Kitobni o'qish: «Истории Уолл-стрит»

Посвящается Самуэлю Хьюзу Уоттсу

Edwin LeFevre

Wall Street Stories

© by Edwin LeFevre,1901

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

«Воспоминания биржевого спекулянта»¹ – книга, с которой сегодня в первую очередь ассоциируется имя Эдвина Лефевра. Это произведение, увидевшее свет в 1923 году, стало одним из последних в творчестве писателя. А сейчас вы держите в руках сборник рассказов – дебютную работу мастера. «Истории Уолл-стрит» вышли на 22 года раньше «Воспоминаний…». И уже здесь проявились запоминающийся стиль и тонкое понимание автором биржевых реалий, которые в дальнейшем и обессмертили имя писателя.

The New York Sun дает такую характеристику рассказам Лефевра: «Это единственная книга об Уоллстрит, которая попадает прямо в яблочко…» Для любознательных сообщим, что первоначальная цена книги составляла всего 1,25 доллара.

Каждая книга писателя – это не вымысел, а реальная человеческая история, превращенная мастером пера в художественное произведение, где, при желании, в образах героев можно узнать реальных людей. Когда-то старожилы Уолл-стрит с удовольствием проводили аналогии и угадывали, кто выписан автором под именем того или иного персонажа. «Воспоминания…» давно признаны биографией Великого Медведя Уолл-стрит – Джесси Ливемора. Писатель сумел великолепно передать образ мышления профессионального биржевика, принципы и философию трейдерства. Очень долго широкая публика была уверена, что Лефевр и Ливемор – одно и то же лицо. Так думали, когда я впервые познакомился с этой книгой, четверть века назад, так некоторые думают даже сейчас. И это неудивительно.

Когда я сел за работу над своей первой книгой «Биржевые маги», Лефевр был для меня своеобразной путеводной звездой. Мне очень хотелось писать так, чтобы мои труды, как произведения Лефевра, оставались живыми и актуальными многие годы. Я был глубоко благодарен этому талантливому финансовому писателю уже ушедшей эпохи за то, что его книги поддерживали во мне творческий подъем и невероятно вдохновляли. По этой причине я рад, что имею возможность помочь публикации незаслуженно забытой книги Эдвина Лефевра «Истории Уолл-стрит», чтобы читатели наших дней смогли получить удовольствие от знакомства с ней.

Как это стало возможным

Джин Глассер, редактор McGraw-Hill, давно предлагала встретиться, чтобы поговорить о моей следующей книге. Но у меня был настолько плотный рабочий график, что я не мог найти время даже на то, чтобы просто подумать о ее написании. Я отказывал, Джинн вновь звонила, я снова отказывал, но Джинн не сдавалась, и в итоге я уступил.

Во время обсуждения разговор зашел о великих книгах. Тут я вспомнил, какую роль сыграли «Воспоминания.» в моей работе над предыдущим произведением. «У Лефевра, кстати, есть и другие книги, например „Истории Уолл-стрит“, – сказал я в тот момент Джинн. – Она произвела на меня впечатление. Может быть, вы захотите переиздать ее». Джинн собрала информацию и выяснила, что с момента последнего издания «Историй Уолл-стрит» в самом деле прошло слишком много лет, и запустила этот проект.

Эдвин Лефевр мечтал стать писателем еще с подросткового возраста. Другого призвания для себя он не видел, но в роли успешного хроникера жизни Уолл-стрит выступил по воле случая.

Отец внушал Эдвину, что заниматься писательским ремеслом он сможет, только найдя себе занятие, обеспечивающее финансовую независимость. Изучение горной инженерии в университете Лихай стало попыткой молодого Лефевра следовать наставлениям отца. Три года он посвятил учебе, которая была ему совершенно не интересна, и в конце концов, оставив университет, устроился репортером в The New York Sun. Через семь лет, в попытках продать свои рассказы, он заглянул к своему приятелю – редактору финансовых новостей. Эта встреча дала толчок новому витку его карьеры – в отделе финансовых новостей.

Интересно, что еще за несколько лет до такого поворота событий Лефевр написал рассказ об Уоллстрит. Он прочел его другу, работавшему в области финансов. Тот похвалил сюжет, но заметил, что ему не хватает достоверности. Поварившись несколько лет в котле Уолл-стрит, молодой писатель полностью согласился с этими замечаниями. Говоря о том рассказе, написанном еще без понимания тонкостей биржевого дела, он признал: «Мой друг был прав. Этой истории не хватало внутреннего наполнения. Но теперь-то я все время в гуще событий»².

«Истории Уолл-стрит» создавались уже человеком, который действительно разбирался в том, о чем писал. Талант Лефевра докапываться до сути в жизни и операциях биржи и превратил его «Воспоминания…» в настольную книгу многих нынешних трейдеров. Этот талант раскрывается еще в сборнике, написанном на двадцать лет раньше. Достаточно прочитать лишь небольшой отрывок из рассказа «Посоветовал.», чтобы показать это. Здесь явственно виден ход рассуждений биржевика-неудачника, в котором наглядно демонстрируется, что мешает людям сокращать свои убытки: «Они не отступили при первых потерях, пока те были еще минимальными. Эти спекулянты, не сумевшие оседлать удачу, не (бывали с рук свои акции, уповая на то, что будет. – новый подъем и они сумеют отыграться. А котировки все быстрее катились вниз. Наступил момент, когда убытки стали так велики, что, казалось, будто единственный путь к спасению – держать бумаги хоть бы целый год, пека курс вновь не начнет расти. Но цены опустились так низко, что многим не оставалось иного выхода, как продавать».

«Дама и ее облигации» – рассказ, который я могу перечитывать снова и снова. Он полюбился многим поклонникам творчества Лефевра. Некоторые критики отмечали его как «наиболее успешный и убедительный»³.

«Это единственная книга об Уолл-стрит, которая попадает прямо в яблочко…»

В этой истории писатель демонстрирует свое великолепное чувство юмора, которое не слишком характерно для других рассказов сборника (пожалуй, кроме «Советника по теологии»), но прекрасно продемонстрировано в «Воспоминаниях.»

Здесь главный герой – мистер Колвелл, компаньон в крупной биржевой конторе и директор нескольких компаний. Совершенно бескорыстно он тратит много времени на распутывание той финансовой неразберихи, которую оставил в наследство семье его покойный друг.

Колвелл, избавив его вдову от долгов, помогает ей поместить немалую сумму в трастовую компанию. Вскоре эта дама появляется в его кабинете с жалобами на то, что не в силах прожить на те деньги, что выплачивает ей трастовая компания, – ведь у ее мужа была «такая широкая душа», а дети «избалованы его любовью». Когда женщина узнает, что с облигаций она сможет получать не 79 долларов в месяц, как сейчас, а 110, она жалуется:

«– Да… – вздохнула она, – Гарри тратил 10 тысяч в год.

– Но Гарри всегда был. э-э-э… довольно оригинален.

– Но разве это плохо, что он брал от жизни лучшее? – немного с вызовом ответила она и, выдержав красноречивую паузу, спросила: – Скажите, мистер Колвелл, если я не захочу больше держать облигации, смогу ли я по первому требованию вернуть деньги?

– Безусловно. Вы просто продадите их чуть дороже или дешевле, чем приобретали.

– Да только разумно ли продавать бумаги по цене ниже той, по которой покупали? – спросила она с видом матерого спекулянта».

Убедив вдову, что эти ценные бумаги – хорошие инвестиции, хотя их рост зависит не от него, Колвелл приобретает их с одобрения миссис Хант.

Но, пожалуй, не стоит уже в предисловии рассказывать всю интригу. Хватит и того, что неискушенность вдовы, подогреваемая сомнениями и советами близких, уверенных, что неплохо разбираются в делах Уолл-стрит, вызывает ряд событий, иллюстрирующих, что «добрыми намерениями выложена дорога в ад».

В рассказе «Посоветовал.» повествуется о дебютанте на биржевом поприще – Джилмартине, пришедшем на Уолл-стрит из надежного фармацевтического бизнеса. Он считает, что его призвание – спекуляции акциями.

