Kitobni o'qish: «Одиссей. Возвращение домой»

Песнь I

Муза, поведай мне о многоумном муже — о том, кто, разрушив священную Трою, долго скитался. Он увидел города многих народов и познал их нравы и помыслы; много тяжких страданий перенёс в душе на широком море, борясь за собственную жизнь и стремясь спасти товарищей и вернуть их домой.

Но спасти их не смог, как ни стремился: сами они погубили себя своим безрассудством — безумцы, съевшие священных быков Гелиоса, бога Солнца, сына Гипериона. За это Гелиос лишил их дня возвращения.

Поведай же и нам обо всём этом, богиня, дочь Зевса, и начни оттуда, откуда пожелаешь сама.

К тому времени все остальные герои, избежавшие гибели в войне и на море, уже находились дома. Один лишь Одиссей всё ещё не мог вернуться домой и был разлучён с женой. Его удерживала в глубоких пещерах властная нимфа Калипсо, прекрасная среди богинь, желая сделать его своим мужем.

Но годы шли, и наконец наступил тот самый год, который бессмертные предназначили Одиссею для возвращения домой, на Итаку. И даже там, среди близких ему людей, испытания его ещё не должны были закончиться.

Все бессмертные уже жалели Одиссея. Все — кроме Посейдона. Могучий сотрясатель земли не оставлял своего гнева и продолжал преследовать богоподобного мужа, пока тот не достиг родной земли.

Сам Посейдон в это время находился далеко от Олимпа — у эфиопов, живущих на самых окраинах человеческого мира. Народ этот был разделён надвое: одни обитали там, где Гиперион-Солнце склоняется к закату, другие — там, где он восходит. К ним Посейдон отправился принять гекатомбу — великое жертвоприношение из быков и баранов. Там он сидел на пиршестве и наслаждался жертвенным угощением.

Остальные бессмертные собрались тем временем в чертогах олимпийского Зевса. Первым заговорил отец людей и богов. В мыслях его был Эгист, которого убил прославленный Орест, сын Агамемнона. Вспомнив его судьбу, Зевс обратился к бессмертным:

— Странно, как охотно смертные обвиняют во всех своих бедствиях нас, богов! Они говорят, будто зло приходит от нас, а сами своим безрассудством навлекают на себя страдания сверх того, что назначено судьбой.

Так поступил и Эгист. Вопреки судьбе он взял себе законную супругу Агамемнона, сына Атрея, а самого Агамемнона убил, когда тот возвратился домой. И ведь он прекрасно знал, какая гибель ожидает его за это.

Мы заранее послали к нему Гермеса Аргусоубийцу — зоркого вестника богов, — чтобы тот предостерёг его: не убивать Агамемнона и не домогаться его жены. Гермес предупредил: возмездие придёт от Ореста, когда сын Агамемнона возмужает и пожелает вступить в родной дом как наследник отца. Так говорил Гермес, желая Эгисту добра. Но тот не послушал благого совета. И теперь разом заплатил за всё.

Тогда светлоокая Афина Паллада, дочь Зевса, сказала:

— Отец наш, Кронид, верховный владыка! Эгист действительно встретил гибель, которой заслуживал. Пусть так погибает всякий, кто совершает подобное.

Но сердце моё болит о многоумном Одиссее. Несчастный, уже столько времени он страдает вдали от близких на лесистом острове, со всех сторон окружённом водой, далеко от любых берегов — в самом пупе моря.

На этом острове живёт богиня, дочь коварномыслящего Атланта. Ему ведомы все глубины моря, и он держит огромные столпы, разделяющие землю и небо. Его дочь удерживает несчастного Одиссея, когда тот плачет и тоскует. День за днём мягкими, ласковыми и хитрыми речами она пытается очаровать его, чтобы он забыл Итаку. Но Одиссей не забывает. Он жаждет увидеть хотя бы дым, поднимающийся над родной землёй, — и готов умереть.

Неужели даже твоё сердце не трогает его судьба, Олимпиец? Разве Одиссей не чтил тебя у кораблей ахейцев? Разве не приносил тебе жертв в широкой троянской земле? За что же ты так разгневан на него, Зевс?

Зевс, собирающий тучи, ответил дочери:

— Дитя моё, что за слово вырвалось из-за ограды твоих зубов! Как мог бы я забыть божественного Одиссея — мужа, который превосходит смертных разумом и усерднее многих приносил жертвы бессмертным богам, владеющим широким небом?

Нет, не я преследую его. Посейдон, держатель земли, не прекращает своего гнева из-за циклопа, которого Одиссей лишил зрения, — из-за богоподобного Полифема, сильнейшего среди всех циклопов. Полифема родила морская нимфа Фооса, дочь Форка, владыки бесплодного солёного моря. В глубокой пещере она соединилась с Посейдоном и родила ему этого сына. С тех пор Посейдон-сотрясатель земли не предаёт Одиссея смерти, но гонит его по морю и всё дальше уводит от отеческой земли.

Так подумаем же все вместе, как устроить его возвращение. Посейдону придётся оставить свой гнев: один он не сможет противостоять воле всех остальных бессмертных богов.

Светлоокая Афина ответила:

— Отец наш, Кронид, верховный владыка! Если теперь блаженным богам действительно угодно, чтобы многоумный Одиссей вернулся домой, пошлём Гермеса Аргусоубийцу, исполнителя божественной воли, на остров Огигию. Пусть он как можно скорее объявит прекрасноволосой нимфе наше непреложное решение: многострадальному Одиссею пришло время возвращаться.

Я же сама отправлюсь на Итаку, ещё сильнее побужу его сына к действию и вложу мужество в его сердце. Пусть он созовёт на собрание длинноволосых ахейцев — свободных мужей Итаки — и перед всеми запретит женихам бесчинствовать в его доме: тем самым женихам, которые беспрестанно закалывают его многочисленных овец и криворогих, тяжело ступающих быков. После этого я отправлю его в Спарту и в песчаный Пилос, чтобы он разузнал о возвращении любимого отца, если где-нибудь сохранилась о нём весть. Так он приобретёт среди людей добрую славу.

Сказав это, Афина привязала к ногам прекрасные бессмертные золотые сандалии. Они несли её над морской влагой и над беспредельной землёй легко и быстро, словно ветер. Затем богиня взяла могучее копьё — тяжёлое, огромное, крепкое, с острым медным наконечником. Этим копьём дочь громовержца сокрушала целые ряды героев, когда они вызывали её гнев.

Афина стремительно сошла с вершин Олимпа и оказалась на Итаке. Она остановилась во дворе Одиссея, прямо у наружных дверей дома, на самом пороге. В руке её было медноострое копьё. Но явилась богиня не в своём истинном облике. Она приняла вид чужеземного гостя — Ментеса, вождя тафийцев.

Перед домом Афина увидела надменных женихов. Те сидели у дверей на шкурах быков, которых сами же закололи, и играли пессоями — небольшими камешками или игровыми фигурами.

Вокруг суетились глашатаи и проворные слуги, готовившие пир. Одни смешивали в больших чашах-кратерах вино с водой. Другие ноздреватыми губками отмывали столы и расставляли их. Третьи разделывали и разносили множество мяса.

Первым гостя увидел богоравный Телемах. Он сидел среди женихов, терзаемый тяжёлыми мыслями, и представлял своего благородного отца: что было бы, если бы Одиссей внезапно вернулся, разогнал этих людей по дому, вновь обрёл прежнюю честь и снова стал хозяином собственных чертогов?

Погружённый в эти мысли, Телемах заметил незнакомца у дверей. Он сразу поднялся и поспешил к входу, негодуя на то, что гость так долго вынужден стоять у порога. Подойдя, Телемах взял незнакомца за правую руку, принял у него медное копьё и сказал:

— Приветствую тебя, чужеземец. В нашем доме тебе окажут гостеприимство. Войди. Сначала насытишься за нашим столом, а потом расскажешь, какая нужда привела тебя сюда.

Сказав это, Телемах пошёл впереди, а Афина Паллада последовала за ним. Под высокой кровлей дворца он отнёс копьё гостя к высокой колонне и поставил в гладко вытесанную стойку, где уже стояло множество копий многострадального Одиссея.

Затем Телемах подвёл чужеземца к прекрасному креслу искусной работы, покрыл сиденье тканью и поставил под ноги небольшую скамью. Сам он устроился рядом на резном стуле, в стороне от женихов: ему не хотелось, чтобы шум надменных пирующих испортил гостю трапезу, и он рассчитывал без чужих ушей расспросить его об отсутствующем отце.

Служанка принесла прекрасный золотой кувшин и над серебряным тазом омыла водой руки гостя, затем придвинула к нему гладко отполированный стол. Почтенная ключница принесла хлеб и множество кушаний, щедро подавая всё, что было в доме, а служитель поставил перед ними блюда с разными видами мяса и золотые кубки. Глашатай снова и снова подходил и доливал вино.

Тем временем в зал вошли надменные женихи и один за другим расселись на креслах и стульях. Глашатаи полили им воду на руки, служанки принесли хлеб в корзинах, а юноши до краёв наполнили кратеры питьём — и все протянули руки к приготовленной пище.

Когда голод и жажда были утолены, женихам захотелось других удовольствий — песни и пляски, обычного украшения богатого пира. Глашатай вложил в руки Фемию прекрасную кифару. Знаменитому певцу приходилось петь перед женихами поневоле. Фемий коснулся струн и начал прекрасную песнь.

Телемах наклонился к светлоокой Афине совсем близко, чтобы никто из остальных не услышал:

— Милый чужеземец, не рассердишься на меня за то, что я сейчас скажу? Посмотри на этих людей. Вот что занимает их мысли — кифара и песни. Им легко веселиться: они без всякого возмещения пожирают чужое богатство — имущество мужа, чьи белые кости, быть может, где-нибудь истлевают под дождём на берегу или перекатываются морскими волнами.

Если бы они увидели, как этот муж возвращается на Итаку, каждый стал бы молить богов не о золоте и дорогих одеждах, а лишь о том, чтобы ноги его сделались быстрее. Но теперь отец мой погиб злой смертью. И меня уже не утешают даже те люди, которые порою говорят, будто он ещё вернётся. День его возвращения исчез.

Но расскажи теперь о себе всё правдиво и подробно. Кто ты? Откуда пришёл? Где твой город? Кто твои родители? На каком корабле ты добрался сюда? Какие мореходы привезли тебя на Итаку и кем они называют себя? Ведь сюда ты, конечно, не мог прийти пешком. И ещё скажи мне правду: впервые ли ты находишься здесь или уже прежде бывал гостем моего отца? Когда-то многие чужеземцы приходили в наш дом. Да и сам Одиссей много общался с людьми в своих странствиях.

Светлоокая Афина ответила:

— Я расскажу тебе обо всём без утайки. Меня зовут Ментес. Я сын мудрого Анхиала и властвую над тафийцами, любящими весло. Теперь я прибыл сюда с кораблём и товарищами. Мы идём по винно-тёмному морю к людям, говорящим на чужом языке, — в Темесу. Там я намерен получить медь, а на обмен везу блестящее железо. Мой корабль стоит вдали от города, в гавани Рейтр, под лесистым Нейоном.

Наши семьи издавна связаны узами наследственного гостеприимства, ещё со времён отцов. Если захочешь убедиться, спроси старого героя Лаэрта. Правда, говорят, теперь он уже не приходит в город. Живёт далеко, среди полей, подавленный горем. С ним остаётся старая служанка: она подаёт ему пищу и питьё, когда усталость охватывает тело после того, как он медленно бродит по склонам своего виноградника.

А сюда я пришёл потому, что мне сказали: твой отец уже дома. Но видно, боги снова преграждают ему путь. Нет, божественный Одиссей ещё не умер. Он жив, хотя где-то в широком море его удерживают на острове, окружённом водой. Суровые, дикие люди держат его там против воли и не дают уйти.

И вот что я скажу тебе, хотя я не прорицатель и не умею безошибочно читать полёт птиц. Такое предчувствие бессмертные вкладывают мне в сердце, и так, думаю я, всё исполнится. Недолго ещё Одиссей останется вдали от родной земли. Даже если его удерживают железными оковами, он найдёт средство вернуться: слишком уж он изобретателен.

Но теперь скажи мне откровенно: действительно ли ты сын Одиссея? Ты удивительно похож на него головой и прекрасными глазами. Когда-то мы часто встречались — ещё до того, как он отправился к Трое вместе с другими лучшими мужами ахейцев на полых кораблях. С того дня ни я не видел Одиссея, ни он меня.

Рассудительный Телемах ответил:

— Чужеземец, и я скажу тебе всё без утайки. Мать говорит, что я его сын. Сам я этого знать не могу: ни один человек не может собственными глазами удостовериться, кто его отец. О, если бы я оказался сыном какого-нибудь счастливого мужа, которого старость настигла спокойно среди собственного имущества! Но люди говорят, что мой отец — самый несчастный из смертных.

Светлоокая Афина сказала:

— Нет, боги не предназначили твоему роду остаться безымянным в будущих поколениях, если Пенелопа родила такого сына.

Но скажи мне другое. Что это за пир? Что за собрание? Зачем здесь столько людей? Это большое угощение? Свадьба? Ведь ясно, что это не пир в складчину, куда каждый приносит свою долю. Посмотри, как нагло и высокомерно они ведут себя в твоём доме! Любой разумный человек, увидев столько бесстыдства, пришёл бы в негодование.

Телемах ответил:

— Чужеземец, раз ты спрашиваешь, я расскажу. Пока отец жил здесь, наш дом был богат и всеми уважаем; теперь же боги распорядились иначе — из всех людей именно он исчез без следа.

Если бы он умер, я скорбел бы не так тяжело. Погибни он на троянской земле среди товарищей или скончайся на руках друзей после войны, ахейцы насыпали бы над ним могильный холм, а мне, его сыну, оставил бы он после себя великую славу. Но теперь его похитили гарпии, и он исчез — невидимый, неведомый, без вести, — оставив мне лишь боль и плач.

