Kitobni o'qish: «Вскрытые вены Латинской Америки. Пять веков разграбления»

Научный редактор Кристина Туренко, аспирантка, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ

В оформлении обложки использован фрагмент географической карты Южной Америки (Жан Жанвье, 1762 г.)

© Trustee for Eduardo Galeano c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria www.schavelzongraham.com

© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

* * *

Эта книга не появилась бы на свет без сотрудничества, в котором так или иначе участвовали Серхио Багу, Луис Карлос Бенвенуто, Фернандо Кармона, Адисея Кастильо, Альберто Куриель, Андре Гундер Франк, Рохелио Гарсиа Лупо, Мигель Лабарка, Карлос Лесса, Самуэль Лихтенштейн, Хуан А. Оддоне, Адольфо Перельман, Артур Пернер, Херман Рама, Дарси Рибейру, Орландо Рохас, Хулио Россиельо, Пауло Шиллинг, Карл-Хайнц Штанцик, Вивиан Триас и Даниэль Видарт.

Им и многим друзьям, которые поддерживали меня в выполнении этой задачи в последние годы, я посвящаю этот результат, за который они, конечно же, ответственности не несут.

Монтевидео, конец 1970 года

…Мы долго хранили молчание, что сродни глупости…

Прокламация повстанческой хунты, защитников города Ла-Пас, 16 июля 1809 года¹

Введение. 120 миллионов детей в центре бури

Международное разделение труда заключается в том, что одни страны специализируются на победах, а другие – на поражениях. Наша часть света, которую мы сегодня называем Латинской Америкой, рано нашла свое место: она стала проигрывать с тех далеких времен, когда европейцы эпохи Возрождения переплыли океан и вцепились зубами ей в глотку. Прошли века, и Латинская Америка довела свои «функции» до совершенства. Это уже не то царство чудес, где реальность побеждала миф, а воображение блекло перед трофеями завоеваний, месторождениями золота и горами серебра. Но регион все еще продолжает работать в качестве прислуги. Латинская Америка по-прежнему удовлетворяет нужды других, выступая источником и резервом нефти и железа, меди и мяса, фруктов и кофе, сырья и продуктов питания, предназначенных для богатых стран, которые выигрывают от их потребления гораздо больше, чем Латинская Америка зарабатывает на их производстве. Налоги, взимаемые покупателями, намного превышают выручку, которая остается продавцам. Как заявил в июле 1968 года Кови Т. Оливер, координатор программы «Союз ради прогресса», «говорить сегодня о справедливых ценах – значит возвращаться к средневековым понятиям. Мы живем в эпоху свободной торговли…»².

Чем больше свободы предоставляется бизнесу, тем больше тюрем необходимо построить для тех, кто страдает от этого бизнеса. Наши системы инквизиторов и палачей функционируют не только для доминирующего внешнего рынка; они также обеспечивают огромные потоки прибыли, поступающие от иностранных кредитов и инвестиций на внутренние рынки, находящиеся под жестким контролем. «Мы слышали об уступках, сделанных Латинской Америкой иностранному капиталу, но не об уступках, сделанных Соединенными Штатами капиталу других стран… Мы не идем на уступки», – предупреждал президент США Вудро Вильсон еще в 1913 году. Он уверенно заявлял: «Страной владеет и над ней господствует вложенный в нее капитал». И он был прав. Постепенно мы даже потеряли право называть себя американцами, хотя гаитяне и кубинцы уже появились в истории как новые народы за столетие до того, как пилигримы с корабля «Мэйфлауэр» обосновались на Плимутском побережье³. Теперь для всего мира Америка – это не более чем Соединенные Штаты: мы в лучшем случае живем в подчиненной Америке, Америке второго сорта с туманным самосознанием.

Латинская Америка – это земля со вскрытыми венами. С открытия и до наших дней все всегда превращалось в европейский или, позднее, североамериканский капитал, и как таковой он накапливался и накапливается в отдаленных центрах власти. Все – земля, ее плоды и богатые полезными ископаемыми недра, люди с их способностью к труду и потреблению, природные и человеческие ресурсы. Способ производства и классовая структура каждого района последовательно определялись извне путем их включения в универсальный механизм капитализма. Каждому из них отводилась определенная функция, всегда направленная на развитие очередной зарубежной метрополии, и цепь последовательных зависимостей, состоящая более чем из двух звеньев, стала бесконечной. При этом, безусловно, и в самой Латинской Америке образовались такие звенья: малые страны попали в зависимость от более крупных соседей, а внутри каждой страны существует эксплуатация их внутренних источников продовольствия и рабочей силы большими городами и портами. (Четыре века назад из 20 самых густонаселенных в настоящее время городов Латинской Америки 16 уже были основаны⁴.)

Для тех, кто воспринимает историю как соревнование, отсталость и нищета Латинской Америки – не что иное, как результат ее поражения. Мы проиграли, другие выиграли. Но так получилось, что те, кто выиграл, выиграли потому, что мы проиграли: история отсталости Латинской Америки – это, как уже говорилось, часть истории развития мирового капитализма.Наше поражение всегда подразумевало победу других; наше богатство всегда порождало нашу бедность, чтобы питать процветание других – империй и их местных приспешников. В колониальной и неоколониальной алхимии золото превращается в хлам, а продукты питания становятся ядом. Потоси, Сакатекас и Оуру-Прету рухнули с вершин великолепия, сиявших блеском драгоценных металлов, в глубокую яму пустых рудников, и уделом чилийских селитряных пампасов и амазонских каучуковых джунглей стало разорение. Северо-восток Бразилии, где выращивали сахарный тростник, аргентинские леса кебрачо и некоторые нефтяные поселки на озере Маракайбо получили печальную возможность убедиться, что удача, которую дарует природа, недолговечна и ее узурпирует империализм. Дождь, орошающий центры империалистической власти, топит обширные окраины системы. Точно так же, симметрично, благосостояние наших правящих классов – господствующих внутри, но подчиненных внешним силам, – становится проклятием для наших народных масс, обреченных на жизнь вьючных животных.

Разрыв увеличивается. К середине прошлого века уровень жизни в богатых странах мира превышал уровень жизни в бедных странах на 50 %⁵. Прогресс порождает неравенство. В апреле 1969 года, выступая с речью перед Организацией американских государств (ОАГ), Ричард Никсон заявил, что к концу XX века доход на душу населения в США будет в 15 раз выше, чем в Латинской Америке. Сила империалистической системы в целом покоится на необходимом неравенстве ее составных частей, и это неравенство принимает все более устрашающие масштабы. Страны-угнетатели становятся все богаче в абсолютных показателях, но еще богаче в относительных благодаря динамике растущего неравенства. Центральный капитализм может позволить себе создавать мифы о роскоши и верить в них, но мифами никого не накормишь, и бедные страны, составляющие огромную периферию капитализма, хорошо это знают. Средний доход жителя США в семь раз выше, чем латиноамериканца, и растет в десять раз быстрее. Но средние показатели обманчивы, поскольку к югу от реки Рио-Гранде (или Рио-Браво, как ее называют в Латинской Америке) между многочисленными бедняками и немногочисленными богачами региона разверзаются бездонные пропасти. По данным Организации Объединенных Наций, шесть миллионов латиноамериканцев, составляющих вершину социальной пирамиды, имеют такой же доход, как 140 миллионов человек, находящихся в самом ее основании. С одной стороны, 60 миллионов крестьян живут не более чем на 25 центов в день; с другой стороны, наживающиеся на чужих несчастьях позволяют себе накапливать пять миллиардов долларов на частных счетах в Швейцарии или США. Они растрачивают огромные средства на бессмысленную и оскорбительную роскошь, делают непроизводительные вложения, которые составляют не менее половины всех инвестиций – того капитала, который Латинская Америка могла бы направить на замену, расширение и создание источников производства и рабочей силы. Нашим правящим классам, включенным в созвездие империалистической власти, совсем неинтересно, что выгоднее: патриотизм или предательство, и в самом ли деле попрошайничество – единственно возможная форма международной политики. Суверенитет несут в заклад, потому что «другого пути нет». В поисках оправдания олигархи самозабвенно выдают собственную беспомощность за воображаемое отсутствие перспектив нации.

Жозуэ де Кастро⁶ заявляет: «Я получил международную премию мира, однако я полагаю, что, к сожалению, для Латинской Америки нет другого выхода, кроме насилия». В центре этой бури находятся 120 миллионов детей. Население Латинской Америки растет как никакое другое; за полвека оно более чем утроилось. Каждую минуту от болезней или голода умирает ребенок, но в 2000 году в Латинской Америке будет 650 миллионов жителей, и половина из них будет моложе 15 лет: это бомба замедленного действия⁷. Среди 280 миллионов латиноамериканцев в конце 1970 года было 50 миллионов безработных или частично занятых и около ста миллионов неграмотных. Половина латиноамериканцев живет в тесноте, в антисанитарных условиях. Три крупнейших рынка Латинской Америки – Аргентина, Бразилия и Мексика, – вместе взятые, не могут сравниться с потребительскими возможностями Франции или Западной Германии, хотя совокупное население нашей большой тройки намного превышает количество жителей любой европейской страны. Сегодня Латинская Америка производит меньше продовольствия по отношению к численности населения, чем до последней мировой войны, а ее экспорт на душу населения в постоянных ценах упал в три раза с того уровня, на котором он был накануне кризиса 1929 года.

Система считается весьма рациональной, с точки зрения ее иностранных хозяев и нашей буржуазии, готовой подпевать им за комиссионные. Но эта система настолько иррациональна для всех остальных, что чем больше она развивается, тем больше обостряются ее внутренние несоответствия и напряжение, ее явные противоречия. Даже запаздывающая и зависимая индустриализация, которая совершенно спокойно сосуществует с латифундиями и неравенством, способствует росту безработицы, а не помогает с ней покончить; бедность распространяется, а богатство сосредотачивается – и это происходит в регионе, где неустанно множатся легионы незанятых рук. Новые фабрики открываются в привилегированных полюсах развития – Сан-Паулу, Буэнос-Айресе, Мехико, – но рабочей силы требуется все меньше и меньше.

Система не предусмотрела лишь одну маленькую неприятность: людей слишком много. И люди размножаются. Они занимаются любовью страстно, но без предосторожностей. Все больше людей остается на обочине дороги, не находя работы ни в сельской местности, где царят латифундии с гигантскими пустошами, ни в городе, где правят машины: система отвергает людей. Североамериканские миссионеры массово стерилизуют женщин и сеют противозачаточные таблетки, диафрагмы, спирали, презервативы и календари с отмеченными опасными днями, но порождают детей. Латиноамериканские дети упрямо продолжают появляться на свет, отстаивая природное право на место под солнцем на этих великолепных землях, которые могли бы дать всем то, в чем они отказывают почти каждому.

В начале ноября 1968 года Ричард Никсон во всеуслышание заявил, что «Союз ради прогресса» существует уже семь лет, однако недоедание и нехватка продовольствия в Латинской Америке только усугубляются. Всего несколькими месяцами ранее, в апреле того же года, Джордж У. Болл⁸ писал в журнале Life: «По крайней мере в ближайшие несколько десятилетий недовольство более бедных стран не будет угрожать сложившемуся порядку. Как ни стыдно это признавать, но на протяжении многих поколений мир на две трети состоит из бедных и на одну треть из богатых. Как бы несправедливо это ни было, но власть бедных стран ограничена». Болл возглавлял делегацию США на Первой конференции по торговле и развитию в Женеве (ЮНКТАД) и голосовал против девяти из 12 общих принципов, принятых конференцией и направленных на смягчение неблагоприятного положения развивающихся стран в международной торговле.

Бедняков в Латинской Америке убивают массово и тайно: каждый год три бомбы, равные сброшенной на Хиросиму, беззвучно взрываются, унося жизни людей, которые привыкли страдать, стиснув зубы. Эта систематическая жестокость, пусть неявная, но реальная, нарастает: об этих преступлениях сообщается не в криминальной хронике, а в статистике ПСО (Продовольственной и сельскохозяйственной Организации Объединенных Наций). Болл говорит, что безнаказанность все еще возможна, потому что бедные не могут развязать мировую войну. Однако империя обеспокоена: не в силах умножить пищу, она делает все возможное, чтобы уменьшить количество едоков. «Борись с бедностью – убей нищего!» – нацарапал мастер черного юмора на стене дома в Ла-Пасе. А разве наследники Мальтуса⁹ не предлагают убивать будущих нищих еще до их рождения? Роберт Макнамара, президент Всемирного банка, бывший президент компании Ford и бывший министр обороны, утверждает, что самым большим препятствием для развития Латинской Америки является демографический взрыв, и заявляет, что Всемирный банк будет отдавать приоритет в кредитовании странам, которые реализуют планы по контролю над рождаемостью. Макнамара с сожалением отмечает, что мозг бедняков работает на 25 % хуже, а технократы Всемирного банка (которым посчастливилось родиться) жужжат компьютерами и складывают слова в сложные обороты речи, перечисляя преимущества не появления на свет. «Если развивающаяся страна со средним доходом на душу населения 150–200 долларов в год сумеет снизить рождаемость на 50 % в течение 25 лет, то через 30 лет ее доход на душу населения будет как минимум на 40 % выше, чем в противном случае, а через 60 лет – вдвое выше», – утверждается в одном из документов организации. Широко известна фраза Линдона Джонсона: «Пять долларов, вложенные в борьбу с ростом населения, более эффективны, чем сто долларов, вложенные в экономический рост». Дуайт Эйзенхауэр предсказывал, что если население Земли будет размножаться такими же темпами, то обострится не только опасность революции, но и произойдет «снижение уровня жизни всех народов, включая наш».

У себя дома, в своих границах, Соединенные Штаты не сталкиваются с проблемой демографического взрыва, но проявляют исключительную озабоченность в стремлении распространять и навязывать принципы планирования семьи по всему миру. Не только правительству, но и Рокфеллеру и Фонду Форда снятся кошмары о миллионах детей, которые, как саранча, слетаются с горизонтов третьего мира. Платон и Аристотель занимались этим вопросом еще до Мальтуса и Макнамары, но в наше время это всеобщее наступление имеет четкую функцию: оно призвано оправдать крайне неравномерное распределение доходов между странами и между социальными классами, убедить бедных, что их бедность – результат нежелания избегать рождения детей, и поставить преграду движению и восстанию масс. В Юго-Восточной Азии, во Вьетнаме, внутриматочные спирали соревнуются с бомбами и шрапнелью в попытках остановить рост населения.В Латинской Америке убивать партизан в утробе матери более гигиенично и эффективно, чем в горах или на улицах. В Амазонии американские миссии стерилизовали тысячи женщин, несмотря на то что это самый малонаселенный из обитаемых регионов на планете. В большинстве латиноамериканских стран избытка людей нет – их не хватает. В Бразилии на квадратный километр приходится в 38 раз меньше жителей, чем в Бельгии; в Парагвае – в 49 раз меньше, чем в Англии; в Перу – в 32 раза меньше, чем в Японии. Гаити и Сальвадор, человеческие муравейники Латинской Америки, имеют меньшую плотность населения, чем Италия. Выдвигаемые предлоги оскорбляют разум, реальные намерения вызывают негодование. Ведь не менее половины территорий Боливии, Бразилии, Чили, Эквадора, Парагвая и Венесуэлы не заселены. Ни в одной латиноамериканской стране население не растет медленнее, чем в Уругвае, стране стариков, и при этом ни одно государство в последние годы не пострадало так сильно от кризиса, который, кажется, затягивает его в последний круг ада. Уругвай пуст, а его плодородные земли могли бы прокормить население, бесконечно превышающее то, которое сегодня терпит столь тяжкие лишения на этой земле.

Более века назад канцлер Гватемалы пророчески изрек: «Было бы любопытно, если бы из самых недр Соединенных Штатов, откуда исходит зло, родилось бы также и лекарство». «Союз ради прогресса» умер и похоронен, и теперь империя предлагает, скорее из страха, чем из великодушия, решить проблемы Латинской Америки, предварительно уничтожив латиноамериканцев. В Вашингтоне уже есть основания подозревать, что бедные народы непредпочитают быть бедными. Однако нельзя желать цели, не признавая средств: те, кто отрицает освобождение Латинской Америки, отрицают и наше единственно возможное возрождение, и тем самым оправдывают существующие структуры. Молодые люди множатся, поднимаются, прислушиваются: что может предложить им голос системы? Система говорит с ними на сюрреалистическом языке: она предлагает снизить рождаемость на пустынных землях; считает, что в странах, где капитала предостаточно, но он расточается впустую, не хватает средств; она называет «помощью» уродливую ортопедию займов и отток богатств, вызванный иностранными инвестициями. Она призывает крупных землевладельцев провести аграрную реформу, а олигархию – осуществить социальную справедливость. Классовая борьба, по утверждению системы, существует только по вине иностранных агентов, которые ее раздувают, однако социальные классы существуют и угнетение одних другими называется западным стилем жизни. Карательные экспедиции морской пехоты направлены на восстановление порядка и общественного спокойствия, а диктатуры, подчиненные Вашингтону, строят правовое государство в тюрьмах, запрещают забастовки и распускают профсоюзы во имя защиты свободы труда.

Неужели нам ничего не остается, кроме как сложить руки? Бедность не предначертана звездами; отсталость не плод таинственного божьего замысла. Наступают годы революции, времена искупления. Правящие классы настораживаются и в то же время предрекают всем адские страдания. В каком-то смысле правые правы, когда отождествляют себя с покоем и порядком: это поистине порядок ежедневного унижения большинства, но порядок; это покой, при котором несправедливость остается несправедливостью, а голод – голодом. Если будущее принесет неожиданности, консерватор с полным на то основанием воскликнет: «Меня предали!» И идеологи бессилия, рабы, видящие себя глазами хозяина, не преминут добавить к этому крику свои жалобные вопли. Бронзовый орел «Мэна», сбитый в день победы кубинской революции, теперь лежит брошенный, с перебитыми крыльями, под воротами в старом квартале Гаваны¹⁰. Все началось с Кубы, а потом и другие страны пошли дорогами перемен, пусть разными способами и средствами: сохранить нынешний порядок вещей – значит увековечить преступление.

В сегодняшней действительности проглядывают призраки всех задушенных или преданных революций мучительной латиноамериканской истории, точно так же как настоящие времена предчувствовались в прошлом и порождены его противоречиями.История – это пророк, оглядывающийся назад: благодаря тому, что было, и вопреки тому, что было, она возвещает о том, что будет. Вот почему в этой книге, цель которой – рассказать историю грабежа и одновременно показать, как действуют нынешние механизмы ограбления, появляются конкистадоры на каравеллах, а рядом технократы на реактивных самолетах, Эрнан Кортес и морские пехотинцы, королевские коррехидоры¹¹ и эмиссары Международного валютного фонда, дивиденды работорговцев и прибыли General Motors. Здесь также присутствуют бесчестья, поверженные герои и революции наших дней, и мертвые, но воскресшие надежды: жертвы, которые были не напрасны. Когда Александр фон Гумбольдт¹² изучал обычаи древних коренных жителей Боготского нагорья, он узнал, что индейцы называли жертв ритуальных церемоний кихика. Quihica означало «дверь»: смерть каждого избранного открывала новый цикл из 185 лун.

Часть первая. Бедность человека как результат богатства земли

Золотая лихорадка, серебряная лихорадка

Крест на рукоятях мечей

Когда Христофор Колумб отправился пересекать огромные пустые пространства к западу от Ойкумены, он внимал голосу легенд. Страшные штормы играли его кораблями, будто ореховыми скорлупками, и бросали их в пасти чудовищ; великий змей темных морей, жаждущий человеческой плоти, подстерегал их. Люди XV века верили, что до очищающего огня Страшного суда, который разрушит мир, оставалось 1000 лет, а миром тогда считалось Средиземное море с его берегами, терявшимися в туманах Африки и Востока. Португальские мореплаватели утверждали, что западный ветер приносит странные трупы и порой гонит по воде диковинные резные бревна, но никто не подозревал, что границы мира вскоре удивительным образом раздвинутся.