Но наивная вера в свои таланты, вызванная успехом на растущем рынке, быстро наталкивается на реальность будней трейдера: «Они были простодушными дебютантами в такой большой игре – будто щенки, поднимавшие восторженный лай на весь мир о том, как они стали матерыми охотничьими псами. Случалось, конечно, что кто-то терял деньги, но это воспринималось как что-то несерьезное и малозначимое на фоне всеобщих выигрышей. Когда на рынке произошел перелом и началось стремительное падение:, все очутились в плену своих открытых „бычьих“ позиций. Резкое и сильное об рушение свалилось на этих кутят, словно снег на голову. Пока акции падали, эти щенки, барахтаясь и пытаясь выжить после того, как их выбросили в реку, растеряли весь свой оптимизм. Тот день, который потом получил название дня паники, заставил заметно осунуться лица брокеров. Те, кто вчера возлежал на лаврах победителей, сегодня страшились оказаться на паперти».

Но Джилмартин не желает признавать свое поражение и возвращаться на прежнюю работу, откуда его провожали с уверенностью, что вскоре покидающий их сотрудник станет миллионером. Герой Лефевра без устали подсчитывает, сколько сумел бы заработать, если бы учитывал те или иные факты и заключал сделки в самые подходящие моменты.

Но этот человек все же умудряется найти на бирже свою нишу. Он начинает торговать «полезными рекомендациями». Убеждая своих клиентов, что его наводки вполне эффективны, он получает плату за свои услуги от 50 % из них. Секрет прост: он дает половине своих «жертв» одни советы, а второй половине – абсолютно противоположные. Но в итоге сам «советчик» получает по заслугам, поверив чужой плохой наводке. Тем не менее читатель жалеет Джилмартина.

В рассказе «Посоветовал.» показан крах достаточно успешного биржевика, пострадавшего от собственной страсти к игре и обмана.

«Стой или падай» знакомит нас с удивительно похожей историей. Здесь речь идет о судьбе Уиллиса Хайуарда. Дебютировав на бирже в роли телефонного клерка, он к концу рассказа дорос до совладельца брокерской фирмы. Но уже на первых шагах он пал жертвой азарта и потерял все из-за безответственных и легкомысленных операций. Автор рассказывает, как Уолл-стрит обманывает и развращает человека, внушая ему, что спекуляции на рынке – несложный способ заработать легкие деньги: «.Капитал Сэлли сколотил без труда. Это обычно и объясняет, почему деньги, накопленные игрой на бирже, так стремительно и бестолково утекают».

Несмотря на то что рассказам Лефевра уже более ста лет, ситуация на бирже не особо поменялась. Чтобы в этом убедиться, достаточно вчитаться в следующую цитату: «Сэлли жил по принципу: „Приобретайте ЛСВ. Они точно поднимутся в цене!“ ЛСВ означало – Любые Старые Вещи».

Лейтмотивом «Историй Уолл-стрит» является мысль, что создать и удержать свой капитал на бирже удается тем, кто профессионально и ответственно подходит к торговле, а все махинаторы, скупцы, советчики и их поклонники рано или поздно оставляют здесь все свои средства. Порой выскочкам удается заработать, удачно вложив свои деньги или прислушавшись к хорошей рекомендации, но этот успех заставляет их уверовать в то, что спекуляция – легкий путь к миллионам, и в итоге остаться ни с чем.

Лефевр, как на страницах своих произведений, так и в интервью, всегда проводит отчетливую границу между рыцарями наживы и настоящими профессионалами Уолл-стрит. Писатель сочно и образно рисует их нравы и судьбы. В своем последнем романе «Воспоминания биржевого спекулянта» автор вкладывает в уста главного героя такую фразу: «25 лет из прожитых мной 45 я провел на Уолл-стрит. Был – с кем-то близко, с кем-то не очень – знаком почти со всеми воротилами и магнатами своей эпохи. Поэтому могу смело сказать: ими в первую очередь двигала не жажда сколотить миллионы. Они стали великими и знаменитыми благодаря тому, что любили добиваться успеха и достигать поставленных целей».

А вот о махинаторах этот же герой (читайте – Лефевр) высказывается так: «На бирже немало аферистов, мечтающих получить что-то из ничего, и это стремление – финансовое самоубийство».

Когда писатель в 1907 году давал интервью The New York Times после выхода в свет его книги «Скала Самсона», он подтвердил эти слова: «Уолл-стрит выбрана мной в качестве места действия не случайно. Там встречаются отравленные алчностью и жаждой легких денег… Многие мечтают не просто сколотить состояние, а сколотить его стремительно и без особых усилий. Но такое дано только единицам. Как помочь людям не попадать впросак? У меня нет готового ответа. Но, может быть, „Скала Самсона“ подскажет кому-то, какое огромное значение имеют трезвый рассудок, знания и решительность в торговле на Уолл-стрит»⁴.

Лефевр лишь в очередной раз подчеркивает: скупцы и аферисты, мечтающие без усилий нажиться на спекуляциях, в конце концов лишь собственноручно перекладывают деньги из своих карманов в карманы опытных биржевиков. Тянущиеся за наживой мошенники заканчивают потерей всего, а те, для кого деньги – лишь путь к иным целям, настоящие виртуозы, приумножают свои капиталы.

Да, «Истории Уолл-стрит» вышли в свет больше века назад, но кое в чем они актуальны и по сей день.

Джек Швагер

Дама с облигациями

Мистер Фуллертон Ф. Колвелл, один из компаньонов в биржевом доме Wilson & Graves, был известен своими обширными связями и великодушием. И для своего друга Гарри Ханта он, казалось бы, устроил все наилучшим образом.

Мистер Колвелл стоял во главе десяти компаний – тех неискушенных новичков, с которых он сумел скинуть долговое ярмо и дал шанс стать на ноги. Компаньоны под его крылом могли не беспокоиться за свое будущее, и даже рядовые секретари в его конторе говорили о нем как о самом трудолюбивом человеке. Такие слова особенно приятны тем, кто знает, что его доходы и слава напрямую связаны со стараниями самых обычных клерков. Хотя, вполне возможно, что этих простых тружеников, без устали ковавших коммерческий успех Wilson & Graves, пленяло то особое достоинство, с которым держался мистер Колвелл.

Он всегда находил время поинтересоваться у каждого подчиненного, как много работы предстоит ему выполнить сегодня. И всякий понимал: от того, как он постарается, будет зависеть благополучие всей фирмы. Безусловно, в глазах работников мистера Коллвелла поднимало и то, что в его обязанности входило увеличивать заработную плату, это делало его самым почитаемым начальником.

Нельзя сказать, что компаньоны мистера Колвелла пользовались такой же популярностью у служащих. Джон Д. Уилсон транжирил деньги без счета, разъезжая по курортам в погоне за вечной молодостью. Прижимистый Джордж Б. Грейвз мучился несварением и был просто вспыльчивым комком нервов. Хотя это именно он тащил все на себе, когда Уилсон занимался основанием компании. Фредерик Р. Дентон практически носа не казал из зала фондовой биржи. Там он не только выполнял различные распоряжения и вел активы, которые были доверены компании, но и по роду служебных обязанностей, и в силу природного любопытства собирал информацию, касавшуюся Wilson & Graves, но совершенно не предназначенную ему лично.

И только Фуллертон Ф. Колвелл успевал повсюду – правил бал и на бирже, и в конторе. Он манипулировал ценными бумагами Wilson & Graves, контролировал большую часть всевозможных пулов, организованных клиентами компании, разбирался в тонкостях управления разнообразными корпорациями. Изо дня в день он встречался с полутора десятком людей – «солидными тузами», желавшими провести несколько операций на бирже. И этот достаточно могущественный и занятой человек, чьи минуты стоили отнюдь не дешево, а ум был вообще бесценным, взялся за запутанные дела своего бесшабашного друга, которому и в голову не приходило вести счет своим долгам. Естественно, он с блеском решил эту проблему и даже не взял причитавшийся ему гонорар. Когда кредиторы ушли, совершенно удовлетворенные, выяснилось, что на счете несчастного Гарри Ханта есть еще 38 тысяч долларов. И вся эта сумма вложена в трастовую компанию Trolleyman’s в интересах миссис Хант с годовой ставкой 2,5 процента. Плюс бедной вдове достался дом, свободный от долгов, полученный ею от Гарри, пока он еще был жив. Когда все имущественные вопросы были улажены, безутешная вдова заглянула к мистеру Колвеллу.

