Kitobni o'qish: «К феноменологии внутреннего сознания времени»

Предисловие ко второму изданию.

От переводчика.

Настоящее издание представляет собой вторую редакцию русского перевода «К феноменологии внутреннего сознания времени» Эдмунда Гуссерля. Первое издание, было выполнено по тексту Husserliana X (Hrsg. R. Boehm) и включало Основной текст лекций 1905 года и приложения. Сам перевод, и его восприятие потребовали существенной работы — не столько по существу философских положений, сколько по языку, терминологии и оформлению. Настоящее предисловие призвано объяснить, что и почему изменилось.

Причины переработки. В первой редакции в тексте присутствовали расхождения: одни и те же немецкие термины передавались по-разному, иные кальки остались незавершёнными, оформление (тире, кавычки, курсив, иностранные вставки) было непоследовательным. Кроме того, значительная часть приложений и дополнительных текстов в первом издании была представлена фрагментарно. Вторая редакция ставит задачу унифицировать терминологию, выверить язык и привести оформление к единому стандарту, не меняя при этом смысла и не сокращая содержание.

Что сделано. Работа велась по нескольким направлениям.

Во-первых, терминология. Составлен сводный глоссарий (см. Часть C настоящего издания), в котором для каждого ключевого термина зафиксирован один принятый русский перевод и указаны отвергнутые варианты. Так, Auffassung передаётся как «аппрегензия», Apperzeption — как «апперцепция», Appräsentation — как «аппрезентация»; Urimpression — «пра-импрессия», Retention — «ретенция (удержание)», Protention — «протенция (предвосхищение)»; Vergegenwärtigung — «ре-презентация (вос-представление)», Reproduktion — «репродукция». Для Zeitigung и производных принят вариант «время-конституирующий» (при первом употреблении — с пояснением «временетворящий»). Эти решения не всегда бесспорны; спорные места вынесены в Часть D, а не разрешены молча.

Во-вторых, язык и синтаксис. Устранены незавершённые кальки и англицизмы (например, «которая meant» «которая подразумевается»; «perpetually неполным образом» «неизменно неполным образом»), исправлены опечатки и согласовательные погрешности, разгружены тяжёлые периоды — там, где это возможно без потери смысла. При этом авторские повторы и осторожные формулировки Гуссерля сохранены: они несут смысловую нагрузку и не подлежат «причёсыванию».

В-третьих, оформление. Приведены к единому стандарту тире (em dash), кавычки («ёлочки», внутренние — лапки), курсив для иностранных вставок, структура заголовков («Часть первая», «Раздел первый», «Приложение I–XII», « 1–54»). Устранены сбои в нумерации (например, « I7» « 17»), убраны лишние кавычки перед номерами приложений.

В-четвёртых, полнота. Текст выверен по Husserliana X; приложения и дополнительные тексты представлены в том объёме, в каком они даны в оригинале. Разметка страниц сохранена (===== Page N =====), чтобы читатель мог сверяться с немецким изданием.

О принципах. Переводчику приходилось постоянно выбирать между буквальностью и ясностью. Принцип, которого мы придерживались, таков: точность термина важнее литературности, но там, где буквальность затемняет смысл, допустима переформулировка — с обязательной фиксацией в отчёте о правках. Все смысловые правки, а также места, где решение неочевидно, вынесены в Часть D («Спорные места»). Мы не устраняли апории Гуссерля и не сглаживали его трудные места: задача перевода — не разрешить их, а дать читателю возможность увидеть их в русском тексте.

О структуре издания. Текст сопровождается тремя вспомогательными разделами: отчётом о правках (Часть B), где каждая правка зафиксирована с обоснованием; глоссарием (Часть C), где сведены ключевые термины; и списком спорных мест (Часть D), где собраны случаи, требующие решения редактора или переводчика. Мы надеемся, что такое устройство позволит читателю не только пользоваться переводом, но и видеть, как он сделан.

Часть первая. Лекции о сознании внутреннего времени 1905 года

Аналитический обзор «О пассивном и активном синтезе и феноменологии сознания внутреннего времени» Эдмунда Гуссерля.

1. Введение: эпохэ объективного времени и вопрос об истоке времени

Гуссерль начинает с феноменологической редукции (эпохэ), исключающей объективное время как данность естественной установки. Это позволяет сосредоточиться на имманентном времени сознания. Вопрос об «истоке времени» ставится как проблема конституирования временности в самом потоке переживаний. Здесь Гуссерль отталкивается от Брентано, который пытался объяснить временность через ассоциативные модификации представлений, но Гуссерль критикует его за недостаточное внимание к интенциональной структуре времени (Husserl, Zur Phänomenologie des inneren Zeitbewusstseins, 1905).

2. Критика теории времени Брентано

Брентано объяснял восприятие прошлого через «первоначальные ассоциации» и модификации содержаний представлений. Однако Гуссерль показывает, что такой подход не учитывает активную роль сознания в удержании прошлого (ретенция) и предвосхищении будущего (протенция). Например, когда мы слышим мелодию, прошлые ноты не просто ассоциируются, но удерживаются в специфической интенциональной форме — как «только что бывшие» (Husserl, § 6).

3. Анализ временного сознания: ретенция, первичное впечатление, протенция

Гуссерль вводит триаду:

· пра-импрессия (Urimpression) — актуальное переживание «теперь»;

· ретенция (удержание) — удержание только что прошедшего, но не как образ (это отличает её от вторичной памяти), а как модифицированное «живое» прошлое;

· протенция (предвосхищение) — предвосхищение ближайшего будущего.

Эта структура иллюстрируется восприятием мелодии: каждая нота дана в «теперь», но её смысл возникает только в связи с удержанными предыдущими нотами и ожидаемыми последующими (Husserl, § 11–13).

4. Память и фантазия: различие между ретенцией и репродукцией

Гуссерль различает:

· первичную память (ретенцию) — непосредственное удержание прошлого в восприятии;

· вторичную память (репродукцию) — активное воспоминание, требующее воспроизведения прошлого.

Например, вспоминая вчерашний концерт, мы не просто удерживаем его (как в ретенции), а реконструируем в воображении (Husserl, § 19). Это различие критически важно для понимания пассивного (ретенция) и активного (репродукция) синтеза.

5. Конституция объективного времени и поток сознания

Временные объекты (например, мелодия) конституируются в потоке сознания через двойную интенциональность:

1. поперечная интенциональность — направлена на объект во времени (ноты мелодии);

2. продольная интенциональность — направлена на сам поток как единство (Husserl, § 39).