Америке не хватало не только названия. Норвежцы не подозревали, что уже давно открыли ее, а Колумб, вернувшись из плавания, умер в уверенности, что достиг Азии с тыла. В 1492 году, когда испанский сапог впервые ступил на пески Багамских островов, адмирал считал, что эти острова – преддверие Японии. Колумб взял с собой в плавание книгу Марко Поло, испещренную примечаниями на полях страниц. Жители Сипанго, по словам Марко Поло, «обладают золотом в огромном количестве, и шахты, где его добывают, никогда не истощаются… Также на этом острове множество чистейшего восточного жемчуга. Жемчужины здесь розовые, круглые, огромного размера и намного ценнее, чем белый жемчуг». Слухи о богатствах Сипанго достигли ушей великого хана Хубилая¹³ и разожгли в его груди желание завоевать этот остров. Однако хан потерпел неудачу. С написанных блестящим слогом страниц Марко Поло и разлетелись по свету заманчивые выдумки: и о почти 13 000 островов в Индийском океане, с горами золота и жемчуга, и о 12 видах пряностей, произрастающих там в огромных количествах, не говоря о черном и белом перце. Перец, имбирь, гвоздика, мускатный орех и корица были столь же желанны, как и соль, которой приправляли мясо, консервируя его на зиму, не давая ему испортиться или потерять вкус. Католические монархи Испании решили спонсировать поиски прямого доступа к источникам, чтобы избавиться от обременительной цепи посредников и перекупщиков, захвативших торговлю пряностями и тропическими растениями, муслином и холодным оружием из таинственных земель Востока. Жажда драгоценных металлов, которые служили средствами платежа в торговле, также подталкивала к отправке экспедиции через проклятые океаны. Вся Европа нуждалась в серебре – месторождения Богемии, Саксонии и Тироля почти полностью истощились.

Испания переживала эпоху Реконкисты. 1492 год был не только годом открытия Америки, нового мира, рожденного из грандиозного заблуждения. Это был также год отвоевания Гранады. Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская, которые, вступив в брак, объединили свои владения, в начале 1492 года уничтожили последний оплот мусульманской религии на испанской земле. Потребовалось почти восемь веков, чтобы вернуть утраченное за семь лет [1]. Война за восстановление земель истощила королевскую казну. Но это была священная война, война христиан против ислама, и неслучайно в том же 1492 году из страны были изгнаны 150 000 евреев. Испания обретала свое место в мире как государство, поднимая меч с крестом на рукояти. Королева Изабелла стала крестной матерью Святой инквизиции. Открытие Америки нельзя объяснить без военной традиции войн крестоносцев, господствовавшей в средневековой Кастилии, и Церковь без колебаний объявила священным завоевание неизвестных земель по ту сторону океана. Папа Александр VI, родившийся в Валенсии, провозгласил королеву Изабеллу владычицей и госпожой Нового Света. Расширение границ королевства Кастилия расширяло царство Божье на земле.

Через три года после открытия Америки Христофор Колумб возглавил военную кампанию против индейцев Доминиканы. Горстка кавалеристов, 200 пехотинцев и несколько собак, специально обученных бросаться на людей, истребили индейцев, оставив в живых не более десятой части. Более пятисот захваченных в плен, отправленных в Испанию, были проданы в рабство в Севилье и умерли жалкой смертью [2]. Однако некоторые теологи выступили с протестом, и в начале XVI века обращение индейцев в рабство было формально запрещено. На самом же деле оно было не только не запрещено, но и благословлено: перед каждым вторжением капитаны-завоеватели должны были публично, в присутствии нотариуса, зачитывать индейцам длинное и витиеватое Requerimiento¹⁴, увещевающее их обратиться в святую католическую веру: «Если вы этого не сделаете или будете злонамеренно медлить, заверяю вас, что с Божьей помощью я выступлю против вас с полной силой и буду вести против вас войну всеми возможными способами и средствами, и подчиню вас ярму и послушанию Церкви и Его Величества, и возьму ваших жен и детей и сделаю их рабами, и как таковых продам их, и распоряжусь ими так, как прикажет Его Величество, и заберу ваши товары и нанесу вам весь возможный вред и ущерб, какой только смогу…» [3].

Америка считалась обширной империей Дьявола, искупление которой было либо невозможно, либо сомнительно, однако фанатичная борьба против ереси туземцев смешивалась с исступлением, которое блеск сокровищ Нового Света вызвал в рядах конкистадоров. Берналь Диас дель Кастильо, солдат, служивший под началом Эрнана Кортеса во время завоевания Мексики, пишет, что они прибыли в Америку, «чтобы служить Богу и Его Величеству, а также ради богатства».

Когда Колумб достиг атолла Сан-Сальвадор, он был ошеломлен изумительно прозрачными водами Карибского моря, зелеными пейзажами, чистотой и сладостью воздуха, великолепными птицами и молодыми людьми «весьма хорошего роста и сложения, очень красивыми» и «очень кроткими». Он подарил индейцам «несколько красных чепцов и несколько ниток стеклянных бус, которые они надевали на шею, и многое другое, не имеющее особой ценности, что доставило им большое удовольствие и так расположило их к нам, что это было чудесное зрелище». Он показал им мечи. Индейцы не знали, что это такое, брали их за острое лезвие и ранили себе руки. Тем временем, как пишет адмирал в бортовом журнале, «я был внимателен и старался узнать, есть ли золото, и увидел, что некоторые из них носили маленькие кусочки, продев в отверстия в носу, и знаками они объяснили, что, если пойти на юг или обогнуть остров с южной стороны, можно встретить короля, у которого имеются большие сосуды, наполненные золотом, и его очень много». Потому что «золото – это богатство, и тот, у кого оно есть, вершит на этом свете все, что пожелает, и даже способен отправлять души человеческие в рай». Во время своего третьего путешествия Колумб, войдя в воды у берегов Венесуэлы, все еще считал, что находится в Китайском море; это не помешало ему сообщить, что оттуда простирается бескрайняя земля, ведущая к земному раю. Америго Веспуччи, исследуя побережье Бразилии на рубеже XVI века, писал Лоренцо Медичи: «Деревья здесь такие прекрасные и мягкие, что мы словно в земном раю…» [4]. В 1503 году Колумб с горечью писал королям Испании с Ямайки: «Открыв Индию, я сказал, что эти земли – самое богатое владение в мире. Я говорил о золоте, жемчуге, драгоценных камнях, пряностях…»

В Средние века мешочек перца ценился выше человеческой жизни, но именно золото и серебро стали ключами, которыми эпоха Возрождения открыла врата рая на небесах и двери капиталистического меркантилизма на земле. Эпос об испанцах и португальцах в Америке сочетал распространение христианской веры с узурпацией и разграблением богатств коренных народов. Европейское могущество распространялось, пытаясь охватить весь мир. Нетронутые земли, покрытые густыми джунглями и полные опасностей, распаляли жадность капитанов, благородных рыцарей и солдат в лохмотьях, отправившихся на охоту за невероятными военными трофеями: они верили в славу, «солнце мертвых», и в отвагу. «Удача помогает смелым», – говорил Кортес. Он заложил все личное имущество, чтобы снарядить военный поход в Мексику. Экспедиции Колумба и Магеллана финансировало государство, что было редким исключением – прочие авантюры оплачивались не государством, а самими конкистадорами или крупными торговцами и банкирами [5].

Так родился миф об Эльдорадо, о купающемся в золоте правителе, которого индейцы выдумали, чтобы отпугнуть незваных гостей: многие, от Гонсало Писарро¹⁵ до Уолтера Рэли¹⁶, тщетно гонялись за этим призраком по джунглям и водам Амазонки и Ориноко. Мираж «горы, из которой текло серебро» стал реальностью в 1545 году, с открытием Потоси, но до тех пор многие экспедиции, безуспешно пытавшиеся добраться до источника серебра вверх по реке Парана, погибли, сраженные голодом и болезнями или стрелами индейцев.

Да, на Мексиканском плато и в высокогорьях Анд скопились огромные запасы золота и серебра. В 1519 году Эрнан Кортес открыл для Испании баснословные сокровища ацтеков Монтесумы, а 15 лет спустя в Севилью прибыл огромный выкуп – комната, полная золота, и две комнаты серебра, которые Франсиско Писарро заставил заплатить за инка Атауальпу¹⁷, прежде чем его задушить. Раньше золото, награбленное на Антильских островах, использовалось Короной для оплаты услуг моряков, сопровождавших Колумба в его первом путешествии [6]. В конце концов население Карибских островов перестало платить подати, потому что на островах никого не осталось. Коренные жители погибли на золотых приисках, выполняя тяжелую работу по промыванию песка, стоя по пояс в воде, или возделывали поля до полного изнеможения, согнув спины под тяжестью сельскохозяйственных инструментов, привезенных из Испании. Многие индейцы Доминиканы предчувствовали судьбу, которую им уготовили белые угнетатели: они убивали своих детей и совершали массовые самоубийства. Испанский историк Фернандес де Овьедо в середине XVI века так объяснял это самоуничтожение жителей Антильских островов: «Многие из них, развлечения ради, предпочитали травить себя ядом, лишь бы не работать, а другие вешались собственными руками» [7].

Боги возвращались с неведомым оружием

Во время своего первого путешествия, проходя через Тенерифе, Колумб стал свидетелем чудовищного извержения вулкана. Оно словно бы предвещало то, что вскоре произойдет на бескрайних новых землях, которые путешественникам предстоит встретить на их «западном пути» в Азию. Там была Америка, берега которой мелькали вдали. Завоевание распространялось волнами, как бушующий прилив. За адмиралами приходили аделантадо¹⁸, а экипажи кораблей превращались в воинство захватчиков. Папские буллы даровали Африку короне Португалии, а короне Кастилии – земли, «неизвестные, равно как и те, что уже были открыты вашими посланниками, и те, что будут открыты в будущем…». Америка была подарена королеве Изабелле. В 1508 году новая булла даровала испанской короне на вечные времена все десятины, собранные в Америке: Patronato universal¹⁹, вожделенное покровительство королями Церкви Нового Света, давало испанской короне право распоряжаться церковными доходами с новых земель и назначать церковных иерархов [8].

Подписанный в 1494 году Тордесильясский договор позволил Португалии занять американские территории за разделительной линией, проведенной папой римским, а в 1530 году Мартим Афонсу де Соуза основал первые португальские поселения в Бразилии, изгнав оттуда французов. К тому времени испанцы, пробираясь через адские джунгли и бескрайние пустыни, добились больших успехов в исследованиях и завоеваниях новых земель. В 1513 году перед глазами Васко Нуньеса де Бальбоа раскинулся во всем блеске Тихий океан; осенью 1522 года в Испанию вернулись уцелевшие участники экспедиции Фернана Магеллана, впервые прошедшие два океана и доказавшие, обогнув земной шар, что земля круглая. Тремя годами ранее десять кораблей Эрнана Кортеса отплыли с острова Куба в Мексику, а в 1523 году Педро де Альварадо начал завоевание Центральной Америки. Франсиско Писарро с триумфом вошел в Куско в 1533 году, захватив сердце империи инков. В 1540 году Педро де Вальдивия пересек пустыню Атакама и основал Сантьяго-де-Чили. Конкистадоры проникли в Чако и открыли Новый Свет от Перу до устья самой полноводной реки на планете.

Среди коренных жителей Америки были все: астрономы и каннибалы, инженеры и дикари каменного века. Но ни одна из местных культур не знала ни железа, ни плуга, ни стекла, ни пороха, не использовала колеса. Цивилизация, пришедшая на эти земли из-за моря, переживала творческий взлет эпохи Возрождения: Америка оказалась всего лишь очередным изобретением, встав в один ряд с порохом, печатным станком, бумагой и компасом в бурлящем потоке рождения Нового времени. Сравнительная легкость, с которой пали цивилизации завоеванных земель, объясняется неравномерным развитием двух миров. Эрнан Кортес высадился в Веракрусе в сопровождении не более ста моряков и 508 солдат, у него было 16 лошадей, 32 арбалета, десять бронзовых пушек и несколько аркебуз, мушкетов и пистолонов. И все же столица ацтеков, Теночтитлан, была тогда в пять раз больше Мадрида и вдвое превышала по численности населения Севилью, самый многолюдный из испанских городов. Франсиско Писарро вошел в Кахамарку со 180 солдатами и 37 лошадьми.

Индейцы изначально поддались изумлению и страху, что и повлекло их поражение. Император Монтесума²⁰ в своем дворце получил вот такое первое известие о пришельцах: по морю движется большой холм. Позже прибыли другие гонцы и сообщили: «…великий страх вызвал у него рассказ о том, как стреляет пушка, как она грохочет и как человек теряет сознание, теряет слух. А когда вылетает ядро, словно каменный шар, из ее чрева, оно обрушивает дождь из огня…» Чужеземцы привезли с собой «оленей», которые поднимали их «высоко, до самых крыш». Тела их были покрыты одеждой повсюду, «виднелись только лица – белые, будто закрашенные известью. Волосы у них желтые, хотя у некоторых – черные. Бороды у них длинные…» [9]. Монтесума решил, что возвращается бог Кетцалькоатль. Незадолго до этого восемь предзнаменований объявили о его возвращении. Охотники принесли ему птицу с круглой диадемой на голове, и в ней, как в зеркале, отражалось небо и заходящее на западе солнце. В этом зеркале Монтесума увидел войска воинов, наступающих на Мексику. Бог Кетцалькоатль пришел с востока и ушел на восток: он был белым и бородатым. Белым и бородатым был также Виракоча, двуполый бог инков. А восток был колыбелью героических предков майя [10].

Мстительные боги, которые теперь вернулись, чтобы свести счеты со своими народами, принесли с собой доспехи и кольчуги, сверкающие панцири, отражавшие стрелы и камни. Их оружие метало смертоносные молнии и наполняло воздух удушливым дымом. Завоеватели мастерски применяли политику предательства и интриг. Они умело использовали, например, ненависть народов, подчиненных империи ацтеков, и разногласия, раздиравшие державу инков. Тлашкальтеки²¹ стали союзниками Кортеса, а Писарро воспользовался войной между наследниками империи инков, братьями, ставшими врагами, Уаскаром и Атауальпой. Конкистадоры заручились поддержкой представителей господствующих средних каст, жрецов, чиновников, военных, после того как высшие вожди индейцев были вероломно уничтожены. Кроме того, захватчики использовали и другое оружие или, если угодно, другие факторы, приведшие их к победе. Например, лошадей и бактерии.

Лошади, как и верблюды, изначально происходили из Америки, но вымерли на этих землях [11]. Завезенные в Европу арабскими наездниками, они оказались чрезвычайно полезны в Старом Свете, в его военном и экономическом развитии. Когда эти животные вновь появились в Америке в результате завоевания, то в глазах изумленных коренных жителей придали завоевателям магическую силу. Согласно одному из рассказов, когда инка Атауальпа увидел первых испанских солдат, прибывших в Америку, верхом на резвых лошадях, украшенных колокольчиками и плюмажами, которые неслись, вызывая грохот и поднимая копытами клубы пыли, он упал навзничь [12]. Вождь Текум, шедший во главе отряда майя, пронзил голову коня Педро де Альварадо своим копьем, уверенный, что конь и всадник – единое целое. Альварадо поднялся с земли и убил Текума [13]. Несколько боевых лошадей в полной амуниции разгоняли толпы индейцев, сея ужас и смерть. Во времена колонизации «священники и миссионеры убеждали неискушенных индейцев в том, что лошади – священные животные, поскольку святой Иаков, покровитель Испании, ездил на белом жеребце и с помощью Божественного провидения одержал важные победы в сражениях с маврами и евреями» [14].

Самыми эффективными союзниками завоевателей оказались бактерии и вирусы. Европейцы привезли с собой, подобно библейским язвам, оспу и столбняк, множество легочных, кишечных и венерических заболеваний, трахому, тиф, лепру, желтую лихорадку, а также разрушающий зубы кариес. Первой появилась оспа: не наказание ли небес эта неведомая и отвратительная болезнь, вызывавшая жар и разлагающая плоть? «Они уже отправились в Тласкалу, как вдруг распространилась эпидемия: кашель, жжение, зудящие нарывы», – говорится в одном из свидетельств коренных жителей. В другом сказано так: «Эта липкая, тяжелая болезнь с нарывами убила многих» [15]. Индейцы умирали как мухи, их организмы не могли сопротивляться новым болезням. А те, кто выживал, оставались слабыми и ни на что не годились. По оценкам бразильского антрополога Дарси Рибейру, более половины коренного населения Америки, Австралии и островов Океании погибло от инфекций после первого контакта с белыми людьми²² [16].

Как голодные свиньи, жаждущие золота

Дерзкая горстка завоевателей Америки прокладывала себе путь выстрелами из аркебуз, ударами шпаг и вспышками чумы. Вот что рассказали о тех временах побежденные. После резни в Чолуле Монтесума отправил новых эмиссаров навстречу Эрнану Кортесу, который продвигался в долину Мехико. Посланники преподнесли испанцам золотые ожерелья и флаги из перьев птицы кецаль. Испанцы «пришли в восторг. Подобно обезьянам, они хватали золото, присаживались от удовольствия, будто их сердца обновлялись и просветлялись. Правда в том, что они неизъяснимо жаждут золота. Их тела раздуваются от этой неистовой жажды. Будто голодные свиньи, они жаждут золота» – говорится в тексте на языке науатль, сохранившемся во Флорентийском кодексе²³. Позже, когда Кортес прибыл в Теночтитлан, великолепную столицу ацтеков, испанцы вошли в сокровищницу, «и тогда они сделали из золота огромный шар и разожгли огонь, подожгли все, что осталось, каким бы ценным оно ни было: и все сгорело. А золото испанцы переплавили в слитки…».

Началась война, и Кортес потерял Теночтитлан, но отвоевал его в 1521 году. «И не было у нас больше щитов, не было у нас больше дубинок, и нечего нам было есть, и мы ничего не ели». Опустошенный, сожженный и усеянный трупами город пал. «И всю ночь лил на нас дождь». Индейцы умирали на виселицах и от страшных пыток, однако всех отнятых у них сокровищ завоевателям было мало, и еще многие годы испанцы копали дно Мексиканского озера в поисках золота и драгоценностей, которые индейцы, как они полагали, там спрятали.

Педро де Альварадо и его войско обрушились на Гватемалу и «убили так много индейцев, что кровь текла рекой, и река Олимтепек стала красной от крови», и «все вокруг стало красным, так много крови было пролито в тот день». Перед решающей битвой «истерзанные индейцы сказали испанцам, чтобы те их больше не мучили и что у них есть много золота, серебра, алмазов и изумрудов, которые хранят вожди Нехаиб Ишкин, Нехаиб, превращенный в орла и льва, и тогда они отдались испанцам и остались с ними…» [17].

Прежде чем Франсиско Писарро перерезал горло инке Атауальпе, он получил от него выкуп в «носилках, полных золота и серебра, весивших более 20 000 марок чистого серебра, 1 326 000 эскудо чистейшего золота». Затем он двинулся на Куско. Его солдаты думали, что входят в город цезарей, такой ослепительной была столица империи инков. Однако, выйдя из оцепенения, солдаты бросились грабить храм Солнца: «Отталкивая друг друга, каждый пытался завладеть львиной долей сокровищ, солдаты в кольчугах топтали драгоценности, священные изображения, ломали золотую утварь или расплющивали ее молотом, чтобы придать более удобную для переноски форму… Чтобы превратить металл в слитки, они бросили в тигель все сокровища храма: пластины, покрывавшие стены, изумительный кованный из золота сад: деревья, птиц и другие предметы» [18].

Сегодня на Сокало, огромной пустой площади в центре столицы Мексики, католический собор стоит на руинах самого важного храма Теночтитлана, а правительственный дворец – на месте дворца Куаутемока, вождя ацтеков, повешенного Кортесом. Конкистадоры сровняли Теночтитлан с землей. Город Куско в Перу постигла та же участь, но конкистадоры не смогли полностью разрушить его гигантские стены, и сегодня в основаниях зданий можно разглядеть каменные свидетельства монументальной архитектуры инков.

