечно, мне идёт, но всё равно. А такой красивой давно себя не чувствовала. Совсем ещё молодая, так и думала. Вся жизнь впереди. Хочется попробовать чего, и попробую. Ещё не решила, посмотрю. Хочу к осени подготовиться, новое ребятам рассказать. Почитаю, а то совсем забылась. Русский язык позабыла, говорю как ребёнок маленький. В детстве лучше говорила, совсем разучилась. Наговорюсь ещё, чувствую это. Люблю такую манеру, тоже его слово. Много слов знает, а я ещё больше, но таю в себе. Не тороплюсь.

Домой вернулась. Рано было, ещё часу дня не было, а столько всего успела! Душ приняла, пошла по участку, дела делать. Сил столько было – хоть впридачу отдавай! Словно гору свернуть могла, и не одну. Как циклоп большой, только ещё больше. Уже и покосить хотела, да раздумала – шумная эта коса, пускай он покосит, поможет. Ей приятно будет, а ему на пользу пойдёт. Худой, совсем не ест. А покосит и есть захочет – вот как! Она ему намекнет, а он догадливый, поймёт. Ещё были силы, чувствовала. Курьёз вспомнила, засмеялась. Стихотворение написала. Теперь – отдыхать пора!

* * *

К вечеру чуть успокоилась. Лежала в тёплой ванне, тело своё захотела побаловать. О нём больше думать не хотела, пусть сам о ней думает. О себе станем думать, как женщина. Слово какое красивое… Женщина… – глаза закрыла, снова открыла. – Женщина… Женственная… Женская нежность… Слова какие дивные, звучание волнующее. Их шепотом произносить, в тишине вечерней. По коже этот шёпот бежит, чувствую его. Люблю кожу свою, морщится под пальцами. Морщится, а волю мою любит. В локтях морщится, и в запястьях, любимые места мои. В подмышках хорошо как… Как в ванне. Запахи свои люблю… Расслабилась как… Как мякиш хлебный. Ленивое тело, женское. Ощупью любит себя рассказывать. Желейная. Как лиана гибкая… Цукатами на вкус. Всё в руках моих. Бальзамы любит, моих рук бальзамы. Слабое ты, худенькое. Кормить тебя буду, как груша станешь. Чтоб мужчину узнать, надобно некрасивой быть, чувства его полнотой проверить. Трусиха я, а то бы решилась, мучила его полнотой своей, до откровенности довела. Перестал бы мне “Вы” говорить, толстухой бы называл. Знаю я вас. И шутить бы перестал, морщился только. Не жалеете вы женщину, всё вам худобу подавай, готовы голодом уморить. А печенья вкусные? А вафли? А кренделя? Что, вам одним подавай? Мы из кренделей и состоим, оттого и любите нас. А нам и дела нет. Почему конфеты на грядках не растут? Несправедливость какая. Морковка растёт, а они не хотят. Торт сейчас захотела… Вылезу, за тортом пойду. Авось и угощу, кусочек оставлю. В мысли мои пробирается, сквозь лакомства сладкие. Хитрец какой. Не пущу тебя, иди! Дай мне в ванной одной побыть, а то опять как в прошлый раз придёшь. В женских ванных самые главные тайны скрываются. Оттого и на ключ запираемся, чтоб не трогали нас. Одну щёлочку оставляем, непрозрачную. С вами другую и нельзя. Самой испечь захотелось, никуда не пойду, сама сумею, лучше ещё. Баловать себя захотелось, давно не было. Как мякиш хлебный, вкусная. Сама как гортензия расцвела, похвалила её. У меня всё цветёт, рука лёгкая. Я агроном примерный. Всё, мыться буду. Отдохнула, надо и за тело взяться. Люблю с самого начала начинать, по порядку. Пятку свою будем тереть, в позе-мимозе. Изловчилась, умница. Румяная какая. Щекотно. Припрятала я пятки подальше за лопатки… Двух уложила малышей поблизости от розовых ушей. От пяток к лопаткам перейдём, в лопатках вся сила моя. Хорошо их рассматривать, они у нас двойняшки. А руки сёстры, меньше похожи. И губы сестрички, верхняя постарше будет. А не накраситься ли? Рискнуть, шутки ради? Буду накрашенная мыться, в зеркале красивее смотреться. Хорошее зеркало, моё изобретение. Намыливаемся… Вот я какая! Какое движение интересное… Танцы с мочалкой. Ла-ла-ла, в подмышки завела.