И не об одном отце мне приходится скорбеть: боги послали и другие бедствия. Все знатнейшие мужи, властвующие на Дулихии, Саме и лесистом Закинфе, и все знатные люди нашей скалистой Итаки сватаются к моей матери и разоряют мой дом. Мать не решается на ненавистный ей брак, но и положить этому конец не может. А они пожирают моё имущество — и скоро погубят и меня.

Услышав это, Афина разгневалась:

— Горе! Теперь я вижу, как нужен тебе отсутствующий отец, чтобы сильной рукой расправиться с бесстыдными женихами. О, если бы он сейчас вошёл в первые двери собственного дома — в шлеме, со щитом и двумя копьями! Именно таким я впервые увидел Одиссея в нашем доме. Тогда он сидел у нас, пил вино и веселился, возвращаясь из Эфиры от Ила, сына Мермера.

Одиссей отправился туда на быстром корабле в поисках смертоносного яда, которым хотел смазывать медноострые стрелы. Но Ил отказался дать ему зелье, боясь прогневать вечных богов. Зато мой отец дал Одиссею этот яд: он очень любил его. Вот если бы такой Одиссей сейчас встретился с женихами — короткими оказались бы их жизни и горькой их свадьба. Но вернётся ли он и отомстит ли им в собственном доме — это лежит на коленях богов.

Тебе же теперь следует подумать, как самому изгнать женихов. Слушай внимательно и запомни мой совет.

Завтра созови на собрание благородных ахейцев, перед всеми расскажи о происходящем и призови бессмертных богов в свидетели. Женихам прикажи разойтись по своим домам. Если твоя мать решила снова выйти замуж, пусть возвращается в дом своего могущественного отца. Там родные устроят её свадьбу и дадут ей богатые свадебные дары — такие, какие подобают любимой дочери.

Тебе же советую другое: выбери лучший корабль, какой сможешь найти, снаряди его и возьми двадцать гребцов. Отправляйся искать вести об отце, который так давно отсутствует: быть может, что-нибудь расскажет смертный человек, а быть может, до тебя дойдёт Молва, несущая людям слово самого Зевса. Сначала плыви в песчаный Пилос и расспроси божественного Нестора, мудрого старца и знаменитого советника ахейцев; затем отправляйся в Спарту к златовласому Менелаю — из всех облачённых в медь ахейцев, сумевших возвратиться, он пришёл домой последним.

Если узнаешь, что отец жив и возвращается, потерпи ещё год, как бы тяжело тебе ни было. Если же услышишь, что он погиб и его больше нет среди живых, возвращайся в родную землю. Насыпь в память о нём погребальный холм, какой воздвигают умершему вдали от дома, соверши все подобающие погребальные почести и устрой тризну, поминальный пир, достойный твоего отца. После этого выдай мать замуж.

А когда всё будет окончено и исполнено как должно, обдумай разумом и сердцем, каким способом убить женихов в собственных чертогах — хитростью или открытой силой. Тебе больше нельзя оставаться ребёнком: ты уже не в том возрасте. Разве ты не слышал, какой славой покрыл себя божественный Орест, когда убил убийцу своего отца — коварного Эгиста, погубившего славного Агамемнона? И ты, друг мой, — я вижу, каким красивым и высоким юношей ты вырос, — будь мужественным, чтобы и потомки говорили о тебе с добрым словом.

А теперь мне пора возвращаться к быстрому кораблю и товарищам: наверное, они уже сердятся, ожидая меня. Ты же займись своим делом и не забудь моих слов.

Телемах ответил:

— Милый гость, ты говоришь со мной, желая мне добра, как отец говорит с сыном. Я не забуду твоего совета.

Но не уходи ещё. Пусть дорога торопит тебя — останься ненадолго. Омойся, освежись и порадуй сердце, а потом отправишься к кораблю, унося от меня прекрасный и дорогой подарок на память — такой, какими близкие гости-друзья одаривают друг друга.

Светлоокая Афина ответила:

— Не удерживай меня теперь: мне необходимо продолжить путь. А подарок, который твоё сердце желает мне дать, вручи, когда я снова окажусь в вашем доме. Я унесу его с собой, а тебе отвечу даром, достойным твоего.

С этими словами светлоокая Афина исчезла. Она взмыла вверх и пронеслась прочь, словно птица. В сердце Телемаха богиня вложила силу и смелость и ещё живее напомнила ему об отце.

Телемах задумался над случившимся, и священное изумление охватило его: теперь он понял, что разговаривал с богом. Он сразу вернулся к женихам.

Знаменитый Фемий всё ещё пел перед ними, а они сидели молча и слушали. Певец рассказывал о тяжёлом возвращении ахейцев из-под Трои — о бедствиях, которые послала им Афина Паллада.

В верхних покоях божественную песнь услышала разумная Пенелопа, дочь Икария. Она вышла из комнаты и стала спускаться по высокой лестнице. Шла она не одна: вместе с ней следовали две служанки.

Когда прекрасная Пенелопа приблизилась к женихам, она остановилась возле столба, поддерживавшего крепко сложенную кровлю. Блестящее покрывало скрывало её щёки, а по обе стороны почтительно встали верные служанки.

Пенелопа заплакала и обратилась к божественному певцу:

— Фемий, ты знаешь множество других песен, способных очаровывать смертных, — песен о деяниях людей и богов, которые прославляют певцы. Выбери одну из них. Сядь перед собранием и пой, а гости будут молча пить вино и слушать.

Но эту тяжёлую песнь прекрати. Стоит мне услышать её — и она вновь терзает мне сердце. Из всех женщин мне выпало особенно тяжкое горе. Я беспрестанно тоскую по тому мужу и всегда помню человека, чья слава разошлась по всей Элладе и до самого срединного Аргоса.

Рассудительный Телемах ответил матери:

— Мать моя, зачем ты мешаешь почтенному певцу радовать нас той песнью, к которой сама устремляется его мысль? Не певцы виноваты: Зевс даёт каждому из людей, добывающих себе хлеб, ту долю, какую пожелает. Поэтому нельзя винить Фемия за то, что он поёт о тяжкой судьбе данайцев; люди особенно любят ту песнь, которая кажется слушателям самой новой.

Пусть твоё сердце и твой дух найдут в себе силы выслушать её. Ведь не один Одиссей лишился дня возвращения из-под Трои — многие другие мужи тоже там погибли.

Но ты возвращайся в свои покои и займись своими делами — ткацким станком и прялкой; служанкам же прикажи приняться за работу. А слово и распоряжение будут заботой мужчин — всех, но прежде всего моей, потому что власть в этом доме принадлежит мне.

Пенелопа изумилась, услышав такие слова от сына. Она ничего не ответила, но рассудительная речь Телемаха запала ей в сердце.

Вместе со своими служанками Пенелопа поднялась в верхние покои. Там она снова заплакала об Одиссее, любимом муже, и плакала до тех пор, пока светлоокая Афина не пролила ей на веки сладкий сон.

А внизу, в просторном потемневшем зале, женихи подняли шум. Каждый желал одного — оказаться на брачном ложе рядом с Пенелопой.

Тогда рассудительный Телемах обратился к ним:

— Женихи моей матери, мужи необузданной дерзости! Сегодня будем пировать и веселиться, но прекратите крик: разве не прекрасно молча слушать Фемия, чей голос подобен голосу бога?

А завтра утром все мы отправимся на народное собрание. Там перед всем народом я скажу вам прямо: уходите из моего дома. Устраивайте другие пиры, ешьте собственное добро и пируйте по очереди — сегодня в доме одного, завтра в доме другого. Если же вам кажется выгоднее и приятнее без всякого возмещения уничтожать имущество одного человека — продолжайте, пожирайте его.

Но тогда я воззову к вечным богам. И если Зевс воздаст вам за содеянное, вы погибнете здесь, в этом доме, и смерть ваша останется неотомщённой — ни возмещения, ни кары за неё не последует.

Так сказал Телемах. Женихи от досады прикусили губы и с удивлением смотрели на него: они не ожидали такой смелости.

Первым ответил Антиной, сын Евпейта:

— Телемах, видно, сами боги научили тебя говорить свысока и столь дерзко! Пусть только Кронид не сделает тебя царём на окружённой морем Итаке — хотя право на царскую власть и принадлежит твоему роду по отцу.

Рассудительный Телемах ответил:

— Антиной, возможно, тебе не понравится то, что я скажу. Но если Зевс пожелает дать мне царскую власть, я приму её. Или ты считаешь царскую власть худшим из того, что может выпасть человеку? Нет. Быть царём вовсе не дурно. Дом его быстро становится богатым, а сам он пользуется среди людей большим почётом.

Но после смерти божественного Одиссея на окружённой морем Итаке осталось немало других ахейских царей — и молодых, и старых. Пусть один из них и станет царём. А я всё равно буду господином собственного дома и рабов, которых божественный Одиссей добыл копьём в своих войнах.

Тогда к нему обратился Евримах, сын Полиба:

— Телемах, кому из ахейцев суждено царствовать на окружённой морем Итаке, лежит на коленях богов. Пусть твоё имущество остаётся твоим, а в собственном доме оставайся хозяином. Пока на Итаке живут люди, пусть никогда не явится человек, который против твоей воли силой отнимет у тебя добро.

Но я хочу спросить о другом — о нынешнем госте. Откуда он прибыл? Какую землю называет своей? Где его род и отечество? Не привёз ли он весть о возвращении твоего отца? Или пришёл сюда по собственной нужде? Он так внезапно поднялся и исчез, что даже не остался достаточно долго, чтобы мы познакомились с ним. А ведь по виду это был человек не простого рода.

Рассудительный Телемах ответил:

— Евримах, день возвращения моего отца для меня утрачен. Я больше не верю никаким вестям, откуда бы они ни приходили. Не придаю значения и прорицаниям, о которых моя мать расспрашивает гадателя, позвав его в дом.

А тот чужеземец — старый гость нашего рода с Тафоса. Его зовут Ментес. Он сын мудрого Анхиала и властвует над тафийцами, любящими весло.

Так ответил Телемах. Но в собственном сердце он уже знал: его гостем была бессмертная богиня.

Женихи снова обратились к танцам и прекрасной песне и продолжали веселиться, ожидая вечера. Наконец на землю опустилась чёрная ночь, и каждый отправился в свой дом, чтобы лечь спать.

Телемах тоже пошёл к своей спальне. Высокая комната стояла в прекрасном дворе, на открытом месте, откуда далеко было видно вокруг. Он направлялся туда, размышляя о многом, а рядом с ним шла Евриклея с горящими факелами — дочь Опа, сына Писенора. Когда-то Лаэрт купил её совсем молодой, отдав цену двадцати быков; в своём доме он чтил Евриклею почти наравне с законной супругой, но никогда не делил с ней ложа, опасаясь ревности жены.

Теперь Евриклея несла Телемаху свет. Из всех служанок она любила его больше остальных: ведь это она выкормила и воспитала его, когда он был ещё совсем маленьким. Телемах открыл крепко сделанные двери спальни, вошёл, сел на ложе, снял мягкий хитон и передал его разумной старой служанке. Она бережно сложила одежду, тщательно расправила её и повесила на деревянный колышек возле искусно сделанного ложа, затем вышла из комнаты, притянула дверь серебряной ручкой и закрепила засов ремнём.

Телемах остался один. Он лёг, укрылся мягким овечьим руном и всю ночь обдумывал путь, который указала ему Афина.

Песнь II

Когда из мрака поднялась юная розоперстая Эос, богиня утренней зари, любимый сын Одиссея покинул своё ложе. Телемах оделся, повесил через плечо острый меч, привязал к светлым ногам прекрасные сандалии и после этого вышел из спальни, видом подобный богу.

Тотчас Телемах позвал звонкоголосых глашатаев и приказал им созвать на площадь длинноволосых ахейцев. Глашатаи стали возвещать его приказ, и люди быстро собрались.

Когда все сошлись на площади, Телемах направился к месту собрания. В руке он держал медное копьё. Но шёл он не один: рядом с ним бежали два быстрых пса. Афина пролила на юношу божественную красоту и величие, и все люди с изумлением смотрели на него, когда он проходил мимо.

Телемах подошёл к месту, где когда-то сидел его отец. Старейшины расступились и уступили ему место Одиссея. Первым среди собравшихся заговорил старец Египтий.

Годы уже согнули его тело, но прожитая долгая жизнь дала ему огромный опыт. У Египтия было четыре сына. Один из них, Антиф, искусный копьеносец, отправился на полом корабле к славному конями Илиону вместе с богоподобным Одиссеем. Домой он не вернулся. В далёкой пещере его убил свирепый циклоп Полифем. Из всех спутников Одиссея, которых циклоп пожрал в своей пещере, Антиф стал его последней человеческой трапезой.

Трое других сыновей Египтия остались на Итаке. Один из них, Еврином, теперь находился среди женихов Пенелопы. Двое остальных вместе с отцом заботились о семейной земле и хозяйстве. Но ни годы, ни оставшиеся сыновья не заставили старика забыть погибшего Антифа. Он всё ещё скорбел о нём. И теперь Египтий поднялся перед народом. Слёзы выступили у него на глазах, когда он заговорил:

— Послушайте меня, жители Итаки. С того самого дня, когда благородный Одиссей отплыл отсюда на полых кораблях, мы ни разу не собирали народ и не созывали общего совета. Кто же собрал нас сегодня? Какая столь важная нужда возникла — у молодого человека или у кого-нибудь из старших?

Может быть, кто-то первым услышал весть о приближающемся войске и хочет рассказать нам то, что узнал? Или он желает вынести перед народом другое дело, касающееся всех? Кем бы ни был этот человек, думаю, он поступил хорошо. Пусть Зевс исполнит для него то доброе желание, которое он носит в своём сердце.