Великолепие Потоси: время серебра

Говорят, что во времена расцвета города Потоси даже подковы делали из серебра [19]. Из серебра отливали алтари церквей и крылья херувимов, которых несли в торжественных процессиях: в 1658 году к Празднику Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) с улиц города, от кафедрального собора до церкви Реколетос, сняли брусчатку и выложили серебряными слитками. В Потоси серебро возводило храмы и дворцы, монастыри и игорные притоны. Серебро было причиной трагедий и празднеств, из-за него проливались кровь и вино, оно разжигало жадность и пробуждало расточительство и тягу к приключениям. Меч и крест шли рука об руку и в эпоху Конкисты, и в века колониального грабежа. Чтобы добыть серебро из недр Америки, в Потоси устремились капитаны и аскеты, наемники и миссионеры, солдаты и монахи. Превращенные в слитки и монеты, недра богатейшей горы стали важнейшим источником развития Европы. С тех пор как Писарро захватил Куско, высшей похвалой людям или вещам стало выражение «стоит целого Перу», но после открытия среброносной горы Дон Кихот Ламанчский в беседе с Санчо Пансой говорит уже иначе: «Стоит целого Потоси». Город Потоси, яремная вена вице-королевства, источник серебра Америки, согласно переписи 1573 года, насчитывал 120 000 жителей. Прошло всего 28 лет с тех пор, как город возник в пустынных высокогорьях Анд, а в нем, как по волшебству, уже было столько же жителей, сколько в Лондоне, и больше, чем в Севилье, Мадриде, Риме или Париже. В 1650 году по новой переписи населения в Потоси насчитывалось уже 160 000 жителей. Это был один из крупнейших и богатейших городов мира, с населением в десять раз больше, чем Бостон, в те времена, когда Нью-Йорк еще даже не получил своего имени.

История Потоси началась не с испанцев. Еще задолго до появления европейцев инка Уайна Капак слышал, как его вассалы говорили о прекрасной горе Сумак-Урку, и наконец смог увидеть ее, когда его, больного, отвезли к горячим источникам Тарапайи. Лежа в соломенной хижине деревни Кантумарка, инка впервые увидел идеальный конус, гордо возвышающийся среди горных вершин. Уайна Капак был поражен. Бесконечные оттенки красного, стройная форма и гигантские размеры холма и в дальнейшем вызывали восхищение и изумление. Однако инка догадывался, что в недрах горы должны быть сокрыты драгоценные камни и богатые металлы, и хотел добавить храму Кориканча, или храму Солнца, в Куско новые украшения. Золото и серебро, которые инки добывали в шахтах Кольке-Порко и Андакабы, не покидали пределов империи: эти металлы предназначались не для торговли, а служили для поклонения богам. Едва рудокопы-индейцы вонзили каменные орудия в серебряные жилы прекрасного холма, как из глубин горы донесся громовой голос, сбивший их с ног. Голос произнес на языке кечуа: «Это не для вас. Бог хранит эти богатства для тех, кто придет издалека». Индейцы в ужасе разбежались, а инка покинул холм. Перед уходом он дал горе новое имя – Потоси, что означает: «Гремит, взрывается, грохочет».

«Те, кто придет издалека» с появлением не тянули. Конкистадоры проложили путь к горе. Когда они прибыли, Уайна Капак был уже мертв. В 1545 году индейский пастух Уальпа шел по следам сбежавшей ламы и был вынужден заночевать на склоне холма. Чтобы не замерзнуть насмерть, он развел костер. Пламя осветило ярко-белую породу. Это было чистое серебро. Испанцы бросились к горе.

Богатство потекло рекой. Карл V, король объединенных Кастилии и Арагона и император Священной Римской империи, поспешил выразить свою признательность, даровав Потоси титул Императорского города и герб с такой надписью: «Я – богатый Потоси, я – сокровище мира, я – царь гор, мне завидуют короли». Спустя всего 11 лет после открытия Уальпы новорожденный Императорский город уже отмечал коронацию Филиппа II, сына и наследника Карла V, празднествами, которые длились 24 дня и обошлись в восемь миллионов песо. Охотники за сокровищами обрушились на негостеприимное место. Гора высотой почти 5000 метров притягивала авантюристов, будто сильнейший магнит, но у ее подножия жизнь была суровой и беспощадной: холод приходилось терпеть, как будто это был обязательный налог. Однако в Потоси быстро возникло богатое и беспорядочное общество. Город бурно рос на потоках драгоценного металла. Потоси стал «главным нервом королевства», как назвал его вице-король Уртадо де Мендоса. В начале XVII века в городе уже насчитывалось 36 великолепно украшенных церквей, столько же игорных домов и 14 школ танцев. Салоны, театры и сцены для проведения праздников украшали богатыми гобеленами, драпировками, гербами, золотыми и серебряными изделиями; с балконов домов свисали разноцветные шелковые флаги, стяги из золотой и серебряной парчи. Шелка и другие ткани привозили из Гранады, Фландрии и Калабрии, шляпы – из Парижа и Лондона, алмазы – с Цейлона, драгоценные камни – из Индии, жемчуг – из Панамы, чулки – из Неаполя, хрусталь – из Венеции, ковры – из Персии, духи – из Аравии, фарфор – из Китая. Дамы блистали драгоценностями, бриллиантами, рубинами и жемчугом, а кавалеры щеголяли тончайшими вышитыми тканями из Голландии. За корридой следовали игры в кольца, и никогда не бывало недостатка в дуэлях в средневековом стиле – то были поединки любви и гордости. Дуэлянты сверкали железными шлемами, украшенными изумрудами и пышными плюмажами, восседали на роскошно убранных чилийских жеребцах с золотыми стременами и бились на мечах из Толедо.

В 1579 году судья Матиенсо жаловался: «В городе ни дня не обходится без дебошей, бесстыдства и дерзости». К тому времени в Потоси уже насчитывалось 800 профессиональных игроков и 120 знаменитых проституток, в блестящие салоны к которым стекались владельцы рудников. В 1608 году в Потоси торжества в честь Пресвятого Таинства длились несколько дней: шесть дней давали комедии, а по вечерам веселились на маскарадах, восемь дней подряд шли бои быков, три дня – танцевальные вечера, два дня продолжались рыцарские турниры и другие развлечения.

Испания держала дойную корову, но молоко забирали другие

В 1545–1558 годах были открыты богатые серебряные рудники в Потоси на территории современной Боливии, а также в Сакатекасе и Гуанахуато в Мексике; в тот же период начал применяться процесс ртутной амальгамации, который сделал возможной добычу серебра более низкой пробы. Серебряный бум быстро затмил золотодобычу. К середине XVII века серебро составляло более 99 % экспорта минералов испаноязычной Америки [20].

В то время Америка была огромным рудником, центром которого представлялась гора Потоси. Некоторые боливийские писатели, охваченные чрезмерным энтузиазмом, утверждают, что за три столетия Испания получила из Потоси достаточно металла, чтобы построить серебряный мост от вершины этой горы до ворот королевского дворца на другом берегу океана. Этот образ, несомненно, является плодом фантазии, но тем не менее он намекает на реальность, которая и в самом деле кажется сказочной: поток серебра достиг гигантских масштабов. Американский историк и один из основоположников экономической истории Эрл Джефферсон Гамильтон в своей известной работе, основанной на данных из Каса-де-Контратасьон²⁴, приводит поразительные цифры. В период с 1503 по 1660 год в порт Севильи прибыло 185 000 килограммов золота и 16 миллионов килограммов серебра. Объем серебра, перевезенного в Испанию чуть более чем за полтора века, в три раза превысил общие европейские запасы [21]. При этом надо заметить, что в расчеты не включен огромный объем контрабандного экспорта американского серебра, которое переправлялось на Филиппины, в Китай и саму Испанию.

Металлы, захваченные в новых колониальных владениях, стимулировали экономическое развитие Европы и, можно сказать, даже сделали его возможным. Даже последствия завоевания Александром Македонским сокровищ персов, которыми он наполнил эллинский мир, не могут сравниться с масштабами этого невероятного вклада Америки в прогресс других стран. Не в развитие Испании, конечно, хотя источники американского серебра принадлежали именно ей. Как говорили в XVII веке, «Испания подобна рту, который принимает пищу, пережевывает ее, измельчает, чтобы сразу же отправить в другие органы, и сохраняет лишь мимолетный вкус или частицы, которые случайно прилипли к его зубам» [22]. Корова принадлежала испанцам, но молоко пили другие. Кредиторы королевства, в основном иностранцы, планомерно опустошали казну севильского Каса-де-Контратасьон, где под тремя замками и в руках трех разных людей хранились сокровища Америки.

Корона была заложена. Почти все грузы серебра заранее передавались немецким, генуэзским, фламандским и испанским банкирам [23]. Та же участь постигла значительную часть налогов, собираемых внутри Испании: в 1543 году 65 % всех доходов короны направлялось на выплату годовых процентов по долговым обязательствам. В испанскую экономику попадала лишь малая часть американского серебра; даже если доставленное серебро было официально зарегистрировано в Севилье, на деле оно оказывалось в руках семьи Фуггер – могущественных банкиров, которые предоставили папе средства на завершение строительства собора Святого Петра, – а также других крупных кредиторов того времени, таких как Вельзеры, Шетцы или Гримальди. Серебро также шло на оплату экспорта товаров,не произведенных в Испании, которые предназначались для Нового Света.

В этой богатой империи метрополия была бедна, хотя в ней и создавалась иллюзия процветания, раздувая все новые и новые пузыри: Корона вела войну на нескольких фронтах, аристократия предавалась расточительству, а священники и воины, дворяне и нищие множились на испанской земле с той же бешеной скоростью, с какой росли цены на товары и процентные ставки на займы. В королевстве обширных, бесплодных латифундий промышленность умирала еще до рождения, а больная испанская экономика не могла выдержать резкого роста спроса на продукты питания и товары, который был неизбежным следствием колониальной экспансии. Значительное увеличение государственных расходов и удушающая нагрузка на потребности заморских владений обостряли торговый дефицит и стремительно разгоняли инфляцию. Первый министр Франции Жан-Батист Кольбер писал: «Чем больше государство торгует с испанцами, тем больше у него серебра». В Европе шла острая борьба за завоевание испанского рынка, и эта борьба включала в себя и рынок, и серебро Америки. Французский меморандум конца XVII века свидетельствует, что Испания тогда доминировала лишь в пяти процентах торговли со «своими» колониальными владениями за океаном, несмотря на юридическую иллюзию монополии. Около трети всей торговли находилось в руках голландцев и фламандцев, четверть – у французов, генуэзцы контролировали более 20 %, англичане – 10 %, а немцы – чуть меньше [24].Америка была для европейцев деловым предприятием.

Карл V, унаследовавший высший титул в Священной Римской империи путем подкупа на выборах, провел в Испании всего 16 из 40 лет своего правления. Этот монарх с выдающимся подбородком и глупым взглядом, взошедший на трон, не зная ни единого слова на кастильском языке, правил в окружении хищной фламандской свиты. Он выдавал приближенным разрешения на вывоз из Испании мулов и лошадей, груженных золотом и драгоценностями, а также вознаграждал их, даруя епископства и архиепископства, бюрократические титулы и даже первое разрешение на ввоз чернокожих рабов в американские колонии. Бросившись в погоню за дьяволом по всей Европе, Карл V истощил сокровища Америки в религиозных войнах. С его смертью династия Габсбургов не закончилась. Испании предстояло страдать от правления австрийцев еще почти два столетия. Филипп II, сын Карла V, стал неутомимым поборником Контрреформации. Из своего гигантского дворца-монастыря Эскориал, расположенного у подножия Сьерра-де-Гвадаррамы, недалеко от Мадрида, Филипп II привел в движение страшный механизм инквизиции и обрушил свои армии на центры ереси. Кальвинизм к тому времени захватил Голландию, Англию и Францию, а турки угрожали Европе возвращением религии Аллаха. Борьба за веру обходилась дорого: немногие золотые и серебряные изделия, шедевры американского искусства, которые не прибывали в уже переплавленном виде из Мексики и Перу, выхватывали из хранилищ севильского Каса-де-Контратасьон и отправляли на переплавку в печи.

Горели и еретики или подозреваемые в ереси, сжигаемые очистительным пламенем инквизиции; первый великий инквизитор Кастилии и Арагона Торквемада жег книги, и хвост дьявола торчал из всех углов. Война против протестантизма была в то же время войной против зарождающегося капитализма в Европе. «Продолжение крестового похода, – пишет британский историк-испанист Джон Эллиотт в вышеупомянутой работе²⁵, – влекло за собой сохранение архаичной социальной организации нации крестоносцев». Металлы Америки, ставшие безумием и гибелью Испании, обеспечивали средства для борьбы против нарождающихся сил новой экономики. Карл V разгромил кастильскую буржуазию в восстании коммунерос²⁶ – это превратилось в социальную революцию против знати, ее собственности и привилегий. Восстание потерпело поражение из-за предательства города Бургоса, который четыре века спустя станет столицей генерала Франсиско Франко. После подавления последних очагов восстания Карл V вернулся в Испанию в сопровождении 4000 немецких солдат. В то же время в крови утонуло и весьма серьезное восстание ткачей, прядильщиков и ремесленников, захвативших власть в Валенсии и распространивших ее по всему региону.

Защита католической веры служила маской для борьбы против хода истории. Изгнание евреев – то есть испанцев, исповедующих иудаизм, – во времена католических королей, Изабеллы I Кастильской и Фердинанда II Арагонского, лишило Испанию множества искусных ремесленников и необходимых капиталов. Изгнание мавров – испанцев, исповедующих ислам, – считается менее значительным, хотя в 1609 году не менее 275 000 человек были отправлены на границу, что имело катастрофические последствия для экономики Валенсии, а плодородные земли южнее Эбро в Арагоне оказались разорены. Ранее Филипп II, также по религиозным причинам, изгнал тысячи фламандских ремесленников, осужденных или подозреваемых в протестантизме. Этих переселенцев приняла Англия, и они дали мощный импульс развитию британской промышленности.

Из сказанного ранее видно, что главными препятствиями на пути промышленного прогресса Испании были вовсе не огромные размеры империи и трудности сообщения. Испанские капиталисты превратились в рантье, покупая долговые бумаги короны, и не вкладывали средства в испанскую экономику. Экономический излишек направлялся в непроизводительные русла: старые богачи, хозяева земель и обладатели дворянских титулов, строили дворцы и накапливали драгоценности; новые богачи, спекулянты и торговцы, покупали земли и дворянские титулы. Ни те ни другие практически не платили налоги и не могли быть заключены в тюрьму за долги. Однако тот, кто решал заняться промышленной деятельностью, автоматически терял дворянскую грамоту [25].

Торговые договоры, подписанные после военных поражений Испании в Европе, предоставляли уступки, которые стимулировали морскую торговлю между портом Кадис, вытеснившим Севилью, и французскими, английскими, голландскими и ганзейскими портами. Ежегодно от 800 до 1000 кораблей разгружали в Испании промышленные товары, произведенные за границей. Они везли серебро из Америки и испанскую шерсть, которая отправлялась на иностранные ткацкие фабрики, откуда возвращались уже готовые ткани, произведенные расширяющейся европейской промышленностью. Монополисты Кадиса лишь повышали цены на иностранные промышленные товары, которые отправляли в Новый Свет: если испанская промышленность не могла даже удовлетворить внутренний рынок, как она могла бы удовлетворить потребности колоний?

Кружева из Лилля и Арраса, голландские ткани, гобелены из Брюсселя и парча из Флоренции, венецианский хрусталь, оружие из Милана, вина и холсты из Франции заполоняли испанский рынок за счет местного производства, чтобы удовлетворить жажду роскоши и растущие потребности богатых паразитов, которые становились все более многочисленными и влиятельными в стране, все больше погружавшейся в бедность [26]. Промышленность умирала в зародыше, и Габсбурги сделали все возможное, чтобы ускорить ее уничтожение. К середине XVI века они дошли до того, что разрешили ввоз иностранных тканей, одновременно с запретом на экспорт кастильских тканей куда-либо, кроме Америки [27]. С другой стороны, как отмечает аргентинский историк и общественный деятель Хорхе Абелардо Рамос, Генрих VIII и Елизавета I в Англии проводили совсем другую политику: в этой стране, переживавшей подъем, запрещали вывоз золота и серебра, монополизировали векселя, препятствовали вывозу шерсти и изгоняли из британских портов торговцев Ганзейского союза Северного моря. Тем временем итальянские республики защищали свою внешнюю торговлю и промышленность с помощью тарифов, привилегий и строгих запретов: ремесленникам запрещалось покидать страну под страхом смертной казни.

Повсюду наступил упадок. Из 16 000 ткацких станков, которые существовали в Севилье в 1558 году, когда умер Карл V, 40 лет спустя, к моменту смерти Филиппа II, осталось только 400. Андалузское стадо поголовьем семь миллионов овец сократилось до двух миллионов. Общество той эпохи отобразил Сервантес в «Хитроумном идальго Дон Кихоте Ламанчском» – романе, получившем широкое распространение в Америке. Указ середины XVI века сделал невозможным импорт иностранных книг и запретил студентам обучаться за пределами Испании; за несколько десятилетий количество студентов в Саламанке сократилось вдвое. В стране насчитывалось 9000 монастырей, а духовенство множилось почти так же стремительно, как дворянство плаща и кинжала; 160 000 иностранцев монополизировали внешнюю торговлю, расточительство аристократии обрекало Испанию на экономическое бессилие. К 1630 году чуть более полутора сотен герцогов, маркизов, графов и виконтов собирали пять миллионов дукатов ежегодного дохода, который обильно подпитывал блеск их пышных титулов. У герцога Мединасели было 700 слуг, а у великого герцога Осуны – 300 слуг, которых он в насмешку над русским царем одевал в шубы [28].

XVII век был веком разбойников, голода и эпидемий²⁷. Нищих в Испании было бесчисленное множество, но это не мешало прибытию в страну попрошаек со всех уголков Европы. К 1700 году в Испании насчитывалось уже 625 000 идальго – военных дворян, хотя страна пустела: ее население сократилось наполовину за два века и стало равно населению Англии, которое за тот же период удвоилось. 1700 год ознаменовал конец правления Габсбургов. Крах был во всем. Хроническая безработица, огромные пустующие латифундии, хаос в денежной системе, разрушенная промышленность, проигранные войны и опустевшие сокровищницы, а также отсутствие центральной власти в провинциях – Испания, доставшаяся Филиппу V, была «почти столь же мертва, как ее умерший правитель» [29].

Бурбоны придали стране более современный облик, но к концу XVIII века в испанском духовенстве насчитывалось ни много ни мало 200 000 человек, а остальная непроизводительная часть населения продолжала стремительно увеличиваться за счет деградации страны.

В то время в Испании оставалось еще более 10 000 городов, находившихся под юрисдикцией дворянства и, следовательно, вне прямого контроля короля. Латифундии и институт майората оставались нетронутыми.

Мракобесие и фатализм продолжали процветать. Эпоха Филиппа IV еще не миновала: в его время теологическая комиссия собралась, чтобы обсудить проект строительства канала между реками Мансанарес и Тахо, и в итоге постановила, что, если бы Бог хотел, чтобы реки были судоходными, Он сам бы сделал их таковыми.

Распределение ролей между лошадью и всадником

В первом томе «Капитала» Карл Маркс писал: «Открытие золотых и серебряных месторождений Америки, крестовый поход по истреблению, порабощению и захоронению в рудниках туземного населения, начало завоевания и разграбления Ост-Индии, превращение Африканского континента в место охоты на черных рабов: все это факты, знаменующие рассвет эры капиталистического производства. Эти идиллические процессы представляют собойфундаментальные факторы в движении первоначального накопления капитала».