* * *

Вечером в дневники писала, в постели сидя. Самую малость написала, о кривотолках. Улыбнулась себе и закрыла, и в ранние записи полезла, хотелось их на ночь читать как сказки детям, но самой себе. Свои же сказки, первые самые. Сегодня философской сказки захотелось, со смыслом. Была и такая – самые разные были – жалко, забыла, где она приютилась. Пока листала, на один рисунок наткнулась – её детское лицо проглядывает между цветков букета багульника. Столько в рисунке свежести было, столько весеннего: часть цветков уже распустилось, а остальные не успели, а спешат и вот-вот распустятся, да и само лицо как цветочек аленький. И не поймешь, кто кого украшает, цветки багульника её, крылышками лепестков и ресницами тычинок, или она их, глазами мечтательными да густыми нитями волос. А под рисунком стишок был написан, стихотворными завязями:

 
Украшалась я цветами,
Словно кошечка котами,
Те кивали мне ресницами,
Раскрасневшимися лицами,
Я курносо засмущалась,
И тихонько рассмеялась.
 

А запись та не нашлась, зато новую вписала, тут же.

“Столько мыслей, а выразить и нельзя. Разве словами разными, а словами не то. Не умеют так слова, как мысли мои, в них и чувства много, и вдохновения – а что в словах? Буквы красивые, и только. И не могу с ними чувствами делиться, а только с собой делюсь, а слова для виду нужны, что я что-то пишу, а я только себя настраиваю, смычком бумажным, по струнам мыслей своих вожу им и вслушиваюсь, что услышу в них. И помогают мне слова, посильно и помаленьку, уютно становится с ними, для того и нужны. А внутри чувства живут, их не описать, и стараться нечего, ни у кого таких нет, а я вся в этих чувствах. И показать иногда хочется, хотя бы себе, и порисую, и ещё лучше чувствую, и тоже листья нужны, хотя и без них могу, в воображении своём. Обманщицы они, и всей глубины не умеют, не чета улыбке моей и глазам моим, в них глубины несметное число, и глубин этих много, каждый день своя. И погружаться в них хорошо, как в море тёплое, и на спине в нём плавать, по просторам прибрежным да глубоководным, а потом по дну ходить, и ступать осторожно, потому как дно это неведомое, даже и мне. И трудно идти, среди вод своих, они и отпускать не хотят, тепло моё любят прохладами своими. И текучие они, и каплями на коже остаются, и в волосах влажных, и пахнут они потом морем, как и плечи мои, и щёки, и чувствую этот запах по всей себе, самый мой любимый. И мамин похожий. Мы с ней морские пловчихи, в чувствах наших плаваем, даже и вдвоём. И стихи белые любим, самые вечерние…"

II. Восвояси

I

 
Счастливая как слива я,
И сочная-молочная,
Я ростом бережливая
И очень многострочная,
Мои ушастые ушонки
Все поснимали рубашонки,
Мои смешные пустошата
Водой облились из ушата;
Вода из душа льётся звонко –
Я будто маленькая кромка,
Я объежёванная ёжа,
И намочаленная тоже,
Затыльная я тыльная
И мыльная-премыльная,
Я свежая, я вольная,
И в душе очень стройная;
Хотела бы себя ещё
Поописать, но горячо –
Теперь вода холодная,
Хладит меня, негодная!
И самые мои курьёзы
Как крокодиловые слёзы:
Всё, не хватает мне напора –
Отключат в доме воду скоро!
 