Этот анализ предвосхищает поздние идеи Гуссерля о пассивном синтезе в «Анализах пассивного синтеза» (1918–1926), где он исследует, как сознание спонтанно организует опыт до рефлексивного осмысления.

6. Абсолютный поток и проблема саморефлексии

Гуссерль приходит к выводу, что время-конституирующий поток — это «абсолютная субъективность», которая сама не может быть объективирована, но является условием всякого восприятия времени (Husserl, § 36). Это порождает апорию: как поток может осознавать сам себя? Эта проблема остаётся открытой и позднее обсуждается в «Картезианских размышлениях» (1931).

7. Дополнения и развитие концепции (1905–1917)

В поздних текстах Гуссерль углубляет анализ:

Приложение VI: «Схватывание абсолютного потока»

Приложение VI (в оригинале — Beilage VI: Erfassung des absoluten Flusses – Wahrnehmung in vierfachem Sinn) посвящено самой трудной и, пожалуй, самой апорийной теме всей гуссерлевской феноменологии времени: как возможно осознание самого конституирующего потока сознания. Если ретенция и протенция конституируют временные объекты (тоны, мелодии, длительности), то что конституирует сам поток, в котором эти конституирования происходят? Гуссерль ставит вопрос о том, можно ли «схватить» абсолютный поток — то есть сделать его объектом — не порождая при этом бесконечного регресса (поток, который схватывает поток, требует ещё одного потока, и так далее).

Что ключевого. Здесь Гуссерль вводит различение восприятия в четырёх смыслах (отсюда подзаголовок). Речь идёт о том, что «восприятие» может означать: (1) восприятие трансцендентной вещи; (2) восприятие имманентного объекта (например, тона); (3) восприятие самого явления (феноменологическая рефлексия); (4) «восприятие» абсолютного потока — которое, строго говоря, уже не является восприятием в обычном смысле, поскольку поток не может быть объективирован без остатка. Ключевой вывод: абсолютный поток не тематизируется так, как тематизируются конституированные единства; он «функционирует», но не «является» в объектном смысле. Это не столько решение, сколько очерчивание границы феноменологического описания: поток — это «абсолютная субъективность», для которой у нас «нет имён».

Как связано с общей задачей. Этот текст — прямой ответ на апорию, сформулированную в основном тексте лекций (§ 36): как поток может осознавать сам себя? Приложение VI показывает, что Гуссерль не отказывается от этой проблемы, но переформулирует её: речь идёт не о рефлексии потока над собой (что вело бы к регрессу), а о само-явлении потока в самом течении, которое не требует второго потока. Для читателя это ключ к пониманию того, почему учение о времени не замыкается на «сознании времени» как на объекте, а указывает на предельный уровень субъективности, который сам не темпорален в объективном смысле, но конституирует всякую темпоральность.

Приложение VIII: Двойная интенциональность потока сознания

Приложение VIII (в оригинале — Beilage VIII) развивает учение о двойной интенциональности ретенции, которое в основном тексте лекций лишь намечено. Речь идёт о том, что каждая ретенциональная фаза потока обладает двумя направлениями интендирования: одно направлено на конституируемый объект (например, на только что прошедший тон), другое — на сам поток (на предшествующую фазу сознания тона). Гуссерль называет эти два направления поперечной (Querintentionalität) и продольной (Längsintentionalität) интенциональностью.

Что ключевого. Поперечная интенциональность конституирует единство объекта в его временной протяжённости (тон как длящийся, мелодия как целое). Продольная интенциональность конституирует единство самого потока — то, благодаря чему поток осознаётся как «один и тот же» поток, а не распадается на дискретные моменты. Ключевой момент: продольная интенциональность не является объектным сознанием. Это не «восприятие» потока как объекта, а до-рефлексивное само-сознание (pre-reflective self-awareness), встроенное в каждую фазу потока. Именно это позволяет избежать бесконечного регресса: поток не нуждается во втором потоке, потому что он уже «сознаёт» себя в самом течении, через продольную интенциональность.

Как связано с общей задачей. Это учение — ответ на трудность, поставленную в § 39 основного текста: как единство потока может быть осознано, если сам поток не является временным объектом? Приложение VIII показывает, что единство потока конституируется имманентно, через непрерывность ретенций, каждая из которых удерживает не только объект, но и предшествующую фазу сознания. Для читателя это важнейший шаг к пониманию того, что феноменология времени — не теория «объективного времени», а анализ самоконституирующейся субъективности, в которой объект и поток конституируются коррелятивно, но не симметрично.

Зеефельдские рукописи (1905–1907): проблема индивидуации временных объектов

Зеефельдские рукописи (в Husserliana X — раздел III. Seefelder Manuscripte über Individuation 1905 bis etwa 1907) посвящены вопросу, который в лекциях 1905 года остался на периферии: как временной объект становится индивидуальным, то есть этим конкретным объектом, отличным от любого другого, даже качественно тождественного. Гуссерль анализирует это на примере простых чувственных данных — «это коричневое», «этот тон» — и спрашивает: что делает «коричневое» индивидом, а не просто экземпляром вида «коричневый»?

Что ключевого. Гуссерль различает вид (species) и индивидуацию. Коричневое как вид — это нечто общее, воспроизводимое в разных объектах. Но «это коричневое» индивидуально, и его индивидуальность не сводится к качеству. Ключевой ответ: индивидуация коренится во времени. Временная позиция — «теперь», «только что», «раньше» — это то, что делает объект единственным в своём роде, неповторимым. Два качественно тождественных тона могут существовать только в разное время; одновременное существование двух тождественных индивидов в одном и том же временном поле невозможно (в отличие от пространства, где две качественно тождественные вещи могут сосуществовать в разных местах). Таким образом, время — принцип индивидуации для имманентных объектов.

Как связано с общей задачей. Зеефельдские рукописи показывают, что анализ времени не ограничивается описанием структуры переживания (ретенция — пра-импрессия — протенция), но имеет онтологическое измерение: время конституирует индивидуальное бытие объектов. Без этого раздела непонятно, как от анализа «сознания времени» возможен переход к анализу временных объектов и их объективного порядка. Кроме того, здесь намечается различие между феноменологическим и эмпирическим временем, которое позже, в «Бернауских рукописях» (1917–1918), станет центральным для генетической феноменологии. Для читателя это важный шаг к пониманию того, что гуссерлевская феноменология времени — не «субъективистская» теория, а анализ условий возможности объективной временности как таковой.