Денек был тот еще. Словно по сигналу из своих берлог повылезали и угрожающе встали на дыбы биржевые «медведи». Alabama Coal & Iron – лакомый кусочек Wilson & Graves – подвергся атаке как со стороны Long Tom Сэма Шарпа, так и трейдерской компании Mazims. Колвелл только и мог, что объяснить Дентону, находившемуся на первой линии огня, по возможности «дать опору» акциям Alabama Coal & Iron, чтобы зарвавшиеся «медведи» засомневались, но при этом не приобретать все бумаги компании, гуляющие по рынку. Тогда он как раз совершенствовал особый метод биржевой спекуляции. Метод состоял в том, чтобы скупать тогда, когда «медведи» уже изодрали ваш кошелек до того, что золото валится им в лапы. Любое слово, обрывок сведений, мельчайшая деталь были в тот момент бесценны. А каждый дюйм ленты телеграфа для опытного биржевика мог поспорить по накалу страстей с рвущими душу трагедиями классиков. Пропустить сейчас хоть один знак на ленте было смерти подобно.

– О, мистер Колвелл, рада видеть вас!

На миг лента задержалась в его руке. Он стремительно повернулся. В самый разгар яростного противостояния на бирже переключать внимание на даму было не просто несвоевременно, но даже досадно.

– Миссис Хант, это вы! Доброе утро! – ответил Колвелл крайне учтиво. – Я тоже очень рад видеть вас. Как ваши дела?

Колвелл успевал повсюду – правил бал и на бирже, и в конторе. Он манипулировал ценными бумагами, контролировал пулы, разбирался в тонкостях управления корпорациями.

Он галантно помог своей гостье расположиться в громоздком кресле. Его корректность и достоинство располагали к себе даже беззастенчивых акул Уолл-стрит, привлечь интерес которых можно было только филигранными рассуждениями истинного виртуоза биржи.

– Надеюсь, что все у вас обстоит прекрасно, миссис Хант. Не так ли?

– В общем-то… Да. – неуверенно протянула расположившаяся в кресле дама. – Насколько об этом можно говорить после случившегося.

– К сожалению, милейшая миссис Хант, только время может залечить эту рану. Но вы должны держаться. Уверен, сам Гарри хотел бы этого.

– Конечно, конечно, – печально кивнула она. – Я должна держаться.

В помещении воцарилось неловкое молчание. Колвелл был само сочувствие. Тут застрекотал телеграф. Что нес с собой этот звук? Какие доллары и центы звенели в нем? Может, «медведи» взяли в кольцо Alabama Coal & Iron, и идет суровая битва? Или Фред Дентон сумел отбросить их? Не близился ли главный момент, сулящий победу той или другой стороне? Лицо мистера Колвелла по-прежнему выражало дружеское участие, лишь на секунду дрогнул уголок губ, но это было так мимолетно, что могло просто показаться. Словно испрашивая прощения за мимолетную слабость, Фуллертон Ф. Колвелл проникновенно заговорил:

– Миссис Хант, вам не стоит терзать себя печальными мыслями или переживать по поводу своих затруднений. Вам известно, как близки мы были с Гарри, как я любил и уважал его. Я всегда был готов прийти ему на помощь. И конечно, я сделаю все, что в моих силах для вас, миссис Хант, не сомневайтесь.

Телеграф вновь подал голос, прерывая столь прочувствованную речь. Словно намереваясь перекрыть этот настойчивый стрекот, он заговорил еще настойчивее.

– Не сомневайтесь, миссис Хант, я буду только рад оказать вам любую помощь.

– Мистер Колвелл, даже не знаю, что ответить на вашу доброту, – тихо проговорила вдова. И, немного помолчав, добавила: – Мне хотелось бы узнать насчет тех денег.

– И что именно вас интересует?

– В трастовой компании я узнала, что если не стану снимать их со счета, то мне полагаются ежемесячные выплаты – 79 долларов.

– Сейчас посмотрим. Да, совершенно верно, именно такая сумма вам причитается.

– Вот как, мистер Колвелл… Но ведь этих денег нам никак не хватит. 50 долларов надо отдать за школу Уилли, а Эдит все время приходится покупать наряды.

Смиренный вид гостьи недвусмысленно указывал на то, что сюда привело ее лишь беспокойство о детях. Она ни за что не пришла бы просить для себя. А вот о них.

– Видите ли, мистер Колвелл, Гарри их разбаловал. Хвала небесам, у нас есть крыша над головой, но налоги лишают нас последнего. Нет ли какого-нибудь способа вложить деньги, чтобы получать с этой суммы побольше?

– Если хотите, я могу приобрести для вас облигации. Только самое важное для меня – ваша безопасность, миссис Хант. И я могу предложить вам лишь те бумаги, в которых уверен. Ваша прибыль составит 3,5 процента. Давайте взглянем, что вы получите в итоге. Так. Вот, 110 долларов ежемесячно.

– Да. – ностальгически вздохнула она, – Гарри тратил 10 тысяч в год.

– Гарри всегда был… э-э-э… довольно оригинален.

– Но разве это плохо, что он брал от жизни лучшее? – немного с вызовом ответила она и, выдержав красноречивую паузу, спросила: – Скажите, мистер Колвелл, если я не захочу больше держать облигации, смогу ли я по первому требованию вернуть деньги?

– Безусловно. Вы просто продадите их чуть дороже или дешевле, чем приобретали.

– Да только разумно ли продавать бумаги по цене ниже той, по которой покупали? – спросила она с видом матерого спекулянта.

– Конечно, сударыня.

– Это не принесет никакой прибыли.

Телеграф не унимался, он стрекотал не умолкая. Можно было лишь догадываться, о каких перипетиях он готов был рассказать! А Колвелл уже пять минут не мог даже повернуться к нему.

– Взялись бы вы, мистер Колвелл, приобрести для меня то, что можно было бы прибыльно продать, если я вдруг решусь на это?

– Миссис Хант, ни один человек не поручится вам за это, не только я.

– Но я не готова терять те крохи, которые у меня остались! – горячо возразила гостья.

– Вам и не придется, не переживайте! Если вы выпишете чек на 35 тысяч долларов, оставив три из них трастовой компании на случай непредвиденных обстоятельств, я приобрету для вас облигации. Уверен, через пару-тройку месяцев они подорожают.

Тут в разговор вновь бесцеремонно вмешался телеграф. На этот раз Колвелл услышал в привычном стрекоте что-то недоброе. Но, скрепя сердце, он договорил:

– Только, миссис Хант, вы должны открыто сказать мне, что готовы. Понимаете ли, биржа – не благотворительный фонд. Ее ни взволновать, ни разжалобить ничем. Даже ваш пол ей совершенно безразличен.

– Мистер Колвелл, вы что, предлагаете мне сегодня снять деньги и отдать их вам?

– Дорогая миссис Хант, я удовольствуюсь и чеком.

Не отдавая себе отчета, Колвелл забарабанил пальцами по краешку стола. Поймав себя на этом, он сжал их в кулак.

– Чудесно. Я принесу его вам уже сегодня. Вас наверняка ждут дела, поэтому не буду вам мешать. Но вы обещаете, что купите мне надежные и недорогие облигации?

– Обещаю, миссис Хант.

– Я точно не потеряю их, мистер Колвелл?

– Абсолютно точно. Я даже приобрел немного для своей супруги. Я гарантирую их безопасность. Не переживайте.