Слова старика Телемах воспринял как доброе предзнаменование. Он обрадовался и уже не мог оставаться на месте. Телемах поднялся и вышел в середину собрания. Глашатай Писенор, муж рассудительный и опытный, вложил ему в руку скипетр — знак того, что теперь слово принадлежит ему. Телемах прежде всего обратился к Египтию:

— Старец, человек, созвавший это собрание, совсем недалеко от тебя. Сейчас ты сам его увидишь. Это я собрал народ. Но не потому, что до меня дошла какая-нибудь весть о приближающемся войске, которую я узнал раньше остальных. И не ради какого-либо другого общего дела.

Нужда моя касается прежде всего моего собственного дома. На него обрушились сразу два великих несчастья. Первое — я потерял благородного отца. Когда-то он царствовал над вами и относился к вам мягко и справедливо, словно отец к своим детям. Но теперь пришло второе бедствие, ещё более тяжёлое.

Оно скоро окончательно разрушит мой дом и уничтожит всё наше состояние. Женихи против воли моей матери осаждают её. И это сыновья тех самых мужей, которые здесь, на Итаке, считаются самыми знатными. Однако они не решаются идти к Икарию, отцу Пенелопы, чтобы сам Икарий распорядился браком своей дочери, определил полагающиеся брачные дары и выдал её за того, кого сам пожелает и кто будет ему угоден. Вместо этого они день за днём приходят в наш дом: они закалывают наших быков, овец и тучных коз, пируют и пьют сверкающее вино, совершенно не зная меры.

И всё наше имущество гибнет. В доме больше нет такого мужа, каким был Одиссей, — человека, способного отвести от нас эту беду. Я и сам пока не способен заменить его. Если я попытаюсь один выступить против этих людей, то окажусь слабым и неопытным в борьбе. Будь у меня достаточно силы, я сам давно защитил бы свой дом.

Но теперь совершается то, чего больше нельзя терпеть. Наше имущество уничтожается самым позорным образом. Постыдитесь хотя бы людей, живущих вокруг вас. Подумайте о соседях. Побойтесь гнева богов — как бы бессмертные, возмущённые такими делами, сами не обратились против вас. Заклинаю вас Олимпийским Зевсом и Фемидой — богиней установленного порядка, которая собирает и распускает человеческие собрания. Остановитесь.

Оставьте меня одного переносить мою горькую печаль. Разве только мой отец, благородный Одиссей, когда-то причинил ахейцам в прекрасных поножах такое зло, что теперь вы решили отплатить его сыну, сознательно поощряя этих людей? Для меня было бы даже лучше, если бы вы сами открыто пожирали моё имущество и стада. Если бы это делали вы, у меня хотя бы оставалась надежда когда-нибудь получить всё обратно.

Я ходил бы по городу из дома в дом, требовал бы вернуть моё добро и продолжал бы требовать, пока всё не было бы возмещено. Но теперь вы причиняете моему сердцу такое горе, от которого нет лекарства.

С этими словами Телемах в гневе бросил скипетр на землю. Слёзы хлынули из его глаз. Жалость охватила весь народ. Все молчали. Никто из собравшихся не решался сразу ответить сыну Одиссея жестоким словом. Только один Антиной нарушил молчание.

— Телемах, любитель высоких речей и необузданный в своей дерзости! Что ты сказал? Ты покрываешь нас позором перед всем народом и стараешься возложить на нас вину. Но я скажу тебе правду. Не ахейские женихи виноваты в происходящем. Виновата твоя мать. Пенелопа превосходит всех женщин хитростью.

Вот уже третий год длится её обман, и скоро наступит четвёртый. Она играет сердцами ахейцев: каждого из нас обнадёживает, каждому обещает себя, каждому посылает вести — но в сердце замышляет совсем другое. Послушай, какую хитрость она придумала.

В своих покоях Пенелопа поставила большой ткацкий станок и начала ткать тонкое, широкое полотно. А потом сказала нам: «Юноши, мои женихи! Божественный Одиссей погиб. Но не торопите меня с новым браком. Подождите, пока я закончу эту работу, чтобы начатое мной прядение не пропало напрасно. Я тку погребальный покров для героя Лаэрта. Когда его настигнет страшная судьба смерти, я не хочу, чтобы хоть одна ахейская женщина могла осудить меня за то, что человек, владевший таким богатством, оказался после смерти без достойного покрова».

Так она сказала. И наши гордые сердца согласились ждать. Каждый день Пенелопа сидела у станка и ткала большое полотно. Но ночью, когда в покоях зажигали факелы, она распускала всё, что успела соткать за день. Три года ей удавалось скрывать эту хитрость от ахейцев и обманывать нас.

Но когда наступил четвёртый год и времена года вновь пошли своим кругом, одна из служанок, знавшая её тайну, рассказала нам обо всём. Мы сами застали Пенелопу ночью, когда она распускала прекрасную ткань. И тогда ей пришлось — против собственной воли — закончить работу.

Вот почему женихи отвечают тебе теперь так. Знай это сам, Телемах. И пусть узнают все ахейцы. Отправь мать обратно в дом её отца. Пусть она выйдет замуж за того, за кого велит ей отец и кого она сама пожелает. Если же Пенелопа и дальше намерена мучить сыновей ахейцев, полагаясь на те великие дары, которыми щедро наделила её Афина, — искусство прекрасного рукоделия, здравый рассудок и необыкновенную хитрость, — тогда знай: подобных замыслов мы не слышали даже о знаменитых женщинах древности.

Ни Тиро, ни Алкмена, ни прекрасновенчанная Микена — ни одна из них не могла сравниться с Пенелопой в изобретательности. Но в этом Пенелопа всё же поступила не так, как должно. Пока она будет держаться за этот замысел, женихи продолжат пожирать твоё состояние.

Великую славу она приобретает себе. Но тебе оставляет лишь сожаление о гибнущем богатстве. А мы не уйдём ни в свои владения, ни куда-либо ещё. Будем оставаться здесь до тех пор, пока Пенелопа сама не выберет среди ахейцев мужа.

Рассудительный Телемах ответил:

— Антиной, я не могу насильно выгнать из своего дома женщину, которая родила и воспитала меня. Мой отец находится неизвестно где. Жив ли он или умер — я не знаю. Если же я по собственной воле отправлю мать обратно к Икарию, мне придётся заплатить её отцу большое возмещение, положенное по обычаю за то, что я сам удалил из дома ни в чём не повинную мать.

Но зло придёт не только от Икария. Боги пошлют мне и другое наказание. Покидая дом, мать призовёт на меня грозных Эриний. Да и люди станут осуждать меня. Поэтому такого приказа я никогда не отдам. Если же происходящее в моём доме вам самим кажется постыдным, уходите. Устраивайте другие пиры.

Ешьте собственное добро. Пируйте по очереди — сегодня в доме одного, завтра в доме другого. Но если вам кажется выгоднее и приятнее без всякого возмещения уничтожать имущество одного человека — продолжайте. Пожирайте его. А я буду взывать к вечным богам.

И если Зевс когда-нибудь даст совершиться возмездию за ваши дела, вы погибнете здесь, внутри моего дома. Ваша смерть останется неотомщённой — ни возмещения, ни кары за неё не последует.

Едва Телемах произнёс эти слова, далеко гремящий Зевс послал с высокой горной вершины двух орлов. Сначала птицы летели вместе, подхваченные дыханием ветра, бок о бок, широко расправив крылья. Но когда они оказались над самой серединой шумного собрания, орлы начали кружить. Их могучие крылья забили воздух. Птицы посмотрели вниз на головы людей — и смерть была в их взгляде. Внезапно орлы бросились друг на друга. Когтями они разодрали друг другу щёки и шеи. Потом стремительно повернули вправо и пронеслись над домами и городом итакийцев. Собравшиеся с изумлением смотрели им вслед.

Каждый размышлял, что может предвещать такое знамение. Тогда среди народа поднялся старец Галитерс, сын Мастора. Из всех людей своего времени он лучше других понимал полёт птиц и умел истолковывать знамения судьбы. Желая добра собравшимся, Галитерс сказал:

— Послушайте меня, жители Итаки. Но особенно внимательно пусть услышат мои слова женихи. Над ними уже катится великое бедствие. Недолго ещё Одиссей будет вдали от своих близких: он уже где-то близко и замышляет гибель всем этим людям.

Но беда постигнет и многих из нас, живущих на светлой Итаке. Поэтому лучше заранее подумать, как прекратить происходящее. А ещё лучше — пусть сами женихи остановятся. Для них это было бы самым разумным. Я говорю не как человек неопытный и не гадаю наугад. Я знаю, о чём говорю.

Всё происходит именно так, как я когда-то предсказал самому Одиссею. Это было ещё тогда, когда аргивяне садились на корабли, отправляясь к Илиону, и с ними уходил многоумный Одиссей. Я сказал ему: он перенесёт множество бед; потеряет всех товарищей; возвратится один; останется неузнанным всеми; и придёт домой на двадцатом году. Теперь всё это исполняется.

Тогда Евримах, сын Полиба, резко ответил старцу:

— Старик, ступай лучше домой и пророчествуй собственным детям, чтобы с ними в будущем не случилось никакой беды. В этом деле я разбираюсь в знамениях гораздо лучше тебя. Множество птиц летает туда и сюда под лучами солнца. Но далеко не каждая птица несёт человеку предзнаменование. Одиссей погиб далеко отсюда.

Лучше бы и ты погиб вместе с ним. Тогда ты не сидел бы сейчас здесь, не толковал бы столько о знамениях и не разжигал бы гнев Телемаха, надеясь, что он за это подарит что-нибудь твоему дому.

А теперь слушай, что скажу я. И мои слова наверняка исполнятся. Если ты, старый и опытный человек, своими речами станешь обманывать юношу и возбуждать его против нас, этим ты прежде всего навредишь самому Телемаху. Он всё равно ничего не сможет сделать против присутствующих здесь людей. А на тебя, старик, мы наложим такую пеню, что тебе будет больно её заплатить и горько вспоминать о ней.

Телемаху же я дам совет перед всем народом. Пусть прикажет матери вернуться в дом её отца. Там родственники устроят ей свадьбу и приготовят всё множество брачных даров, какие подобают любимой дочери.

До этого дня сыновья ахейцев не прекратят своего тяжёлого сватовства. Мы никого не боимся. Даже Телемаха — сколько бы речей он ни произносил. И никакого значения не придаём твоим пророчествам, старик. Они не исполнятся. А ты только навлечёшь на себя ещё большую ненависть.

Имущество Телемаха будет уничтожаться всё сильнее. Никакого возмещения он не получит, пока Пенелопа продолжает заставлять ахейцев ждать своего брака. Мы же день за днём будем оставаться здесь и соперничать друг с другом ради такой женщины. К другим женщинам, на которых каждый из нас вполне мог бы жениться, мы не пойдём.

Рассудительный Телемах ответил:

— Евримах и все остальные знатные женихи! Об этом я больше не стану ни просить вас, ни говорить. Теперь всё знают боги. Знают и ахейцы. Но дайте мне быстрый корабль и двадцать спутников, которые помогут совершить путь туда и обратно. Я отправлюсь в Спарту и в песчаный Пилос. Хочу узнать, не осталось ли где-нибудь вести о моём давно отсутствующем отце. Может быть, что-нибудь расскажет смертный человек. А может быть, я услышу Молву — ту весть от Зевса, которая чаще всего разносит среди людей известия.

Если узнаю, что отец жив и возвращается домой, я, несмотря на все страдания, выдержу ещё один год. Если же услышу, что он умер и больше не находится среди живых, вернусь в родную землю. Здесь я насыплю ему погребальный холм и совершу все многочисленные почести, какие подобают умершему. А после этого выдам мать замуж.

Сказав это, Телемах сел. Тогда среди собравшихся поднялся Ментор. Когда Одиссей отправлялся на кораблях к Трое, именно этому человеку он доверил весь свой дом. Одиссей приказал домашним повиноваться старому Лаэрту, а Ментору поручил хранить имущество и заботиться обо всём. Ментор был давним другом Одиссея. И теперь, желая добра его сыну, он обратился к итакийцам:

— Послушайте меня, жители Итаки. Пусть отныне ни один царь, держащий в руках скипетр, не старается быть добрым и мягким. Пусть не хранит в сердце справедливость. Пусть лучше будет жесток и поступает неправедно. Потому что сегодня никто из людей, над которыми царствовал божественный Одиссей, не вспоминает о нём с благодарностью.

А ведь к своему народу он относился мягко, словно отец. И всё же не столько женихи вызывают мой гнев. Пусть совершают своё насилие, следуя дурным замыслам. Они рискуют собственными головами, когда силой пожирают дом Одиссея, уверяя себя, что хозяин никогда больше не вернётся.

Гораздо сильнее я негодую на всех остальных жителей Итаки. Вас много. Женихов мало. Но вы сидите здесь молча. Никто из вас даже словом не пытается остановить этих людей и прекратить их бесчинства.

Тогда ему ответил Леокрит, сын Эвенора:

— Ментор, безумец и смутьян! Что ты сказал? Ты призываешь народ остановить нас? Даже если людей соберётся больше, нелегко будет вступать с нами в бой из-за пира.

Представь, что сам Одиссей Итакийский неожиданно возвратился домой. Представь, что, войдя в свои чертоги и увидев там знатных женихов за пиром, он захотел бы силой изгнать нас. Пенелопа, как бы сильно ни тосковала по мужу, недолго радовалась бы его возвращению. Если бы Одиссей один вступил в бой со множеством мужчин, здесь же его ждала бы позорная смерть.

Нет, Ментор. Ты сказал то, чего говорить не следовало. А теперь пусть народ разойдётся. Пусть каждый возвращается в свой дом и занимается своими делами.

Что касается этого юноши, то пусть его путешествием занимаются Ментор и Галитерс. Они ведь издавна дружили с домом его отца. Хотя я думаю, всё будет иначе. Телемах ещё долго просидит здесь, на Итаке, расспрашивая о новостях. А путешествия этого так никогда и не совершит.

С этими словами Леокрит поспешно распустил собрание. Люди стали расходиться каждый к своему дому. Женихи направились обратно в чертоги божественного Одиссея.