8. Источники для углублённого изучения.

1. Основные тексты Гуссерля

1.1. Zur Phänomenologie des inneren Zeitbewusstseins (1893–1917) (Husserliana X)

Критическое издание гуссерлевских текстов о времени, подготовленное Р. Бёмом (R. Boehm) в составе собрания Husserliana (том X). Основу составляют лекции 1905 года; к ним добавлены приложения (Beilagen) и дополнительные рукописи 1893–1917 гг., а также редакторское введение Р. Берне. Это не единый трактат, а корпус текстов разного времени и разной степени отделки — отсюда его сложность и «многослойность».

Ядро — анализ того, как в потоке сознания конституируется переживание времени: длительность, последовательность, «теперь», прошлое, будущее. Ключевые темы:

· критика теории времени Брентано (первоначальные ассоциации, модификации представлений);

· введение триады пра-импрессия — ретенция — протенция;

· различение ретенции (первичной памяти) и репродукции (вторичной памяти, воспоминания);

· учение о двойной интенциональности (поперечная — на объект, продольная — на сам поток);

· проблема абсолютного потока как «абсолютной субъективности», которая сама не объективируется, но конституирует время;

· приложения: анализ «схватывания абсолютного потока», конституирование одновременности, индивидуация временных объектов (Зеефельдские рукописи), критика схемы «содержание — аппрегензия».

Это первоисточник и точка отсчёта для всей феноменологии времени. Без него невозможно понять ни Хайдеггера, ни Мерло-Понти, ни Сартра, ни современные когнитивные исследования времени. Именно здесь задаются базовые термины (ретенция, протенция, пра-импрессия), которые далее используются во всей традиции.

Как читать / на что смотреть.

· Начинать с «Основного текста» (лекции 1905 г., § 1–45) — не с приложений.

· Обращать внимание на метод: феноменологическая редукция, «эпохэ» объективного времени, различение имманентного и трансцендентного.

· Отслеживать нарастание проблемы: от описания ретенции к апории абсолютного потока (как поток может осознавать себя?).

· Приложения читать после основного текста и с комментарием (см. п. 2.1, 2.3): они часто черновые, с повторами и самокритикой Гуссерля.

1.2. Analysen zur passiven Synthesis (1918–1926) (Husserliana XI)

Том Husserliana XI — тексты лекций и исследовательских рукописей 1918–1926 гг., посвящённых пассивному синтезу. Подготовлен М. Флайшером (M. Fleischer). Это следующий после лекций о времени этап: Гуссерль переходит от узкой темы временного сознания к общей теории пассивного конституирования опыта.

Пассивный синтез — это до-рефлексивная, автоматическая работа сознания, которая организует опыт до активного суждения и воления. Ключевые темы:

· ассоциация как пассивная синтезирующая сила (не психологическая «привычка», а интенциональная связь);

· ретенция и протенция как базовые формы временного горизонта «живого настоящего»;

· аффекция и внимание: как из пассивного фона выделяется нечто, привлекающее взгляд;

· конституирование единств (вещей, длительностей) из потока ощущений;

· переход от пассивного синтеза к активному (суждение, категориальное усмотрение).

Это мост между лекциями о времени и поздней генетической феноменологией. Здесь Гуссерль показывает, что временность — не изолированная тема, а фундамент всей пассивной конституции опыта. Без этого тома непонятно, как ретенция/протенция встраиваются в общую теорию сознания.

Как читать / на что смотреть.

· Читать после основного текста Husserliana X: там — описание структуры, здесь — её функция в конституции опыта.

· Смотреть на связку «ассоциация — время»: как ассоциация опирается на временной синтез.

· Обращать внимание на переход к активному синтезу — это ключ к «Опыту и суждению» (Erfahrung und Urteil).

1.3. Cartesianische Meditationen (1931)

«Картезианские размышления» — одно из самых известных произведений Гуссерля, итоговая систематизация трансцендентальной феноменологии. Написана как переработка парижских лекций 1929 г.

Пять размышлений: ego cogito и феноменологическая редукция; интенциональность и конституция объективности; трансцендентальное Я и его монадологическое строение; интерсубъективность и конституция объективного мира; телеология разума. Время здесь — не главная тема, но трансцендентальная субъективность понимается как временная по своей сути: поток cogitationes, ретенционально-протенциональная жизнь сознания.

Это связующее звено между феноменологией времени и трансцендентальной феноменологией в целом. Здесь видно, как темпоральность встраивается в учение о трансцендентальном Я, интерсубъективности и конституции мира. Кроме того, «Размышления» — одна из немногих работ, где Гуссерль сам подводит итог и даёт относительно доступное изложение.

Как читать / на что смотреть.

· Искать § 18–20 (о временности) и места о «живом настоящем» (lebendige Gegenwart).

· Сопоставлять с Husserliana X: как апория абсолютного потока решается (или не решается) в поздней системе.

· Помнить, что это систематическое изложение, а не исследовательская рукопись — стиль яснее, но меньше «лабораторной» детализации.

2. Комментарии и исследования

2.1. Rudolf Bernet, «Einleitung» в Husserliana X

Редакторское введение Р. Берне к тому Husserliana X — не просто предисловие, а самостоятельное исследование (около 50–60 страниц), ставшее классическим.

Берне реконструирует историю текста (какие рукописи, когда написаны, как соотносятся редакции), а затем даёт систематический анализ:

· эволюция учения о времени от 1893 к 1917 г.;

· переход от «схемы содержание — аппрегензия» к учению об абсолютном потоке;

· проблема двойной интенциональности и её решение;

· апории саморефлексии потока и пути их преодоления.

Это лучший вводный анализ именно потому, что соединяет филологию (история текста) и философию (систематика). Без него приложения Husserliana X читаются как хаотический набор фрагментов; с ним — как этапы одного исследования.

Как читать / на что смотреть.

· Читать до приложений и параллельно с основным текстом.

· Обращать внимание на датировки рукописей: Берне показывает, какие идеи когда возникли (например, когда появляется понятие абсолютного потока).

· Использовать как карту для ориентации в корпусе.

2.2. Dan Zahavi, Husserl's Phenomenology (2003)

Современное введение в феноменологию Гуссерля (Stanford University Press), написанное одним из ведущих исследователей. Глава 4 — «Temporality».

Захави излагает феноменологию времени ясно и систематично, с акцентом на:

· структуру ретенция — пра-импрессия — протенция;

· различение ретенции и памяти;

· роль самости (self) в темпоральности — это отличительная черта подхода Захави;

· связь темпоральности с интерсубъективностью и «живым настоящим».