– О, это так мило! Не знаю, как вас и благодарить. Я… я…

– Миссис Хант, лучшая благодарность – просто не говорить об этой маленькой услуге. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваш доход от трастовой компании вырос хотя бы вдвое.

– Я так признательна вам! Я была уверена, что вы поможете! Как же иначе – вы отлично разбираетесь во всем этом. Но вокруг так часто говорят о тех, кто разоряется на бирже. Мне просто стало страшно.

– Будьте спокойны, миссис Хант. Ваши облигации гарантированы от этого.

– До свидания, мистер Колвелл!

– Всего наилучшего, миссис Хант. И знайте, если я чем-то смогу вам помочь – только дайте знать.

– Благодарю.

И бедная вдова действительно отправила Колвеллу чек на 35 тысяч. Колвелл тут же купил сотню пятипроцентных золотых облигаций компании Manhattan Electric Light, Heat & Power Company. Это встало ему в 96 тысяч. «У этих бумаг, – написал он миссис Хант, – есть отличный шанс вырасти в цене. Когда ставки поднимутся, половину я продам, вторую оставлю в качестве инвестиций. Несмотря на то что операции на бирже – спекуляции, я не сомневаюсь в надежности этих инвестиций. Сначала мы увеличим ваши вложения, а потом все активы поместим в те же пятипроцентные облигации Manhattan Electric. Естественно, в пределах имеющихся средств. Я рассчитываю на то, что за шесть месяцев ваш доход вырастет в два раза». На следующее утро миссис Хант вновь вошла в его кабинет.

– Рад вас видеть, миссис Хант! Смею надеяться, ваши дела идут отлично?

– Здравствуйте, мистер Колвелл. Знаю, что отрываю вас от важных дел, но.

– Что вы, миссис Хант!

– О, вы так добры! Понимаете, в чем дело, я совсем не смыслю в этих облигациях. Могли бы вы мне все толком разъяснить? Я совершенно не разбираюсь в финансовых вопросах. – чуть игриво закончила она.

– Ну что вы, миссис Хант, не наговаривайте на себя. Но если хотите – извольте. Вы прислали мне чек на 35 тысяч.

– Да, – было ясно, что гостья буквально видит эту сумму перед собой.

– Замечательно. Я сразу открыл для вас счет. Наша фирма предоставила вам кредит, и я заказал для вас сотню облигаций по тысяче долларов. Я отдал за них 96 тысяч.

– Мистер Колвелл, все равно ничего не понимаю. Я ужасно бестолковая, – нотки кокетства вновь промелькнули в ее голосе.

– Получается, что за каждую тысячедолларовую облигацию мы внесли 960 долларов. Вот и получилось 96 тысяч.

– Но, позвольте, я же перевела вам 35 тысяч, – упрямо не хотела разбираться в ситуации вдова его друга. – Неужели я так много заработала?..

– Еще нет, миссис Хант. Конечно, вы внесли 35 тысяч. Остальную 61 тысячу вложила наша фирма и оставила ваши ценные бумаги в качестве гарантии. Теперь мы должны вам 35 тысяч, а вы нам – 61.

– Подождите, мистер Колвелл! Я всего лишь убитая горем бестолковая женщина! Разве вся эта ситуация не такая же, как у тысяч бедных людей, о которых постоянно пишут газеты? Эти несчастные закладывают все свое имущество и дома. А в один прекрасный день на их пороге появляется агент по недвижимости и оставляет их без крыши над головой. Эти горемыки оказываются на улице. Моя приятельница, миссис Стивелл таким же образом осталась без дома! – в праведном гневе произнесла миссис Хант.

– Что вы, у вас совершенно иная ситуация! Залог помогает получить вам более крупную прибыль, чем если бы вы приобретали облигации без опоры на кредит. Залог призван обезопасить вашего брокера от падения стоимости купленных бумаг. Ваш долг теоретический, не настоящий. Он просто прописан на бумаге. На облигациях указано ваше имя, их стоимость 96 тысяч. И если вы решите прервать наше сотрудничество, это не вызовет никаких затруднений. Вы просто распорядитесь продать ваши облигации и забрать сумму, которую мы внесли. Так вы вернете себе ваши 35 тысяч, то есть первоначальный взнос.

– Но объясните, с чего вдруг я должна занимать у вашей компании? – твердо стояла на своем гостья. – Безусловно, я была бы спокойна, если бы вы ссудили мне денег. Вы настоящий джентльмен и не обидели бы неразумную женщину. Но я знать не знаю ни мистера Уилсона, ни мистера Грейвза! Как понять, что они за люди?

– Миссис Хант, но меня-то вы знаете, – с завидной выдержкой отвечал Колвелл.

– Не подумайте, мистер Колвелл, я не страшусь быть обманутой, тут речь о другом. Я не хочу быть кому-то обязанной. Особенно людям, которых совершенно не знаю. Впрочем, если вы утверждаете, что все идет как надо, то я оставлю все сомнения.

– Миссис Хант, будьте совершенно спокойны – здесь нет никаких поводов для тревог. Мы приобрели облигации за 96, но я почти уверен, что совсем скоро они будут стоить 110. Тогда у вас будет возможность продать три пятых из них за 66 тысяч. После чего вернете нам 61 и оставите 5 тысяч на всякий случай в банке под 4 процента. При этом у вас останутся 40 облигаций, которые гарантируют вам еще 2 тысячи долларов годового дохода.

– Мистер Колвелл, это было бы замечательно! А сейчас они стоят 96 тысяч?

– Верно. И вы в любой момент можете найти их цену в прессе, в колонке «Облигации». Смотрите: Man. Elec. 5s, – и Колвелл показал ей этот раздел в газете.

– Мистер Колвелл, я так вам признательна! Уж простите, что мешаю вашей работе.

– Не стоит беспокоиться, миссис Хант. Мне всегда приятно помочь вам всем, чем могу.

В череде неотложных коммерческих забот Колвелл не мог ежечасно следить за изменением курса пятипроцентных облигаций Manhattan Electric Light, Heat & Power Company. Хотя ему и не приходилось держать их в поле зрения постоянно – за него это делала миссис Хант, зорко подмечавшая любые колебания цены. Не прошло и недели, как вдова его друга снова очутилась в офисе Колвелла. То, что она крайне взволнованна, было заметно с первого взгляда. От Колвелла не требовалось особых познаний в физиогномике, чтобы разглядеть на лице смятенной дамы все всполохи страстей, бушевавших в ее душе. Но никакие переживания не помешали ее горячему желанию взглянуть в глаза беспринципной биржевой акуле и посмотреть, как она будет вилять и юлить, припертая к стенке правдой.

– Приветствую вас, мистер Колвелл!

– Доброе утро, миссис Хант! Как ваши дела?

– О, мои дела великолепны. Жаль, что не могу того же утверждать о состоянии моих финансов.

Залог помогает получить более крупную прибыль, чем если приобретать облигации без опоры на кредит. Залог призван обезопасить брокера от падения стоимости бумаг.

Эту формулировку вдова явно подобрала на страницах финансовых обозрений, которые изо дня в день штудировала от а до я.

– Что-то произошло?

– Представьте себе, они теперь на отметке 95!

– О чем вы, миссис Хант, объясните, ради бога…

– Естественно, об облигациях! Вчера я видела это своими глазами в газете!

Колвелл чуть не расхохотался. Несмотря на всю выдержку, его гостью передернуло от такой беспечности.

– Миссис Хант, не стоит переживать! Вашим облигациям ничто не угрожает. Рынок живет своей жизнью, это вполне нормально.

– Милостивый государь, – выговаривая каждое слово, отчеканила его собеседница, – один человек, кое-что понимающий в фондовой бирже, сообщил мне: это говорит о том, что я потеряла тысячу долларов!

– В каком-то смысле это действительно так. Точнее, было бы так, если бы вы сейчас захотели немедленно продать свои бумаги. Но вы же не планируете этого пока. Вы будете дожидаться, пока они не принесут вам хорошую прибыль. А значит, тревожиться не о чем. Когда наступит подходящий момент, я сразу извещу вас об этом, миссис Хант. И если вдруг цена снижается на пункт-другой – это не повод для волнений. Даже если все засуетятся вокруг, сохраняйте спокойствие, как бы ни опустилась цена. Сударыня, ваши облигации в полном порядке. Не переживайте!