Телемах же отошёл от остальных и один спустился к морскому берегу. Подойдя к седой морской воде, он омыл руки и обратился с молитвой к Афине:

— Услышь меня, богиня, которая вчера пришла в наш дом и приказала мне отправиться на корабле через туманное море, чтобы узнать о возвращении давно отсутствующего отца. Ахейцы мешают мне исполнить твой совет. А больше всех — надменные женихи.

Так молился Телемах, и Афина тотчас приблизилась к нему, приняв облик Ментора — его внешность и даже голос. Богиня остановилась рядом и сказала:

— Телемах, если в тебе действительно живёт благородный дух твоего отца, ты не станешь ни слабым человеком, ни безрассудным. Вспомни Одиссея. Он умел исполнить и дело, и слово. Если в тебе есть его дух, твоё путешествие не окажется напрасным и не останется неисполненным.

Но если ты не сын Одиссея и Пенелопы, тогда у меня мало надежды, что ты достигнешь желаемого. Редко бывает так, чтобы сын оказался во всём равен отцу. Большинство сыновей хуже своих отцов. И лишь немногие превосходят их. Но раз ты не слаб и не безрассуден и мудрость Одиссея не исчезла в тебе бесследно, есть надежда, что ты исполнишь задуманное.

Поэтому не обращай внимания на намерения и замыслы этих безумных женихов. В них нет ни благоразумия, ни справедливости. Они даже не замечают смерти и чёрной судьбы, которые уже совсем близко подошли к ним. Придёт день — и все они погибнут разом.

А твоё путешествие не будет надолго отложено. Я настолько давний друг твоего отца, что сам найду для тебя быстрый корабль и отправлюсь вместе с тобой.

Ты же сейчас возвращайся домой и смешайся с женихами. Приготовь всё необходимое для дороги и сложи припасы в подходящие сосуды. Вино налей в амфоры. Ячменную муку — пищу, дающую людям силу, — насыпь в прочные кожаные мешки. А я пройду по городу и быстро соберу добровольцев.

На окружённой морем Итаке много кораблей — и новых, и старых. Я осмотрю их и выберу лучший. Мы быстро оснастим его и спустим на широкое море.

Так сказала Афина, дочь Зевса. Телемах не стал медлить, услышав голос богини. Он направился домой с по-прежнему тяжёлым сердцем.

Войдя во дворец, Телемах увидел надменных женихов. Во дворе одни свежевали коз, другие опаливали свиные туши, готовя мясо для пира. Антиной заметил Телемаха и, смеясь, сразу подошёл к юноше, взял его за руку и сказал:

— Телемах, любитель высоких речей, неукротимый в своей дерзости! Не замышляй больше против нас ничего дурного — ни словом, ни делом. Лучше ешь и пей вместе с нами, как делал прежде. А всё необходимое ахейцы тебе предоставят. Мы найдём корабль и выберем гребцов, чтобы ты как можно скорее добрался до священного Пилоса и разыскал там вести о своём благородном отце.

Рассудительный Телемах ответил:

— Антиной, теперь мне невозможно сидеть среди вас, надменных людей, спокойно есть и беззаботно веселиться. Разве вам мало того, что вы уже уничтожили множество моего добра, пока я был ещё ребёнком? Тогда я ничего не мог сделать. Но теперь я вырос. Я слушаю речи других людей и начинаю понимать происходящее. И мужество в моём сердце становится сильнее.

Теперь я постараюсь обрушить на вас беду — отправлюсь ли я в Пилос или останусь здесь, на Итаке. Но я всё равно поеду. Путь, о котором я говорил, не будет напрасным. Пусть придётся плыть пассажиром на чужом корабле. Собственного судна и собственных гребцов у меня нет. Видно, вам показалось выгоднее оставить меня без них.

Сказав это, Телемах легко высвободил свою руку из руки Антиноя. Женихи тем временем продолжали готовить пир.

Но теперь они начали насмехаться над Телемахом и перебрасываться колкими словами. Один из надменных юношей говорил:

— Посмотрите! Телемах всерьёз замышляет нашу смерть. Наверное, собирается привести против нас помощников из песчаного Пилоса, а может быть, даже из самой Спарты. Так сильно ему этого хочется. Или он отправится в плодородную Эфиру, привезёт оттуда смертоносные яды, выльет их в кратер с вином — и погубит всех нас разом.

Другой сказал:

— А кто знает? Может быть, он сам погибнет на полом корабле. Будет скитаться вдали от друзей и пропадёт, как его отец. Вот тогда он действительно прибавит нам забот. Придётся разделить между собой всё его имущество. А дом мы оставим его матери и тому мужчине, который возьмёт её в жёны.

Так они насмехались над Телемахом. Он ничего им не ответил. Юноша спустился в просторную кладовую своего отца под высокой кровлей. Там хранились семейные богатства: груды меди, золото, одежды, уложенные в сундуки, и запасы душистого оливкового масла. Вдоль стены один за другим стояли большие сосуды с выдержанным сладким вином.

Это было особенно ценное вино — чистое, ещё не разбавленное водой перед питьём. Его берегли глубоко в кладовой для самого Одиссея. Если бы многострадальный хозяин дома когда-нибудь всё-таки избежал смерти и тяжёлой судьбы и вернулся домой, его должно было ждать это вино.

Кладовую закрывали плотно пригнанные двойные двери. Днём и ночью за всем, что находилось внутри, следила разумная хранительница дома — Евриклея, дочь Опа, сына Писенора.

Телемах позвал её и сказал:

— Кормилица, налей мне сладкого вина в сосуды. Возьми лучшее из того, что хранится здесь, — конечно, после вина, которое ты всё ещё бережёшь для несчастного отца, если когда-нибудь Зевсом рождённый Одиссей избежит смерти и судьбы и всё же вернётся домой. Наполни двенадцать амфор и плотно закрой каждую крышкой. Кроме того, насыпь ячменной муки в хорошо сшитые кожаные мешки. Всего должно быть двадцать мер свежемолотой муки.

Но об этом должна знать только ты. Приготовь всё и сложи вместе. Вечером я сам заберу припасы — когда мать поднимется в свои верхние покои и станет думать о сне. Я отправляюсь в Спарту и в песчаный Пилос. Хочу узнать, не услышу ли где-нибудь весть о возвращении любимого отца.

Услышав эти слова, дорогая кормилица Евриклея громко вскрикнула. Она заплакала и сказала:

— Дитя моё! Как такая мысль вообще появилась в твоём сердце? Куда ты собираешься ехать по огромной земле? Ты — единственный сын этого дома и самый любимый.

Зевсом рождённый Одиссей погиб далеко от родины, среди чужих людей. А стоит тебе уехать, эти люди сразу начнут замышлять против тебя зло. Они постараются погубить тебя хитростью. А потом разделят между собой всё твоё имущество. Останься здесь. Береги то, что принадлежит тебе. Тебе незачем переносить бедствия и скитаться по беспокойному морю.

Рассудительный Телемах ответил:

— Успокойся, кормилица. Этот замысел возник не без воли бога. Но поклянись мне, что ничего не скажешь моей матери. Пусть она не знает о моём отъезде до одиннадцатого или двенадцатого дня. Или до того момента, когда сама хватится меня и услышит, что я уехал. Я не хочу, чтобы она плакала и слезами губила прекрасное лицо и тело.

Евриклея принесла великую клятву именами богов и обещала сохранить тайну. Закончив клясться, она сразу принялась исполнять просьбу Телемаха. Она наполнила вином двенадцать сосудов и плотно закрыла их. Насыпала свежемолотую ячменную муку в хорошо сшитые кожаные мешки.

Когда всё было приготовлено, Телемах вернулся в пиршественный зал и снова оказался среди женихов. А светлоокая Афина тем временем задумала новое.

Богиня приняла облик самого Телемаха и стала ходить по городу. Она подходила по очереди к каждому из тех мужчин, которых выбрала для путешествия, и передавала им приказ: вечером всем нужно собраться у быстрого корабля. После этого Афина отправилась к Ноэмону, славному сыну Фрония. Она попросила у него быстроходный корабль. Ноэмон согласился охотно, без всяких колебаний. Солнце тем временем опустилось за горизонт. Все дороги покрылись тьмой.

Тогда Афина вывела быстрый корабль к морю и перенесла на него всё снаряжение, какое должно находиться на хорошо оснащённом многовёсельном судне. Корабль она поставила у самого выхода из гавани. Вскоре вокруг него собрались выбранные спутники. Богиня подходила к каждому из них и побуждала готовиться к отплытию. Но и на этом её заботы не закончились.

Светлоокая Афина снова направилась к дому божественного Одиссея. Там женихи всё ещё продолжали пить. Тогда богиня пролила на них сладкую дремоту. Она затуманила сознание пирующих. Женихи начали терять ясность, и кубки стали выпадать у них из рук. Веки их отяжелели. Им больше не хотелось сидеть за столом. Один за другим они поднялись и отправились по городу к своим постелям. Сон уже закрывал им глаза.

Тогда Афина снова приняла облик Ментора — его внешность и голос. Она вызвала Телемаха из прекрасных чертогов и сказала:

— Телемах, твои хорошо снаряжённые товарищи уже сидят у вёсел и ждут только твоего появления. Пойдём. Незачем дольше задерживать их путь.

Сказав это, Паллада Афина быстро пошла впереди. Телемах последовал по следам богини. Когда они спустились к морю и подошли к кораблю, на берегу их уже ждали длинноволосые спутники.

Телемах обратился к ним:

— Друзья, теперь принесём припасы. Всё уже собрано в доме. Ни моя мать, ни остальные служанки ничего не знают. Только одна женщина услышала от меня правду.

Сказав это, Телемах первым направился обратно. Товарищи последовали за ним. Они принесли все приготовленные запасы и аккуратно разместили их внутри многовёсельного корабля — именно так, как приказал любимый сын Одиссея.

Когда всё было закончено, Афина первой вступила на корабль, прошла на корму и села там. Телемах поднялся на борт и занял место рядом с ней. Спутники отвязали кормовые канаты, один за другим поднялись на борт и заняли свои места у уключин.

Тогда светлоокая Афина послала им благоприятный ветер — сильный Зефир, западный ветер, с песней пролетевший над винно-тёмным морем.

Телемах громко позвал товарищей и приказал им приняться за снасти. Мужчины сразу его послушались: они подняли длинную пихтовую мачту, установили её в глубоком гнезде посредине корабля и закрепили крепкими передними канатами. После этого подняли белый парус, вытягивая его кручёными ремнями из бычьей кожи.

Ветер ударил в полотно, парус надулся, и корабль пошёл вперёд. Вокруг его носа громко зашумела тёмная, переливающаяся волна. Судно быстро понеслось по морю, проходя предназначенный ему путь.

Когда все снасти на быстром чёрном корабле были окончательно закреплены, спутники поставили большие чаши, до краёв наполненные вином. Они совершили возлияние бессмертным, вечноживущим богам. Но больше всех почитали молитвой светлоокую дочь Зевса — Афину.

Всю ночь быстрый корабль прорезал море и сквозь наступающий рассвет продолжал свой путь.

Песнь III

Гелиос поднялся из прекрасных вод моря и взошёл на медный небесный свод, чтобы светить бессмертным богам и смертным людям, живущим на плодородной земле. В это время корабль Телемаха достиг Пилоса, прекрасно отстроенного города Нелея.

На морском берегу пилийцы совершали жертвоприношение Посейдону — темновласому богу, сотрясающему землю. Народ расположился девятью большими собраниями: в каждом сидело по пятьсот человек, и перед каждым стояло по девять чёрных быков. Пилийцы уже вкусили внутренности жертвенных животных и теперь сжигали для бога бёдра.

Итакцы направили корабль прямо к берегу, убрали парус, поставили судно на стоянку и сошли на землю. Первой ступила на берег Афина, следом за ней — Телемах. Светлоокая богиня сказала ему:

— Телемах, теперь тебе нельзя поддаваться робости — ни на мгновение. Ради того ты и переплыл море, чтобы узнать, где земля скрывает твоего отца и какая судьба его постигла. Иди же прямо к Нестору, укротителю коней. Посмотрим, какой совет хранит он в сердце. Сам проси его сказать всю правду: лгать он не станет, потому что наделён великой мудростью.

Рассудительный Телемах ответил:

— Ментор, как мне подойти к нему? С какими словами обратиться? Я ещё не искушён в разумных речах и стыжусь, будучи молодым, расспрашивать старца.

— Телемах, одно подскажет тебе собственный разум, другое вложит в душу божество. Я не думаю, что ты родился и вырос без благоволения богов.

С этими словами Паллада Афина быстро пошла вперёд, а Телемах последовал за богиней. Вскоре они приблизились к месту, где собрались и сидели пилийцы. Там находился Нестор со своими сыновьями, а вокруг друзья готовили пир: одни жарили мясо, другие насаживали куски на вертелы.

Увидев чужеземцев, все разом поднялись им навстречу, протянули руки в знак приветствия и пригласили присоединиться к празднеству. Первым подошёл Писистрат, сын Нестора. Он взял обоих гостей за руки и усадил на мягкие овечьи шкуры, разостланные на прибрежном песке, рядом со своим отцом и братом Фрасимедом. Затем подал им доли жертвенных внутренностей, налил вина в золотой кубок и с почтительным приветствием обратился к Афине, которую принимал за чужеземца:

— Помолись теперь владыке Посейдону, гость, ведь, прибыв сюда, вы застали пир, устроенный в его честь. Соверши возлияние и обратись к богу с молитвой, как велит обычай, а после передай кубок своему спутнику, чтобы и он возлил вино. Думаю, он тоже чтит бессмертных молитвой: все люди нуждаются в богах. Но он моложе тебя и, должно быть, одного возраста со мной, поэтому золотой кубок я сначала подаю тебе.