И всегда, сколько она себя помнила, она очень любила бывать наедине с собой, и постоянно о чём-то думала, что-то представляла себе, рисовала: если замечала или придумывала что-то необычное и красивое, она это рисовала. И какие только мысли ни лезли в голову, о чём только ни думала! До сих пор помнила, как представляла себя, маленькая, повелительницей ос, они ползали по рукам и по лицу, и было немножко щекотно, а потом танцевали перед ней, выписывая причудливые фигуры, а она повторяла за ними. А после танца они просили её, и она шла за ними на луг, и начинали происходить различные события. Например, прилетала одна оса, очень расстроенная, и жаловалась, что цветок обманул её: она думала, что у него сладкий нектар, а он оказался горьким – и она утешала эту осу, советовала ей полететь в другую часть луга, там не растут такие коварные цветы. А какие эти осы бывали взбалмошные и вздорные, они ссорились друг с другом из-за малейшей ерунды, и прилетали к ней жаловаться, и она их успокаивала и мирила. А какие они бывали дурашливые, просто кошмар, и очень любили её разыгрывать, обещали показать кое-что необыкновенное, а на деле это оказывался старый трухлявый пень, и такие вот наивные розыгрыши очень радовали ос, и они начинали галдеть всем скопом, и жужжали, жужжали. А однажды одна оса, одна из её самых любимых, взяла и ужалила её. Дело было так: она засмотрелась на хитро спрятавшийся в траве цветок с маленькими голубыми лепесточками, похожими на лодочки, а в этот момент оса ей что-то объясняла, а она не слушала её, и та взяла и ужалила в руку, да так больно, – и она обиделась на неё и не разговаривала с ней несколько дней, нельзя же так делать… А та вначале упрямилась, а затем стала просить прощения, и обещала, что так больше не будет, и она её, конечно, простила, и позволила погулять у себя по носу, чем оса сразу и воспользовалась…

Так что ещё с детства она любила воображать, придумывать истории, вводить новых героев, дружить с ними. И уже тогда полюбила задумываться над происхождением слов: она решила, что слово избалованная означает часто посещавшая балы, и жалела, что она совсем не избалованная, как здорово было бы баловаться, хотя бы раз в году! И в какое неудачное время она родилась, теперь никто не считает нужным хотя бы по выходным баловать детей. На этот счёт у неё накопились претензии, и вечером, когда мама пришла с работы, она всех их ей высказала, а та только улыбнулась и ничего не сказала. А папа сказал, он сказал, что на балы пускают только тех девочек, которые умеют танцевать особые бальные танцы, а она не умеет, так что нечего об этом говорить. И всегда он приводил такие неопровержимые аргументы, она даже не сразу нашлась. Но подумав, она спросила, а разве сейчас не существует таких людей? Он сказал, что не знает, и что если она найдёт, кто её научит, тогда они и поговорят по поводу бала. И она ушла ни с чем. А в другой раз ей пришло на ум, что слово стекло происходит от глагола стекло, и она подумала, что стекло каким-то хитрым образом делают из воды. Во-первых, вода очень прозрачная, как и стекло. Во-вторых, она умеет течь, стекать, и даже капать. Но были и аргументы против. Стекло очень острое, им легко порезаться, и главное, если на него смотреть сбоку (а она смотрела), то оно зелёное, и почти совсем непрозрачное. А вода так не умеет, на неё откуда ни смотри – она со всех сторон одинаковая. И тогда она подумала, что стекло делают из какой-то особой жидкости, которая откуда-то стекает, но у них дома такой нет.

В школе, на перемене, когда другие дети общались или игрались друг с другом, она либо рисовала, либо стояла одна у окошка и рассматривала деревья, росшие в рощице возле школы. Она очень любила деревья, любила их гибкие ветви, их спокойную силу и величественную глубину, их гордые силуэты. Насколько они благородные, насколько возвышенные, могучие, они никуда не спешат, и вырастают огромными и прекрасными – и поняв это, она очень многое поняла для себя. А как они украшают себя, они любят зелёные наряды, и удивительно: хотя на каждом дереве растут тысячи листьев, осенью среди них нет двух одинаковых – как им это удаётся? А насколько деревья безмолвны, если бы ветер не шелестел их листьями, они были бы совершенно неслышимы! Всё это вызывало очень большое уважение, и каждый раз по пути в школу, проходя мимо исполинского тополя, она приветствовала его: “Здравствуйте, господин Тополь!” – а он кивал в ответ своей широкой кроной. И ещё тогда поняла, что слово крона происходит от слова корона: деревья коронованы листьями, весна короновала деревья – она любила такие словосочетания. А если сплести весной из листьев и ветвей венок, то можно увенчать себя, или, иными словами, – надеть на голову корону! И даже так: она венчалась на царствие!