Это лучшее современное введение для тех, кто впервые сталкивается с Гуссерлем: язык доступнее, чем у Берне, а систематика не теряется. Особенно полезно для понимания актуальных дискуссий (минимальная самость, нарративная идентичность).

Как читать / на что смотреть.

· Начинать с главы 4, если интересует именно время; остальные главы — для контекста.

· Смотреть на аргументацию о самости: Захави полемизирует с теми, кто читает Гуссерля «бессубъектно».

· Сопоставлять с Берне: Захави систематичнее, Берне историчнее.

2.3. John Brough, «Husserl's Phenomenology of Time-Consciousness»

Статья (и серия работ) Дж. Броу — одного из самых авторитетных исследователей гуссерлевской феноменологии времени. Публиковалась в разных сборниках; ключевая — в Philosophy and Phenomenological Research и в сборниках по Гуссерлю.

Детальный разбор структуры временного сознания:

· точный анализ ретенции как особого вида интенциональности (не памяти, не образа);

· двойная интенциональность и её роль в конституции потока;

· проблема абсолютного сознания и его отношение к темпоральности;

· критика альтернативных интерпретаций (в т.ч. «ретенция как ослабленное ощущение»).

Это наиболее технический и точный разбор отдельных механизмов. Если Берне — карта, Захави — введение, то Броу — микроскоп: он показывает, как именно работают отдельные различения, и где Гуссерль меняет позицию.

Как читать / на что смотреть.

· Читать после основного текста и Берне: Броу предполагает знакомство с терминологией.

· Обращать внимание на различение ретенции и репродукции — это центральная тема Броу.

· Использовать для уточнения терминов при переводе и редактуре (особенно «аппрегензия/аппрезентация», «ретенция/удержание»).

3. Связь с другими философами

3.1. Брентано, Psychologie vom empirischen Standpunkt (1874)

«Психология с эмпирической точки зрения» — главный труд Франца Брентано, основателя описательной психологии и учителя Гуссерля. Для темы времени важна глава о происхождении временных представлений (в первом томе; в поздних изданиях — отдельные фрагменты).

Брентано объясняет восприятие прошлого через «первоначальные ассоциации»: к каждому актуальному восприятию автоматически присоединяются «модифицированные» представления (фантазмы), несущие временной момент «прошлое». Тем самым временность сводится к изменению содержания представлений, а не к структуре акта.

Это исходная точка критики Гуссерля. Понять, что именно критикуется, можно только по первоисточнику. Кроме того, Брентано задаёт психологистскую альтернативу, от которой Гуссерль отталкивается (и которую преодолевает).

Как читать / на что смотреть.

· Искать раздел о времени (в рус. пер. — «О происхождении временных представлений»).

· Обращать внимание на различение акта и содержания у Брентано — Гуссерль его принимает, но радикализирует.

· Сопоставлять с критикой в Husserliana X, § 3–6: что именно Гуссерль считает недостатком (натурализм, смешение уровней, неразличение восприятия и фантазии).

3.2. Хайдеггер, Sein und Zeit (1927)

«Бытие и время» — главный труд Мартина Хайдеггера, ученика Гуссерля. Для темы времени ключевой параграф — § 81 («Время и временность»), но важны и § 65–70 (временность Dasein), и § 78–80 (внутривременность).

Хайдеггер радикально перерабатывает гуссерлевскую темпоральность:

· время понимается не как структура сознания, а как смысл бытия Dasein (временность, Zeitlichkeit);

· вводится учение об экстазах временности (прошлое, настоящее, будущее как «вне-себя-бытие»);

· критика «вульгарного» понимания времени как последовательности «теперь»;

· понятие внутривременности (Innerzeitigkeit) — как производной формы.

Это главная рецепция гуссерлевской темы и одновременно её критика. Хайдеггер показывает, что феноменология времени может быть переосмыслена онтологически. Без него непонятна вся дальнейшая традиция (Сартр, Мерло-Понти, Деррида).

Как читать / на что смотреть.

· Начинать с § 81 — он прямо посвящён полемике с Гуссерлем.

· Обращать внимание на смещение акцента: от «сознания времени» к «временности бытия».

· Сопоставлять с Husserliana X: где Хайдеггер принимает гуссерлевские различения (ретенция/протенция), а где отвергает (абсолютный поток, трансцендентальная субъективность).

3.3. Мерло-Понти, Phénoménologie de la perception (1945)

«Феноменология восприятия» — главный труд Мориса Мерло-Понти. Для темы времени ключевая часть — часть 1, глава 3 («Временность»).

Мерло-Понти развивает гуссерлевские идеи пассивного синтеза и телесности времени:

· время понимается не как структура сознания, а как структура телесного бытия-в-мире;

· вводится понятие «поле присутствия» (champ de présence) — аналог «живого настоящего»;

· критика «объективного» времени и утверждение первичности временности переживания;

· синтез ретенции и протенции через телесную схему.

Это наиболее плодотворное развитие гуссерлевской темы в феноменологии XX века. Мерло-Понти показывает, как темпоральность встроена в телесное восприятие и интерсубъективность. Кроме того, его критика «объективного» времени перекликается с критикой Гуссерля, но радикализирует её.

Как читать / на что смотреть.

· Начинать с главы 3 («Временность»); остальное — для контекста (восприятие, тело, свобода).

· Обращать внимание на связку «время — тело»: это главное отличие от Гуссерля.

· Сопоставлять с Husserliana X: где Мерло-Понти принимает ретенцию/протенцию, а где переосмысляет их через телесность.

Заключение

Гуссерлевский анализ времени — фундамент феноменологии, показывающий, как сознание конституирует временность. Его различение пассивных и активных синтезов остаётся ключевым для понимания восприятия, памяти и воображения. Для глубокого изучения стоит начать с Husserliana X, затем перейти к Analysen zur passiven Synthesis и современным интерпретациям.

Как читать?

Шаг 1: подготовка. Перед чтением ознакомьтесь с базовыми понятиями феноменологии:

· интенциональность (сознание всегда «о чём-то»);

· эпохэ (воздержание от суждений о реальности);

· ноэзис/ноэма (акт сознания и его предметный коррелят).

Шаг 2: первое чтение (общее понимание). Читайте лекции 1905 года последовательно, отмечая:

· как Гуссерль описывает восприятие времени?

· чем ретенция отличается от памяти?