Сказав это, Писистрат вложил в её руку кубок со сладким вином. Афина обрадовалась рассудительности и благочестию юноши, который по праву оказал старшему гостю первую честь, и тотчас вознесла молитву владыке Посейдону:

— Услышь нас, Посейдон, держатель земли, и не откажи в исполнении того, о чём мы молим. Прежде всего даруй славу Нестору и его сыновьям, а затем щедро вознагради всех пилийцев за эту славную гекатомбу. Телемаху же и мне позволь благополучно исполнить дело, ради которого мы прибыли сюда на быстром чёрном корабле, и вернуться домой.

Так молилась богиня — и сама исполняла всё, о чём просила. Совершив возлияние, она передала прекрасный двуручный кубок Телемаху, и любимый сын Одиссея помолился так же.

Тем временем пилийцы дожарили оставшееся мясо, сняли его с вертелов, разделили на доли и начали славный пир. Когда все утолили голод и жажду, первым заговорил геренский конник Нестор:

— Теперь, когда гости насытились, можно, не нарушая обычая, спросить, кто они. Скажите, чужеземцы, кто вы и откуда приплыли по влажным морским дорогам? Привело ли вас какое-нибудь дело, или вы скитаетесь без цели, подобно морским разбойникам, которые, рискуя собственной жизнью, несут беду чужим народам?

Телемах почувствовал в себе мужество: Афина вложила отвагу в его сердце, чтобы он расспросил о давно отсутствующем отце и приобрёл среди людей добрую славу. Рассудительный юноша ответил:

— Нестор, сын Нелея, великая слава ахейцев! Ты спрашиваешь, откуда мы, и я расскажу. Мы прибыли с Итаки, лежащей у подножия Нейона. Дело, которое привело меня сюда, касается не всего народа, а меня одного.

Я разыскиваю вести о широкой славе моего отца, многострадального Одиссея. Говорят, вместе с тобой он сражался и разрушил город троянцев. Обо всех прочих, кто воевал под Троей, мы узнали, где каждый встретил горестную гибель. Но смерть Одиссея сын Крона скрыл от людей. Никто не может сказать, где отец встретил конец: пал ли на суше, сражённый врагами, или погиб в море, среди волн Амфитриты.

Поэтому я припадаю к твоим коленям и прошу: поведай мне о его горестной судьбе, если ты видел её своими глазами или слышал рассказ от странника. Мать родила моего отца для страданий. Не щади меня, не смягчай правду из жалости — расскажи всё точно, как было.

Если когда-нибудь в троянской земле, где вы, ахейцы, вынесли столько бед, благородный Одиссей помог тебе словом или делом и верно исполнил обещанное, вспомни об этом теперь и ничего от меня не скрывай.

Геренский конник Нестор ответил:

— Дитя моё, ты напомнил мне о тяжких страданиях, которые мы, неукротимые ахейцы, претерпели в той земле. Мы терпели их и тогда, когда на кораблях следовали за Ахиллесом и скитались по туманному морю в поисках добычи, и тогда, когда сражались у великого города царя Приама. Там погибли лучшие из нас: воинственный Аякс, Ахиллес, Патрокл, в советах равный богам, и мой любимый сын Антилох — безупречный и храбрый, быстрый в беге и бесстрашный в бою.

Но это лишь малая часть перенесённых нами бед. Кто из смертных сумел бы рассказать обо всём? Даже если бы ты оставался здесь пять или шесть лет и всё это время расспрашивал меня о страданиях благородных ахейцев, ты утомился бы слушать и возвратился домой прежде, чем услышал конец.

Девять лет мы замышляли против троянцев всевозможные хитрости, стараясь погубить их, и лишь с трудом сын Крона даровал нам победу. Никто тогда не мог сравниться с Одиссеем в мудрых замыслах: твой благородный отец далеко превосходил всех во всевозможных хитростях — если ты и вправду его сын. Я смотрю на тебя с изумлением: твои речи так похожи на его речи, что трудно поверить, будто юноша и зрелый муж способны говорить столь сходно.

Пока длилась война, мы с Одиссеем никогда не расходились — ни на совете вождей, ни на собрании народа. Единодушные, мы тщательно всё обдумывали и предлагали аргивянам только то, что могло принести им наибольшую пользу.

Но когда мы разрушили великий город Приама и отправились домой на кораблях, бог рассеял ахейцев. Зевс приготовил войску бедственное возвращение: не все обладали здравым рассудком, не все поступали справедливо, и потому многих постигла злая судьба, навлечённая страшным гневом светлоокой дочери Зевса. Афина посеяла распрю между сыновьями Атрея.

Менелай и Агамемнон созвали ахейцев на собрание безрассудно и не в положенное время — солнце уже клонилось к закату. Сыновья ахейцев явились отягчённые вином, и оба царя объяснили, зачем собрали народ. Менелай призывал всех немедленно подумать о возвращении и выйти в путь по широкому хребту моря. Но Агамемнону его решение совсем не нравилось. Он хотел удержать войско, принести священные гекатомбы и умилостивить грозный гнев Афины. Глупец! Он не знал, что богиня не уступит: воля вечных богов не меняется быстро.

Братья стояли друг против друга и обменивались жестокими словами. Ахейцы в прекрасных поножах вскочили со своих мест; над собранием поднялся несмолкающий крик, и войско разделилось надвое. Всю ночь мы провели, вынашивая гнев друг против друга: Зевс готовил нам продолжение беды.

Наутро одна половина ахейцев спустила корабли на божественное море, погрузила добычу и женщин в глубоких поясах и отплыла. Другая осталась при Агамемноне, пастыре народов. Наши корабли быстро шли по волнам, потому что бог разгладил перед ними огромное море.

Достигнув Тенедоса, мы принесли жертвы богам, желая скорее вернуться домой. Но Зевс ещё не намеревался даровать нам возвращение и снова разжёг пагубную распрю. Некоторые повернули изогнутые с обоих концов корабли и под началом мудрого, изобретательного Одиссея вновь отправились к Агамемнону, сыну Атрея, чтобы снова его поддержать.

Я же со всеми следовавшими за мной судами продолжил путь: я понял, что божество замышляет беду. Вперёд устремился и воинственный сын Тидея Диомед, увлекая за собой товарищей. Позже за нами последовал златовласый Менелай. Он нагнал нас у Лесбоса, где мы решали, каким путём пересечь огромное пространство моря: идти ли севернее скалистого Хиоса, к острову Псире, оставляя его слева, или южнее Хиоса, мимо обдуваемого ветрами Миманта.

Мы попросили бога послать знамение, и он указал рассечь открытое море прямо к Эвбее, чтобы как можно скорее уйти от беды. Вскоре поднялся звонкий попутный ветер. Корабли стремительно понеслись по рыбным морским дорогам и ночью достигли Гереста. Пересёкши великое море, мы возложили там на алтарь Посейдона множество бычьих бёдер.

На четвёртый день спутники Диомеда, укротителя коней, поставили свои стройные корабли в Аргосе. Я же держал путь прямо к Пилосу, и попутный ветер, однажды посланный богом, не стихал до самого конца плавания.

Так, милое дитя, я возвратился домой, ничего не узнав о других. Я не знаю, кто из ахейцев спасся, а кто погиб. Но всё, что мне довелось услышать здесь, под кровлей собственного дома, я передам тебе, как велит долг, ничего не утаивая.

Говорят, мирмидоняне-копьеносцы благополучно вернулись под предводительством славного сына великодушного Ахиллеса. Вернулся и прославленный Филоктет, сын Пеанта. Идоменей привёл на Крит всех товарищей, спасшихся с войны: море не отняло у него ни одного из них.

О судьбе Агамемнона вы и сами слышали, хотя живёте далеко: знаете, как он возвратился и какую жалкую гибель устроил ему Эгист. Но за это убийца заплатил страшную цену. Как хорошо, когда после погибшего мужа остаётся сын! Орест отомстил за отца и убил коварного Эгиста, погубившего его славного родителя.

Так и ты, дорогой мой! Я вижу, что ты красив и высок ростом. Будь отважен, чтобы будущие поколения отзывались о тебе с похвалой.

Рассудительный Телемах ответил:

— Нестор, сын Нелея, великая слава ахейцев! Орест действительно совершил великое возмездие, и ахейцы разнесут его широкую славу, чтобы о ней узнали люди грядущих времён. О, если бы боги и меня наделили такой силой, чтобы я покарал надменных женихов за горькие бесчинства! Они оскорбляют меня и замышляют злодейства. Но боги не назначили такого счастья ни моему отцу, ни мне. Значит, я должен терпеть.

— Друг мой, раз ты сам заговорил об этом, я вспомнил, что слышал о многих женихах твоей матери. Говорят, они против твоей воли замышляют зло в твоих чертогах. Скажи: ты покоряешься им добровольно? Или весь народ ненавидит тебя, повинуясь внушению бога?

Кто знает — быть может, Одиссей ещё вернётся и отплатит им за насилие сам или вместе со всеми ахейцами. О, если бы светлоокая Афина пожелала так же любить тебя, как любила славного Одиссея в земле троянцев, где мы, ахейцы, перенесли столько бед! Никогда ещё я не видел, чтобы боги столь явно благоволили человеку, как Паллада Афина благоволила ему. Если бы она возлюбила тебя и приняла твою судьбу так близко к сердцу, многие из женихов навсегда забыли бы о браке.

Рассудительный Телемах сказал:

— Старец, я не верю, что твои слова могут исполниться. Ты говоришь о слишком великом, и я поражён. Даже если бы бессмертные пожелали этого, я не смею надеяться на такую судьбу.

Светлоокая Афина возразила:

— Телемах, что за слово вырвалось из-за ограды твоих зубов! Если бог пожелает спасти человека, ему легко сделать это даже издалека. Я предпочёл бы перенести множество бед, а после вернуться домой и увидеть день возвращения, нежели прийти без долгих страданий и погибнуть у собственного очага, как Агамемнон погиб от коварства Эгиста и своей жены.

Однако от общей для всех смерти даже боги не могут защитить любимого человека, когда гибельная судьба предаёт его долгому, беспробудному сну.

— Ментор, не будем больше говорить об этом, хотя судьба отца и причиняет нам боль. Истинного возвращения ему уже не дождаться: бессмертные давно назначили ему смерть и чёрную участь.

Но теперь я хочу обратиться к Нестору с другим вопросом. Он превосходит людей знанием законов и мудростью; говорят, его власть простиралась уже над тремя поколениями, и, глядя на него, я словно вижу бессмертного.

Нестор, сын Нелея, скажи мне правду: как погиб могущественный владыка Агамемнон? Где тогда находился Менелай? Каким способом коварный Эгист погубил мужа, намного превосходившего его доблестью? Неужели Менелая не было в ахейском Аргосе? Скитался ли он среди чужих народов, и потому Эгист осмелился на убийство?

Геренский конник Нестор ответил:

— Дитя моё, я расскажу тебе всю правду. Ты и сам верно представляешь, что произошло бы, если бы златовласый Менелай, вернувшись из Трои, застал Эгиста живым в доме. Даже после смерти убийцу не укрыла бы насыпная могила. Псы и хищные птицы растерзали бы его тело, лежащее в поле далеко от города, и ни одна ахейская женщина не стала бы его оплакивать. Слишком велико было совершённое им злодеяние.

Пока мы несли труды войны в Трое, Эгист безмятежно жил в глубине коневодного Аргоса и старался прельстить жену Агамемнона искусными речами. Сначала божественная Клитемнестра отвергала бесчестное дело: разум её был здрав. Рядом с ней находился певец, которому Агамемнон, уходя в Трою, строго наказал оберегать его супругу.

Но когда назначенная богами судьба обрекла её уступить, Эгист увёз певца на пустынный остров и оставил там добычей хищным птицам. После этого Эгист привёл Клитемнестру в свой дом: он желал её, а она — его. Он сжёг множество жертвенных бёдер на священных алтарях богов и развесил в храмах богатые приношения — ткани и золото. Так довёл он до конца дерзкое дело, успеха которого никогда не ожидал.

Тем временем мы со златовласым Менелаем плыли из Трои вместе, в дружеском согласии. Когда достигли священного Суния, афинского мыса, Феб Аполлон настиг кормчего Менелая своими кроткими стрелами и убил его. Фронтис, сын Онетора, стоял у руля и правил бегущим кораблём. Среди всех людей не было кормчего искуснее: никто лучше него не умел вести судно, когда налетала буря.

Как ни спешил Менелай продолжить путь, ему пришлось задержаться, чтобы похоронить товарища и воздать ему все погребальные почести. Когда же он снова вышел на полых кораблях в винно-тёмное море и достиг высокого мыса Малеи, далеко гремящий Зевс приготовил ему бедственный путь. Бог обрушил на корабли дыхание звонких ветров, и вокруг поднялись огромные, подобные горам волны.

Флот разделился. Одну часть буря погнала к Криту, где кидоны живут у течения Ярдана. На краю Гортины там круто поднимается в море гладкая отвесная скала. Южный ветер гонит огромную волну к её левому выступу, в сторону Феста, и лишь небольшой камень сдерживает мощь прибоя. Корабли налетели на этот берег. Люди с великим трудом избежали гибели, но суда волны разбили о подводные камни.

Другие пять темноносых кораблей ветер и вода унесли к Египту. Менелай долго скитался с ними среди людей, говорящих на чужих языках, и собирал богатства и золото. А дома в это время Эгист завершил свой гибельный замысел.

Убив сына Атрея, Эгист семь лет царствовал в богатых золотом Микенах, и народ был покорён его власти. Но на восьмой год из Афин возвратился божественный Орест — возвратился ему на погибель. Он убил убийцу своего славного отца — коварного Эгиста. Покончив с ним, Орест устроил для аргивян погребальный пир в память о своей ненавистной матери и трусливом Эгисте. В тот же день прибыл славный в битве Менелай, привезя столько сокровищ, сколько могли поднять его корабли.

И ты, друг мой, не скитайся слишком долго вдали от дома. Не оставляй имущество на милость таким надменным людям, хозяйничающим в твоих чертогах. Они могут разделить и пожрать всё твоё достояние, а ты совершишь далёкий путь напрасно.