И сколько она ни вспоминала себя в детстве, она всё время была одна. Родители приходили домой поздно, особенно папа, и она виделась с ними лишь на выходных и летом, во время отпуска; подружек у неё никогда не было. Она приходила домой рано, сразу садилась и делала уроки, а всё остальное время проводила наедине с собой. Ей разрешалось гулять неподалёку от дома, и она исходила все окрестности, и её знали все окрестные бабушки, вороны и воробьи, а когда она уставала, она садилась на скамеечку или залезала на дерево, и рисовала, устроившись поудобнее. Она всегда носила при себе карандаши со стёркой, точилку и листочки, всё это умещалось в маленькой сумочке, которую ей специально для этого подарила мама.

И почему-то у неё никогда не получалось общаться с другими детьми. Может, потому что она была не очень красивая – она рано это поняла, наблюдая за мальчиками, толпившимися вокруг очень привлекательной девочки Светы, – но дело было не только в этом. Она иногда пыталась поговорить с каким-нибудь мальчиком, но ей быстро становилось скучно, эти мальчики – совершенные незнайки, и кроме своих машинок ничего не видят вокруг себя, и получалось, что она разговаривает сама с собой. А те из них, которые хорошо учатся, очень много думают о себе – и это отталкивало ещё сильнее. Сама она училась на одни пятёрки, но совершенно не гордилась этим, это было так легко и ничего не стоило, и никак не понимала, как можно получать четвёрки, и что сложного в том, чтобы выучить параграф.

Как-то раз её маме пришла в голову мысль, что она слишком мало общается с другими детьми, и она стала водить её в гости. Это было ужасно! На выходных, вместо того чтобы спокойно побыть дома, мама шла с ней в гости, и оставляла играть с детьми. И ей очень, очень хотелось поиграть с ними, было бы очень любопытно, особенно эта игра в пантомиму – но она не играла… Вместо этого она тихонько садилась в уголке, и чтобы избавиться от грустных мыслей принималась рисовать, рисовала цветок у окна, или самих этих детей, или шоколадку, которую ей подарили. А когда один мальчик подбежал к ней и попросил шоколадку, она отдала ему и сказала, что не хочет… Она крепилась и терпела всё это пять или шесть раз, и говорила маме, что всё в порядке, ей всё понравилось. А однажды не сдержалась – и с тех пор в гости её не водили, и это было такое облегчение… А к ним в гости, к счастью, никто не приходил – папа не любил этого.

Вспоминая своё детство, она заставала себя воображающей, рисующей, рассматривающей. Она любила, чтобы рисунки были как можно более реалистичными, любила линии плавные и многочисленные, и с удовольствием рисовала свои волосы, или ветви деревьев, или траву, росшую на лугу, или птичьи гнёзда. И частенько рисовала свои руки, они были очень художественные – если приглядеться, то в ладони и в пальцах спрятана уйма линий, складок, чёрточек, а ещё есть вены, есть ногти – и это не говоря о том, сколько возможно разных положений! Не пересчитаешь их, сколько ни пытайся! Она рисовала правой рукой левую и левой – правую, – когда она была совсем ребёнком, она рисовала только левой рукой, а мама посоветовала попробовать ещё и правой. И разные рисунки рисовала разными руками, а то и на одном рисунке некоторые места рисовала одной, а некоторые – другой, и могла легко отличить, какие – какой. Если честно, левой рукой она рисовала лучше, и линии получались красивее, но правая рука очень хорошо наносила тени, и она этим пользовалась. Вслед за руками она перешла к ногам, рисовала голени и ступни, ступни рисовать было особенно забавно: приходилось сидеть в мудрёных позах, и затекали ноги, но зато какие ступни получались славные… Она любила рисовать с близкого расстояния, чтобы видеть как можно больше деталей, могла нарисовать ладонь в целый лист – почему нет? И часто, когда была одна, брала зеркало и рисовала выражения лица и глаз, и уже тогда подметила, что каждый раз рисунки получаются разными, особенно это зависело от настроения. Если была чем-то расстроенная и бралась рисовать, то линии получались острее, а сам рисунок проще, черты получались потерянными, неудачными. А в радостном настроении линии были очень густыми, мягкими, они переплетались друг с другом, формы обретали гармонию, присущую им от природы, и она получалась очень красивой, и сама удивлялась, почему это она решила, что нехороша собой, например папа всегда говорит, что она похожа на маму, а про маму он всегда говорит, что она очень хороша…