· почему время нельзя свести к последовательности «точек»?

Шаг 3: второе чтение (углублённое). Сопоставьте с более поздними приложениями:

· как меняется понимание временного потока?

· как Гуссерль критикует Брентано и Августина?

Шаг 4: анализ примеров. Разбирайте конкретные случаи:

· мелодия — почему мы слышим её как целое, а не как отдельные ноты?

· воспоминание — как прошлое дано в настоящем?

4. Критические моменты и сложности

· Абстрактность — Гуссерль избегает метафор, опираясь на строгий феноменологический язык.

· Динамика ретенции — трудно ухватить, чем удержание отличается от воспоминания.

· Абсолютный поток — не является ни объектом, ни субъектом, но условием их возможности.

5. Дополнительная литература

· Хайдеггер, «Бытие и время» — развитие идей временности.

· Мерло-Понти, «Феноменология восприятия» — телесный аспект времени.

· Р. Соколовски, «Введение в феноменологию» — ясное объяснение Гуссерля.

Часть A.

Введение

Анализ временного сознания — это давняя проблема описательной психологии и теории познания. Первым, кто глубоко ощутил огромные трудности, скрытые в этом анализе, и кто боролся с ними почти до отчаяния, был Августин. Даже сегодня любой, кто занимается проблемой времени, должен тщательно изучить главы 14–28 книги XI «Исповеди». Ведь в этих вопросах наша современная эпоха, столь гордящаяся своими знаниями, не смогла превзойти — и даже сравниться с — великим достижением этого мыслителя, так искренне боровшегося с проблемой времени. Мы и сегодня можем повторить вслед за Августином: «Если никто меня не спрашивает, я знаю; если хочу объяснить спрашивающему — не знаю».

Разумеется, все мы знаем, что такое время, — это самая привычная вещь. Но как только мы пытаемся дать отчёт о временном сознании, установить правильное соотношение между объективным временем и субъективным временным сознанием и понять, как временная объективность — а значит, и любая индивидуальная объективность вообще — может конституироваться в субъективном сознании времени, мы запутываемся в самых странных трудностях, противоречиях и путанице. Более того, это происходит даже тогда, когда мы просто пытаемся подвергнуть анализу чисто субъективное временное сознание — феноменологическое содержание, относящееся к переживаниям времени.

В качестве отправной точки нашего исследования может послужить изложение анализа времени Брентано. К сожалению, Брентано никогда не публиковал свой анализ, сообщая его только в лекциях. Марти кратко описал его в своей работе о развитии цветового чувства, вышедшей в конце 70-х годов XIX века, а Штумпф также посвятил ему несколько слов в своей психологии звука.

§ 1. Исключение объективного времени

Прежде чем перейти к делу, нам необходимо сделать несколько общих замечаний. Мы намерены провести феноменологический анализ временного сознания. Как и любой феноменологический анализ, он требует полного исключения любых допущений, предписаний и убеждений относительно объективного времени — полного исключения всех трансцендирующих предпосылок о существующем.

С точки зрения объективности каждое переживание, как и любое реальное бытие и момент бытия, может иметь своё место в едином объективном времени — включая само переживание восприятия и представления времени. Кому-то может быть интересно определить объективное время переживания, в том числе переживания, конституирующего время. Также может представлять интерес исследование того, как время, полагаемое как объективное в акте временного сознания, соотносится с действительным объективным временем, соответствуют ли оценки временных интервалов объективно реальным временным интервалам или отклоняются от них. Но это не задачи феноменологии. Подобно тому как действительная вещь, действительный мир не являются феноменологическими данными, так и мировое время, реальное время, время природы в смысле естествознания — и даже психологии как науки о психическом — тоже не являются таковыми.

Когда мы говорим об анализе временного сознания, о временном характере объектов восприятия, памяти и ожидания, может показаться, что мы уже предполагаем течение объективного времени и затем, по сути, изучаем лишь субъективные условия возможности интуиции времени и его познания. Однако мы принимаем не существование мирового времени, не существование физической длительности и т. п., а «являющееся время», «являющуюся длительность» как являющиеся. Это абсолютные данные, которые бессмысленно подвергать сомнению. Конечно, мы допускаем существование времени в данном случае, но это время — имманентное время потока сознания, а не время переживаемого мира. То, что сознание тонального процесса — мелодии, которую я сейчас слышу, — демонстрирует последовательность, есть то, в чём я обладаю очевидностью, делающей бессмысленным любое сомнение и отрицание.

Чтобы ещё яснее показать, что означает исключение объективного времени, можно провести параллель с пространством, поскольку пространство и время демонстрируют столь значительные и часто отмечаемые аналогии. Сознание пространства — то есть переживание, в котором возникает «интуиция пространства» как восприятие и фантазия, — принадлежит сфере феноменологически данного. Если мы открываем глаза, мы видим объективное пространство, что означает (как показывает рефлексивное рассмотрение), что у нас есть визуальные сенсорные содержания, которые образуют явление пространства — явление определённых вещей, расположенных так или иначе в пространстве. Если абстрагироваться от всех интерпретаций, выходящих за пределы данного, и свести перцептивное явление к данным первичным содержаниям, последние дадут континуум зрительного поля, который квазипространственен, но очевидно не является пространством или поверхностью в пространстве. Грубо говоря, континуум зрительного поля — это двукратная непрерывная множественность. Мы находим там отношения, такие как «рядом», «одно над другим», «одно внутри другого», а также замкнутые линии, полностью ограничивающие часть поля, и т. д. Но это не отношения в объективном пространстве. Совершенно бессмысленно говорить, например, что точка зрительного поля находится в метре от угла этого стола или рядом с ним, над ним и т. д. Точно так же и явление физической вещи не имеет положения в пространстве или каких-либо пространственных отношений: явление дома не находится рядом с домом, над ним, в метре от него и т. п.

Аналогичное справедливо и для времени. Временные апперцепции — переживания, в которых является временное в объективном смысле, — это феноменологические данные. Опять же, моменты переживания, которые специфически обосновывают временную апперцепцию как апперцепцию времени (например, специфически временные содержания апперцепции — то, что умеренный нативизм называет изначально временным), — феноменологически даны. Но всё это не имеет никакого отношения к объективному времени. Феноменологический анализ не может открыть ничего об объективном времени. «Изначальное временное поле» — это очевидно не часть объективного времени; переживаемое «теперь», взятое само по себе, — не точка объективного времени, и так далее.