– Мистер Колвелл, благодарю вас! Я провела бессонную ночь, но я верила.

Тут на пороге возник клерк с сертификатами акций и деликатно замер у входа. Колвелл должен был немедленно подписать их, но секретарь не смел помешать столь личной беседе. На его счастье, посетительница поднялась из кресла со словами:

– Я знаю, что ваше время на вес золота, мистер Колвелл, и ухожу. Еще раз благодарю вас.

– Не стоит, миссис Хант. Мои наилучшие пожелания. И запаситесь терпением, тогда вы непременно получите серьезную прибыль с ваших бумаг.

– О да. Сейчас-то я все поняла и смогу дождаться этого момента. Не сомневайтесь! Я так надеюсь, что ваши слова сбудутся! До свидания, мистер Колвелл!

Но облигации вопреки прогнозам катились вниз. Синдикат Wilson & Graves, бывший дилером этих бумаг, никак не мог помешать их падению. И тут как на грех в дело влез супруг Эмили – кузины миссис Хант, тот самый анонимный знаток фондовой биржи. Работал он в банке и, естественно, не был в курсе подробностей сделки.

Торговлю на Уолл-стрит он знал из сплетен и газетных новостей, но все равно разбередил душу бедной вдовы сомнениями и подозрениями. Этот благодетель отмечал каждый пункт, на который опускалась цена облигаций, и уведомлял об этом свою дальнюю родственницу при любой возможности. Глядя на его похоронное выражение лица и угрюмое покачивание головой, слушая его «соболезнования», несчастная миссис Хант потеряла сон и аппетит. Три дня он готовил ее к сокрушительной катастрофе, и бедняжка не выдержала. Вновь появившись в офисе Колвелла, она была похожа на собственную бледную тень – истерзанную душевными муками и скорбью.

По его коже пробежал холодок. Но учтивость и тут не покинула его. Колвелл поприветствовал гостью со всей возможной любезностью. Она лишь слабо кивнула в ответ и выдохнула:

– Облигации.

– Что с ними не так?

– Мои бумаги.

– О чем вы, миссис Хант?

Гостья без сил опустилась в кресло. И в приступе отчаянья воскликнула:

– В каждой газете написали об этом! Сначала я решила, что Herald ошибается. Поэтому просмотрела Tribune, Times и Sun. Увы! Все пишут одно – 93!

– В самом деле? – успокаивающе улыбнулся ее собеседник.

Но его улыбка возымела совсем не тот эффект, на который была рассчитана. Негодуя от того, что человек, виновный в ее треволнениях, до того легкомыслен и бессердечен, что в силах улыбаться, миссис Хант возмутилась.

– Неужели это не говорит вам о том, что я потеряла три тысячи!

Ее голос зазвенел от сдерживаемого гнева. Весь ее вид выражал обвинение. «Как ты выкрутишься на этот раз?» – словно спрашивала она. Да, супруг Эмили сделал все, что мог.

– Это не так. Вы же не хотите продать их сейчас по 93 доллара? Вы станете продавать их, когда они вырастут до 110 или еще дороже.

– А если бы я пожелала продать их немедленно, потеряла бы 3 тысячи? – вскинув подбородок, спросила вдова и тут же сама себе ответила: – Конечно, потеряла бы. Это же ясно как божий день!

– Непременно потеряли бы, дорогая миссис Хант, однако…

– Я была уверена, что окажусь права!

– Но вы же не хотите продавать свои бумаги?

– Естественно, не хочу! Это безрассудно! Я не готова терять ни одного доллара, не то что три тысячи! Только не в моих силах помешать этому!

Мне же говорили, предупреждали, – застонала гостья. – Зачем я ввязалась в эту авантюру!

И тут посетительница, отойдя от темы, стала перечислять все несчастья, постигшие ее на жизненном пути. Ее стенания о том, как мало на земле справедливости и порядочности, возымели действие на Колвелла. Он неожиданно сам для себя, забыв все правила биржевика, неосмотрительно предложил:

– Если пожелаете, можете забрать свои 35 тысяч прямо сейчас! Эта операция вызывает у вас чересчур много тревог!

– Послушайте, мое душевное спокойствие тут ни при чем. Я лишь хотела бы, чтобы все это оказалось сном. Меня терзают мысли, что в трастовой компании Trolleyman’s мой капитал не подвергался никакому риску, хоть доход с него и был невелик. Однако, если вы настаиваете, чтобы я не продавала их, – тут она сделала многозначительную паузу, словно дожидаясь его возражений, – я послушаю вашего совета.

– Миссис Хант, – Колвелл вновь был сама любезность, – я стремился лишь вернуть вам радость жизни и поддержать в трудные времена. Приобретая ценные бумаги, надо набраться терпения. Пройдут недели, месяцы до того, как вы сможете выгодно продать их, даже если цена на них неоднократно будет снижаться. Предугадать, как пойдут дела на рынке, не может никто. Но не стоит тревожиться, если даже облигации подешевеют до 90 или даже 85, хотя это практически невозможно.

– Как у вас язык поворачивается такое говорить, мистер Колвелл! Если цена снизится до 90, я лишусь 6 тысяч долларов! Именно! Мой друг сказал, что на каждом пункте снижения я лишаюсь тысячи долларов! А если они опустятся до 85, – она загнула несколько пальцев на руках, – 11 тысяч!

Взгляд ее метал громы и молнии.

– Как вам не стыдно говорить мне, что не стоит тревожиться, милостивый государь!

Окажись анонимный друг вдовы, объяснивший ей так мало и все же более, чем достаточно, в пределах досягаемости, мистер Колвелл с наслаждением вытряс бы из него всю душу. Но обуздав душившую его ярость, он невозмутимо произнес:

– Я стараюсь донести до вас все обстоятельства. Снижение цены на 10 пунктов опасно только для спекулянта, желающего сорвать куш в течение недели. Хотя и это вряд ли возможно. Но сказаться на вас это никак не может. Упади они как угодно низко, вас никто не принуждает избавляться от них. Они останутся у вас до тех пор, пока снова не поднимутся в цене. Позвольте мне показать вам это наглядно. К примеру, дом ваш стоит 10 тысяч долларов.

– Мой муж отдал за него 32 тысячи, – перебила его собеседница. Хотя ее исключительный ум тут же привел ее к мысли, что это не так уж и важно. Она неловко улыбнулась, словно прося прощения за свое неуместное вмешательство. Естественно, Колвелл не мог не знать настоящую цену ее жилища.

– Превосходно, – кивнул Колвелл, блистая недюжинным хладнокровием, – пусть будет 32 тысячи. В среднем, так и стоят дома в вашем квартале. Допустим, какие-то обстоятельства не позволяют вашим соседям продать свой дом дороже 25 тысяч. В конце концов, трое из них уступают свою недвижимость по этой заниженной цене. Но кто обязывает вас следовать их примеру? Вы-то знаете, что раньше или позже найдутся покупатели, желающие купить ваше жилище за 50 тысяч. Вы не уступите свой дом за 25, так есть ли повод для тревог? Взгляните на ситуацию с облигациями как на подобную. Стоит ли беспокоиться?

– Конечно, нет, – словно очнувшись от кошмара, провозгласила вдова. – Беспокоиться не о чем. Но, – видно было, что кошки вновь заскребли у нее на душе, – я забыла бы о страхах, если бы имела на руках не облигации, а деньги.

Приобретая ценные бумаги, надо набраться терпения. Пройдут недели, месяцы до того, как можно выгодно продать их, даже если цена на них будет снижаться.

И, будто растолковывая уже и так прозрачную мысль, добавила:

– Бессонница совсем измучила меня.

Исполнившись надежды на то, что может раньше времени лишиться возможности общаться с миссис Хант, воодушевленный Колвелл заявил:

– Раз такова ваше воля, сударыня, я, конечно, исполню ее. Зачем же вы так долго мучились и не сообщали мне об этом?