Грабеж, как внутренний, так и внешний, стал основным средством первоначального накопления капитала, которое, начиная со Средних веков, обеспечило появление нового исторического этапа в мировом экономическом развитии. С расширением денежной экономики неравный обмен охватывал все больше социальных слоев и регионов планеты. Бельгийский экономист, марксистский теоретик Эрнест Мандель подсчитал стоимость золота и серебра, собранных в Америке к 1660 году, добычу, полученную в Индонезии Голландской Ост-Индской компанией с 1650 по 1780 год, прибыль французского капитала от работорговли в XVIII веке, доходы от рабского труда на Британских Антильских островах и грабеж Индии Англией за полвека. Итоговая сумма превышает стоимость всего капитала, инвестированного во все европейские индустрии к 1800 году [30]. Мандель отмечает, что эта гигантская масса капитала создала в Европе благоприятный инвестиционный климат, стимулировала «дух предпринимательства» и непосредственно финансировала создание мануфактур, давших мощный толчок промышленной революции.Однако одновременно с этим колоссальная международная концентрация богатства в пользу Европы препятствовала в ограбленных регионах переходу к накоплению промышленного капитала. «Двойная трагедия развивающихся стран заключается в том, что они не только стали жертвами этого процесса международной концентрации, но и впоследствии были вынуждены компенсировать свое промышленное отставание, то есть осуществлять первоначальное накопление промышленного капитала в мире, уже насыщенном товарами, произведенными зрелой западной промышленностью» [31].

Американские земли были открыты, завоеваны и колонизированы в процессе расширения коммерческого капитала. Европа протягивала руки, чтобы охватить весь мир. Ни Испания, ни Португалия не получили выгод от стремительного подъема капиталистического меркантилизма, хотя именно их колонии в значительной степени обеспечили золотом и серебром эту экспансию. Как мы уже видели, пусть драгоценные металлы Америки и озарили обманчивую удачу испанской знати, которая продолжала жить в эпоху позднего Средневековья вразрез с ходом истории, они одновременно предопределили упадок Испании в последующие века. В других регионах Европы современный капитализм смог зародиться во многом благодаря экспроприации первобытных народов Америки. После грабежа накопленных сокровищ последовала систематическая эксплуатация принудительного труда коренных жителей и африканских рабов, которых торговцы вывозили из Африки.

Европа нуждалась в золоте и серебре. Средства обращения множились без остановки, и нужно было подпитывать капиталистическое движение в момент его рождения: буржуазия захватывала города, основывала банки, производила и обменивала товары, завоевывала новые рынки. Золото, серебро, сахар: колониальная экономика, скорее поставщик, чем потребитель, была построена в соответствии с потребностями европейского рынка и находилась у него на службе. Стоимость экспорта драгоценных металлов из Латинской Америки в течение длительных периодов XVI века была в четыре раза выше стоимости импорта, состоявшего преимущественно из рабов, соли, вина и масла, оружия, тканей и предметов роскоши. Ресурсы текли в Европу, чтобы накапливаться в руках новых наций. Это была основная миссия, которую привезли с собой первопроходцы, хотя они также распространяли Евангелие – почти так же часто, как хлыст, – среди умирающих индейцев. Экономическая структура иберийских колоний изначально подчинялась внешнему рынку и, как следствие, сосредоточилась вокруг экспортного сектора, где концентрировались доходы и власть.

На протяжении всего процесса – от добычи металлов до последующего производства продовольствия – каждая область отождествлялась с тем, что она производила, и производила то, что от нее ожидали в Европе.Каждый товар, погруженный в трюмы галеонов, пересекавших океан, становился не только товаром, но и судьбой региона, в котором был произведен. Международное разделение труда, возникшее вместе с капитализмом, больше напоминало распределение ролей всадника и лошади, как отмечает американский экономист Пол Баран [32]. Рынки колониального мира становились лишь придатками внутреннего рынка капитализма, который набирал силу.

Бразильский экономист Селсу Фуртаду подчеркивает, что европейские феодалы получали экономический излишек от зависимого населения и использовали его в своих же регионах, тогда как главной целью испанцев, получивших от короля шахты, земли и индейцев в Америке, было извлечение излишков для их передачи в Европу [33]. Это наблюдение помогает понять конечную цель, с которой создавалась экономика колониальной Америки: хотя формально она демонстрировала некоторые феодальные черты, на деле она обслуживала зарождающийся капитализм в других частях мира. В конце концов, и в наше время существование богатых капиталистических центров невозможно объяснить без существования бедных и зависимых периферий: те и другие составляют часть одной системы.

Однако не весь излишек отправлялся в Европу. Колониальная экономика также финансировала расточительство купцов, владельцев шахт и крупных землевладельцев, которые делили между собой доходы от труда индейцев и чернокожих рабов под бдительным и всевластным надзором Короны и ее главной союзницы – Церкви. Власть была сосредоточена в руках немногих, которые отправляли в Европу металлы и продукты питания, а из Европы получали предметы роскоши, на наслаждение которыми они тратили свои растущие состояния. Правящие классы не проявляли ни малейшего интереса к диверсификации внутренних экономик или повышению технического и культурного уровня населения: их функция в международной системе, частью которой они были, заключалась в ином, а огромная массовая бедность, столь выгодная с точки зрения господствующих интересов, препятствовала развитию внутреннего потребительского рынка.

Один французский экономист утверждает, что худшим колониальным наследием Латинской Америки, объясняющим ее нынешнюю значительную отсталость, является отсутствие капитала. Однако все исторические данные свидетельствуют о том, что колониальная экономика в прошлом приносила огромные богатства тем классам, которые внутри региона были связаны с колониальной системой господства [34]. Большое количество доступной рабочей силы, которая была бесплатной или практически бесплатной, и огромный европейский спрос на американские товары сделали возможным, по словам аргентинского историка и социолога Серхио Багу, «раннее и значительное накопление капиталов в иберийских колониях. Однако основная часть бенефициаров вместо того, чтобы расширяться, сокращалась пропорционально росту населения, что подтверждается фактом постоянного увеличения числа безработных европейцев и креолов» [35]. Капитал, оставшийся в Америке, после вычета львиной доли, ушедшей в примитивный процесс накопления европейского капитализма, не породил в этих землях процесса, аналогичного европейскому. Излишки не использовались для создания основ промышленного развития, а направлялись на строительство величественных дворцов и показных храмов, покупку драгоценностей, роскошной одежды и мебели, содержание многочисленной прислуги и расточительство на празднества. В значительной степени этот излишек также застывал в виде покупок новых земель или продолжал циркулировать в спекулятивной и торговой деятельности.

На закате колониальной эпохи Гумбольдт обнаружил в Мексике «огромные массы капитала, сосредоточенные в руках владельцев шахт или торговцев, ушедших из коммерции». По его свидетельству, не менее половины недвижимости и общего капитала Мексики принадлежало Церкви, которая также контролировала значительную часть оставшихся земель через ипотечные залоги [36]. Мексиканские шахтовладельцы вкладывали свои излишки в покупку латифундий и ипотечные займы, как и крупные экспортеры из Веракруса и Акапулько; Церковь расширяла свои возможности таким же способом. Дома, способные превратить простолюдина в князя, и ослепительные храмы росли как грибы после дождя.

В Перу в середине XVII века крупные капиталы, накопленные энкомендеро²⁸, шахтовладельцами, инквизиторами и чиновниками имперской администрации, направлялись в торговлю. Состояния, заработанные на выращивании какао в Венесуэле, которое началось в конце XVI века ценой труда легионов чернокожих рабов, инвестировались «в новые плантации и другие коммерческие культуры, а также в рудники, городскую недвижимость, рабов и стада скота» [37].

Руины Потоси: серебряный круговорот

Андре Гундер Франк²⁹, анализируя природу отношений «метрополия – сателлит» в истории Латинской Америки как цепь последовательных подчинений, отметил в одной из своих работ, что регионы, которые сегодня наиболее поражены бедностью и отсталостью, в прошлом имели самые тесные связи с метрополией и переживали периоды расцвета. Эти земли были крупнейшими производителями товаров для экспорта в Европу или, позднее, в США и основными источниками капитала [38]. Метрополия оставляла эти регионы, как только по той или иной причине бизнес там приходил в упадок.

Потоси – ярчайший пример такого падения. Позже расцвет пережили серебряные шахты Гуанахуато и Сакатекас в Мексике. В XVI и XVII веках богатая серебром гора Потоси была центром колониальной жизни в Америке: вокруг нее так или иначе вращались экономика Чили, поставлявшая пшеницу, сушеное мясо, шкуры и вина; животноводство и ремесла Кордовы и Тукумана, которые обеспечивали вьючных животных и ткани; ртутные шахты Уанкавелики и регион Арика, откуда серебро отправлялось в Лиму, главный административный центр того времени. XVIII век ознаменовал начало конца для экономики, основанной на добыче серебра в Потоси. Однако во времена независимости численность населения территории, которая сегодня соответствует Боливии, все еще превосходила население нынешней Аргентины. Полтора века спустя население Боливии почти в шесть раз меньше населения Аргентины³⁰.

Общество Потоси, пораженное болезнью роскоши и расточительства, оставило Боливии лишь смутные воспоминания о своих былых великолепиях, руины церквей и дворцов, а также восемь миллионов трупов индейцев. Любой из алмазов, инкрустированных в герб богатого рыцаря, стоил больше, чем индейцу удалось бы заработать за всю жизнь работы митайо, рудокопа, но рыцарь сбежал с алмазами. Боливия, сегодня одна из беднейших стран мира, могла бы похвастаться, не будь это так трагично, тем, что способствовала накоплению богатства самых развитых стран. В наши дни Потоси – это бедный город в бедной Боливии: «Город, который дал миру больше всего и имеет меньше всего», как сказала мне одна старая дама из Потоси, закутанная в бесконечный шарф из шерсти альпаки, когда мы разговаривали в андалузском дворе ее двухсотлетнего дома. Этот город, обреченный на ностальгию, измученный бедностью и холодом, остается незаживающей раной колониальной системы в Америке – это обвинительный акт. Мир должен начать с того, чтобы попросить у него прощения.

Люди живут на обломках истории. В 1640 году отец Алон- со Альваро-Барба напечатал в Мадриде, в королевской типографии, свой замечательный трактат об искусстве обработки металлов. Олово, писал Барба, «это яд» [39]. Он упомянул горы, где «много олова, но знают об этом немногие, и, поскольку в нем не находят серебра, которое все ищут, его выбрасывают». Теперь в Потоси добывают то самое олово, которое испанцы выбрасывали как мусор. Продают даже стены старых домов – в них обнаружено качественное олово. Из 5000 шахт, которые испанцы пробили в богатой горе, веками вытекало богатство. Гора изменила цвет по мере того, как динамит опустошал ее недра и понижал уровень вершины. Груды камней, накопившиеся вокруг бесчисленных отверстий, переливаются всеми цветами: розовыми, лиловыми, пурпурными, охристыми, серыми, золотыми, коричневыми. Пестрое одеяло. Рабочие разбивают породу, а местныепаллири, искусно умеющие взвешивать и сортировать камни, будто птички, клюют остатки минералов. Они ищут олово.

В старых шахтах, которые еще не затоплены, порой бродят рудокопы, сжимая в одной руке карбидную лампу и сгибаясь в три погибели, чтобы добыть все что только возможно. Серебра больше нет. Ни малейшего блеска – испанцы вычищали жилы до последней крупицы, словно метелками. Пайякос, забойщики, кирками и лопатами копают маленькие тоннели, чтобы извлечь олово из остатков жил. «Гора все еще богата, – говорил мне безработный, разгребая землю руками и без капли без удивления. – Господь, верно, так устроил: минерал растет точно так же, как и растение». Перед богатой горой Потоси возвышается свидетель опустошения – гора, называемая Уакаджчи, что на кечуа означает «Гора, которая плакала». На ее склонах бьют многочисленные источники чистой воды, «глаза воды», которые утоляют жажду рудокопов.

В периоды расцвета, примерно в середине XVII века, город привлекал множество художников и ремесленников – испанцев, креолов или индейских ваятелей, которые оставили свой след в колониальном искусстве Америки. Мельчор Перес де Ольгин³¹, «американский Эль Греко», создал обширное религиозное наследие, которое одновременно раскрывает талант художника и языческий дух этих земель. Местные художники иногда впадали в ересь – например, писали картины, где изображали Деву Марию, кормящую одной грудью Иисуса, а другой – мужа. Золотых дел мастера, гравировщики по серебру, мастера по чеканке и краснодеревщики, работавшие с металлом, ценными породами дерева, гипсом и благородной слоновой костью, украшали многочисленные церкви и монастыри Потоси резьбой и алтарями с изысканным узором, сверкающими серебром, а также наполненные бесценными кафедрами и алтарными образами высочайшего качества. Барочные фасады храмов, вырезанные из камня, выдержали испытание веками, но этого нельзя сказать о картинах, во многих случаях сильно поврежденных влажностью, или о фигурах и легких предметах. Туристы и священники опустошили церкви, забрав все, что только можно было унести: от чаш и колоколов до статуй святого Франциска и Христа, вырезанных из бука или ясеня.

Эти разграбленные церкви, большинство из которых уже закрыты, разрушаются под натиском времени. Это печально, потому что даже в разграбленном виде они остаются великолепными сокровищами колониального искусства, которое объединяет и воспламеняет все стили, поражая своим гением и ересью. «Ступенчатый знак» древнего города Тиауанако вместо креста, а также крест рядом со священными солнцем и луной; девы и святые с натуральными волосами; виноградные лозы и колосья, обвивающие колонны до самых капителей, вместе скантутой, императорским цветком инков; русалки, Вакх и праздник жизни, чередующиеся с романским аскетизмом; смуглые лица некоторых божеств и кариатиды с чертами коренных народов. Некоторые церкви, оставшиеся без прихожан, приспособили под другие нужды. Церковь Святого Амвросия превратили в кинотеатр «Омисте». В феврале 1970 года на барочных барельефах фасада анонсировалась предстоящая премьера американской кинокомедии «Этот безумный, безумный, безумный мир» (1963). Храм ордена иезуитов также стал кинотеатром, затем складом товаров компании Grace, а в итоге – продовольственным складом для благотворительности. Но несколько церквей все еще кое-как продолжают действовать: вот уже по меньшей мере полтора века жители Потоси ставят свечи вместо того, чтобы делать денежные пожертвования. Например, церковь Святого Франциска. Говорят, что крест этой церкви ежегодно увеличивается на несколько сантиметров, а также растет борода у распятого Христа (Señor de la Vera Cruz) – величественная фигура из серебра и шелка, которая появилась в Потоси четыре века назад, привезенная неизвестно кем и неизвестно откуда. Священники не отрицают, что время от времени бреют его, и уверенно приписывают ему всевозможные чудеса: прекращение засух, избавление от эпидемий, защиту города во время осад.

Однако даже эта скульптура не смогла остановить упадок Потоси. Истощение запасов серебра сочли божественным наказанием за жестокость и грехи хозяев рудников. Позади остались пышные богослужения, как и банкеты, бои быков, танцы и фейерверки, роскошное религиозное поклонение оказалось, в конце концов, побочным продуктом рабского труда индейцев. В эпоху расцвета владельцы рудников делали невероятно щедрые пожертвования церквям и монастырям, устраивали пышные траурные церемонии. Ключом из чистого серебра можно было отомкнуть даже врата рая. Торговец Альваро Бехарано в своем завещании, составленном в 1559 году, распорядился, чтобы его тело сопровождали в последний путь «все священники и служители церквей Потоси». Шарлатанство и колдовство переплетались с официальной религией в буйстве страха и веры колониального общества. Соборование с колокольчиком и балдахином могло, как и причастие, исцелить умирающего, хотя гораздо более действенным считалось завещание на строительство храма или серебряного алтаря. Лихорадку лечили с помощью Евангелия: молитвы в одних монастырях охлаждали тело, в других – согревали. «“Символ веры” была прохладной, как тамаринд или сладкая сода, а “Богородица” – теплой, как цветы апельсина или метелка кукурузного початка» [40].

На улице Чукисака можно полюбоваться изъеденным временем фасадом дворца графов Карма и Кайяра, но теперь в этом здании находится кабинет хирурга-стоматолога. Школу на улице Ланса теперь украшает герб маэстро-де-кампо дона Антонио Лопеса де Кироги. Герб маркиза Отави с львами на задних лапах виден на портике Национального банка. «Где же они теперь живут? Должно быть, уехали далеко…» – рассказывает мне пожилая женщина из Потоси, привязанная к своему городу. Она говорит, что сначала уехали богатые, а потом и бедняки: сейчас в Потоси проживает в три раза меньше людей, чем четыре века назад. Я смотрю на гору с крыши дома на улице Уюни, очень узкой и оживленной колониальной улочке, где дома с большими деревянными балконами расположены так близко друг от друга, что соседи могут целоваться или спорить, не спускаясь на улицу. Здесь, как и во всем городе, сохранились старинные фонари с тусклым светом, под которыми, по словам Хайме Молинса, «разрешались любовные ссоры, скользили, подобно призракам, кавалеры в масках, знатные дамы и азартные игроки». Теперь в городе электрическое освещение, но это не очень заметно. На темных площадях, при свете старинных фонарей, по вечерам работают томболы, лотереи: я видел, как разыгрывали кусок торта.

Вместе с Потоси пал и Сукре. Этот город в долине с суровым климатом, который ранее назывался Чаркас, Ла-Плата и Чукисака, пользовался значительной частью богатств, вытекавших из жил богатой горы Потоси. Гонсало Писарро, брат Франсиско, обосновался здесь со своим двором, пышным, как у короля, которым он хотел стать, но не смог. Церкви и особняки, парки и загородные усадьбы появлялись здесь столь же быстро, как и юристы, мистики и риторические поэты, которые из века в век придавали городу его уникальный облик. «Тишина – вот что такое Сукре. Просто тишина. Но раньше…» Раньше это была культурная столица двух вице-королевств, резиденция главного архиепископства Америки и самого могущественного суда колонии, самый роскошный и культурный город Южной Америки. Донья Сесилия Контрерас де Торрес и донья Мария де лас Мерседес Торральба де Грамахо, дамы из Убины и Колькечаки, давали пиры, достойные Камачо³²: они соревновались в своих невероятных доходах, полученных от шахт Потоси. А когда эти роскошные праздники завершались, хозяева и гости выбрасывали с балконов серебряную посуду и даже золотые предметы обихода, чтобы их могли подобрать счастливые прохожие.

В Сукре до сих пор стоят Эйфелева башня и Триумфальная арка и поговаривают, что, продав драгоценности ее Святой Девы, можно погасить гигантский внешний долг Боливии. Но знаменитые колокола церквей, которые в 1809 году звонили в честь освобождения Америки, сегодня звучат как похоронный звон. Хриплый колокол церкви Сан-Франсиско, который некогда возвещал о восстаниях и бунтах, теперь звонит по мертвой неподвижности Сукре. Уже не так уж и важно, что Сукре все еще остается официальной столицей Боливии и что там находится Верховный суд. По улицам бродят бесчисленные адвокаты – худые, с желтой кожей, живые свидетельства упадка: доктора в старомодных очках с черной лентой. Из пустующих дворцов знатные патриархи Сукре посылают слуг продавать пирожки-эмпанадас на железнодорожные станции под окна вагонов. Говорят, что некоторым повезло так купить даже дворянский титул.

В Потоси и Сукре остались лишь призраки умершего богатства. Уанчака – еще один свидетель боливийской трагедии. В прошлом веке англо-чилийские предприниматели исчерпали здесь серебряные жилы высокой пробы шириной более двух метров. Теперь от них остались лишь дымящиеся руины. Уанчаку до сих пор можно найти на картах (как будто это все еще действующий центр добычи руды) с изображением перекрещенных кирки и лопаты.