Объективное пространство, объективное время и вместе с ними объективный мир действительных вещей и событий — всё это трансценденции. Но важно отметить, что пространство и действительность не являются трансцендентными в каком-то мистическом смысле, как вещи в себе, а представляют собой феноменальное пространство, феноменальную пространственно-временную реальность — являющуюся пространственную форму, являющуюся временную форму. Ничто из этого не является переживанием. А упорядоченные связи, которые можно обнаружить в переживаниях как подлинные имманентности, не встречаются в эмпирическом, объективном порядке и не вписываются в него.

Исследование данных места (рассматриваемых нативизмом в психологической установке), составляющих имманентный порядок «поля зрительных ощущений», а также исследование самого этого поля также принадлежало бы развитой феноменологии пространственного. Данные места соотносятся с являющимися объективными местами так же, как данные качества — с являющимися объективными качествами. Если в первом случае мы говорим о «знаках места», то во втором следовало бы говорить о «знаках качества». Ощущаемое красное — это феноменологически данный элемент, который, будучи одушевлён определённой функцией апперцепции, представляет объективное качество; само оно не является качеством. Воспринимаемое красное, а не ощущаемое красное, — это качество в собственном смысле, то есть определение являющейся вещи. Ощущаемое красное называется красным лишь по аналогии, ведь «красное» — это имя реального качества. Если в связи с определёнными феноменологическими процессами мы говорим о «совпадении» одного с другим, мы всё же должны отметить, что только благодаря апперцепции ощущаемое красное приобретает значение момента, представляющего качество физической вещи. Рассматриваемое само по себе, оно не содержит в себе ничего подобного. Таким образом, «совпадение» представляющего и представляемого в данном случае — это вовсе не совпадение, свойственное сознанию тождества, коррелятом которого является «одно и то же».

Если мы назовём «ощущаемым» феноменологически данный элемент, который посредством апперцепции делает нас сознающими нечто объективное как данное «в персоне» (что затем называется объективно воспринятым), мы должны также различать между чем-то временным, что «ощущается», и чем-то временным, что воспринимается. Последнее относится к объективному времени. Первое же само по себе не является объективным временем (или позицией в объективном времени), а представляет собой феноменологически данный элемент, посредством эмпирической апперцепции которого конституируется отношение к объективному времени. Временные данные (или, если угодно, временные знаки) сами по себе не являются временами. Объективное время принадлежит контексту эмпирически переживаемой объективности. «Ощущаемые» временные данные не просто ощущаются; они также «заряжены» апперцептивными характерами, и к ним, в свою очередь, принадлежат определённые притязания и правомочия: сопоставлять между собой времена и временные отношения, являющиеся на основе ощущаемых данных, приводить их в тот или иной объективный порядок и различать различные кажущиеся и действительные порядки. То, что конституируется здесь как объективно значимое бытие, — это в конечном счёте единое бесконечное объективное время, в котором все вещи и события (тела и их физические качества, души и их психические состояния) имеют свои определённые временные позиции, которые мы можем определить с помощью хронометра.

Возможно (нам не нужно здесь это утверждать), что эти объективные определения в конечном итоге основываются на установлении различий и отношений, принадлежащих временным данным, или даже на непосредственной эквивалентности этим данным. Однако, например, ощущаемая «синхронность» не эквивалентна просто объективной одновременности; ощущаемое равенство временных интервалов, данное феноменологически, не есть прямое объективное равенство временных интервалов; и ощущаемый абсолютный временной данный элемент — опять же, не есть непосредственное переживание объективного времени (это верно даже для абсолютного данного «теперь»). Схватить содержание — особенно схватить его с очевидностью, именно так, как оно переживается, — ещё не значит схватить объективность в эмпирическом смысле, объективную реальность в том смысле, в каком говорят об объективных физических вещах, событиях, отношениях, о положении в объективном пространстве и времени, об объективно реальной пространственной форме и временной форме и т. д.

Давайте рассмотрим кусок мела. Мы закрываем и открываем глаза. Тогда у нас есть два восприятия. Тем не менее мы говорим, что видим один и тот же мел дважды. Здесь у нас есть содержания, разделённые во времени; мы даже видим феноменологически разделение во времени. Но в объекте нет разделения: он один и тот же. В объекте есть длительность; в явлении — изменение. Таким образом, мы можем также ощущать, субъективно, временную последовательность там, где объективно должны констатировать сосуществование. Переживаемое содержание «объективируется», и тогда объект конституируется в модусе апперцепции из материала переживаемых содержаний. Но объект — это не просто сумма или комбинация этих «содержаний», которые вообще не входят в него. Объект больше, чем содержание, и в определённом смысле иное, чем оно. Объективность принадлежит «эмпирическому опыту», а именно единству эмпирического опыта, связи природы, управляемой эмпирическими законами. Выраженное феноменологически: объективность конституируется не в «первичных» содержаниях, а в апперцептивных характерах и в законах, принадлежащих сущности этих характеров. Полностью понять это и сделать ясно постижимым — как раз и есть задача феноменологии познания.

§ 2. Вопрос о «происхождении времени»

Следуя этим размышлениям, мы также понимаем различие между феноменологическим (то есть эпистемологическим) и психологическим вопросами о происхождении всех понятий, конституирующих опыт [Erfahrung], а значит, и понятия времени. Эпистемологический вопрос о возможности опыта — это вопрос о его сущности, и прояснение его феноменологической возможности требует возвращения к феноменологическим данным, поскольку переживаемое феноменологически состоит именно из них. Поскольку переживание характеризуется противоположностью «подлинного» и «неподлинного», а подлинный опыт, являющийся интуитивным и в конечном счёте адекватным, задаёт критерий оценки всякого опыта, особенно необходима феноменология «подлинного» опыта.

Таким образом, вопрос о сущности времени приводит нас к вопросу о «происхождении» времени. Однако этот вопрос о происхождении направлен на первичные образования временного сознания, в которых интуитивно и подлинно конституируются изначальные различия временного как первоисточник всех очевидностей, связанных со временем. Этот вопрос о происхождении не следует смешивать с вопросом о психологическом происхождении — с той спорной проблемой, которая разделяет эмпиризм и нативизм. Последний касается исходного материала ощущений, из которого у человеческого индивида и даже у вида в целом возникают интуиции объективного пространства и объективного времени. Вопрос об эмпирическом генезисе для нас безразличен; нас интересуют переживания [Erlebnisse] в их предметном смысле и описательном содержании. Психологическая апперцепция, которая рассматривает переживания как психические состояния эмпирических личностей, психофизических субъектов, устанавливает связи — чисто психические или психофизические — между этими переживаниями и прослеживает становление, формирование и преобразование психических переживаний согласно законам природы, — эта психологическая апперцепция совершенно отлична от феноменологической. Мы не помещаем переживания в какую-либо реальность. Реальность интересует нас лишь постольку, поскольку она есть реальность, которая подразумевается, объективируется, интуируется или мыслится концептуально.