Но к Менелаю я советую — и настоятельно призываю — отправиться. Он лишь недавно вернулся из таких далёких стран, откуда не надеялся бы вернуться ни один человек, если бы буря сбила его с пути и унесла в огромное море. Даже птицы не пересекают за год этого великого и страшного пространства.

Ты можешь плыть на своём корабле со спутниками. Если же захочешь ехать по суше, я дам тебе колесницу и коней, а мои сыновья станут провожатыми до божественного Лакедемона, где живёт златовласый Менелай. Сам проси его сказать всю правду: лгать он не станет, потому что наделён великой мудростью.

Пока Нестор говорил, солнце скрылось и наступили сумерки. Светлоокая Афина сказала:

— Старец, всё это ты поведал как должно. Но теперь велите отрезать языки жертвенных животных и смешать вино, чтобы мы совершили возлияние Посейдону и другим бессмертным, а после подумали о ложе. Время сна уже настало: дневной свет ушёл во мрак. Не подобает нам долго сидеть на священном пиру — пора удалиться.

Так сказала дочь Зевса, и все послушались. Глашатаи полили воду гостям на руки; юноши до краёв наполнили кратеры вином и, начав с первых возлияний, разнесли питьё всем присутствующим. Языки жертвенных животных бросили в огонь, затем все поднялись и совершили возлияние. Почтив богов и выпив вина, сколько желало сердце, Афина и богоподобный Телемах собрались вернуться на полый корабль.

Но Нестор остановил их:

— Пусть Зевс и другие бессмертные боги не допустят, чтобы вы покинули меня и ушли ночевать на быстрый корабль, словно я совсем беден, лишён одежды и не имею в доме ни плащей, ни прекрасных покрывал, на которых могли бы спокойно уснуть мои гости и я сам. Нет, у меня довольно и плащей, и прекрасных покрывал. Пока я жив, любимый сын великого Одиссея не станет спать на корабельной палубе. А после меня останутся сыновья, которые будут принимать всякого гостя, пришедшего под эту кровлю.

Светлоокая Афина ответила:

— Хорошо ты сказал, дорогой старец. Телемаху следует тебя послушаться — так будет гораздо лучше. Он пойдёт с тобой и проведёт ночь в твоих чертогах. Я же возвращусь к чёрному кораблю, чтобы ободрить спутников и рассказать им обо всём. Среди них я один считаюсь старшим; остальные — молодые люди, ровесники великодушного Телемаха, и последовали за ним из дружбы. Нынешнюю ночь я проведу у полого чёрного корабля.

А на рассвете мне предстоит отправиться к мужественным кавконам: там мне должны старый и немалый долг. Ты же, раз этот юноша стал твоим гостем, пошли его дальше на колеснице с одним из сыновей. Дай им самых быстрых в беге и сильных коней.

Произнеся эти слова, светлоокая Афина улетела, приняв облик грифа. Все, кто видел это, были охвачены изумлением; дивился и старый Нестор. Он взял Телемаха за руку и сказал:

— Друг мой, теперь я уверен: ты не станешь ни слабым, ни трусливым, если уже в юности сами боги сопровождают тебя в пути. Это была не кто иная, как прославленная дочь Зевса, Тритогенея, которая среди аргивян так высоко чтила твоего благородного отца.

Владычица, будь милостива! Даруй добрую славу мне, моим детям и почтенной супруге. Я же принесу тебе в жертву годовалую широколобую тёлку, ещё не укрощённую, ни разу не ходившую под ярмом. Я оболью её рога золотом и отдам её тебе.

Так молился старец, и Паллада Афина услышала его. Затем геренский конник Нестор повёл сыновей и зятьев в свои прекрасные чертоги. Другие гости последовали за ними. Войдя в славный дом царя, все по порядку расселись на креслах и стульях.

Нестор смешал для собравшихся кратер сладкого вина, которое ключница открыла на одиннадцатом году выдержки, сняв крышку с хранимой амфоры. Наполнив кратер, старец совершил возлияние и долго молился Афине, дочери Зевса Эгидодержца. Когда все почтили богиню возлиянием и выпили вина, сколько желало сердце, гости разошлись по домам, думая о сне.

Телемаху Нестор велел приготовить резное ложе под гулким портиком. Рядом лёг Писистрат, искусный копейщик и предводитель мужей, — единственный из сыновей, живших в отцовском доме, кто ещё не был женат. Сам Нестор удалился во внутренний покой высокого дома, где госпожа-супруга приготовила ему постель.

Когда из мрака явилась ранняя розовоперстая Эос, геренский конник Нестор поднялся с ложа. Выйдя из дома, он сел перед высокими дверями на белые гладко отёсанные камни, блестевшие словно смазанные маслом. Прежде на них сидел Нелей, советами равный богам, но судьба уже покорила его и увела в обитель Аида. Теперь на Нелеевом месте воссел Нестор, держа в руке скипетр, — страж ахейцев.

Из спален вышли и собрались вокруг него сыновья: Ехефрон, Стратий, Персей, Арет и богоподобный Фрасимед. Шестым подошёл благородный Писистрат. Вместе с ним они привели любимого сына Одиссея и усадили рядом. Геренский конник Нестор обратился к сыновьям:

— Дети мои, поспешите исполнить мою волю. Прежде всех богов я хочу умилостивить великую Афину, которая вчера так явно предстала передо мной на празднестве Посейдона.

Пусть один из вас бежит на равнину за тёлкой и велит пастуху, стерегущему стада, немедленно пригнать её сюда. Другой пусть отправится к чёрному кораблю Телемаха и приведёт всех спутников, оставив на судне только двоих. Третий должен позвать золотых дел мастера Лаэрка, чтобы он покрыл чистым золотом рога тёлки.

Остальные оставайтесь здесь и прикажите рабыням приготовить в доме обильный пир, расставить сиденья, принести дрова и чистую воду.

Все тотчас принялись исполнять поручения. С равнины пригнали тёлку; с быстрого корабля пришли спутники Телемаха. Явился и мастер по золоту, принеся орудия ремесла: наковальню, молот, клещи и всё необходимое для работы. Пришла и сама Афина, чтобы принять жертву.

Нестор, укротитель коней, дал мастеру золото. Тот искусно покрыл им рога тёлки, чтобы богиня порадовалась красоте приношения. Стратий и Ехефрон взяли тёлку за рога и повели её. Арет вынес из дома воду в украшенном цветами сосуде, а в другой руке держал корзину с ячменём. Могучий Фрасимед стоял рядом с острым топором, готовясь нанести удар, Персей держал чашу для крови.

Нестор омыл руки, осыпал тёлку ячменём и обратился к Афине с долгой молитвой; затем срезал шерсть с головы животного и бросил её в огонь. Все остальные тоже помолились и осыпали жертву ячменём.

Тогда могучий сын Нестора Фрасимед выступил вперёд и нанёс удар: глубоко вонзившийся в шею топор перерубил сухожилия, и сила оставила тёлку. Дочери Нестора, жёны его сыновей и почтенная супруга царя Евридика, старшая дочь Климена, подняли громкий обрядовый крик.

Мужчины подняли упавшую тёлку с земли и удерживали её, пока Писистрат, предводитель мужей, перерезал ей горло. Когда вытекла чёрная кровь и жизнь покинула кости, тушу тотчас разделали. Бёдра вырезали как положено, дважды обернули жиром и сверху покрыли кусками сырого мяса.

Старый Нестор сжигал жертвенную долю на расщеплённых дровах и совершал возлияние искрящимся вином. Рядом стояли юноши, держа в руках пятизубые вилы. Когда бёдра сгорели и все вкусили внутренности, остальное мясо разрубили на куски, насадили на острые вертелы и стали жарить над огнём, держа вертелы в руках.

Тем временем прекрасная Поликаста, младшая дочь Нестора, омыла Телемаха. После омовения она натёрла его чистым оливковым маслом, облачила в прекрасный плащ и хитон. Телемах, обликом подобный бессмертным, вышел из купальни, подошёл к Нестору, пастырю народов, и сел рядом с ним.

Когда мясо дожарили и сняли с вертелов, все заняли места за пиром. Благородные слуги заботливо разливали вино по золотым кубкам. Когда собравшиеся утолили голод и жажду, геренский конник Нестор сказал:

— Дети мои, приведите коней с прекрасными гривами и запрягите их в колесницу, чтобы Телемах мог продолжить путь.

Сыновья тотчас послушались отца и быстро запрягли в колесницу резвых коней. Ключница положила туда хлеб, вино и кушанья, подобающие вскормленным Зевсом царям.

Телемах поднялся на великолепную колесницу. Следом взошёл Писистрат, сын Нестора и предводитель мужей. Он сел рядом, взял в руки вожжи и ударил коней бичом. Те охотно рванулись вперёд, понеслись по равнине, и высокая крепость Пилоса осталась позади.

Весь день кони бежали, потрясая ярмом. Когда солнце зашло и все дороги покрылись тенью, путники достигли Феры и дома благородного Диокла, сына Ортилоха, которого родил Алфей. Там они провели ночь, а Диокл радушно принял их и предложил гостеприимное угощение.

С наступлением ранней розовоперстой Эос путники вновь запрягли коней и поднялись на украшенную колесницу. Писистрат погнал её со двора через ворота и гулкий портик, тронул коней бичом, и те охотно помчались вперёд.

Они достигли пшеничных равнин и продолжали путь, быстро уносимые могучими конями, пока солнце снова не опустилось и все дороги не покрылись тенью.

Песнь IV

Телемах и Писистрат достигли Лакедемона, лежащего среди глубоких долин и ущелий, и направили коней к дому прославленного Менелая. Царя они застали за богатым свадебным пиром, устроенным для многочисленной родни: в собственном доме он праздновал две свадьбы — сына и безупречной дочери.

Дочь Менелай выдавал за сына Ахиллеса, сокрушителя вражеских рядов. Ещё под Троей он обещал отдать её ему и скрепил обещание кивком; теперь боги довели этот брак до свершения. Менелай отправлял невесту с конями и колесницами в славный город мирмидонян, которыми правил жених. Сыну же, любимому могучему Мегапенфу, рождённому рабыней, он привёл из Спарты дочь Алектора. Елене боги больше не дали детей после того, как она родила прелестную Гермиону, обликом подобную золотой Афродите.

Так соседи и родичи прославленного Менелая весело пировали под высокой кровлей его великого дома. Среди них пел божественный певец, перебирая струны лиры, а двое акробатов, подхватывая ритм начатой им песни, кружились посреди пирующих.

Тем временем Телемах и славный сын Нестора остановились у входа во дворец вместе с колесницей и конями. Из дома вышел почтенный Этеоней, расторопный слуга прославленного Менелая, и увидел гостей. Он поспешил через покои к пастырю народов, встал рядом и сказал:

— Вскормленный Зевсом Менелай, у ворот стоят двое чужеземцев. По виду они похожи на потомков великого Зевса. Скажи, распрячь ли нам их быстрых коней или отправить гостей дальше — искать того, кто согласится их принять?

Светловолосый Менелай сильно разгневался:

— Прежде ты не был глупцом, Этеоней, сын Боэфа, а теперь говоришь, как неразумное дитя. Разве мы с тобой, прежде чем вернуться сюда, мало ели хлеба за чужим гостеприимным столом? Пусть хотя бы впредь Зевс избавит нас от подобных бед. Скорее распряги коней, а самих странников введи в дом, чтобы они разделили с нами пир.

Этеоней стремительно выбежал из зала и позвал за собой других проворных слуг. Они освободили покрытых потом коней от ярма, привязали их у яслей, насыпали полбы, подмешав к ней белого ячменя, а колесницу прислонили к сияющей стене у входа. Затем гостей ввели в великолепный дворец.

Юноши с изумлением оглядывали дом царя, взращённого Зевсом. Высокие покои прославленного Менелая сияли, словно солнце или луна. Лишь вдоволь насытив глаза этим блеском, гости вошли в отполированные купальные лохани. Рабыни омыли их, натёрли оливковым маслом, облачили в хитоны и мягкие шерстяные плащи, а затем усадили в кресла рядом с Атридом Менелаем.

Служанка принесла воду в прекрасном золотом кувшине и омыла гостям руки над серебряным тазом. После этого она поставила рядом гладко отполированный стол. Почтенная распорядительница дома принесла хлеб и разложила множество кушаний, щедро предлагая всё, что имелось в запасах. Резчик мяса внёс высоко поднятые блюда с разнообразным мясом и поставил перед гостями золотые кубки.

Светловолосый Менелай жестом пригласил их к столу:

— Ешьте и радуйтесь. Когда вы насытитесь, мы спросим, кто вы и из какого рода. По вам видно, что высокий род ваших отцов в вас не угас. Несомненно, вы сыновья вскормленных Зевсом, скипетроносных царей: не от безвестных людей рождаются такие юноши.

Сказав это, он собственными руками взял жирный кусок жареной бычьей спины — свою почётную долю — и положил перед гостями. Те протянули руки к приготовленной пище. Когда они утолили голод и жажду, Телемах наклонил голову к сыну Нестора, чтобы остальные не услышали, и тихо сказал:

— Сын Нестора, дорогой моему сердцу Писистрат, посмотри, как в этих гулких покоях сверкает бронза, как сияют золото, янтарь, серебро и слоновая кость. Наверное, именно так выглядит изнутри дворец олимпийского Зевса. Здесь несметное множество чудес; я смотрю на них с благоговейным трепетом.

Светловолосый Менелай расслышал его слова и обратился к обоим:

— Дорогие дети, ни один смертный не может соперничать с Зевсом: его дом и сокровища бессмертны. А среди людей, возможно, кто-нибудь и сравнится со мной богатством — а возможно, и нет. Но всё это я привёз на кораблях лишь после множества страданий и долгих скитаний, вернувшись домой на восьмой год. Я побывал на Кипре, в Финикии и Египте, достиг земель эфиопов, сидонян и эрембов, дошёл до Ливии, где ягнята уже при рождении бывают рогатыми. Овцы там приносят приплод трижды за полный год. Ни владелец стад, ни пастух не знают недостатка в сыре, мясе и сладком молоке: овцы круглый год дают его вдоволь.