В это время она почти не читала, хотя у них дома была куча книг, папа очень любил книги, – и вот, к своим девяти годам она прочла всего лишь несколько томов из детской энциклопедии, рассказывавшей обо всём на свете, к примеру, почему небо голубое и отчего зимой изо рта идёт пар, а летом не идёт. Но она подумала, что и сама могла до всего этого догадаться, надо только внимательно смотреть и хорошенько думать, а это она умеет, и что если она узнает ответы на все вопросы из книжки – ей будет не интересно, и она перестала читать. Зато однажды она забралась на стул и вытащила с полки том Жюль Верна – отец говорил о нём, что он писал очень хорошие книги, и она решила попробовать почитать. Это оказался роман Дети капитана Гранта. Она очень быстро поняла, что этот Жюль Верн – наивный фантазёр. С чем не поспоришь, в его романе были описаны разные интересные явления, например, что если лить жир на бушующее море, то оно успокоится, но подобные вещи наверняка открыли моряки задолго до него, и об этом можно прочитать в её энциклопедии, просто она не дочитала, но дело было в другом. У этого Жюль Верна все герои либо очень хорошие и положительные, либо плохие и отрицательные, а в жизни всё гораздо сложнее. Взять хотя бы её учительницу, она обычно очень добрая, а вчера издевалась над ребятами, плохо сделавшими домашнее задание, наверное, с мужем поссорилась… Но что ни говори, а очень любопытно, спасут ли они этого бедного капитана Гранта, она почти сразу подумала, что спасут. И вот, когда она сказала папе, что читает этот роман, он полез в шкаф, и достал оттуда глобус, и объяснил обозначения, хотя это было совсем излишне, всякому ясно, что море голубое, деревья зелёные, а горы коричневые, тут не надо быть семи пядей во лбу. И вот, с этим глобусом было читать ещё удобнее, он как всегда оказался прав. Но она никогда не поверит, что всё это Жюль Верн написал не выходя из своего кабинета, и ни разу в жизни не побывал за пределами Парижа, – и вечно он рассказывает всякие небылицы, а она слушает и верит, но в этот раз она не попалась, уж слишком неправдоподобно звучало. А мама поверила, так показалось, но может, она просто не читала, она давно заметила, что она умеет очень хорошо притворяться, когда чего-то не знает, и не так легко определить, знает она всё-таки или не знает…

* * *

Однажды ей принесли щенка, хаску. Она решила назвать его Ларом. Этого Лара она дрессировала, так что он умел давать лапку, лежать и не убегать от неё далеко. Предполагалось, что он будет охранять и защищать её, но она не очень понимала, как они это представляют себе. И если весной и летом его ещё удавалось заставить заночевать на участке (хотя, скорее, он и сам был не против), то в остальное время года он ночевал в её комнате и очень любил поутру, когда звонил будильник, ходить по ней как по бульвару, и всячески пытался лизнуть в нос – она пыталась спрятаться под одеялом, но это не всегда удавалось, он залезал под одеяло и добирался до носа… Этот Лар был очень игрив, он любил бегать за палочками, и часто требовал внимания, тыкая холодным носом в икру или царапая её лапой, но пока она делала уроки, оставлял её в покое, лёжа рядом со столом. Ещё он был очень прожорлив, предполагалось, что она будет кормить его кормом, но она не стала, и делила с ним свою трапезу, и кормила теми же продуктами, которые готовила себе, и каждый раз он смотрел на неё так, словно она несправедливо рассудила, и положила ему меньше, чем себе.

Теперь, когда она уходила гулять, она брала его с собой, по городу она водила его на поводке и он шёл более-менее рядом, а за городом она отпускала его, и он бегал и всюду принюхивался своим носом, и очень это любил. И они часто бегали наперегонки, и Лар всегда выигрывал, а она радовалась и теребила его изо всех сил. Набегавшись, он ложился подле неё, так они и сидели вдвоём и любовались миром вокруг. А ещё он очень боялся неизвестного, особенно пылесоса, и лишь завидев, что она завозит его в комнату, исчезал, притворяясь, что по делам.