Применительно к проблеме времени это означает, что нас интересуют переживания времени. То, что сами эти переживания закреплены в объективном времени, принадлежат миру физических вещей и психических субъектов, имеют в этом мире своё место, свою действенность, своё эмпирическое бытие и своё происхождение, — нас это не касается, и мы ничего об этом не знаем. С другой стороны, нас интересует, что в этих переживаниях подразумевается под «данностями в объективном времени». Именно это описание — что рассматриваемые акты означают ту или иную «объективность», или, точнее, выявление априорных истин, относящихся к различным конститутивным моментам объективности, — принадлежит сфере феноменологии.

Мы стремимся прояснить априори времени через исследование сознания времени, раскрытие его существенной конституции и демонстрацию содержаний схватывания и актных характеристик, которые — возможно, специфически — относятся ко времени и к которым по сути принадлежат априорные временные законы. Естественно, я имею в виду законы следующего очевидного рода: что фиксированный временной порядок есть двумерный бесконечный ряд, что два различных времени никогда не могут быть одновременными, что их отношение не является взаимным, что имеет место транзитивность, что каждому времени принадлежит более раннее и более позднее время, и так далее.

— Столько в качестве общего введения.

О введении к лекциям Гуссерля «О сознании внутреннего времени»

Введение Гуссерля к лекциям о сознании внутреннего времени (1905) представляет собой глубокий феноменологический анализ проблемы временного сознания, уходящей корнями в античную философию, особенно в размышления Августина. Гуссерль отмечает, что, несмотря на кажущуюся очевидность времени как феномена, его концептуальное осмысление сталкивается с парадоксами, сформулированными ещё Августином: «Если никто меня не спрашивает, я знаю; если хочу объяснить спрашивающему — не знаю» (Исповедь, XI, 14–28). Этот парадокс подчёркивает разрыв между непосредственным переживанием времени и попытками его рационального описания.

Гуссерль выделяет ключевую трудность: как объективное время (время физических процессов, измеряемое наукой) соотносится с субъективным временным сознанием (феноменологическим переживанием длительности, последовательности и «теперь»). Он отвергает наивный реализм, предполагающий, что время существует независимо от сознания, и вместо этого предлагает феноменологический подход, требующий «эпохэ» — воздержания от суждений об объективном времени. Это означает, что феноменология изучает не время как физическую реальность, а то, как время является в сознании, то есть имманентные структуры временного восприятия.

Для пояснения Гуссерль проводит аналогию с пространством. Подобно тому как зрительное поле (феноменологическое пространство) не совпадает с объективным пространством (например, точка в зрительном поле не находится «в метре от стола»), так и переживаемое время (например, длительность мелодии) не тождественно объективному времени (измеряемому часами). Феноменологический анализ раскрывает «первичные временные данные» — такие как «теперь», «удержание» (ретенция) и «предвосхищение» (протенция), — которые конституируют временной поток, но не сводятся к физическим временным координатам.

Гуссерль критически относится к психологизму, который сводит время к эмпирическим процессам в психике (например, к ассоциациям ощущений, как у Брентано). Вместо этого он ставит эпистемологический вопрос: как возможно само восприятие времени? Этот вопрос требует анализа интенциональности — направленности сознания на временные объекты (например, мелодию, где прошлые ноты удерживаются в ретенции, а будущие антиципируются).

Важное различие проводится между психологическим и феноменологическим происхождением времени. Психология изучает, как у индивида формируется представление о времени (например, через привычку или нейробиологические механизмы), тогда как феноменология исследует априорные условия временного сознания — например, почему время всегда дано как непрерывный поток, а не как набор дискретных моментов. Здесь Гуссерль опирается на кантовскую традицию, но идёт дальше, детализируя механизмы временной конституции.

Пример из науки (параллель, а не утверждение Гуссерля): подобно тому как теория относительности Эйнштейна показала относительность одновременности в физике, Гуссерль демонстрирует, что даже «объективное» время коренится в субъективных структурах сознания. Однако, в отличие от физикализма, он не редуцирует время к внешним измерениям, а раскрывает его как имманентную форму переживания.

Таким образом, Гуссерль закладывает основы феноменологии времени, которая повлияла на Хайдеггера («Бытие и время»), Мерло-Понти («Феноменология восприятия») и современные когнитивные науки. Его анализ показывает, что время — не просто объективная величина, а фундаментальный модус сознания, без которого невозможны ни восприятие, ни память, ни само мышление.

Источники и параллели:

· Августин. «Исповедь», XI — парадокс времени.

· Брентано (лекции о времени) — психологический подход, критикуемый Гуссерлем.

· Кант. «Критика чистого разума» — время как априорная форма созерцания.

· Хайдеггер. «Бытие и время» — развитие гуссерлевской проблематики в онтологическом ключе.

Гуссерль подчёркивает, что феноменология времени — не абстрактная теория, а исследование того, как время становится значимым для нас, что делает его работу ключевой для понимания связи между субъективностью и объективностью.

Первый раздел. Теория происхождения времени у Брентано (§ 3–6)

§ 3. Первоначальные ассоциации

Теперь мы попытаемся подступиться к поставленным проблемам, связав их с теорией происхождения времени у Брентано. Брентано считает, что нашёл решение в первоначальных ассоциациях — в «возникновении непосредственных представлений памяти, то есть тех представлений, которые, согласно неизменному закону, присоединяются без какого-либо посредства к актуальным перцептивным представлениям».

Когда мы видим, слышим или иным образом воспринимаем что-либо, воспринятое всегда остаётся в нашем сознании на некоторое время, но не без изменений. Помимо прочих изменений (например, в интенсивности или полноте, которые происходят в большей или меньшей степени), мы неизменно обнаруживаем ещё одно, совершенно особое изменение: а именно то, что остающееся в сознании предстаёт перед нами как более или менее прошлое, как бы отодвинутое во времени.