Пока я бродил по этим землям и собирал богатства, другой человек тайно и внезапно убил моего брата — по коварному замыслу его проклятой жены. Потому я и владею своими сокровищами без всякой радости. Кем бы ни были ваши отцы, вы, вероятно, слышали от них, сколько бед я вынес и как навлёк разорение на свой прекрасно устроенный дом, полный несметных богатств. Лучше бы мне жить здесь, сохранив лишь треть того, чем я теперь владею, лишь бы остались живы мужи, погибшие в широкой Трое, вдали от Аргоса, где пасутся кони.

Но всё же я оплакиваю их всех. Часто я сижу в этих покоях и скорблю: порой даю сердцу насытиться плачем, порой перестаю — холодным горем человек быстро пресыщается. И всё же ни об одном из погибших я не сокрушаюсь так, как об одном человеке. Стоит мне вспомнить его — и сон и пища становятся мне ненавистны. Никто из ахейцев не трудился столько и не вынес столько, сколько Одиссей. Ему достались страдания, а мне — неиссякающая скорбь о нём. Он так долго отсутствует, а мы даже не знаем, жив он или умер. Наверное, о нём плачут старый Лаэрт, рассудительная Пенелопа и Телемах, которого он оставил в доме новорождённым.

Эти слова пробудили в Телемахе тоску по отцу и желание плакать. Услышав имя Одиссея, он уронил с ресниц на землю слезу и обеими руками поднял перед глазами пурпурный плащ. Менелай заметил это и стал размышлять в уме и сердце: дать ли юноше самому заговорить об отце или сперва расспросить его и испытать во всех подробностях.

Пока он колебался, из благоуханного покоя с высокой кровлей вышла Елена, похожая на Артемиду с золотой прялкой. Следовавшая за ней Адреста поставила искусно сделанное кресло, Алкиппа принесла мягкий шерстяной ковёр, а Фило — серебряную корзину. Эту корзину подарила Елене Алкандра, жена Полиба, жившего в египетских Фивах, где в домах хранятся величайшие богатства. Сам Полиб подарил Менелаю две серебряные купальные лохани, два треножника и десять талантов золота. Его жена отдельно одарила Елену: преподнесла ей золотую прялку и серебряную корзину на колёсиках, чей верхний край был отделан золотом.

Теперь служанка Фило поставила корзину возле Елены. Она была наполнена тонко спрядённой пряжей, а поперёк неё лежала прялка с пурпурной шерстью. Елена села в кресло, поставила ноги на скамеечку и тотчас подробно расспросила мужа:

— Вскормленный Зевсом Менелай, знаем ли мы, кто эти люди, пришедшие в наш дом, и кем они себя называют? Ошибусь я или скажу правду? Сердце велит мне высказаться. Никогда ещё я не видела столь разительного сходства — ни у мужчины, ни у женщины: этот юноша похож на Телемаха, сына великодушного Одиссея. Глядя на него, я дивлюсь. Одиссей оставил сына дома новорождённым, когда из-за меня, бесстыжей, вы, ахейцы, двинулись к Трое, замышляя дерзкую войну.

Светловолосый Менелай ответил:

— И я теперь вижу то же, жена. У Одиссея были такие же ноги и руки, так же смотрели его глаза, такими же были голова и волосы. Я только что вспоминал Одиссея и рассказывал, сколько он, страдая, потрудился ради меня, а у этого юноши из-под бровей скатилась слеза. Тогда он поднял перед глазами пурпурный плащ.

Писистрат, сын Нестора, ответил ему:

— Атрид Менелай, вскормленный Зевсом предводитель народов, перед тобой действительно сын Одиссея, как ты и сказал. Но он рассудителен и, впервые оказавшись перед тобой, стыдится говорить слишком смело. Нам отрадно слушать твой голос, словно голос бога. Меня послал геренский конник Нестор, чтобы я сопровождал Телемаха и указывал ему путь. Телемах хотел увидеть тебя, чтобы ты подсказал ему, что сказать или сделать. Много страданий выпадает в родном доме сыну, чей отец надолго ушёл, если рядом нет других защитников. Таково теперь положение Телемаха: отец его отсутствует, а среди народа нет никого, кто отвёл бы от него зло.

Светловолосый Менелай ответил:

— Подумать только! В мой дом пришёл сын человека, которого я так любил и который ради меня выдержал столько тяжких испытаний. Я надеялся, что, если громогласный олимпийский Зевс дарует нам обоим возвращение через море на быстрых кораблях, я приму Одиссея и буду чтить его выше всех остальных аргивян. Я дал бы ему в Аргосе город и построил дом. Привёл бы его из Итаки вместе с богатствами, сыном и всем народом, предварительно опустошив один из соседних городов, подвластных мне. Мы жили бы рядом, часто встречались, любили друг друга и радовались вместе. Ничто не разлучило бы нас, пока чёрное облако смерти не укрыло бы обоих. Но, видно, сам бог позавидовал нашему счастью: одного несчастного Одиссея он оставил без возвращения.

Этими словами Менелай пробудил во всех желание плакать. Заплакала Елена Аргивская, рождённая Зевсом; заплакали Телемах и Атрид Менелай. Не остались сухими и глаза сына Нестора: он вспомнил безупречного Антилоха, которого убил славный сын сияющей Эос. Вспомнив брата, Писистрат сказал:

— Атрид, мой отец, старый Нестор, всегда называл тебя мудрейшим из смертных, когда мы вспоминали тебя в его покоях и расспрашивали друг друга о тебе. Поэтому теперь, если можно, исполни мою просьбу. Мне не приносит радости плач во время вечернего пира. Скоро снова явится ранняя Эос. Я вовсе не осуждаю того, кто плачет о смертном, которого настиг предназначенный ему конец. Единственная почесть, какую мы, несчастные смертные, можем воздать погибшему, — срезать прядь волос и дать слезам скатиться по щекам. Ведь и мой брат умер, и был он далеко не худшим среди аргивян. Ты, наверное, знал его; я же никогда не встречал и не видел. Говорят, Антилох превосходил других быстротой в беге и мужеством в сражении.

Светловолосый Менелай ответил:

— Друг мой, ты говоришь именно так, как подобает мудрому человеку, гораздо старше тебя. У тебя такой отец — потому и речь твоя полна разума. Легко узнать потомка человека, которому Кронид выпрял счастливую долю в браке и детях. Нестору Зевс на все его дни даровал благополучие: сам он спокойно стареет в своём доме, а сыновья его мудры и превосходны во владении копьём. Что же до нас — прекратим начавшийся плач и вновь вспомним об ужине. Пусть нам польют воду на руки. Утром у нас с Телемахом ещё будет время обстоятельно поговорить друг с другом.

Так он сказал. Расторопный Асфалион, слуга прославленного Менелая, полил им воду на руки, и все снова потянулись к приготовленной пище.

Тогда Елена, дочь Зевса, задумала другое. Она тотчас бросила в вино, которое они пили, снадобье, унимающее скорбь и гнев и заставляющее забыть всякое зло. Кто выпил бы вина, смешанного в кратере с этим снадобьем, тот весь день не пролил бы ни единой слезы — даже если бы умерли его мать и отец или если бы перед ним бронзовым оружием убили брата либо любимого сына и он увидел это собственными глазами.

Такими искусно приготовленными снадобьями владела дочь Зевса. Их подарила ей египтянка Полидамна, жена Фоона. Плодородная египетская земля рождает великое множество снадобий: многие из них в смеси целительны, многие губительны. Там каждый человек сведущ во врачевании и знанием превосходит прочих людей: все они из рода Пеана.

Подмешав снадобье, Елена велела разлить вино и снова заговорила:

— Вскормленный Зевсом Атрид Менелай и вы, сыновья доблестных отцов! Зевс даёт добро и зло то одному человеку, то другому, ибо всё в его власти. Теперь пируйте и находите отраду в рассказах. Я поведаю то, что сейчас уместно.

Я не смогла бы ни рассказать, ни даже перечислить все подвиги и испытания стойкого духом Одиссея. Но поведаю об одном поступке этого мужественного человека — о том, что он совершил и вытерпел в земле троянцев, где вы, ахейцы, терпели столько бедствий.

Он сам обезобразил себя жестокими, унизительными побоями, набросил на плечи грязные лохмотья, уподобился домашнему рабу и пробрался в широкоуличный город врагов. Там он скрывался под видом другого человека — нищего, совсем не похожего на того Одиссея, каким его знали у ахейских кораблей, — и все троянцы остались в полном неведении. Я одна узнала его. Я стала задавать вопросы, но он хитро уклонялся от ответов. Лишь когда я омыла его, натёрла оливковым маслом, сама одела и поклялась крепкой клятвой не выдавать Одиссея троянцам, пока он не вернётся к быстрым кораблям и походным жилищам, он открыл мне весь замысел ахейцев. Убив многих троянцев длинным бронзовым мечом, Одиссей вернулся к аргивянам и принёс с собой множество ценных сведений.

Другие троянки тогда громко и пронзительно рыдали, а моё сердце радовалось: оно уже вновь стремилось домой. Я оплакивала гибельное ослепление, которое наслала на меня Афродита, когда увела меня туда из дорогой отчизны — прочь от дочери, брачного покоя и мужа, не обделённого ни умом, ни красотой.

Светловолосый Менелай ответил:

— Да, жена, всё это ты рассказала как должно. Мне довелось узнать замыслы и образ мыслей многих героев, и я прошёл по многим землям, но нигде не встречал человека с таким стойким сердцем, каким обладал Одиссей. Вот что этот мужественный человек совершил и вынес в гладко обтёсанном коне, где сидели все лучшие аргивяне, неся троянцам убийство и гибель.

Тогда к коню подошла ты. Должно быть, тебя направило какое-то божество, желавшее даровать славу троянцам. За тобой шёл богоподобный Деифоб. Трижды ты обошла полую засаду, ощупывая её со всех сторон. Потом стала поимённо звать лучших данаев, подражая голосу жены каждого аргивянина. А мы — я, Диомед, сын Тидея, и благородный Одиссей — сидели внутри и слышали твой зов.

Мы с сыном Тидея оба порывались либо выйти наружу, либо немедленно ответить тебе изнутри, но Одиссей удержал нас, как ни стремились мы это сделать. Все остальные ахейцы сидели безмолвно. Один Антикл хотел откликнуться на твой зов, но Одиссей сильными руками неослабно зажимал ему рот и тем спас всех ахейцев. Он не отпускал Антикла, пока Паллада Афина не увела тебя прочь.

Рассудительный Телемах ответил ему:

— Менелай, сын Атрея, взращённый Зевсом предводитель народов! От этого мне лишь горше. Даже такая доблесть не спасла моего отца от гибельной участи, как не спасло бы его и сердце из железа. Но теперь распорядись, чтобы нас проводили ко сну. Пора лечь и насладиться сладким отдыхом.

Так он сказал. Елена из Аргоса велела служанкам поставить ложа под крытой галереей, положить на них красивые пурпурные покрывала, поверх расстелить ковры и добавить мягкие шерстяные плащи, чтобы гостям было чем укрыться. Служанки вышли из зала с факелами в руках и приготовили постели, а глашатай проводил гостей.

Герой Телемах и славный сын Нестора легли в передней части дома. Сын Атрея спал во внутреннем покое высокого дворца, и рядом с ним легла длинноодежная Елена, божественная среди женщин.

Когда явилась ранняя розоперстая Эос, славный в боевом кличе Менелай поднялся с постели. Он надел одежды, повесил на плечо острый меч, подвязал к сияющим ногам красивые сандалии и вышел из спальни, видом подобный богу. Затем сел рядом с Телемахом, назвал его по имени и спросил:

— Какая нужда привела тебя, герой Телемах, через широкую спину моря в божественный Лакедемон? Дело касается всего народа или тебя одного? Скажи мне правду.

Рассудительный Телемах ответил:

— Менелай, сын Атрея, взращённый Зевсом предводитель народов! Я пришёл узнать, не можешь ли ты сообщить мне какую-нибудь весть об отце. Мой дом расточают, богатые земли разорены, дворец полон враждебных людей. Это женихи моей матери, обуянные беззаконной наглостью. Они беспрестанно режут моих овец, сбившихся в густые стада, и медленно ступающих криворогих быков.

Поэтому я как проситель припадаю к твоим коленям. Расскажи о горестной гибели отца, если ты видел её своими глазами или слышал о ней от какого-нибудь странника. Ведь мать родила его для бедствий больше, чем любого другого. Не смягчай рассказ ни из почтения ко мне, ни из жалости. Поведай точно всё, что тебе довелось увидеть. Заклинаю тебя: если мой отец, славный Одиссей, когда-нибудь в Трое, где вы, ахейцы, перенесли столько бед, обещал тебе помощь словом или делом и исполнил обещанное, вспомни это теперь и скажи мне правду.

Светловолосый Менелай с негодованием ответил:

— Подумать только! Эти трусы и вправду захотели лечь в постель мужа с могучим сердцем! Так бывает, когда лань укладывает двух новорождённых молочных оленят в логове сильного льва, а сама уходит и бродит по горным склонам и травянистым долинам в поисках корма. Лев возвращается в своё убежище и обрушивает на обоих детёнышей страшную гибель. Так и Одиссей обрушит позорную гибель на этих людей.

О отец Зевс, Афина и Аполлон! Если бы Одиссей явился перед женихами таким, каким был однажды на прекрасно отстроенном Лесбосе! Там он по вызову вступил в борьбу с Филомелидом, могучим броском повалил его наземь, и все ахейцы радовались. Если бы таким Одиссей сошёлся с женихами в бою, короткой стала бы жизнь каждого из них и горькой — задуманная свадьба.