Колвелл тут же позвал секретаря.

– Выпишите чек на 35 тысяч на миссис Роуз Хант и оформите 100 пятипроцентных облигаций Manhattan Electric Light на мой личный счет.

Отдавая чек своей гостье, он участливо произнес:

– Миссис Хант, вот ваши 35 тысяч. Мне ужасно неловко, что я доставил вам столько тревог. Но, хвала небесам, все закончилось благополучно. Помните, что я всегда к вашим услугам. И не стоит благодарить меня, прошу вас. Всего вам наилучшего.

Колвелл не упомянул, что, переводя на себя ее облигации, он отдал 96 тысяч долларов за облигации, которые можно было приобрести всего за 93 тысячи. Колвелл был истинным джентльменом и настоящим другом Гарри Ханта.

Спустя неделю пятипроцентные облигации Manhattan Electric Light опять стоили 96 тысяч долларов. И бедная вдова не преминула заглянуть в Wilson & Graves. Теперь она появилась в обеденное время. Судя по всему, она потратила начало дня на подготовку к визиту в контору. Приветствие их было обычным. Миссис Хант была немного застенчива, Колвелл – любезен и мягок.

– Мистер Колвелл, а есть ли еще у вас те облигации?

– Да, но по какой причине вы интересуетесь ими, миссис Хант?

– Дело в том, что я… я… хотела бы вернуть их.

– Чудесно. Я сейчас выясню, сколько есть в продаже.

Колвелл сию минуту велел секретарю узнать расценки на пятипроцентные облигации Manhattan Electric Light. Собрав всю информацию, тот сообщил, что их можно приобрести за 96,5. Мистер Колвелл сразу же объявил эту радостную новость своей гостье, добавив:

– Вы можете убедиться, что они вновь оказались там же, где были при первой вашей покупке.

– Но позвольте, разве вы приобрели их у меня не по 93? Я рассчитывала, что выкуплю их по этой цене.

– Нет, миссис Хант, я выкупил их по 96.

– Стоили они 93, – не уступала вдова. – Вся пресса писала об этом, разве вы забыли?

– Так и было, но я отдал вам до цента все деньги, что вы внесли. И перевел облигации на свое имя. В наших книгах отмечено, что я приобрел их за 96 тысяч.

– Почему бы вам не уступить их мне по 93?

– К сожалению, я не могу этого сделать, миссис Хант. Если вы решите приобрести их сейчас на открытом рынке, вы будете в том же положении, как и до того, как продали их. Но у вас будет отличный шанс заработать на этих облигациях, потому что они тронулись в рост. Я с радостью куплю их для вас по 96,5.

– Вы хотите сказать, за 93? – вкрадчиво уточнила она.

– Нет, по той цене, за которую их продают на рынке, – хладнокровно сказал он.

– Мистер Колвелл, как вы допустили, чтобы я продала их! – немного обиженно заявила его собеседница.

– Миссис Хант, приобретая их сейчас, вы даже выиграете.

– Конечно, но у меня в голове не укладывается, почему я сегодня должна выкупать за 96,5 облигации, которые неделю назад вы выкупили за 93? Будь это другие бумаги, я бы не переживала.

– Моя дорогая миссис Хант, совершенно все равно, какие облигации у вас на руках. Все они за неделю подорожали: и мои, и ваши, и чьи-то еще.

Ваша доля в этом не отличается от остальных. Согласитесь, это совершенно ясно?

– Конечно, однако.

– Замечательно. Значит, сейчас вы в том же положении, будто ничего не покупали. Вы не лишились ни цента, потому что получили обратно всю вложенную сумму.

– Но я намерена купить их по 93! – заявила гостья с убежденностью человека, которого не остановят никакие важные словеса.

– Миссис Хант, будь такая возможность, я бы для вас тут же ею воспользовался. Но сейчас не найти ни одной облигации дешевле 96,5.

– Ну зачем, зачем я настаивала на их продаже! – с горечью воскликнула вдова.

– Тревоги о падении их цены совершенно измучили вас и.

– Да ведь я не разбираюсь в финансовых вопросах! И вам это было отлично известно, милостивый государь! – пригвоздила финансиста разгневанная посетительница.

Колвелл мягко взглянул на нее и невозмутимо поинтересовался:

– Так мне распорядиться о покупке облигаций для вас?

Он был в курсе намерений своей фирмы и в том, что облигации поднимутся в цене. Он поверил в то, что миссис Хант могла бы получить свою долю прибыли. Он искренне сочувствовал этой женщине.

– Распорядитесь. Я беру по 93.

Сидящая в кресле дама была уверена в своей правоте. Как иначе, если всего пару дней назад они шли по 93. Не расточительство ли брать их сегодня по 96,5?

– Или за 93, или я не стану покупать!

Чутье подсказывало ей, что имеет смысл настаивать на своем. Упорное противостояние и рискованная дерзость вымотали ее. Но отступать было не время. И она демонстрировала это изо всех сил.

– Увы, миссис Хант, в таком случае мне нечего предложить вам.

– Что ж, до свидания, мистер Колвелл! – пробормотала она, едва удерживая слезы.

– Всего хорошего, миссис Хант.

Колвелл мгновенно погрузился в работу, правда, добавив:

– Если решите купить по 96,5, я.

– Ни за что. 93 и ни центом больше. Это мое последнее слово.

Гостья устремила на Колвелла тот самый взгляд, который посылают все женщины, когда ничего больше не остается. Это было безмолвное послание: «Ты же не можешь не уступить мне. Мы оба это знаем. Ты поступишь как джентльмен, я уверена». Но Колвеллу больше нечего было добавить.

Стоимость пятипроцентных облигаций Man. Elec. L. Н. & Р. росла как на дрожжах. Терзаемая противоречивыми мыслями, впадая то в гнев, то в отчаяние, вдова Гарри Ханта оценила все стороны ситуации с кузиной и ее супругом. Родственники являли собой редкий пример участия в судьбе несчастной. Дамы в итоге пришли к выводу, слегка смутившему даже мужа Эмили. Но кузины сумели убедить друг друга, что было бы вполне справедливо, если бы мистер Колвелл дал возможность безутешной вдове приобрести бумаги по 93. Да что там! Теперь он просто обязан купить их для нее за 96,5! Когда эта оригинальная мысль полностью сформировалась в их головах, миссис Хант нашла наилучший путь для ее осуществления. Чем дольше она обдумывала эту идею, тем ярче пылала в ней жажда справедливости. И вот в одно прекрасное утро она вновь пришла к другу своего почившего супруга. Трудно было подыскать более совершенный образец растоптанного достоинства, читавшегося у нее на лице. При взгляде на прекрасный лик миссис Хант становилось совершенно ясно, что нет на свете человека, чью добродетель так оскорбили бы и права так предательски попрали. Но мучителю не отвертеться!

Чутье подсказывало миссис Хант, что имеет смысл настаивать на своем. Упорное противостояние и рискованная дерзость вымотали ее. Но отступать было не время.

– Приветствую вас, мистер Колвелл! Я пришла, чтобы узнать, какие у вас есть предложения по моим облигациям.

В ее голосе явственно звучала готовность мужественно пережить все удары судьбы и отразить любые несправедливые нападки.

– Рад вас видеть, миссис Хант! Позвольте узнать, о чем вы?

Его напускное спокойствие лишь помогло ей собрать все силы в кулак. Значит, сегодня вы, мистер Колвелл, решили заменить острастку на учтивость!

– Я уверена, что вы понимаете, о чем идет речь, – красноречиво взглянула она на собеседника.

– Увы, я действительно не понимаю. Если память не изменяет мне, вы не прислушивались к моим рекомендациям. Сначала я советовал не продавать ваши бумаги, позднее – выкупить их назад.

– По 96,5! – гневно возопила вдова.

– Последуй вы моему совету, сегодня ваша прибыль составила бы более семи тысяч.

– И позвольте спросить, кто в этом виноват?