Она пыталась его рисовать, но позировать он не хотел, и начинал просить с ним поиграться, ничего не могла с этим поделать, его можно было нарисовать только когда он спит. И у него был режим, если поздно вечером после десяти ещё горел свет в комнате, то он начинал сердиться, и требовал идти спать. Только она и сама не любила засиживаться допоздна, в этом она была с ним полностью солидарна, всё равно вечером в голову ничего не приходит…

* * *

Какая я? Начнём с того, что я очень замкнутая. Мне трудно с посторонними людьми, особенно с теми, кого я встречаю впервые: не то что новые одноклассники – новые учителя кажутся мне при первой встрече крайне несимпатичными, и лишь спустя время я могу посмотреть на них иначе и оценить честнее. Откровенна я бываю только сама с собой. А интересно, можно быть замкнутым наедине с самим собой? Я думаю, я могла бы. “Как дела, Ира? – Хорошо. – Как сегодня прошёл день в школе? – Было очень весело и интересно”, – и так далее, в том же ключе. Я ещё бываю откровенна с Ларом, но это почти то же самое, как быть откровенной со своим сарафаном, от него я тоже ничего не скрываю, и он такой нежный… Но с Ларом быть откровенной приятнее, он смотрит всегда мне в глаза своими разноцветными глазами, и такой у него хороший, добрый взгляд… Как жаль, что он понимает одни интонации, и всего ему не объяснишь. Зато он внимательный, никогда не перебивает, он очень хороший слушатель, он качает головой. Мне кажется, ему нравится когда я говорю с ним, он считает нашу беседу признаком глубокого уважения. А это точно почти беседа, и, кажется, для него она значит гораздо больше, чем для меня, просто он сказать не умеет. Странный он, то ведёт себя как взрослый, а то – совершенный ребёнок. И это называется рассуждением на тему “Какая я?”. Вернёмся.

Ещё я очень разговорчивая. Я это в себе знаю, и нечего обманываться. Из того, что я ни с кем не говорю, ещё ничего не следует. Я болтливая до невозможности, каких только вопросов я ни обсуждаю, куда меня только ни уносит, вчера битых полчаса раздумывала над тем, честно ли сравнивать две горы по высоте, учитывая, что сложность восхождения зависит от совершенно других вещей: от маршрута, погоды и тому подобное – это надо же, потратить на такую тему целых полчаса, так я ещё с трудом себя остановила.

Ещё я очень наивная. Где-то месяц назад со мной познакомился один парень на год старше, и мы с ним на перемене проговорили минут десять о всяких вещах, например как первоклассники и второклассники носятся по школе, и что лучше бы на перемене их выпускать во двор – и так далее, и помню, я смеялась, он очень забавно шутил. И я, наивная дура, целых две недели об этом думала, всё ждала, что он пригласит меня погулять, а он только здоровался при встрече – и всё, а тут я его на улице встретила с одной девушкой, такая красавица, только одевается слишком пёстро, как Кот в Сапогах. Вот… Этих мальчиков кроме твоего личика и форм ничего не интересует. Ну и пусть, так им и надо, пусть слушают всякие глупости.

Пока я тут писала, на кухне гречка подгорела. Забыла про неё. Сейчас поем и собаку покормлю, и продолжу.

Да, верно, гречка ещё раз доказала какая я растяпа. Я и в школе если получаю четвёрки, то только из-за своей невнимательности. А ещё говорят, что все девочки очень усидчивые – не знаю как там другие девочки, а я, если увлекаюсь, забываю обо всём остальном. А если мне становится скучно, но делать надо, я с трудом преодолеваю себя и выполняю обычно не очень хорошо. Не знаю, как я ещё учусь на пятёрки, но, во-первых, мне нравится, мне нравятся почти все предметы, да и даются легко, и главное, мама очень гордится, что я отличница, и ни в коем случае не хочу её расстраивать и разочаровывать.

Я вот о чём подумала. Некоторые качества проявляются только в общении с другими людьми: это честность, доброта, доверчивость, щедрость. С этой стороны мне трудно себя охарактеризовать. Положим, мне хочется думать, что я добрая и честная, но как знать, вдруг на поверку окажется совсем не так, все люди хотят быть хорошими, а получается обычно наоборот.