Что же до твоих вопросов и просьб, я не стану уклоняться, говорить постороннее или обманывать тебя. Из всего, что поведал мне правдивый морской старец, я не скрою ни единого слова.

Боги удерживали меня в Египте, хотя я всей душой рвался домой: я не принёс им положенных священных гекатомб, а боги всегда требуют, чтобы смертные помнили их веления.

Перед Египтом, в омываемом волнами море, лежит остров, называемый Фаросом. От берега он удалён на такое расстояние, какое полый корабль проходит за целый день, если с кормы дует свежий попутный ветер. На острове есть удобная гавань: там мореходы набирают тёмную воду и выводят в море ладно построенные корабли.

Двадцать дней боги держали меня на Фаросе. Ни разу не появились морские ветры, которые несут корабли по широкой спине моря. Все наши запасы истощились бы, а вместе с ними и силы людей, если бы меня не пожалела и не спасла одна из богинь — Эйдофея, дочь могучего Протея, морского старца. Именно её сердце более всего тронуло моё бедствие.

Она встретила меня, когда я один бродил вдали от спутников. Те постоянно обходили остров и ловили рыбу загнутыми крючками, потому что голод терзал им желудки. Эйдофея подошла ко мне и сказала:

— Чужеземец, неужели ты настолько безумен и лишён рассудка? Или добровольно бездействуешь и находишь удовольствие в страданиях? Ты так долго задержан на острове, выхода найти не можешь, а сердца твоих спутников слабеют.

Я ответил ей:

— Кто бы ты ни была среди богинь, скажу прямо: я остаюсь здесь не по своей воле. Должно быть, я согрешил перед бессмертными, владеющими широким небом. Но поскольку боги знают всё, назови бессмертного, который преградил и словно связал мне путь, и объясни, как мне вернуться через богатое рыбой море.

Светлая богиня тотчас ответила:

— Что ж, чужеземец, я расскажу тебе всё точно. Эти места посещает бессмертный египетский морской старец Протей. Он знает все глубины моря и подвластен Посейдону. Его называют моим отцом — он меня породил. Если ты сумеешь подстеречь и схватить его, он укажет тебе дорогу, скажет, сколько предстоит плыть, и расскажет, как вернуться через богатое рыбой море. А если пожелаешь, взращённый Зевсом, он поведает, какое добро и зло произошло в твоём дворце, пока ты совершал долгое и тяжёлое странствие.

Я сказал ей:

— Тогда сама придумай, как устроить засаду на божественного старца. Иначе он заранее увидит или узнает обо мне и уклонится: смертному трудно одолеть бога.

Светлая богиня тотчас ответила:

— Что ж, чужеземец, я расскажу тебе всё точно. Когда солнце поднимется на середину неба, правдивый морской старец выходит из воды, укрытый тёмной рябью, поднятой дыханием Зефира. Выйдя на берег, он ложится спать под сводами пещер. Вокруг него, поднявшись из седого моря, кучно укладываются тюлени — потомство прекрасной Морерождённой. От них исходит резкий запах глубокой солёной воды.

На рассвете я приведу тебя туда и уложу вас в засаду, в один ряд. Ты же выбери трёх лучших товарищей с твоих хорошо оснащённых кораблей. Я расскажу тебе обо всех хитростях старца. Сначала он обойдёт тюленей, считая и осматривая их. Когда же пересчитает всех пятёрками, ляжет посреди стада, словно пастух среди овец.

Как только увидите, что он заснул, соберитесь с силами, бросьтесь на него и держите, как бы отчаянно он ни пытался вырваться. Он станет испытывать вас, принимая облик всякого живого существа, какое движется по земле, а затем превратится в воду и в пылающий огонь. Вы не отступайте и лишь крепче сжимайте его. Когда же он сам заговорит с тобой, снова приняв тот облик, в котором вы увидели его спящим, тогда ослабьте хватку и отпустите старца. Спроси его, какой бог враждебен тебе и как совершить возвращение через богатое рыбой море.

С этими словами она погрузилась в волнующееся море.

Я пошёл к кораблям, стоявшим на песке, и всю дорогу сердце моё волновалось и металось. Когда я достиг кораблей и берега, мы приготовили ужин. Наступила бессмертная ночь, и мы уснули у линии прибоя.

Когда вновь явилась ранняя розоперстая Эос, я пошёл вдоль берега широкого моря, усердно молясь богам, и повёл с собой троих товарищей, которым больше всех доверял в любом деле.

Эйдофея тем временем нырнула в широкий морской залив и принесла из воды четыре тюленьи шкуры. Все они были только что содраны: так богиня задумала обмануть своего отца. Она вырыла в морском песке четыре углубления, где нам предстояло лечь, и села ждать. Мы подошли к ней вплотную. Она уложила нас рядом, в один ряд, и набросила на каждого тюленью шкуру.

Эта засада стала бы для нас невыносимой. Тяжёлый тюлений смрад мучил нас — кто сможет спокойно лежать рядом с морским зверем? Но богиня нашла для нас спасение: она положила каждому под ноздри амброзию. Та источала сладкий аромат и заглушала запах животных.

Всё утро мы терпеливо ждали. Тюлени кучно вышли из моря и улеглись рядами у прибоя. В полдень из воды показался старец. Он нашёл откормленных тюленей, обошёл их и пересчитал. Нас он сосчитал первыми среди морских животных и даже в мыслях не заподозрил обмана. Затем лёг сам.

С громким криком мы бросились на него и обхватили руками. Но старец не забыл своего хитрого искусства. Сначала он стал густогривым львом, потом змеем, леопардом и огромным вепрем; затем превратился в текучую воду и высокое дерево с лиственной кроной. Мы не дрогнули и продолжали крепко держать его.

Наконец старец, знавший все коварные уловки, утомился и заговорил со мной:

— Сын Атрея, какой бог научил тебя устроить эту засаду и схватить меня против воли? Чего ты хочешь?

Я ответил:

— Ты знаешь, старец — зачем же задаёшь мне уклончивые вопросы? Я так долго не могу покинуть этот остров, выхода найти не могу, и сердце моё слабеет. Назови бессмертного, который преградил и словно связал мне путь, и объясни, как вернуться через богатое рыбой море.

Старец тотчас ответил:

— Прежде чем садиться на корабль, тебе следовало принести прекрасные жертвы Зевсу и другим богам, чтобы скорее достичь родной земли, плывя по винно-тёмному морю. Судьба не позволит тебе увидеть близких, вернуться в благоустроенный дом и ступить на родную землю, пока ты снова не достигнешь вод питаемой Зевсом реки Египт и не принесёшь священные гекатомбы бессмертным богам, владеющим широким небом. Тогда боги дадут тебе путь, которого ты желаешь.

От этих слов сердце моё разбилось: старец велел мне вновь выйти в туманное море и отправиться в Египет долгой и тяжёлой дорогой. Но я всё же ответил:

— Я исполню всё, как ты велишь, старец. Теперь же скажи мне точно: все ли ахейцы, которых мы с Нестором оставили, отплывая из Трои, благополучно вернулись со своими кораблями? Или кто-нибудь из них погиб мучительной смертью на собственном корабле или на руках друзей уже после того, как завершилась война?

Он ответил:

— Сын Атрея, зачем ты спрашиваешь меня об этом? Незачем тебе знать всё и проникать в мои мысли. Но, думаю, узнав правду, ты недолго останешься без слёз. Многие из них погибли, многие уцелели. Из вождей меднодоспешных ахейцев лишь двое погибли на обратном пути; в самой же битве ты и сам участвовал. Ещё один жив, но удерживается где-то в широком море.

Аякс погиб вместе с длинновёсельными кораблями. Сначала Посейдон пригнал его к огромным Гирейским скалам и спас из моря. Даже ненавидимый Афиной, он мог бы избежать смерти, если бы в ослеплении не бросил надменный вызов. Аякс похвастался, что спасся из великой морской пучины вопреки воле богов.

Посейдон услышал его громкий голос. Он тотчас взял сильными руками трезубец, ударил им по Гирейской скале и расколол её. Одна часть осталась на месте, а другая — тот обломок, на котором сидел Аякс, когда произнёс безумную похвальбу, — рухнула в море. Этот обломок понёс его по бескрайнему волнующемуся морю. Там Аякс и погиб, захлебнувшись солёной водой.

Твой брат избежал гибели в полых кораблях — его спасла владычица Гера. Но когда он уже приближался к крутому мысу Малея, буря подхватила его и понесла по богатому рыбой морю. Он тяжко стонал, а ветер гнал его к дальнему краю земли, где прежде стоял дом Тиеста, а теперь жил Тиестов сын Эгист. Даже оттуда возвращение казалось безопасным: боги повернули ветер в благоприятную сторону, и корабли достигли дома.

Агамемнон радостно ступил на родную землю. Он касался её и целовал; горячие слёзы обильно лились из его глаз, потому что с восторгом вновь увидел он родину.

Но с наблюдательного места его заметил дозорный, которого посадил туда коварный Эгист, обещав в награду два таланта золота. Целый год тот сторожил, чтобы Агамемнон не прошёл незамеченным и не вспомнил о своей неистовой боевой силе. Дозорный отправился с вестью во дворец Эгиста, пастыря народа.

Эгист немедленно придумал коварный план. Он выбрал из народа двадцать лучших мужей, поставил их в засаду, а в другом месте велел готовить пир. Затем с конями и колесницами отправился приглашать Агамемнона, пастыря народа, замышляя позорное дело. Он привёл царя, ничего не знавшего о грозящей гибели, угостил за столом, а потом убил, как убивают быка у кормушки. Не осталось в живых ни одного спутника сына Атрея, пришедшего вместе с ним, ни одного человека Эгиста: все они были убиты во дворце.

Так сказал Протей. Сердце моё разбилось. Я сидел на песке и плакал; мне больше не хотелось ни жить, ни видеть солнечный свет. Когда же я насытился плачем и перестал метаться по песку, правдивый морской старец сказал:

— Не плачь так бесконечно, сын Атрея. Слезами ничего не добьёшься. Лучше постарайся как можно скорее достичь родной земли. Ты либо застанешь Эгиста живым, либо Орест уже успеет убить его, а ты прибудешь к похоронам.

Несмотря на скорбь, сердце моё вновь согрелось. Я сказал:

— Теперь я знаю судьбу двоих. Назови же третьего, удерживаемого в широком море, — жив ли он или уже умер; я хочу услышать, как бы ни было больно.

Протей ответил:

— Это сын Лаэрта, чей дом находится на Итаке. Я видел, как он на острове проливал обильные слёзы во дворце нимфы Калипсо. Она удерживает его силой, и он не может вернуться на родную землю: у него нет ни вёсельных кораблей, ни товарищей, которые перевезли бы его по широкой спине моря.

Но тебе, вскормленный Зевсом Менелай, не суждено умереть и встретить свой конец в богатом конями Аргосе. Бессмертные пошлют тебя на Элисейскую равнину, к пределам земли, где живёт златовласый Радамант. Там людям досталась самая лёгкая жизнь: не бывает ни снега, ни долгих зимних бурь, ни дождя. Океан всегда посылает туда свежее дыхание Зефира, чтобы оно приносило людям прохладу. Такая участь уготована тебе потому, что Елена — твоя жена, а ты — зять Зевса.

Сказав это, Протей погрузился под вздымающееся море. Я же вместе с богоподобными товарищами направился обратно к кораблям, и по дороге множество мыслей кружилось в моём сердце. Когда мы спустились к морю и достигли судов, то приготовили вечернюю трапезу. Наступила бессмертная ночь, и мы уснули у самого прибоя.

Когда из мрака явилась ранняя розоперстая Эос, мы прежде всего спустили ладные корабли в божественное море, установили мачты и подняли паруса. Затем люди взошли на суда, сели по порядку у уключин и дружно ударили вёслами по седой воде.

Так мы снова пришли к питаемой Зевсом реке Египту. Я поставил корабли у берега и совершил надлежащие гекатомбы. Когда я умиротворил гнев вечноживущих богов, то насыпал Агамемнону памятный холм, чтобы слава брата никогда не угасла. Исполнив всё это, я двинулся домой. Бессмертные послали мне попутный ветер, и он быстро доставил меня в любимую отчизну.

Но ты останься теперь в моих чертогах, пока не пройдёт одиннадцать или двенадцать дней. Тогда я достойно провожу тебя и дам блистательные дары: трёх коней, искусно сделанную колесницу и красивый кубок, чтобы ты во все свои дни вспоминал обо мне, совершая возлияния бессмертным богам.

Рассудительный Телемах ответил:

— Сын Атрея, не удерживай меня здесь надолго. Я мог бы просидеть рядом с тобой целый год, и меня не одолела бы тоска ни по дому, ни по родителям: такое наслаждение доставляют мне твои рассказы и речи. Но мои спутники уже тревожатся в священном Пилосе, а ты всё ещё задерживаешь меня здесь.

Если пожелаешь дать мне подарок, пусть это будет драгоценность, которую можно хранить в доме. Коней я в Итаку не повезу: оставлю их здесь тебе на радость и славу. Ты властвуешь над широкой равниной, где в изобилии растут клевер и сыть, пшеница, полба и белый ячмень с широкими колосьями. В Итаке же нет ни просторных мест для конского бега, ни лугов. Она кормит коз — и такой мне милее земель, где пасут коней. Ни один окружённый морем остров не славится лугами и коневодством, а Итака — менее всех.

Славный в бою Менелай улыбнулся, ласково коснулся юноши рукой и сказал:

— Милое дитя, твои слова показывают, что в тебе благородная кровь. Я заменю обещанные дары другими — это в моей власти. Из всех сокровищ, хранящихся в моём доме, я отдам тебе самое прекрасное и ценное: искусно сделанный кратер. Он весь серебряный, но края его оправлены золотом; это работа самого Гефеста. Герой Федим, царь сидонян, подарил мне его, когда на обратном пути его дом принял меня под свой кров. Теперь я хочу вручить этот кратер тебе.