А разве больше повезло мексиканским рудникам Гуанахуато и Сакатекаса? Согласно данным, предоставленным Александром фон Гумбольдтом,подсчитано, что за период с 1760 по 1809 год, всего за полвека, из Мексики через экспорт серебра и золота было выведено около пяти миллиардов современных долларов [41]. В то время в Америке не было более важных рудников. Великий немецкий ученый сравнил рудник Ла-Валенсиана в Гуанахуато с рудником Химмельс-Фюрст в Саксонии, который был самым богатым в Европе: на рубеже веков рудник Ла-Валенсиана производил в 36 раз больше серебра и приносил своим акционерам в 33 раза больше прибыли. В 1732 году граф Сантьяго де ла Лагуна с восторгом описывал горнодобывающий район Сакатекас и «драгоценные сокровища, скрытые в его глубоких недрах», в холмах, «все они украшены более 4000 шахт, чтобы лучше служить плодами своих недр двум Величествам» – Богу и Королю, – и «чтобы все могли утолить жажду и поделиться великим, богатым, утонченным, культурным и благородным», потому что это был «родник мудрости, порядка, оружия и благородства» [42]. Позднее священник Мармолехо описывал город Гуанахуато, пересеченный мостами, с садами, напоминающими вавилонские сады Семирамиды, с ослепительными храмами, театром, ареной для боя быков, петушиными боями, башнями и куполами, возвышающимися на фоне зеленых склонов гор. Но это была «страна неравенства», о которой Гумбольдт писал: «Пожалуй, нигде нет более ужасающего неравенства… архитектура общественных и частных зданий, изысканность женских нарядов, атмосфера общества – все это свидетельствует об исключительной утонченности, которая резко контрастирует с наготой, невежеством и грубостью простонародья». На склонах горных хребтов шахты буквально заглатывали людей и мулов. Индейцы, «жившие только ради того, чтобы дотянуть до вечера», страдали от бесконечного голода и умирали от эпидемий… Только за один год, в 1784-м, волна болезней, вызванных нехваткой еды из-за разрушительных заморозков, унесла в Гуанахуато более 8000 жизней.

Капитал не накапливался, а растрачивался. В ходу была старая поговорка: «Отец – купец, сын – дворянин, внук – нищий». В обращении к правительству в 1843 году Лукас Аламан³³ высказал мрачное предостережение, настаивая на необходимости защищать национальную промышленность с помощью системы запретов и высоких пошлин против иностранной конкуренции. «Необходимо обратиться к развитию промышленности как единственному источнику всеобщего процветания, – говорил он. – Никакой пользы не принесут Пуэбле богатства Сакатекаса, если их не будут потреблять местные мануфактуры. Если же эти мануфактуры вновь придут в упадок, как уже случалось, этот процветающий регион будет разрушен, и богатство рудников не спасет его от нищеты». Пророчество сбылось. Сегодня Сакатекас и Гуанахуато не являются даже центрами в своих округах. Оба города чахнут, окруженные руинами некогда процветающих шахтерских лагерей. Сакатекас, расположенный в засушливом высокогорье, живет за счет сельского хозяйства и поставляет рабочую силу в другие штаты. В наши дни содержание золота и серебра в его рудах резко снизилось по сравнению со старыми добрыми временами. Из 50 рудников, которые действовали в округе Гуанахуато, сейчас осталось всего два. Население прекрасного города не растет, однако туристы съезжаются сюда, чтобы полюбоваться великолепием старины, прогуляться по улицам с романтическими названиями, овеянными легендами, и ужаснуться, глядя на сто мумий, которые идеально сохранились благодаря солям земли. Половина семей в штате Гуанахуато, в среднем насчитывающих более пяти человек, сегодня живут в лачугах, состоящих всего из одной комнаты.

Пролились кровь и слезы – и все же папа римский постановил, что у индейцев есть душа

В 1581 году на заседании в Гвадалахаре Филипп II заявил, что уже треть коренного населения Америки уничтожена, а выживших заставляют платить налоги за умерших. Монарх также упомянул, что индейцев покупают и продают, что они спят под открытым небом, а матери убивают детей, чтобы спасти их от мучений в рудниках [43]. Однако лицемерие Короны превосходило даже границы империи: она получала пятую часть стоимости металлов, добытых ее подданными во всех странах испанского Нового Света, помимо других налогов. То же самое в XVIII веке творила португальская корона в Бразилии. Серебро и золото Америки, как писал Энгельс, проникли, подобно разъедающей кислоте, во все поры умирающего феодального общества Европы, и, служа интересам зарождающегося капиталистического меркантилизма, владельцы рудников превратили индейцев и африканских рабов в огромный «внешний пролетариат» для европейской экономики. Рабство времен Древней Греции и Римской империи возродилось в иной эпохе: к страданиям индейцев, империи которых были уничтожены в Испанской Америке, стоит добавить ужасающую судьбу темнокожих, вырванных из своих деревень в Африке для работы в Бразилии и на Антильских островах. Латиноамериканская колониальная экономика обладала самой высокой концентрацией рабочей силы за всю историю, чтобы обеспечить величайшее накопление богатства, которое когда-либо знала цивилизация.

Жестокая волна алчности, ужаса и дерзости обрушилась на эти земли и принесла геноцид коренного населения. По уточненным данным современных исследований, население доколумбовой Мексики составляло от 25 миллионов до 30 миллионов человек, и примерно столько же проживало в Андском регионе³⁴. В Центральной Америке и на Антильских островах насчитывалось от 10 миллионов до 13 миллионов жителей. Когда на горизонте появились корабли иноземных завоевателей, индейцев Америки насчитывалось не менее 70 миллионов, а возможно, и больше; полтора столетия спустя их численность сократилась до 3,5 миллиона [44]. По словам маркиза Баринаса, между Лимой и Паитой, где ранее проживало более двух миллионов индейцев, к 1685 году осталось лишь 4000 семей. Архиепископ Линьян-и-Сиснерос отрицал факт истребления индейцев. «Они скрываются, – говорил он, – чтобы не платить налоги, злоупотребляя свободой, которой у них не было во времена инков» [45].

Металл непрерывно струился из южноамериканских жил, а от испанского двора также непрерывно приходили бесконечные указы, которые лишь на бумаге предоставляли индейцам защиту и формально признавали их «человеческое достоинство», ведь именно на результатах их изнурительного труда держалось королевство. Закон будто бы защищал индейцев, однако в реальности эксплуатация высасывала из него кровь. От рабства к системе энкомьенда (передаче в «попечение»), затем к налоговой системе и режиму заработной платы – изменения в юридическом статусе коренного населения практически не затрагивали их реальное положение. Корона считала бесчеловечную эксплуатацию аборигенов настолько необходимой, что в 1601 году Филипп III издал указ, запрещающий принудительный труд в шахтах, но одновременно отправил секретные распоряжения продолжать существующий порядок вещей «в случае, если запрет приведет к снижению производства» [46]. В 1616–1619 годах королевский проверяющий и губернатор Хуан де Солорсано исследовал условия труда на ртутных рудниках Уанкавелики. «…Яд проникал в самую сердцевину костей, ослабляя все конечности и вызывая постоянный тремор; рабочие умирали, как правило, через четыре года», – докладывал он Совету по делам Индий³⁵ и монарху. Однако в 1631 году Филипп IV приказал сохранить ту же систему, а его преемник Карл II спустя некоторое время подтвердил этот указ. Эти ртутные рудники находились в прямом подчинении Короне – в отличие от серебряных, которые находились в руках частных предпринимателей.

За три столетия богатая гора Потоси, согласно данным Джосайи Кондера, унесла жизни восьми миллионов человек. Индейцев насильно отрывали от их сельскохозяйственных общин и перегоняли, вместе с их женщинами и детьми, к горе. Из каждых десяти отправленных на высокогорные равнины семеро не возвращались никогда. Луис Капоче, владевший рудниками и сахарными заводами, писал, что «дороги были так загружены, что казалось, будто в путь двинулось все королевство». В общинах индейцы видели, как «многие женщины вернулись, горюя, без мужей, а многие осиротевшие дети – без отцов», и знали, что на руднике их ждут «1000 смертей и бедствий». Испанцы прочесывали сотни миль в поисках рабочей силы. Многие индейцы умирали по дороге, еще до прибытия в Потоси. Однако больше всего людей погибло из-за ужасных условий труда в шахте. В 1550 году, вскоре после открытия рудника, доминиканский монах Доминго де Санто Томас заявил Совету по делам Индий, что Потоси – это «адская пасть», которая ежегодно поглощает индейцев тысячами и тысячами, и что алчные владельцы рудников обращаются с туземцами «как с бесхозными животными». Монах Родриго де Лоайса позже скажет: «Эти бедные индейцы подобны сардинам в море. Как другие рыбы преследуют сардин, чтобы захватить и съесть их, так и здесь все преследуют несчастных индейцев…» [47]. Вождям общин было предписано заменять умирающихмитайо³⁶ новыми мужчинами в возрасте от 18 до 50 лет. Двор, где индейцев распределяли между владельцами рудников и сахарных плантаций, – гигантская площадка с каменными стенами – сегодня используется рабочими для игры в футбол. Тюрьма для митайо, ныне руины, все еще видна на въезде в Потоси.

В Своде законов Индий содержались указы, предписывающие равенство прав индейцев и испанцев на эксплуатацию рудников и запрещающие нарушать права коренных жителей. Официальной истории – мертвой науке, которая в наше время собирает мертвые труды прошедших времен, – не на что было бы жаловаться, но пока законодательство о труде коренного населения обсуждалось в бесконечной переписке, а талант испанских юристов воплощался в бесчисленных строчках, выведенных чернилами, в Америке закон «принимали, но не исполняли». На самом деле, как писал Луис Капоче, «бедняга индеец – это монета, с помощью которой находят все необходимое, как с золотом и серебром, а зачастую даже лучше». Многие индейцы обращались в суд, пытаясь доказать свое смешанное происхождение, чтобы их не отправляли в рудники и не продавали на рынке.

В конце XVIII века Конколоркорво, в жилах которого текла кровь коренных жителей, отрекался от своего народа: «Мы не отрицаем, что на серебряных и ртутных рудниках погибло значительное число индейцев, но это происходит не от самой работы, а из-за разгульного образа жизни, который они ведут». Свидетельство Капоче, на службе у которого состояло много индейцев, очень показательно в этом отношении. Ледяной холод снаружи чередовался с адской жарой в глубинах шахты. Индейцы спускались в шахты, «и обычно их вытаскивали оттуда мертвыми, с разбитыми головами и ногами; на заводах каждый день происходили травмы». Митайо выбивали породу ломами, а затем поднимали ее на спине по лестницам, при свете свечи. Снаружи они вращали длинные деревянные валы на заводах или выплавляли серебро на огне после того, как измельчали и промывали его.

«Мита» была машиной для убийства индейцев. Ртуть, которую использовали для извлечения серебра методом амальгамирования, отравляла людей не меньше, чем токсичные газы в недрах земли. Отравление ртутью приводило к выпадению волос и зубов, все тело несчастного бесконтрольно тряслось. Пострадавшие, называемые «ртутниками», ползали по улицам, прося милостыню. На склонах богатой горы каждую ночь горели 6500 костров, в которых выплавляли серебро, используя ветер, якобы посланный с небес «добрым святым Августином». Из-за дыма от печей в радиусе шести лиг вокруг Потоси не осталось ни пастбищ, ни полей для посева, а ядовитые испарения не менее жестоко воздействовали на человеческий организм.

У испанцев были идеологические обоснования. Кровопролитие в Новом Свете превращалось в акт милосердия или получало религиозную интерпретацию. Вместе с виной возникла целая система оправданий для больной совести. Индейцев превращали во вьючных животных, утверждая, что они способны нести больший груз, чем слабая спина ламы, и этим же доказывали, что индейцы и в самом деле вьючные животные. Один из вице-королей Мексики полагал, что лучшим средством для исправления «природной порочности» индейцев является работа в шахтах. Гуманист Хуан Хинес де Сепульведа полагал, что индейцы заслуживали того отношения, которое к ним применялось, так как их грехи и идолопоклонство являются оскорблением для Бога. Граф и натуралист Жорж-Луи Леклерк де Бюффон утверждал, что у индейцев, которых он считал холодными и слабыми животными, не проявляется «никакой активности души». Аббат де По придумал Америку, где выродившиеся индейцы соседствовали с собаками, которые не умели лаять, несъедобными коровами и беспомощными верблюдами. Америка Вольтера, населенная ленивыми и глупыми индейцами, была страной, где свиньи имели пупки на спине, а львы были лысыми и трусливыми. Бэкон, де Местр, Монтескье, Юм и Боден отказывались признавать «деградированных людей» Нового Света равными себе. Гегель говорил о физической и духовной беспомощности Америки и утверждал, что индейцы погибли от дыхания Европы [48].

В XVII веке отец Грегорио Гарсия утверждал, что индейцы происходят от евреев, потому что, как и евреи, «они ленивы, не верят в чудеса Иисуса Христа и неблагодарны испанцам за все добро, которое те им сделали». Однако этот священник по крайней мере не отрицал, что индейцы произошли от Адама и Евы: многие теологи и мыслители так и не были убеждены буллой папы Павла III, изданной в 1537 году, которая провозгласила индейцев «истинными людьми». Отец Бартоломе де Лас Касас возмущал испанский двор обвинениями в адрес жестокости завоевателей Америки: в 1557 году один из членов королевского совета ответил ему, что индейцы слишком низки на шкале человечности, чтобы быть способными принять веру. Лас Касас посвятил свою пылкую жизнь защите индейцев от беззаконий шахтеров и владельцев энкомьенд [49]. Он говорил, что индейцы готовы скорее попасть в ад, чем иметь дело с христианами.

Завоевателям и колонизаторам поручали, то есть передавали в энкомьенду, индейцев, которых они должны были обучать христианской вере. Однако, поскольку индейцы обязаны были предоставлять «энкомендеро» личные услуги и платить экономические подати, времени на их обращение к христианскому пути спасения оставалось немного. В награду за свои услуги Эрнан Кортес получил 23 000 вассалов. Индейцев распределяли одновременно с выдачей земель по королевским пожалованиям или при их непосредственном захвате. Начиная с 1536 года индейцы вместе со своими потомками передавались в энкомьенду на два поколения: срок жизни энкомендеро и его непосредственного наследника. Начиная с 1629 года эта практика распространилась еще больше. Земли продавались вместе с находившимися на них индейцами [50]. К XVIII веку выжившие индейцы обеспечили безбедную жизнь многим поколениям завоевателей. Поскольку побежденные боги продолжали жить в памяти народа, победители оправдывали эксплуатацию индейского труда: индейцы были язычниками и не заслуживали другой жизни. Быть может, все это осталось в прошлом? Спустя 420 лет после буллы папы Павла III, в сентябре 1957 года, Верховный суд Парагвая выпустил циркуляр, в котором сообщалось всем судьям страны, что «индейцы такие же люди, как и остальные жители республики». Позднее Центр антропологических исследований Католического университета Асунсьона провел опрос, который выявил следующее: из десяти парагвайцев восемь считают, что «индейцы подобны животным». В Каагуасу, Альто-Паране и Чако на индейцев охотятся как на диких животных, продают по дешевке и эксплуатируют в условиях, близких к рабству. Тем не менее почти во всех парагвайцах течет кровь коренных народов, и Парагвай не устает слагать песни, стихи и речи в честь «души гуарани»³⁷.

Тупак Амару вспоминает о битвах

Когда испанцы ворвались в Америку, теократическая империя инков находилась на пике своего могущества. Ее власть распространялась на территории современного Перу, Боливии и Эквадора, охватывала часть Колумбии и Чили, доходила до северной Аргентины и бразильских джунглей. В долине Мехико достигла высокого уровня развития конфедерация ацтеков, а на Юкатане и в Центральной Америке жили наследники грандиозной цивилизации майя, умелые воины и искусные мастера.

Несмотря на то что эти государства долгое время разрушали завоеватели, сохранилось множество свидетельств их величия: религиозные памятники, которые ничем не уступают египетским пирамидам; эффективные инженерные решения для борьбы с засухой; произведения искусства, свидетельствующие о непревзойденном таланте мастеров. В музее Лимы можно увидеть сотни черепов, которые подвергались трепанации и лечению с помощью золотых и серебряных пластин, выполненных хирургами инков. Майя были выдающимися астрономами, они измеряли время и пространство с поразительной точностью и открыли значение числа ноль раньше любой другой цивилизации в истории. Оросительные каналы и искусственные острова, созданные ацтеками, ослепили Эрнана Кортеса, хотя и не сияли золотом.

Завоевание подрубило основы этих цивилизаций, но открытие рудников принесло даже худшие последствия, чем кровь и огонь войны. Для работы на рудниках требовалось масштабное перемещение населения, отчего рушились сложившиеся сельскохозяйственные общины. Рудники не только уносили бесчисленные жизни работников, но и косвенно наносили непоправимый вред коллективной системе земледелия. Индейцев загоняли на работу в подземные галереи и тоннели, и, попав в кабалу к энкомендеро, бывшие земледельцы вынуждены были отдавать брошенные земли за бесценок. На побережье Тихого океана испанцы разрушили или позволили исчезнуть огромным плантациям кукурузы, маниока, фасоли, земляного ореха арахиса и батата; пустыня быстро поглотила большие территории, которые когда-то были живы благодаря сети оросительных каналов, построенных инками. Спустя четыре с половиной века после завоевания на месте большинства дорог, связывавших империю, остались лишь камни и кустарники. Гигантские общественные сооружения инков в большинстве своем были стерты временем или разрушены руками узурпаторов, в Андах до сих пор сохранились бесконечные террасы, которые позволяли и продолжают позволять возделывать горные склоны. Один американский инженер в 1936 году подсчитал, что если бы эти террасы были построены в том году с использованием современных технологий, то их стоимость составила бы около 30 000 долларов за акр [51]. Империя, не знавшая ни колеса, ни лошади, ни железа, возвела террасы и ирригационные системы благодаря невероятной способности к организации и глубокому знанию окружающей среды. Это знание рождалось из религиозной связи человека с землей, которая считалась священной и, следовательно, всегда живой.

Поражает и способность ацтеков подчинять себе природу. Сегодня туристам показывают «плавучие сады» – те немногие уцелевшие острова в осушенном озере, где в наши дни на руинах индейской цивилизации возвышается столица Мексики. Ацтеки создали эти острова, потому что им не хватало земли на месте, выбранном для основания Теночтитлана. Индейцы перенесли с берегов огромные массы ила и обнесли новые острова тонкими стенами из тростника – со временем корни деревьев дали им прочную опору. Между новыми участками суши пролегли водные каналы. На этих необычайно плодородных островах выросла могущественная столица ацтеков с ее широкими проспектами, дворцами строгой красоты и ступенчатыми пирамидами. Возникнув из лагуны, словно по волшебству, она была обречена исчезнуть под натиском иноземных завоевателей. Потребовалось четыре столетия, чтобы численность населения Мехико сравнялась с той, какая существовала в те времена.

Коренные жители, по словам бразильского писателя и антрополога Дарси Рибейру, были топливом для колониальной производственной системы. Серхио Багу пишет: «Почти наверняка в испанские рудники были брошены сотни индейских скульпторов, архитекторов, инженеров и астрономов, смешанных с толпой рабов для выполнения грубой и изнурительной работы по добыче полезных ископаемых. Для колониальной экономики технические навыки этих людей не представляли никакого интереса. Они ценились лишь как неквалифицированные рабочие». И все же осколки разбитых нашествием культур уцелели. Надежда на возрождение утраченного достоинства не раз вдохновляла индейцев на восстания. В 1781 году Тупак Амару осадил Куско. Этот касик³⁸ смешанного происхождения, прямой потомок императоров инков, возглавил крупнейшее революционное движение того времени. Великий мятеж вспыхнул в провинции Тинта. Восседая на белом коне, Тупак Амару въехал на площадь Тунгасука и под звуки барабанов и путуту объявил, что приговорил королевского коррехидора Антонио Хуана де Арриагу к повешению и распорядился отменить миту в Потоси. Провинция Тинта обезлюдела из-за обязательной повинности на серебряных рудниках Серро-Рико. Спустя несколько дней Тупак Амару издал новый указ, которым освободил всех рабов. Он отменил все налоги и систему «распределения» принудительного труда индейцев во всех формах. Тысячи и тысячи индейцев присоединились к войску «отца всех бедных, несчастных и обездоленных». Во главе армии вождь двинулся на Куско, произнося пламенные речи: все, кто погибнет по его приказу в этой войне, воскреснут, чтобы наслаждаться счастьем и богатствами, отнятыми у них завоевателями. Победы чередовались с поражениями. В конце концов в результате предательства одного из индейских вождей Тупака Амару, закованного в цепи, передали испанцам. В темнице его навестил следователь Арече и потребовал в обмен на обещания назвать имена соучастников восстания [52]. Тупак Амару ответил ему с презрением: «Здесь нет соучастников, кроме тебя и меня; ты угнетатель, а я освободитель – мы оба заслуживаем смерти».