Я сегодня решила ещё добавить, пока не заснула. Я очень часто рассуждаю о себе, рисую себя, рассматриваю себя, думаю о том, какая я. Как называется подобный человек? Нарцисс? Но разве я нарцисс? Нарцисс самовлюблённый. А я самовлюблённая? Нет. Я часто смотрю на себя как посторонняя, словно впервые встретила. Стоит поглядеть на мои рисунки – у меня каждый раз другие руки, другие глаза, волосы. Они каждый день новые. Да, я уже немало о себе знаю, но каждый день узнаю что-то ещё – стоит мне столкнуться с новой мыслью, примерить на себя новую роль – и я обнаруживаю такие черты, которые и не подозревала в себе. Да, я интересна себе, я любопытна себе. Я – это любопытная я. В том-то и дело, что я себе более любопытна, нежели те люди, которые окружают меня. Но всё равно мне себя мало, я это вижу. Я думаю, всё это изменится. Интересно, какой станет моя жизнь?

И я жду, что встречу людей мыслящих, необычных, я ещё не знаю какими они окажутся, но я уверена, что такие люди есть, а другие меня не интересуют, и нечего жалеть, что они со мной не общаются.

* * *

Я подумала, что волосы очень похожи на маленьких детей. Они постоянно растут, и днём, и ночью, и очень хотят вырасти как можно скорее, и ждут не дождутся того момента, когда они будут в полный человеческий рост. Они очень непослушные, особенно когда их вместе собирать пытаешься, и с ними очень трудно управляться, и нужно потратить немало времени, чтобы навести у них порядок. Зато они любят мыться, любят, когда на них куча пены, и обливаться теплой водой, и вытираться, и после ванны чувствуют себя посвежевшими, шустрыми. А как они хотят быть красивыми, ради этого они готовы минутку помучиться и потерпеть. И ещё они очень любят изменяться, им хочется завтра выглядеть не такими как сегодня, они любят новизну, любят превращения…

* * *

Я сегодня думала, почему драконы огнедышащие. Интересно, они гнездятся парами или поодиночке? Я думаю, обычно поодиночке. И рассуждают они примерно так. Какой у меня длинный чешуйчатый хвост, какие лапы сильные, какие крылья замечательные, сколько я всего знаю и умею, и почему мне не встретился за всю мою жизнь ни один дракон? И сколько я прочитал о них, сколько слышал от людей – а где они все? Не пойму. И думаешь, а вдруг сегодня повезёт, взлетаешь высоко-высоко и дышишь огнём, чтобы другие драконы могли увидеть издалека и заметить. Конечно, это тяжело, дышать огнём, и очень устаёшь, когда подышишь такое наступает ожидание на сердце, надеешься, думаешь, вот бы увидеть вдалеке ответный огонь, как бы было здорово, если именно сегодня. Но ничего не происходит, и грустно становится, и думаешь, ничего, если не сегодня – значит, в другой раз, не может же быть, что всё, что написано о нас, драконах, – выдумка, сам же я дракон, я существую, и родители у меня драконы, я их помню, когда я был маленький они мне овец приносили на ужин и в шахматы со мной отец играл. А затем они улетели, у драконов так принято, вырастив дракона родители улетают в другие края, это традиция наша, драконы любят традиции и свято их чтут. А какая у меня была мама, она удивительная, и на ночь всегда носом прикасалась к моему носу, это так мы, драконы, желаем спокойной ночи друг другу. А бывают пасмурные дни, и совсем мрачно на душе становится, и думаешь: полечу и сожгу дотла какую-нибудь деревню – во-первых, видно будет издалека, а во-вторых, весть об этом разнесётся в другие края, и всюду узнают, что в этих местах живёт дракон, и драконы сюда потянутся. Но потом думаешь: это же бесчеловечно, подумают ещё, что мы, драконы, жестокие, а мы вовсе не жестокие, просто нам одиноко. И конечно, жечь никого не станешь. А бывает такая радость, наткнёшься в заброшенном горном замке на древние фолианты о драконах, сдуешь с них пыль и листаешь, и так хорошо, какие там красивые драконы нарисованы, сколько в них благородства, сколько глубины, и в то же время – какое могущество! А ещё там вирши драконьи написаны, мы пишем прекрасные вирши и всегда признаёмся друг другу в любви виршами – а Вы разве не слышали об этом?