Колвелл молчал. Тогда его гостья вновь взяла слово:

– Я все же решила пойти вам навстречу, – не было сомнений, что бездушный финансист все-таки вынудил бедняжку играть по своим правилам. – Я выкуплю свои облигации. Хотя они, конечно, должны были достаться мне по 93.

– К сожалению, миссис Хант, сейчас нет для этого никакой возможности, – со всем возможным участием ответил Колвелл. – Вы не выкупили их, когда был такой шанс. Сегодня я не в силах найти их для вас по 96,5. Уверен, вы понимаете, о чем речь.

Накануне вечером две кузины подготовились к десятку вариантов путей, по одному из которых может пойти сегодняшний диалог, учитывая различные степени накала и остроты. Несмотря на то, что такой версии событий они не предусмотрели, гостья не сдала позиций. У нее в голове сложился четкий план, как поставить на место мистера Колвелла и отстоять свои моральные и юридические права и интересы. Она не позволит пренебрегать ими! Сохраняя выдержку, способную пристыдить даже законченного подлеца, она произнесла:

– Будьте любезны, мистер Колвелл, ответьте на единственный вопрос.

– С радостью отвечу хоть на сотню, миссис Хант.

– Достаточно и одного! Вы сохранили облигации, приобретенные мной?

– А какое это имеет значение, миссис Хант?

Ага, он увильнул от ответа!

– Скажите просто «да» либо «нет». Они у вас?

– Да, по…

– И кто же является их истинным владельцем?

– Вне всяких сомнений, я.

– Вы? – улыбка собеседницы была проявлением каких угодно чувств, кроме радости.

– Именно, миссис Хант, я.

– И вы намерены оставить их себе?

– Конечно.

– Вы не собираетесь вернуть мне их, даже если я готова выкупить свои облигации по 96,5?

– Дорогая миссис Хант, – мягко и без малейшего укора начал Колвелл. – Выкупив у вас эти облигации по 96, когда они шли по 93, я потерял на бумаге 3 тысячи долларов.

Вдова печально улыбнулась, и это была печаль о том, что собеседник считал ее непоправимо глупой.

– Когда вы, миссис Хант, пожелали выкупить их у меня по 93, они уже стоили 96,5. Продай я их вам по этой цене, мой убыток в три тысячи стал бы уже реальным.

Губы вдовы вновь тронула улыбка, но уже без печали, теперь возмущение сменило его.

– В память о нашей дружбе с Гарри я согласился на невыгодную продажу, чтобы избавить вас от тревог. Но я не нахожу поводов дарить вам 3 тысячи долларов, – тихо и твердо закончил он.

– А я об этом вас и не просила, – раздраженно воскликнула она.

– Если бы вы понесли убытки по моей вине, все обстояло бы по-другому. Но все ваши деньги до последнего цента у вас. Реши вы выкупить облигации обратно, практически за те же деньги, вы остались бы в выигрыше. Но сегодня вы хотите купить их по 96,5, когда на рынке они идут по 104. По-вашему, я обязан пойти на это, поскольку вы вините меня в том, что сами отказались следовать моей рекомендации?

– Вы используете мою беззащитность, чтобы нападать на меня, мистер Колвелл! А мой муж считал вас своим другом! Поверьте, я не позволю вам творить беззаконие! Конечно, вы надеетесь, что я отправлюсь восвояси и спущу вам все с рук! Нет уж, увольте! Я пойду к юристу и выясню, может ли друг моего супруга поступить со мной подобным образом! Поверьте, вы пожалеете!

– Да, миссис Хант. Я уже жалею. И чтобы в дальнейшем мне не пришлось жалеть снова, будьте любезны, не переступайте больше никогда порог этого офиса. И обязательно проконсультируйтесь с юристом. Всего наилучшего, мадам, – ответил любезнейший джентльмен Уолл-стрит.

– Поживем – увидим, – все, что услышал от вышедшей прочь гостьи Колвелл.

Он взволнованно расхаживал по кабинету. Выдержка редко отказывала ему. Нынешнее состояние было непривычным и неприятным. Тут застрекотал биржевой телеграф. Колвелл бросил отстраненный взгляд на ленту и прочитал: «Пятипроцентные облигации Man. Elec. – 106,5».

История со скипидаром

Настал момент, когда конкуренция на рынке скипидара достигла своего пика. Отрасль была похожа на банку с пауками. В конце концов, ситуация испортилась окончательно – и наступило гробовое молчание. Никому уже не хотелось сотрясать воздух ненужными речами, и это пугало больше всего. Убытки несли все. Но каждый не терял надежду, что его потери все же меньше, чем у других, и значит, он дольше останется на плаву. Уцелевшие верили, что продержатся до лучших времен. Конечно, если большая часть команды умерла с голоду, то оставшиеся могут поделить их пайки и наесться до отвала. Америке это было не впервой: порой какую-нибудь отрасль охватывала суицидальная истерия. Понять или объяснить ее невозможно. Но как же обойтись без непризнанного гения, который, взявшись неизвестно откуда, провозгласит: «Перепроизводство!» – и понимающе вздохнет, словно и правда нашел секрет наступившей депрессии.

Настал подобный момент и для скипидарного бизнеса, когда-то весьма доходного, а ныне – очень убыточного. Совсем недавно он сытно кормил тысячи людей, а сегодня дает скудные крохи со стола лишь скромной горстке работников. Мистер Альфред Нойштадт, крупный финансист центра скипидарной промышленности, однажды заговорил об этом плачевном факте со своим шурином. Незавидная картина в отрасли заставила мистера Якоба Гринбаума оживиться. Он уже увидел сказочные перспективы. И правда, виды на будущее были очень даже радужными. Ему пришло в голову организовать скипидарный трест. Первым делом он за бесценок скупил семь обанкротившихся заводов. Эти когда-то самостоятельные предприятия он решил объединить в эдакого упитанного «спрута». Подобными словами Гринбаум расписывал планы на будущее своему дальновидному родственнику. Вскоре начинающий монополист прибрал к рукам девять других предприятий, обескровленных нагрянувшим кризисом. Теперь в его ведении находились «невероятные производственные возможности». Затраты же поражали воображение своими ничтожными размерами. Формально бизнес принадлежал и его зятю, Нойштадту. На рынке появился банковский дом Greenbaum, Lazarus & Сº.

Убытки несли все.

Но каждый не терял надежду, что его потери меньше, и значит, он дольше останется на плаву. Уцелевшие верили, что продержатся до лучших времен.

Всеми правдами и неправдами Гринбаум заставлял заинтересованных игроков продавать ему свои заводы. Он не брезговал обманывать упрямых и ластиться к доверчивым. В итоге он подмял под себя всю отрасль и собрал-таки своего «спрута». Так на сцене появилась Американская скипидарная компания с рыночным капиталом 30 миллионов долларов (или 300 тысяч акций по 100 долларов каждая). Сумму, нужную для расчетов с предприимчивыми родственниками, продавшими свои предприятия по схеме «часть деньгами, часть акциями», позволил собрать выпуск шестипроцентных облигаций. Общая стоимость облигаций была 25 миллионов долларов. Бумаги подписал синдикат, составленный из Greenbaum, Lazarus & Сº, I. & S. Wechsler, Morris Steinfelder’s Sons, Reis & Stern, Kohn, Fischel & Сº, Silberman & Lindheim, Rosenthal, Shaffran & Сº и Zeman Bros. До того эти господа не имели опыта в спекуляциях. Изредка они лишь «совершали финансовые операции». Свежеиспеченный «Траст» явил миру колоритный рекламный проспект. Это был отличный образчик красноречия и недомолвок. Тут наблюдалось минимум статистики и максимум туманных, но красочных обещаний. В подходящий момент большая часть облигаций на 25 миллионов была принята общественностью. Облигации и акции появились на фондовой бирже Нью-Йорка, став активами, которыми мог торговать любой спекулянт. Каждый, заглянувший в сводную таблицу, мог бы увидеть следующие данные:

Акционерный капитал $ 30 000 000

Облигации 25 000 000

Всего $55000000

Реальная стоимость имущества 12 800 000 Aqua Pura $42 200 000

Выплаты собственникам 41 очистительного завода (90 % производства скипидара и 121 % потребления!) в Соединенных Штатах:

Наличные от продажи облигаций $8 975 983

Облигации 12 000 000

Акции 18 249 800

Всего $ 39 225 783

Комиссия синдиката, акции 12 988 500

Нераспределенный доход 2 000 000

Расходы и дисконты

на выпуск облигаций и др 785 717

Всего $55000000

Но эта информация не предназначалась для каждого, поскольку здесь можно было увидеть реальное положение дел. К опубликованию эта таблица не предназначалась. К чему публике знать об истинной работоспособности траста? Общественности выложили лишь несколько заманчивых цифр из проспекта, эдакого коммерческого евангелия от Гринбаума, нашедшего несколько ярых адептов среди инвесторов. На данный момент вышедшие акции не имели почти никакой ценности. Они еще не прошли горнило рынка, и никто не понимал, насколько они надежны. Это заставляло банки воздерживаться от принятия их в качестве залога. «Спекулятивное сообщество» (так газетчики окрестили биржевых игроков) тоже избегало этих бумаг – в критический момент они могли оказаться неликвидными. Синдикату как воздух нужен был рынок для их сбыта. Необходимо было организовать условия, при которых в любой момент любой желающий мог без каких-либо затруднений и, не вызывая значительных колебаний, продать «скипидарные» акции. Только при таком раскладе синдикат мог получить ту прибыль, о которой мечтали его члены. Мистер Гринбаум лез из кожи вон: советовал всем производителям, взявшим ценные бумаги в качестве оплаты, ни за что не уступать свои бумаги дешевле 75 долларов за каждую. Не имея представления, что за фрукт этот финансист, люди давали свое согласие. Гринбаум умело внушал им, что наступит день, и они продадут свои доли по 80 долларов за акцию. Эта уловка уберегла от несвоевременной продажи активов собственниками акций Turpentine, не входящими в синдикат. Распоряжался биржевыми активами Turp – такое название получили бумаги Американской скипидарной компании – лично мистер Гринбаум.

Начало было многообещающим. На первом этапе цена поднималась благодаря двойным сделкам – предварительно продуманным и, само собой, нечистоплотным операциям. Допустим, Гринбаум отдавал кому-то из своих брокеров распоряжение продать третьему лицу тысячу акций по специальной схеме. В итоге на регистраторе появлялась информация о проведении операции с двумя тысячами акций. Это называлось процессом балансирования. Такие трюки позволяли некоторое время создавать для читателей тикерной ленты иллюзию, что акции твердо стоят на ногах и пользуются спросом. Что и должно было вызывать оживленный интерес публики. Рынок акций подогревался вопреки всем принципам ведения дел на бирже. Но кто вспоминает о достойной игре, когда на кону миллионы и миллионы? 25 долларов стали стартовой ценой «скипидарных» акций. Синдикату принадлежали все акции, вышедшие на рынок, и потому цену стремительно раскрутили до 35. Биржа ежедневно официально регистрировала, что тысячи акций переходили из рук в руки. На самом же деле они гуляли из одного кармана Гринбаума в другой, правда, цена на них поднималась раз за разом. Но для полной достоверности чего-то все же недоставало. Устроенные продажи не толкали толпы страждущих на покупку этих акций. Приобретали эти бумаги профессиональные биржевики, так называемые «комнатные трейдеры», торговавшие лишь в своих интересах. Да еще зарились на акции Turp клиенты брокерских контор, которых хлебом не корми – дай продать или купить. За усердие в работе с тикерной лентой биржевого телеграфа они получили прозвище «ленточные черви». Эта публика способствовала определенному росту акций как на самой бирже, так и вне ее стен. «Ленточные черви» покупали все подряд: начиная с Back Cay Gas, не стоившей в реальности и цента, но имевшей капитализацию на рынке в сотню миллионов долларов, до государственных облигаций. И они, и «комнатные трейдеры» не могли не догадываться, что «шайка Гринбаума» – хозяйка всех акций, не имеющая рынка сбыта для своих бумаг. А потребность в этом рынке с каждым днем росла.

И тут необходим был «бычий» настрой рынка – когда все акции идут в гору. Когда курсы бумаг дружно поднимаются шаг за шагом, пресса трубит об этом со всех сторон. И в газетах появляются все более феерические истории о невероятных прибылях. Наивные читатели легко клюют на такую наживку. Они идут и покупают. Как же иначе: раз ценные бумаги скакнули на 10 пунктов, что им помешает подскочить еще на столько же? Вот эти оптимисты и набивают карманы воротилам Уолл-стрит. Гринбаум и его компаньоны отличались дальновидностью, отменно зная политику Уолл-стрит, а также свойственную ей стратегию и тактику. Они умели действовать смело, но осмотрительно, прогнозировать будущее и зорко следить за настоящим. Это были весьма толковые и расчетливые финансисты. Им удалось увеличить стоимость «скипидарных» акций на 10 пунктов, но не получалось возбудить всеобщий аппетит на них. Почти месяц фондовая биржа разбухала от многочисленных советов и наводок покупать эти бумаги, поскольку курс их рос. Но все, что сумели получить от этого Гринбаум со товарищи – еще больше акций. Сюда, например, вошел пакет в 6 тысяч акций от Айры Д. Кипа, производителя скипидара, вынужденного срочно продать их по 38. Еще Гринбаум приобретал у «комнатных трейдеров» по 35–36 и дороже те бумаги, что его «шайка» продавала по 30–34. Необходимо было организовать достойную «опору» своим ценным бумагам. Нельзя было позволить им упасть. А достигалось это лишь беспрестанными покупками. Такое поведение призвано было внушить общественности мысль, что истинная ценность акций достаточно высока. Поскольку казалось, что выкупают бумаги информированные инвесторы, несмотря на впечатляющий подъем курса. Раз кто-то хочет брать эти акции, почему бы публике не хотеть того же? Обычно люди спрашивают себя об этом. Это суть прикорма для обширного клева, так греющего душу финансовых рыбаков.

Только все потуги «расторговать» Turp оборачивались ничем. В итоге решили позволить курсу скатиться до «заманчиво низкой» отметки. Все прошло без сучка, без задоринки. Но публика, как и раньше, не интересовалась «скипидарными» акциями. Тогда была предпринята попытка подтолкнуть короткие продажи, чтобы сжать активы, но и она потерпела крах. Секрет был в том, что Уолл-стрит опасалась открывать короткие позиции по акциям, принадлежащим узкому кругу лиц. Суть коротких продаж в том, что они рассчитаны на скорое снижение цены. Такие продажи в шорт, когда продаешь бумаги, которыми не владеешь, предполагают их последующую покупку по цене значительно более низкой. Если надо предъявить то, что продает спекулянт, то он берет это в долг у кого-то, предоставляя кредитору приемлемое обеспечение. Для покрытия, или выкупа актива спекулянту надо купить акции, до того проданные в шорт. Ясно, что открывать короткие позиции на рынке, удерживаемом несколькими лицами, более чем неразумно. Сжать короткие позиции означает поднять цену, чтобы принудить к срочному покрытию. Это делается, когда сумма коротких позиций чересчур велика, для того чтобы возместить стоимость затраченных ресурсов.

В итоге за несколько последующих месяцев из-за таких опрометчивых колебаний цены акции Turp заметно подмочили свою репутацию. Немало видных операторов Уолл-стрит из-за этого не принимали их во внимание даже при самых замечательных отчетах. Разместить удалось менее 35 тысяч этих бумаг. Правление «Скипидарного шкурдиката», как теперь его нередко стали называть, вынуждено было согласиться с тем, что они виртуозно организовали траст и отлично провернули дела с облигациями, но как манипуляторы провалились. Еще восемь месяцев они шли тем же путем, сумев продать часть акций. Но прибыль их была – кот наплакал. Они не постеснялись облапошить даже собственных хороших друзей, сбыв им то, стоимость чего равнялась нулю.