Тупака пытали и казнили вместе с женой, детьми и главными сторонниками в Куско, на площади Уакайпата. Ему отрезали язык. Его руки и ноги привязали к четырем лошадям, чтобы разорвать тело, но оно не поддалось. Тогда его обезглавили у подножия виселицы. Голову отправили в Тинту. Одну руку – в Тунгасуку, другую – в Карабайю. Одну ногу – в Санта-Росу, другую – в Ливитаку. Его туловище сожгли, а пепел бросили в реку Уатанай. Было приказано убить всех его потомков до четвертого колена.

В 1802 году другой вождь, потомок инков Асторпилько, принял у себя немецкого ученого Александра фон Гумбольдта. Это произошло в Кахамарке, на том самом месте, где его предок Атауальпа впервые встретил завоевателя Писарро. Сын вождя сопровождал немецкого ученого в его прогулке по руинам города и развалинам старого дворца инков и по дороге рассказывал о сказочных сокровищах, скрытых под пылью и пеплом. «Не возникает ли у вас иногда желания раскопать эти сокровища, чтобы облегчить себе жизнь?» – спросил Гумбольдт. И юноша ответил: «Такого желания у нас нет. Отец говорит, что это грех. Если бы у нас были золотые ветви с золотыми плодами, белые соседи ненавидели бы нас и причиняли вред» [53]. Вождь возделывал небольшое пшеничное поле. Но этого оказалось недостаточно, чтобы уберечься от жадности чужаков. Сначала захватчики требовали золота и серебра, потом им понадобились рабочие руки для добычи драгоценных металлов, а потом они набросились и на земли, как только почувствовали возможность получать с них большие доходы. Грабеж продолжался повсюду, и в 1969 году, когда в Перу провели аграрную реформу, газеты пестрели сообщениями о том, что индейцы из разоренных общин высокогорья время от времени вторгались, развернув флаги, на земли, украденные у них или их предков, и отступали только под градом пуль. Почти два столетия спустя после Тупака Амару националистически настроенный генерал Хуан Веласко Альварадо произнес и поднял на знамя бессмертные слова давно поверженного вождя: «Крестьянин! Хозяин больше не станет богатеть с помощью твоей нищеты!»

Время сохранило имена еще двух героев: мексиканцев Идальго и Морелоса. Мигель Идальго, который до 50 лет был кротким сельским священником, в один прекрасный день вдруг зазвонил в колокола церкви в городке Долорес, призывая индейцев бороться за свободу: «Хотите ли вы сражаться, чтобы вернуть от ненавистных испанцев земли, украденные у ваших предков 300 лет назад?» Он поднял знамя Святой Девы Марии Гваделупской, и менее чем через полтора месяца 80 000 человек последовали за ним, вооруженные мачете, пиками, пращами, луками и стрелами. Священник-революционер положил конец податям, разделил между крестьянами земли Гвадалахары, дал свободу рабам и повел войско на Мехико. Однако в итоге он потерпел поражение и был казнен. Перед смертью Идальго, как говорят, оставил завещание, полное глубокого раскаяния [54]. Вскоре революция обрела нового вождя, священника Хосе Марию Морелоса, который провозгласил: «Все богачи, дворяне и высшие чиновники должны считаться врагами…» Движение под его руководством стало одновременно индейским восстанием и социальной революцией и охватило значительную часть территории Мексики. Морелос также потерпел поражение и был расстрелян. Независимость Мексики, провозглашенная шесть лет спустя, «оказалась, в сущности, сделкой между испанцами-европейцами и теми, кто родился в Америке… то есть результатом политической борьбы внутри правящего класса» [55]. Бывший энкомендеро превратился в помещика, а энкомендадо – в батрака [56].

Страстная неделя у индейцев заканчивается без Воскресения

В начале XX века хозяевапонго – индейцев, выполнявших работу в домах белых, – предлагали их внаём, давая объявления в газеты города Ла-Пас.

До революции 1952 года, восстановившей попранное право боливийских индейцев на человеческое достоинство, понго доедали за собаками, возле которых и спали, и становились на колени, чтобы обратиться с речью к любому белому человеку. Индейцы были вьючными животными, таскавшими на спине багаж конкистадоров, ведь верховых лошадей тогда было мало. Но и сегодня по всему Андскому нагорью можно увидеть носильщиков из племен аймара и кечуа, которые нагружены сверх меры и таскают свертки даже в зубах, чтобы заработать на черствую буханку хлеба. Пневмокониоз стал первым профессиональным заболеванием в Америке. Сегодня, когда боливийские шахтеры достигают 35-летнего возраста, их легкие отказываются работать: беспощадная пыль кремнезема проникает в кожу, разъедает лицо и руки, лишает обоняния и вкуса, захватывает легкие, превращая их в камень, и убивает.

Туристы обожают фотографировать индейцев Альтиплано в их традиционной одежде. Однако они не знают, что ношение современной индейской одежды навязал Карл III в конце XVIII века. Женские наряды, которые испанцы заставили носить индейских женщин, были копией региональных костюмов крестьянок из Эстремадуры, Андалусии и Страны басков. То же самое касается и прически индейских женщин с пробором посередине, установленной вице-королем Толедо. Однако традиция употребления коки существовала еще во времена инков. В те времена листья коки жевали редко. Правители инков разрешали прибегать к этому средству только в ритуальных целях или для облегчения тяжелой работы в рудниках. Испанцы активно увеличили потребление коки, поскольку это приносило большой доход. В XVI веке в Потоси на европейскую одежду для угнетателей тратилось столько же, сколько на коку для угнетенных. Только в Куско 400 испанских торговцев зарабатывали на торговле кокой. Каждый год 100 000 корзин с миллионом килограммов листьев коки доставляли на серебряные рудники Потоси. Церковь облагала наркотик налогами³⁹. Перуанский историк Инка Гарсиласо де ла Вега в своих «Подлинных комментариях» сообщает, что большая часть доходов епископа, каноников и других служителей церкви в Куско получали с коки десятину, а перевозка и продажа этого продукта обогатила многих испанцев. На скудные монеты, которые они получали за работу, индейцы вместо еды покупали листья коки: пережевывая их, они не так страдали, выполняя тяжелую и смертельно опасную работу, хоть и ценой сокращения жизни. Помимо коки, индейцы употребляли агуардьенте – «огненную воду», крепкие алкогольные напитки, из-за чего их владельцы жаловались на распространение «губительных пороков». В XX веке индейцы Потоси продолжают жевать коку, стремясь утолить голод и убивая себя, и продолжают сжигать внутренности чистым спиртом. Такова бесплодная месть обреченных! В боливийских шахтах рабочие до сих пор называют свою зарплату «мита».

По мере расширения границ более сильной цивилизации изгнанные с собственной земли, приговоренные к вечному страданию, коренные жители Латинской Америки оказались вытеснены в самые безжизненные районы – на бесплодные склоны гор или вглубь пустынь.Индейцы страдали и продолжают страдать, будто проклятые своими богатствами – такова трагедия всей Латинской Америки. Когда в Никарагуа, в реке Блуфилдс, были обнаружены золотые месторождения, индейцев племени карка тут же изгнали с принадлежащих им земель на берегах реки. То же самое произошло и с индейцами, жившими в плодородных долинах и на территориях, богатых полезными ископаемыми, от Рио-Гранде и дальше на юг. Убийства коренных жителей, начатые Колумбом, никогда не прекращались. В XIX веке в Уругвае и в аргентинской Патагонии индейцев истребляли специально посланные на охоту за ними войска, которые загоняли их в леса или в пустыни, чтобы местные жители не мешали организованному расширению крупных скотоводческих угодий [57]. Индейцы племени яки из мексиканского штата Сонора тоже не избежали кровавой расправы. Трагическая судьба постигла их из-за того, что их плодородные земли, к тому же богатые полезными ископаемыми, завоеватели решили продать американским капиталистам. Оставшихся в живых депортировали на плантации Юкатана. Таким образом, полуостров Юкатан стал не только кладбищем владевших им индейцев майя, но и могилой пришедших издалека индейцев яки: в начале XX века 50 «королей хенекена» имели в своем распоряжении на плантациях более 100 000 рабов из числа коренного населения. Несмотря на их исключительную физическую силу – индейцев племени яки считали расой впечатляющих гигантов, – две трети переселенцев умерли в течение первого года рабского труда [58]. В наши дни волокно агавы (хенекен) может конкурировать со своими синтетическими заменителями только благодаря крайне низкому уровню жизни рабочих. Да, многое изменилось, но не настолько, как можно было бы думать, по крайней мере для коренных жителей Юкатана. «Условия жизни этих рабочих во многом напоминают рабский труд», – говорит профессор Артуро Бонилья Санчес [59]. На склонах Анд в окрестностях Боготы индейский крестьянин обязан работать бесплатно, чтобы землевладелец разрешил ему по ночам, при лунном свете возделывать личный участок. «Предки этого индейца свободно возделывали плодородную равнину, не обременяя себя долгами, землю, которая не принадлежала никому. А теперь он работает бесплатно, чтобы обеспечить себе право возделывать бедную горную землю!» [60]

Даже племенам индейцев, живущим уединенно в глубине джунглей, нет спасения. В начале XX века в Бразилии существовало 230 племен; с тех пор 90 из них исчезли, стертые с лица земли огнестрельным оружием и микробами. Насилие и болезни – «авангард» цивилизации: контакт с белым человеком для индейца по-прежнему означает смерть. Законы, которые с 1537 года защищают индейцев Бразилии, обратились против них. Согласно всем бразильским конституциям, коренные жители континента являются «коренными и естественными хозяевами» земель, которые они занимают. Однако так уж сложилось, что чем богаче эти девственные земли, тем серьезнее грозящая жизни индейцев опасность. Щедрость природы обрекает их на лишение собственности, они становятся жертвами преступлений.

В последние годы охота на индейцев разворачивалась с неистовой жестокостью; крупнейшие в мире джунгли, гигантское тропическое пространство, овеянное легендами и духом приключений, стало сценой для воплощения новойамериканской мечты. В погоне за богатством авантюристы и компании из Соединенных Штатов обрушились на Амазонию, как на новый Дикий Запад. Эта американская экспансия разожгла алчность бразильских авантюристов как никогда прежде. Индейцы гибнут без следа, а земля продается за доллары новоприбывшим. Золото и другие полезные ископаемые, древесина и каучук – богатства, о коммерческой ценности которых коренные жители даже не подозревают, – обнаруживаются повсюду и при самом поверхностном исследовании. Известно, что индейцев расстреливали из пулеметов с вертолетов и самолетов, заражали вирусом оспы, сбрасывали динамит на их деревни, а также предлагали им сахар, смешанный со стрихнином, и соль с мышьяком. Сам директор Службы защиты индейцев, назначенный бразильским президентом-диктатором Кастелу Бранку для наведения порядка в администрации, был обвинен на суде в совершении 42 различных преступлений против индейцев. Скандал разразился в 1968 году.

Современное общество коренных народов существует не в вакууме, вне общей структуры латиноамериканской экономики. Правда, есть племена, которые до сих пор прячутся в джунглях Амазонки, изолированные от мира общины в высокогорьях Анд и других регионах, но в целом индейцывключены в систему производства и потребительского рынка, пусть и косвенным образом. Они выступают в роли жертв в экономическом и социальном порядке, в котором играют важную роль. И это печальная роль самых угнетенных из всех угнетенных. Они покупают и продают значительную часть того немногого, что потребляют и производят, через могущественных и жадных посредников, которые берут много, а платят мало; они работают поденщиками на плантациях, предоставляя самую дешевую рабочую силу, и становятся солдатами в горах. Они проводят свои недолгие дни, работая на мировой рынок или сражаясь за своих победителей. В таких странах, как Гватемала, например, они являются основой национальной экономики: из года в год индейцы покидают свои священные земли, высокогорья, оставляя крошечные хозяйства, маленькие участки земли размером с могилу, чтобы предоставить 200 000 пар рабочих рук для сбора урожая кофе, хлопка и сахара в низинах. Подрядчики везут их на грузовиках, как скот, и не всегда работники принимают это решение по необходимости: иногда за них это делает алкоголь. Подрядчики нанимают оркестр с музыкантами, играющими на маримбе, и щедро разливают крепкий алкоголь: когда индейцы просыпаются после возлияний, они уже все в долгах. Расплачиваться предстоит, работая в незнакомых жарких краях, а спустя несколько месяцев вернуться домой, быть может, с парой мелких монет в кармане, заодно, возможно, с туберкулезом или малярией. Тех, кто отказывается слишком настойчиво, помогает убеждать армия [61].

Экспроприация индейцев – захват их земель и рабочей силы – шла рука об руку с презрением к ним как к низшей расе, которое, в свою очередь, подпитывается объективной деградацией цивилизаций, разрушенных завоеванием. Последствия завоевания и долгие годы последующего унижения разрушили культурную и социальную идентичность, которой индейцы сумели достичь. Однако эта разрушенная идентичность – единственная, что сохранилась в Гватемале [62]. Продолжает существовать и в виде трагедии. Во время Страстной недели процессии потомков майя становятся сценами ужасающих проявлений коллективного мазохизма. Люди несут тяжелые кресты, участвуют в бичевании Иисуса, шаг за шагом повторяя Его бесконечное восхождение на Голгофу; с криками боли Его смерть и погребение превращаются в культ собственной смерти и собственного погребения, в уничтожение прекрасной далекой жизни. Страстная неделя гватемальских индейцев завершается без Воскресения.

Вилла-Рика-де-Ору-Прету: золотой Потоси

Золотая лихорадка, которая и сегодня означает смерть или рабство для индейцев Амазонии, далеко не нова для Бразилии – так же как и ее разрушительные последствия.

В течение двух столетий после открытия Бразилии ее земли упорно скрывали драгоценные металлы от португальских владельцев. Первоначально, колонизируя побережья Бразилии, захватчики сосредоточились на заготовке древесины, известной как «пау-бразил», а затем на северо-востоке были организованы крупные сахарные плантации. Однако, в отличие от Испанской Америки, в Бразилии, казалось, не было ни золота, ни серебра. Португальцы обнаружили на новых землях не высокоразвитые и организованные цивилизации коренных жителей, а дикие и разрозненные племена. Аборигены не знали металлов, и португальцам пришлось самим разыскивать места золотых месторождений на огромной территории, которая открывалась по мере завоевания и истребления туземцев.

Бандейрас, «охотники за индейцами» из региона Сан-Паулу, пересекли обширные территории между Серра-де-Мантикейра и верховьями реки Сан-Франсиску. Они заметили, что русла и берега нескольких рек и ручьев в этих местах содержат следы россыпного золота в небольших, но заметных количествах [63]. Многовековое воздействие дождей вымыло золотые жилы из горных пород, осадив металл в реках, на дне долин и в углублениях гор. Под слоями песка, земли или глины каменистый подстилающий слой содержал золотые самородки, которые легко извлекались из кварцевой гальки. Однако методы добычи становились все более сложными по мере исчерпания самых поверхностных месторождений. Так, регион Минас-Жерайс быстро вошел в историю: за самое короткое время здесь была добыта наибольшая в мире на тот момент масса золота.

«Здесь золота было будто деревьев в лесу, – говорит нищий, и его взгляд падает на церковные башни. – Золото было под ногами, росло как трава». Сейчас ему 75 лет, и он считает себя живым воплощением традиций Марианы (Рибейран-ду-Карму), маленького шахтерского городка рядом с Оро-Прету, который, как и сам Ору-Прету, будто застыл во времени. «Смерть неизбежна, а вот час ее неизвестен. Ко всякому она придет в свое время, – говорит мне мужчина. Он сплевывает на каменные ступени и качает головой. – Денег у них было столько, что они не знали, куда их девать, – рассказывает он, словно был свидетелем того времени. – Вот и строили одну за другой церкви».

В былые времена этот край был самым важным в Бразилии. А сейчас… «Сейчас уже нет, – говорит старик. – Теперь здесь совсем нет жизни. Молодых нет. Молодые уезжают». Он идет рядом со мной босиком, медленно ступая под теплым полуденным солнцем: «Видите, там, на фасаде церкви, солнце и луна. Это значит, что рабы работали день и ночь. Этот храм был построен чернокожими; тот – белыми. А вон там – дом монсеньора Алипию, который прожил целых 99 лет».

На протяжении XVIII века добыча желанного минерала в Бразилии превысила общий объем золота, которое Испания добывала в своих колониях за два предыдущих столетия [64]. В страну стекались авантюристы и искатели удачи. В 1700 году население Бразилии составляло 300 000 человек; спустя столетие, к концу золотой лихорадки, численность населения увеличилась в 11 раз. В XVIII веке в Бразилию эмигрировало не менее 300 000 португальцев, «больше переселенцев… чем Испания привезла во все свои американские колонии» [65]. Общая численность африканских рабов, ввезенных в Бразилию с начала ее колонизации и до отмены рабства, оценивается примерно в десять миллионов человек. Хотя точных данных за XVIII век нет, следует учитывать, что добыча золота требовала огромных объемов рабской рабочей силы.

Город Салвадор, столица современного штата Баия, был столицей Бразилии в эпоху процветания сахарного производства на северо-востоке, но «золотой век» штата Минас-Жерайс перенес экономический и политический центр страны на юг, сделав с 1763 года новой столицей Бразилии портовый город региона Рио-де-Жанейро. В динамичном центре бурно развивающейся горнодобывающей экономики возникли города, внезапно выросшие в головокружительном порыве поисков легкого богатства, «убежища для преступников, бродяг и уголовников», по словам одного из представителей колониальных властей того времени. Вилла-Рика-де-Ору-Прету получил статус города в 1711 году – рожденный нахлынувшей лавиной шахтеров, он стал воплощением цивилизации золота. Симан Феррейра Машаду описывал город 23 года спустя, отмечая, что могущество торговцев Ору-Прету несравненно превосходило влияние самых процветающих купцов Лиссабона: «Сюда, как в порт, направляются огромные суммы золота со всех рудников и собираются в королевском монетном дворе. Здесь живут самые образованные люди, как светские, так и духовные. Здесь сосредоточена вся аристократия и военная сила. Благодаря своему природному положению этот город – столица всей Америки, а по богатству – драгоценная жемчужина Бразилии». Другой писатель того времени, Франсиско Таварес де Брито, в 1732 году назвал Ору-Прету «золотым Потоси» [66].

В Лиссабон часто поступали жалобы и протесты по поводу греховной жизни в Ору-Прету, Сабаре, Сан-Жуан-дел-Рей, Рибейран-ду-Карму и во всем бурлящем районе золотодобытчиков. Состояния наживали и теряли в мгновение ока. Отец Антонил с осуждением отзывался о владельцах рудников, готовых платить огромные деньги за раба, который умел бы хорошо играть на трубе, и вдвое больше – за мулатку-проститутку, «чтобы предаваться с ней греховным утехам». Однако и священники вели себя не лучше: из официальной переписки того времени можно почерпнуть многочисленные свидетельства поведения «дурных священников», наводнивших регион. Их обвиняли в том, что, пользуясь привилегиями сана, они тайно вывозили золото, спрятав его в деревянных фигурках святых. В 1705 году, как утверждали, в Минас-Жерайсе не нашлось ни одного священника, который озаботился бы верой прихожан в Христа. Шесть лет спустя португальские короли запретили религиозным орденам постоянное присутствие в золотодобывающем районе.

Тем не менее в регионе строились великолепные церкви, оформленные в оригинальном барочном стиле, характерном для этой области. Снаружи храмы выглядели строгими и сдержанными, но внутри, символизируя божественную душу, сияли чистым золотом на алтарях, запрестольных образах, колоннах и барельефах. Драгоценных металлов не жалели, стремясь к тому, чтобы церкви могли «сравниться с богатством Небес», как советовал в 1710 году монах Мигель де Сан-Франсиско. Церковные службы стоили очень дорого, но на золотых рудниках все обходилось на вес золота. Как и в Потоси, в Ору-Прету тратили внезапно обретенные богатства. На процессиях и представлениях демонстрировали роскошные одеяния и украшения. В 1733 году религиозные празднества шли больше недели. Устраивали процессии не только пешие и конные, но и на колесницах и повозках, пышно убранных перламутром, шелком и золотом, а все участники выступали в причудливых аллегорических костюмах; бывали и рыцарские турниры, корриды и уличные танцы под звуки флейт, волынок и гитар [67].

Владельцы рудников презирали возделывание земли, и в период расцвета золотодобычи, приблизительно в 1700 и 1713 годах, в регионе свирепствовал голод: миллионерам приходилось есть кошек, собак, крыс, муравьев и ястребов. Рабы теряли силы в бесконечном труде, промывая золотой песок. «Там они работают, – писал Луис Гомеш Феррейра, – там они едят и часто там же вынуждены спать; и поскольку во время работы они обливаются потом, а ногами стоят на холодной земле, камнях или в воде, то, когда работники отдыхают или едят, их поры закрываются и они сильно переохлаждаются, отчего быстро и тяжело заболевают такими болезнями, как сильные плевриты, апоплексии, судороги, параличи, пневмонии и многими другими» [68]. Болезнь была благословением небес, приближающим смерть. Лесные капитаны (captães do mato) в Минас-Жерайсе получали вознаграждение золотом за каждую голову беглого раба.

Рабов, которых измеряли, взвешивали и грузили на суда в Луанду, называли «индейским товаром». Те из них, кто переживал путешествие через океан, становились «руками и ногами» белого хозяина. Ангола экспортировала в Новый Свет рабов-банту и слоновую кость в обмен на одежду, напитки и огнестрельное оружие, однако старатели из Ору-Прету предпочитали чернокожих с гвинейского побережья, из поселка Вайда, поскольку те были более выносливы, жили немного дольше и умели находить золото с помощью магии. Кроме того, каждый владелец рудника желал обзавестись хотя бы одной чернокожей любовницей из Вайды, чтобы она приносила ему удачу на приисках [69]. Бум золотодобычи привел не только к увеличению ввоза рабов, но и поглотил большую часть чернокожей рабочей силы, занятой на сахарных и табачных плантациях в других регионах Бразилии. Королевским указом 1711 года было запрещено продавать рабов, занятых в сельском хозяйстве, для работы в рудниках, за исключением тех, кто выказывал «испорченность характера». Ору-Прету ненасытно требовал рабов. Чернокожие быстро умирали. Немногие выдерживали семь лет непрерывной работы. Однако, прежде чем погрузить их на корабли через Атлантику, португальцы крестили всех приобретенных рабов. А в Бразилии они были обязаны посещать мессу, хотя им запрещалось входить в главную часовню или садиться на скамьи.

К середине XVIII века многие рудокопы перебрались в Серра-ду-Фриу в поисках алмазов. Кристаллы, которые охотники за золотом отбрасывали, исследуя русла рек, оказались алмазами. Минас-Жерайс предлагал золото и алмазы поровну. Процветающий горняцкий поселок Тижуку стал центром алмазного района, и здесь, как в Ору-Прету, богачи одевались по последней европейской моде и привозили из-за моря самую роскошную одежду, оружие и мебель – то были времена безумств и расточительства. Мулатка-рабыня Франсиска да Силва получила свободу, став любовницей миллионера Жуана Фернандеса де Оливейры, фактического правителя Тижуку. Некрасивая и уже имевшая двоих детей женщина превратилась в легендарнуюШику, которая приказывала всем вокруг [70]. Она никогда не видела моря, но мечтала жить на морском берегу, и потому ее рыцарь приказал вырыть большое искусственное озеро, по которому пустил корабли с командой и капитанами. На склонах горного хребта Сан-Франсиску он возвел для возлюбленной замок с садом, в котором цвели экзотические растения и журчали искусственные водопады. В ее честь он устраивал роскошные пиры, на которых подавали лучшие вина, бесконечные ночные балы, театральные представления и концерты. В 1818 году в Тижуку с размахом отпраздновали свадьбу принца португальского двора. А десятью годами ранее англичанин Джон Моу, посетивший Ору-Прету, был поражен бедностью городка – он видел пустые и никчемные дома, выставленные на продажу, ему подавали отвратительную скудную пищу [71]. За некоторое время до этого в золотом регионе вспыхнуло восстание, совпавшее с кризисом. Жозе Жуакин да Силва Шавьер⁴⁰, известный как Тирадентис, был повешен и расчленен, а другие борцы за независимость отправились из Ору-Прету в тюрьму или изгнание.

Вклад бразильского золота в развитие Англии

Золото начало поступать, как только Португалия подписала Метуэнский договор с Англией в 1703 году. Этот договор стал венцом длинной череды привилегий, полученных британскими купцами в Португалии. В обмен на некоторые преимущества для португальских вин на английском рынке Португалия открыла свой внутренний рынок и рынок принадлежавших ей колоний для британских промышленных товаров. Учитывая уже существовавший разрыв в промышленном развитии, этот договор, в сущности, обрек местные мануфактуры на разорение. За английские ткани платили не вином, а золотом – золотом из Бразилии, а заодно и парализовали текстильное производство в самой Португалии. Португалия не только уничтожила собственную промышленность, но также задушила зачатки любого промышленного развития в Бразилии. В 1715 году королевство закрыло в Бразилии все сахарные заводы, в 1729 году запретило строительство новых транспортных путей в горнодобывающем регионе, а в 1785-м предписало сжечь все бразильские ткацкие и прядильные фабрики.

Англия и Голландия, лидеры контрабанды золота и рабов, накопили огромные состояния на нелегальной торговле чернокожими рабами. Они незаконным образом присваивали более половины золота из «королевской пятой части», которую должна была получать португальская корона из Бразилии. Однако, направляя бразильское золото в Лондон, Англия пользовалась не только контрабандными методами, но и вполне законными. Золотой бум, связанный с притоком в Минас-Жерайс крупных волн португальского населения, привел к стремительному росту спроса в колонии на промышленные товары и одновременно давал средства для их оплаты. Так же как серебро из Потоси практически не задерживалось в Испании, золото из Минас-Жерайса лишь ненадолго оказывалось в Португалии. Метрополия стала простым посредником. В 1755 году маркиз де Помбал, премьер-министр Португалии, попытался восстановить протекционистскую политику, но было уже слишком поздно. Он заявил, что англичане завоевали Португалию без неудобств, связанных с военными действиями, что они обеспечивают две трети ее потребностей и что британские агенты владеют всей португальской торговлей. Португалия практически ничего не производила, а богатства ее были настолько иллюзорными, что даже чернокожие рабы на колониальных рудниках были одеты во все английское [72].

Селсо Фуртаду отметил, что Англия, придерживаясь дальновидной политики в области промышленного развития, использовала золото из Бразилии для оплаты необходимых импортных товаров из других стран и смогла сосредоточить свои инвестиции в производственном секторе [73]. Благодаря этой исторической «любезности» со стороны Португалии англичанам удалось быстро внедрить эффективные технологические усовершенствования. Финансовый центр Европы переместился из Амстердама в Лондон.Согласно британским источникам, в отдельные периоды приток бразильского золота в Лондон достигал 50 000 фунтов в неделю. Без этого колоссального накопления золотых запасов Англия не смогла бы в дальнейшем противостоять Наполеону.

А на бразильской земле от бурного движения золота не осталось ничего, кроме храмов и произведений искусства. К концу XVIII века страна находилась в упадке, хотя алмазные копи еще не были исчерпаны. По расчетам Селсо Фуртаду, доход на душу населения более трех миллионов бразильцев не превышал 50 долларов в год в современном эквиваленте покупательной способности, что было самым низким уровнем за весь колониальный период. Минас-Жерайс стремительно погрузился в бездну упадка и разорения. Удивительно, но один из бразильских авторов выразил благодарность за то, что английский капитал, вывезенный из Минас-Жерайса, якобы «послужил созданию огромной банковской сети, способствовавшей международной торговле и повышению уровня жизни народов, способных к прогрессу» [74]. Осужденные на бедность ради чужого прогресса, «неспособные к развитию» народы-рудокопы остались в изоляции и вынуждены были смириться с тем, что им могли дать бедные земли, лишенные драгоценных металлов и камней. На смену горнодобывающей экономике пришло натуральное хозяйство [75]. Сегодня сельская местность Минас-Жерайса, как и северо-востока, – это царство латифундий и «землевладельцев-асендадо»⁴¹, непреклонных бастионов отсталости. Продажа рабочих из Минас-Жерайса на плантации в других штатах почти столь же распространена, как и работорговля, от которой страдали жители северо-востока. Бразильский журналист Франклин де Оливейра недавно совершил поездку в штат Минас-Жерайс. Он обнаружил ветхие деревянные хижины, деревушки без воды и электричества, проституток в среднем 13 лет от роду на дороге в долину Жекитиньонья, сумасшедших и голодающих людей на обочине. Об этом он рассказывает в своей недавно вышедшей книге «Трагедия бразильского обновления» (A tragédia da renovação brasileira). Анри Горсе⁴², отмечая богатство региона, справедливо заметил, что у Минас-Жерайса «золотое сердце в железной груди». Однако в наши дни право на разработку сказочного «железного четырехугольника» находится у компаний Hanna Mining Co. и Bethlehem Steel, объединенных для этой цели: месторождения были переданы им в 1964 году как следствие одной зловещей истории. Железо, находящееся в руках иностранцев, дает Бразилии не больше, чем когда-то дало золото [76].

Золотая лихорадка напоминает о себе лишь буйным расцветом талантов того времени, не считая заброшенных шахт и городков. Португалии также не удалось сохранить никаких творческих сил, кроме революции в искусстве. Монастырь в Мафре⁴³, гордость Жуана V, вывел Португалию из художественного декаданса: в его карильонах-звонницах из 37 колоколов, вазах и канделябрах из чистого золота богатства Минас-Жерайса сверкают до сих пор. Церкви Минас-Жерайса были разграблены, и небольших предметов церковной утвари в них почти не сохранилось, но навсегда остались, возвышаясь над колониальными руинами, монументальные произведения в стиле барокко, фасады и амвоны, алтари, статуи, которые высек из камня, расписал или изваял Антонио Франсиско Лисбоа, по прозвищу Алейжадинью («Маленький калека»), гениальный сын ремесленника и рабыни. XVIII век уже подходил к концу, когда Алейжадинью начал создавать из камня группу больших священных фигур у подножия святилища Бон-Жезус-ди-Матозиньюс в городе Конгоньяс-ду-Кампу. Золотая лихорадка осталась в прошлом: произведение называлось «Пророки», но пророчествовать было уже не о чем. Вся пышность и радость исчезли, и не осталось места для надежды. Самый талантливый за всю историю бразильского искусства художник оставил потомкам последнее свидетельство, грандиозное, как надгробие мимолетной цивилизации золота, рожденной, чтобы исчезнуть. Алейжадинью, обезображенный и изуродованный проказой, создавал свой шедевр, привязав резец и молоток к рукам без пальцев и каждое утро ползком добираясь до своей мастерской на коленях.

Легенда гласит, что холодными дождливыми ночами в Носа-Сеньора-дус-Мерсес-и-Мизерикордия в Минас-Жерайсе мертвые рудокопы до сих пор слушают мессу. Когда священник поворачивается, поднимая руки от главного алтаря, виден его голый череп.

Король сахар и другие сельскохозяйственные монархи

Плантации, латифундии и судьба

Главной движущей силой завоевания был, несомненно, поиск золота и серебра. Но во время своего второго путешествия Христофор Колумб привез с Канарских островов первые корни сахарного тростника и посадил их на землях, которые сейчас занимает Доминиканская Республика. К удовольствию адмирала, корни быстро проросли [1]. Сахар, который в небольших количествах выращивали на Сицилии, на островах Мадейра и Кабо-Верде и покупали по высоким ценам на Востоке, был столь желанным у европейцев, что его даже включали в королевское приданое. Сахар продавали в аптеках, взвешивая по граммам [2]. На протяжении почти трех столетий после открытия Америки не существовало для европейской торговли более важного сельскохозяйственного продукта, чем сахар, выращиваемый на этих землях. Плантации сахарного тростника быстро распространились вдоль жаркого и влажного побережья северо-восточной Бразилии, а позже и на островах Карибского моря – Барбадосе, Ямайке, Гаити, Доминикане, Гваделупе, Кубе, Пуэрто-Рико, – а также в Веракрусе и на побережье Перу. Эти регионы один за другим стали прекрасными местами для добычи «белого золота» в огромных количествах. Из Африки прибывали огромные легионы, чтобы обеспечить Его Сахарное Величество многочисленной даровой рабочей силой, которую он требовал: человеческим топливом для сжигания в его котлах. Эта эгоистичная культура захватила Новый Свет, опустошая земли, уничтожая леса, высасывая из почвы естественные удобрения. Долгий «сахарный период» принес Латинской Америке богатство, столь же убийственное, как драгоценные металлы в Потоси, Ору-Прету, Сакатекасе и Гуанахуато. В то же время был дан новый толчок, прямо или косвенно, промышленному развитию Голландии, Франции, Англии и США.

Плантация, возникшая в ответ на спрос на сахар за рубежом, была предприятием, движимым жаждой прибыли ее владельца и обслуживающим рынок, который Европа формировала на международном уровне. Однако, учитывая ее внутреннюю структуру и значительную степень самодостаточности, некоторые из ее доминирующих черт имели феодальный характер. Кроме того, на плантациях использовался рабский труд. Три различные исторические эпохи: меркантилизм, феодализм, рабство – объединялись в одной экономической и социальной единице, но именно международный рынок был центральным элементом той системы власти, в которую с самого начала вошла плантационная система.

Колониальная плантация, подчиненная иностранным потребностям и финансируемая во многих случаях из-за рубежа, является прямым предшественником современного латифундизма. В наше время латифундия – один из факторов, сдерживающих экономическое развитие Латинской Америки, и один из главных факторов маргинализации и бедности латиноамериканских масс. Современная латифундия, механизированная настолько, чтобы многократно увеличивать избыточную рабочую силу, располагает обширными резервами дешевых рабочих рук. Латифундии не зависят от импорта африканских рабов или от «энкомьенды» индейцев. Латифундии достаточно выплачивать мизерные заработные платы, предоставлять оплату труда в виде натуральных продуктов или использовать бесплатный труд в обмен на право пользования небольшим участком земли. Она подпитывается ростом числа мелких участков, возникших в результате ее же экспансии, и непрерывной внутренней миграцией легионов рабочих, которые, спасаясь от голода, движутся от плантации к плантации в ритме сменяющихся сельскохозяйственных циклов.

Комбинированная по структуре плантация функционировала, как и латифундия, как механизм для выкачивания природных богатств. По мере включения каждого региона в мировой рынок товаров он переживал пору динамичного роста, затем из-за конкуренции, истощения земель или появления других районов с лучшими условиями приходил в упадок. Сельскохозяйственная культура, неспособная принести достатка, экономика выживания и застой – вот какую цену приходится платить за первоначальный производственный импульс сахарного бума. Северо-восток был самым богатым регионом Бразилии, а сегодня он является самым бедным. Барбадос и Гаити превратились в человеческие муравейники, обреченные на нищету. Сахар стал главным ключом к господству США на Кубе, где выращивание лишь единственной культуры привело к обеднению почвы. И речь не только о сахаре. То же самое можно сказать и о какао, на торговле которым обогатилась олигархия Каракаса; о хлопке из Мараньяна, чей блистательный взлет быстро сменился внезапным падением; о каучуковых плантациях Амазонии, ставших кладбищами для рабочих с северо-востока, завербованных за мелкую монету; об уничтоженных лесах кебрачо на севере Аргентины и в Парагвае; о плантациях хенекена на Юкатане, куда индейцев яки отправили на погибель. Такова и история кофе, который движется вперед, оставляя за собой пустыни, и фруктовых плантаций в Бразилии, Колумбии, Эквадоре и обездоленных странах Центральной Америки. Так или иначе, каждый продукт определил судьбу, часто мимолетную, для стран, регионов и людей. Тот же путь прошли и регионы, где была развита добыча полезных ископаемых.Чем более востребован продукт на мировом рынке, тем больше несчастий приносит он латиноамериканскому народу, который создает его, жертвуя собой. Даже менее пострадавший от этого железного закона регион Ла-Платы, который поставлял кожу, а затем мясо и шерсть на мировой рынок, не смог избежать ловушки, определившей его отсталость.

Уничтожение почвы на северо-востоке Бразилии

Испанские колонии стали, прежде всего, поставщиками металлов. Уже в самые ранние периоды завоевания на этих землях обнаружили сокровища и рудные жилы. Сахар, отошедший на второй план, выращивали в Санто-Доминго, затем в Веракрусе, позже на побережье Перу и на Кубе. Бразилия же до середины XVII века была крупнейшим в мире производителем сахара. В то же время португальская колония в Америке была основным рынком сбыта рабов; немногочисленное коренное население быстро вымирало на каторжных работах, а производство сахара требовало значительных контингентов рабочей силы для очистки и подготовки земель, посадки, сбора и транспортировки сахарного тростника, а также для его измельчения и очистки. Бразильское колониальное общество, побочный продукт производства сахара, процветало в Баие и Пернамбуку, пока открытие золота не привело весь цвет общества в Минас-Жерайс.

Португальская корона уступила новые земли в пользование «первопроходцам», сделав их крупными землевладельцами Бразилии. Подвиг завоеваний шел рука об руку с организацией производства различной продукции. Двенадцать «капитанов» получили дарственные грамоты на всю огромную неисследованную колониальную территорию, чтобы использовать ее в интересах монарха [3]. Однако производство в колониях в большей степени финансировал голландский капитал, заокеанский бизнес стал скорее фламандским, чем португальским. Голландские компании не только участвовали в создании сахарных заводов и импорте рабов – они также скупали сахар-сырец в Лиссабоне, рафинировали его и продавали в Европе с трехкратной прибылью [4]. В 1630 году Голландская Вест-Индская компания захватила северо-восточное побережье Бразилии, чтобы получить прямой контроль над расположенным там производством. Для увеличения прибыли необходимо было расширить источники добычи сырья, и компания предложила англичанам на острове Барбадос самые лучшие привилегии, чтобы выращивать на Антильских островах как можно больше сахарного тростника. Голландцы привезли в Бразилию колонистов из стран Карибского бассейна, чтобы те, в их новообретенных владениях, приобрели необходимые технические знания и организаторские навыки.

Когда голландцев в 1654 году наконец изгнали из северо-восточной Бразилии, они уже заложили основы для того, чтобы Барбадос вступил в яростную и разорительную конкуренцию за производство сахара. На острова завезли чернокожих рабов и корни тростника, построили сахарные заводы и предоставили все необходимые инструменты. К концу XVII века экспорт бразильского сахара резко сократился, а цены на сахар упали вдвое. Тем временем население чернокожих на Барбадосе за пару десятилетий увеличилось в десять раз. Антильские острова находились ближе к европейскому рынку, Барбадос предоставлял еще не истощенные земли и производил продукцию на более высоком техническом уровне. Земли Бразилии к тому времени уже истощились. Кризис сахарного производства ускорили и крупные восстания рабов в Бразилии, и открытие золота на юге, которое уводило рабочую силу с плантаций. Этот кризис стал необратимым. Он тянется мучительно, из века в век, вплоть до наших дней.

Сахар уничтожил северо-восток Бразилии. Влажная прибрежная полоса, хорошо орошаемая дождями, обладала плодородными почвами, богатыми гумусом и минеральными солями, и была покрыта лесами от Баии до Сеары. Этот регион тропических лесов превратился, как говорит Жозуэ де Кастро, в регион саванн [5]. Природная способность этой земли давать продукты питания была подорвана. Теперь там царил голод. Там, где раньше все прорастало с буйной силой, сахарные латифундии, разрушительные и беспощадные, оставили после себя бесплодные скалы, вымытые почвы, эродированные земли. Вначале в тех местах высаживали апельсиновые и манговые деревья, которые вскоре «были заброшены и превратились в небольшие сады вокруг дома хозяина сахарного завода, исключительно для радости семьи белого землевладельца» [6]. Пожары, которыми освобождали землю под тростниковые плантации, уничтожали леса, а вместе с ними и животных: исчезли олени, кабаны, тапиры, кролики, бразильские свинки и броненосцы. Растительный покров, флора и фауна были принесены в жертву сахарному тростнику на алтаре монокультуры. Экстенсивное производство быстро истощило почву.

В конце XVI века в Бразилии насчитывалось не менее 120 сахарных заводов, совокупный капитал которых составлял около двух миллионов фунтов стерлингов. Однако их владельцы, обладавшие прекрасными плодородными землями, не занимались выращиванием продуктов питания. Их импортировали, как и широкий ассортимент предметов роскоши, которые прибывали из-за границы вместе с рабами и мешками соли. Скотоводство было вытеснено в пустынные районы внутренних территорий, далеко от влажной прибрежной зоны, в так называемыесертаны, где при наличии всего нескольких голов скота на квадратный километр производилось (и до сих пор производится) жесткое и безвкусное мясо, которого всегда не хватает.

С тех колониальных времен на северо-востоке Бразилии утвердился обычай, сохранившийся до сих пор, – есть землю. Нехватка железа вызывает анемию, и инстинкт побуждает детей северо-востока компенсировать дефицит минеральных солей, которых они не находят в своем обычном рационе, состоящем из маниоковой муки, бобов и, если повезет, вяленого мяса. В прошлом детей наказывали за эту «африканскую привычку», надевая им намордники или подвешивая в плетеных корзинах на значительном расстоянии от земли [7].

Северо-восток Бразилии в настоящее время является самым слаборазвитым регионом Западного полушария [8]. Этот огромный концентрационный лагерь для 30 миллионов человек страдает сегодня от наследия монокультуры сахарного тростника. Из его земель вышел самый прибыльный бизнес колониальной сельскохозяйственной экономики Латинской Америки. В настоящее время менее пятой части влажной зоны штата Пернамбуку используется для выращивания сахарного тростника, а остальная часть земель остается невостребованной. Владельцы крупных сахарных заводов, которые являются основными производителями тростника, позволяют себе такую роскошь, как содержание бесполезных обширных латифундий [9]. На самом деле люди питаются хуже не в засушливых и полузасушливых районах внутренней части северо-востока, как ошибочно полагают. Конечно, в сертане, каменистой пустыне с редкой растительностью, порой царит голод: палящее солнце выжигает землю, оставляя лишь лунный пейзаж, вынуждает людей к бегству, усеивая крестами обочины дорог. Однако именно на влажном побережье голод носит более острый характер. Там, где роскошь достигает наивысшего размаха, бедность оказывается наиболее вопиющей: это земля противоречий. Места, в которых самой природой жителям были даны великолепные условия для сельского хозяйства, стали бесплодными. Прибрежная полоса до сих пор, словно в насмешку, называется «лесная зона» и отдает дань далекому прошлому и жалким остаткам лесов, выживших после столетий сахарной эксплуатации. Сахарная латифундия, воплощение расточительства, до сих пор вынуждает жителей завозить продукты из других регионов, главным образом из центральных и южных областей страны, по все более высоким ценам. Стоимость жизни в Ресифи является самой высокой в Бразилии, превосходя даже уровень в Рио-де-Жанейро. Фасоль в северо-восточном регионе стоит дороже, чем в элитном районе Ипанема на побережье Рио. Полкилограмма маниоковой муки обходятся в дневной заработок взрослого работника на сахарной плантации, где он трудится от рассвета до заката. Если рабочий высказывает недовольство, надсмотрщик приказывает плотнику снять с него мерки для гроба. В некоторых районах до сих пор сохраняется практика «права первой ночи», которую владельцы или их управляющие применяют к каждой молодой девушке. Треть населения Ресифи живет в трущобах, а в районе Каса-Амарела более половины детей умирают, не дожив до года [10]. В городах северо-востока страны распространена детская проституция – родители продают девочек 10–12 лет. Зарплаты на некоторых плантациях ниже, чем в самых бедных районах Индии. В отчете ФАО, Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, от 1957 года указывалось, что в местности Витория, недалеко от Ресифи, недостаток белков у детей приводит к потере веса на 40 % больше, чем обычно наблюдается в Африке. На многих плантациях до сих пор существуют частные тюрьмы, «но те, кто виновен в смерти из-за недоедания, – говорит Рене Дюмон, – в них не сидят, потому что именно они хранят от этих тюрем ключи» [11].

Пернамбуку сейчас производит менее половины сахара, чем штат Сан-Паулу, при более низкой урожайности с гектара. Тем не менее экономика Пернамбуку полностью зависит от сахара, и его жители, густо сосредоточенные во влажной зоне, живут за счет этой отрасли. В то же время в Сан-Паулу находится самый мощный промышленный центр Латинской Америки. На северо-востоке даже прогресс не является «прогрессивным», потому что его судьба находится в руках нескольких землевладельцев. Продовольственная обеспеченность меньшинств оборачивается голодом для большинства. С 1870 года сахарная промышленность значительно модернизировалась с созданием крупных сахарных заводов, и тогда «поглощение земель крупными латифундиями пошло угрожающими темпами, усугубляя продовольственный кризис и бедность региона» [12]. В 1950-х годах рост индустриализации увеличил потребление сахара в Бразилии. Производство на северо-востоке получило значительный импульс, однако урожайность с гектара осталась неизменной. К полям сахарного тростника добавлялись новые, менее плодородные земли, и сахар снова поглотил те немногие площади, которые предназначались для производства продуктов питания. Крестьян, ранее обрабатывавших свои небольшие участки, превратили в наемных рабочих, но их положение не улучшилось, поскольку заработок не позволяет им покупать еду, которую они раньше выращивали сами. Как обычно, расширение площади под плантации привело к росту голода [13].

Антильские острова называли «Сахарными островами»: постепенно включенные в мировой рынок как производители сахара, они остались заложниками этой отрасли до настоящего времени. Барбадос, Подветренные острова, Тринидад и Тобаго, Гваделупа, Пуэрто-Рико и Санто-Доминго (Доминикана и Гаити) стали жертвами монокультуры тростника на обширных истощенных землях латифундий. Острова страдают от безработицы и бедности: сахар выращивается в больших масштабах и в таких же масштабах распространяет свои проклятия. Куба, несмотря на продолжающуюся сильную зависимость от экспорта сахара, с 1959 года, после проведения аграрной реформы, начала интенсивный процесс диверсификации своей экономики. Это позволило полностью устранить безработицу: кубинцы больше не работают лишь пять месяцев в году во время сахарных уборок, а заняты весь год в непрерывном и, безусловно, сложном строительстве нового общества.

«Возможно, вы думаете, господа, – говорил Карл Маркс в 1848 году, – что производство кофе и сахара является естественным предназначением Вест-Индии. Однако два столетия назад природа, которая имеет мало общего с торговлей, не посадила здесь ни кофейного дерева, ни сахарного тростника» [14]. Международное разделение труда было создано не благодатью Святого Духа, а стало делом рук человеческих, а точнее, результатом развития мирового капитализма.

Барбадос стал первым островом Карибского бассейна, где сахар уже в 1641 году начали выращивать для экспорта в больших количествах, хотя до тех пор испанцы уже сажали сахарный тростник в Доминиканской Республике и на Кубе. Именно голландцы, как мы видели ранее, внедрили плантационное хозяйство на этом крошечном британском острове. К 1666 году на Барбадосе насчитывалось 800 сахарных плантаций и более 80 000 рабов. Зарождающаяся и распространяющаяся вширь и вглубь латифундия готовила Барбадосу не лучшую участь, чем та, что постигла северо-восток Бразилии. Ранее остров процветал благодаря поликультуре; на небольших участках выращивали хлопок и табак, апельсины, разводили коров и свиней. Тростниковые плантации поглотили сельскохозяйственные угодья и уничтожили густые леса ради кратковременного подъема, который оказался мимолетным. Вскоре на острове осознали, что его почвы истощены, население прокормить невозможно, а производить сахар на экспорт убыточно [15].

К тому времени сахар распространился на другие острова, такие как архипелаг Подветренных островов, Ямайка, а также на континентальные территории, например в Гвиане. В начале XVIII века количество рабов на Ямайке превышало число белых колонистов в десять раз. Однако и здесь почва быстро истощилась. Во второй половине века лучший сахар в мире выращивали на губчатой почве прибрежных равнин Гаити, французской колонии, которая тогда называлась Сан-Доминго и была французской колонией. Север и запад Гаити кишели рабами: сахар требовал все больше и больше рабочих рук. В 1786 году в колонию прибыло 27 000 рабов, а в следующем году – уже 40 000.

Осенью 1791 года на Гаити вспыхнуло восстание⁴⁴. За один месяц запылали 200 плантаций сахарного тростника; пожары и бои не прекращались, восставшие рабы теснили французские армии к океану. Корабли отплывали, увозя все больше французов и все меньше сахара. Затянувшаяся война пролила на острове реки крови и опустошила плантации. Страна, превратившаяся в пепел, была парализована, застыла; к концу века производство сахара резко сократилось. «В ноябре 1803 года почти вся колония, некогда процветающая, представляла собой огромное кладбище из пепла и руин», – пишет польский историк Тадеуш Лепковски [16]. Гаитянская революция совпала по времени, а в некоторых аспектах и по сути с Французской революцией, и Гаити также испытала на себе блокаду Франции со стороны международной коалиции – ведь на морях господствовала Англия. Но позднее, по мере того как независимость острова становилась неизбежной, он подвергся блокаде со стороны самой Франции. Поддавшись давлению последней, в 1806 году Конгресс США запретил торговлю с Гаити. Только в 1825 году Франция признала независимость своей бывшей колонии, но в обмен на огромную денежную компенсацию. В 1802 году, вскоре после заключения в тюрьму генерала Туссена-Лувертюра, вождя армии рабов, французский генерал Шарль Леклерк написал с острова Гаити своему шурину Наполеону: «Вот мое мнение об этой стране: нужно уничтожить всех чернокожих в горах – мужчин и женщин, оставив только детей младше 12 лет, истребить половину чернокожих в равнинах и не принимать в колониальные войска ни одного мулата» [17]. Тропики отомстили Леклерку, и он умер от «черной рвоты», не помогли даже магические заклинания его жены Полины Бонапарт. Он так и не сумел осуществить свой план, однако денежная контрибуция тяжелым грузом легла на плечи независимых гаитян, переживших кровавую резню сменявших друг друга военных карательных экспедиций [18]. Страна восстала из руин, но так и не оправилась: сегодня Гаити является самой бедной в Латинской Америке.

Кризис на Гаити привел к расцвету сахарной промышленности на Кубе, которая быстро стала крупнейшим поставщиком сахара в мире. Производство кофе на Кубе, еще одного товара с высоким спросом за рубежом, также получило импульс благодаря падению производства на Гаити, однако сахар выиграл гонку за право стать основным продуктом монокультуры: уже в 1862 году Куба была вынуждена импортировать кофе из-за границы. Один из представителей кубинской «сахарократии» даже написал об «обоснованных преимуществах, которые можно извлечь из чужих несчастий» [19]. После восстания на Гаити цены на сахар на европейском рынке достигли невероятных высот, и уже к 1806 году Куба удвоила как количество сахарных заводов, так и их производительность.

Сахарные замки на выжженных землях Кубы

В 1762 году англичане ненадолго захватили Гавану. В то время основу сельской экономики острова составляли небольшие табачные плантации и скотоводство. Гавана, военная твердыня, демонстрировала значительное развитие ремесел, имела крупный литейный завод, где производились пушки, и первую в Латинской Америке верфь для строительства торговых и военных судов. Британским захватчикам хватило 11 месяцев, чтобы привезти такое количество рабов, которое в обычных условиях было бы завезено за 15 лет. С тех пор экономика Кубы начала формироваться в соответствии с иностранными потребностями в сахаре: рабы производили этот желанный товар для мирового рынка, а его щедрая прибавочная стоимость становилась достоянием местной олигархии и имперских интересов.

Кубинский историк Морено Фрагинальс, приводя убедительные данные, красноречиво описывает бурный подъем сахарной индустрии в годы, последовавшие за британской оккупацией. Испанская торговая монополия фактически рухнула, ограничения на ввоз рабов также исчезли. Сахарные заводы поглощали все – и людей, и земли. Рабочие с верфей и литейных цехов, а также бесчисленные мелкие ремесленники, которые могли бы внести весомый вклад в развитие промышленности, уходили на сахарные заводы. Мелкие фермеры, которые выращивали табак в долинах или фрукты в садах, становились жертвами варварского уничтожения их земель сахарными плантациями и тоже присоединялись к производству сахара. Экстенсивное земледелие постепенно истощало плодородие почв; по кубинским полям множились заводские башни, а каждый новый завод требовал все больше земли. Огонь пожирал табачные плантации и леса, опустошал пастбища. В 1792 году тасахо (солонина), которая всего несколькими годами ранее была кубинским экспортным продуктом, уже ввозилась в больших объемах из-за границы, и Куба продолжала импортировать ее в последующие годы [20]. Верфь и литейная мастерская увядали, производство табака резко сокращалось; рабочий день рабов на сахарных плантациях растягивался до 20 часов. На дымящихся землях укреплялась власть «сахарократии». В конце XVIII века, в условиях ажиотажа на международных рынках, спекуляция достигла пика: цены на землю в Гуинесе, расположенном в 30 километрах от Гаваны, увеличились в 20 раз; в Гаване реальная процентная ставка по кредитам была в восемь раз выше установленной законом; по всей Кубе цены на крещение, похороны и мессы росли пропорционально стремительному росту цен на рабов и быков.

Летописцы былых времен рассказывали, что Кубу можно было пройти вдоль и поперек под сенью гигантских пальм и густых лесов, где в изобилии произрастали красное дерево (каоба) и кедр, эбеновое дерево и дагам. Ценные породы кубинской древесины до сих пор украшают столы и окна Эскориала и двери королевского дворца в Мадриде, однако на Кубе в результате нашествия сахарного тростника в пожарах сгорели великолепные девственные леса, некогда покрывавшие остров. В те же годы, уничтожая собственные леса, Куба стала главным покупателем древесины из Соединенных Штатов. Экстенсивное выращивание тростника, хищнический метод культивации, означало не только смерть лесов, но и в долгосрочной перспективе «безвозвратно истощало плодородные земли» [21]. Леса были выжжены дотла, а эрозия быстро испепелила беззащитную почву; тысячи ручьев пересохли. Сегодня урожайность с гектара сахарных плантаций на Кубе более чем в три раза ниже, чем в Перу, и в четыре с половиной раза ниже, чем на Гавайских островах [22]. Орошение и удобрение земель стали первоочередными задачами кубинской революции. На острове повсеместно строятся гидротехнические сооружения, как большие, так и малые, прокладываются каналы, истощенные земли удобряются.

«Сахарократия» выставляла напоказ иллюзорное богатство, одновременно закрепляя зависимость Кубы, превращая остров в утонченную факторию, экономика которой больна диабетом. Среди тех, кто жестокими методами опустошал самые плодородные земли, были люди высокой европейской культуры, которые умели распознать подлинного Брейгеля и могли себе позволить приобрести его произведения. Из частых поездок в Париж они привозили этрусские вазы и греческие амфоры, французские гобелены и китайские ширмы эпохи Мин, пейзажи и портреты самых знаменитых британских художников. Я с немалым удивлением обнаружил на кухне одного из гаванских особняков гигантский сейф с секретным щифром, в котором графиня хранила столовый сервиз. До 1959 года на острове строились не сахарные заводы, а целые сахарные замки: сахар возводил на трон и свергал диктаторов, давал или отбирал работу у тружеников, определял ритм танцев и обрушивал страшные кризисы на миллионы людей. Сегодня город Тринидад представляет собой пышно украшенный труп. В середине XIX века в Тринидаде было более 40 сахарных заводов, производивших 700 000 арроб сахара. Небогатых крестьян, выращивавших табак, силой сгоняли с земли, и жители региона, ранее известного как скотоводческий, который экспортировал мясо, теперь питались привозными продуктами. Повсюду вырастали колониальные дворцы с тенистыми портиками, покоями с высокими потолками, люстрами с россыпью кристаллов, персидскими коврами, бархатной тишиной и волнами менуэта, а в зеркалах в гостиных отражались кавалеры в париках и туфлях с пряжками. Сейчас об этом напоминают только огромные скелеты строений из мрамора или камня, гордые молчаливые колокольни, да кареты, заросшие травой. Тринидад теперь называют «городомбывших», потому что его уцелевшие белые жители порой рассказывают о предках, некогда обладавших властью и славой. Однако наступил кризис 1857 года, цены на сахар упали – и город тоже пал, чтобы никогда больше не подняться [23].

Столетие спустя, когда партизаны из Сьерра-Маэстры пришли к власти, судьба Кубы по-прежнему зависела от цены на сахар. «Народ, который основывает свое существование на одном продукте, обрекает себя на самоубийство», – предсказал национальный герой Хосе Марти⁴⁵. В 1920 году при цене сахара 22 цента за фунт Куба побила мировой рекорд по экспорту на душу населения, обогнав даже Англию, и имела самый высокий доход на душу населения в Латинской Америке. Но в том же году, в декабре, цена на сахар упала до четырех центов, а в 1921 году разразился ураганный кризис: обанкротились и остановили производство многочисленные сахарные заводы, работавшие на североамериканский рынок, а также все кубинские и испанские банки, включая сам Национальный банк. Выжили только филиалы банков Соединенных Штатов [24]. Экономика Кубы, столь зависимая и уязвимая, не могла избежать жестокого удара кризиса 1929 года в Соединенных Штатах: в 1932 году цена на сахар упала до менее одного цента, а за три года стоимость экспорта сократилась до четверти от прежних значений. Уровень безработицы на Кубе в то время «вряд ли можно было сравнить с показателями безработицы в какой-либо другой стране» [25]. Катастрофа 1921 года была вызвана падением цен на сахар на американском рынке, и вскоре из США поступил кредит в размере 50 миллионов долларов. Вместе с этим кредитом прибыл американский генерал и юрист Энох Герберт Кроудер, который под предлогом контроля за использованием средств фактически управлял страной. Благодаря его усилиям в 1924 году к власти пришла диктатура Мачадо⁴⁶, но великая депрессия 1930-х годов, парализовавшая Кубу всеобщей забастовкой, свергла этот кровавый режим.

То, что происходило с ценами, повторялось и с объемом экспорта. С 1948 года Куба восстановила свою долю, покрывая треть североамериканского рынка сахара, по ценам, которые были ниже, чем у производителей в самих Соединенных Штатах, но выше и стабильнее, чем на международном рынке. Ранее Соединенные Штаты уже отменили пошлины на импорт кубинского сахара в обмен на аналогичные привилегии для ввоза американских товаров на Кубу. Все этиуступки лишь укрепили зависимость страны. «Народ, который покупает, правит; народ, который продает, подчиняется. Чтобы обеспечить свободу, необходимо уравновесить торговлю. Народ, который хочет погибнуть, продает только одному покупателю, а тот, кто хочет спастись, продает нескольким», – сказал когда-то Хосе Марти, а позже повторил Че Гевара на конференции ОАГ в Пунта-дель-Эсте в 1961 году. Производство было произвольно ограничено потребностями Вашингтона. Уровень 1925 года, около пяти миллионов тонн, оставался средним показателем на протяжении 1950-х годов. Диктатор Фульхенсио Батиста захватил власть в 1952 году на волне крупнейшего на тот момент сахарного урожая – более семи миллионов тонн – с условием ужесточить контроль. На следующий год производство, подчиняясь требованиям северного соседа, снизилось до четырех миллионов тонн [26].