Например, когда звучит мелодия, отдельный тон не исчезает полностью с прекращением раздражения или вызванного им нервного движения. Когда звучит новый тон, предыдущий не пропадает бесследно. Если бы это было так, мы были бы совершенно неспособны уловить отношения между последовательными тонами: в каждый момент у нас был бы лишь один тон или, возможно, пустая пауза между звучанием двух тонов, но никогда — представление мелодии.

Однако одного лишь пребывания тональных представлений в сознании недостаточно. Если бы они оставались неизменными, вместо мелодии мы имели бы аккорд из одновременных тонов или, скорее, нестройное нагромождение звуков, будто мы разом ударили по всем ранее звучавшим нотам. Только благодаря особому изменению, благодаря тому, что каждое тональное ощущение после исчезновения вызвавшего его раздражителя пробуждает в себе сходное представление, снабжённое временной определённостью, и только потому, что эта временная определённость непрерывно меняется, может возникнуть представление мелодии, в которой отдельные тона занимают свои определённые места и следуют в заданном темпе.

Таким образом, существует всеобщий закон: к каждому данному представлению природой прикреплён непрерывный ряд представлений. Каждое из них воспроизводит содержание предыдущего, но так, что всегда добавляет к новому представлению момент прошлого.

Здесь фантазия проявляет себя как особо продуктивная. Это единственный случай, когда фантазия создаёт подлинно новый момент представления — временной момент. Тем самым мы обнаруживаем происхождение представления времени в сфере фантазии. Психологи до Брентано тщетно пытались найти подлинный источник этого представления. Тщетность их поисков объяснялась естественной, но роковой путаницей между субъективным и объективным временем, которая вводила исследователей в заблуждение и полностью закрывала от них реальную проблему.

Многие полагают, что вопрос о происхождении понятия времени не требует иного ответа, чем вопрос о происхождении наших понятий цвета, звука и т. п. Подобно тому как мы ощущаем цвет, мы якобы ощущаем и длительность цвета; подобно качеству и интенсивности, временная длительность тоже является имманентным моментом ощущения. Внешний раздражитель возбуждает качество через форму физических процессов, интенсивность — через свою кинетическую энергию, а субъективно ощущаемую длительность — через своё продолжение. Но это — явная ошибка. То, что раздражитель длится, ещё не означает, что ощущение воспринимается как длящееся; это означает лишь, что ощущение тоже длится. Длительность ощущения и ощущение длительности — две совершенно разные вещи. То же самое относится и к последовательности: последовательность ощущений и ощущение последовательности — не одно и то же.

Разумеется, то же самое возражение следует выдвинуть против тех, кто хочет свести представление длительности и последовательности к факту длительности и последовательности психических актов. Однако мы проводим опровержение конкретно на примере ощущений.

Вполне мыслимо, что наши ощущения могли бы длиться или сменять друг друга, а мы бы ничего об этом не знали, поскольку наши представления не несли бы в себе никакой временной определённости. Если рассмотреть случай последовательности, допустив, что ощущения исчезают вместе с вызывающими их раздражителями, у нас была бы последовательность ощущений без малейшего намёка на временной поток. С появлением нового ощущения у нас не оставалось бы никакого воспоминания о предыдущих; в каждый момент мы осознавали бы лишь только что возникшее ощущение и ничего более.

Но даже сохранение уже возникших ощущений ещё не дало бы нам представления последовательности. Если бы в случае последовательности тонов предыдущие тоны сохранялись в неизменном виде, в то время как новые продолжали бы звучать, в нашем представлении возникла бы одновременная совокупность тонов, но не их последовательность. Не было бы никакой разницы между этим случаем и тем, когда все эти тоны звучат разом. Или другой пример: если бы в случае движения движущееся тело удерживалось в сознании неизменным в каждой из своих последовательных позиций, пройденное им пространство, казалось бы, нам сплошь заполненным, но у нас не было бы представления о движении.

Представление последовательности возникает только в том случае, если предыдущее ощущение не сохраняется в сознании неизменным, а подвергается первоначальной модификации — то есть непрерывно изменяется от момента к моменту. При переходе в фантазию ощущение приобретает непрерывно меняющийся временной характер: содержание предстаёт как всё более отодвигающееся в прошлое.

Но эта модификация уже не относится к сфере ощущения; она не порождается раздражителем. Раздражитель создаёт настоящее сенсорное содержание. Если раздражитель исчезает, исчезает и ощущение. Однако затем само ощущение становится продуктивным: оно порождает фантазийное представление, сходное (или почти сходное) по содержанию, но обогащённое временным характером. Это представление, в свою очередь, пробуждает новое, непрерывно с ним связанное, и так далее. Брентано называет это непрерывное присоединение временно модифицированного представления к данному представлению «первоначальной ассоциацией».

Вследствие своей теории Брентано приходит к отрицанию восприятия последовательности и изменения. Нам кажется, будто мы слышим мелодию, а значит, всё ещё слышим только что прошедшее, но это иллюзия, проистекающая из живости первоначальной ассоциации.

§ 4. Приобретение будущего и бесконечного времени

Интуиция времени, возникающая посредством оригинальной ассоциации, ещё не является интуицией бесконечного времени. Она претерпевает дальнейшее развитие, и не только в отношении прошлого: она обретает совершенно новую ветвь через добавление будущего. На основе появления мгновенной памяти фантазия формирует представления о будущем в процессе, аналогичном тому, посредством которого при соответствующих обстоятельствах мы приходим к представлениям определённых новых видов цветов и звуков, следуя известным отношениям и формам. В фантазии мы способны транспонировать в другие регистры мелодию, которую слышали в определённой тональности и на основе совершенно определённого звукового вида. При такой транспозиции вполне может случиться, что, исходя из знакомых тонов, мы придём к тонам, которые никогда прежде не слышали. Подобным же образом фантазия формирует — в ожидании — представление о будущем из прошлого. Ошибочно полагать, что фантазия не способна предложить ничего нового, что она исчерпывается повторением моментов, уже данных в восприятии. Наконец, что касается полного временного представления — представления бесконечного времени, — оно в той же мере является формированием концептуального представления, как и бесконечный числовой ряд, бесконечное пространство и тому подобное.

§ 5. Модификация представлений посредством временных характеристик

Согласно Брентано, мы должны отметить ещё одну особенно важную особенность представлений времени. Временные виды прошлого и будущего обладают той особенностью, что они не определяют элементы чувственных представлений, с которыми сочетаются, как это делают другие накладывающиеся модусы, а, напротив, изменяют их. Более громкий тон «до» — всё же тон «до», равно как и более тихий тон «до». С другой стороны, тон «до», который «был», — это уже не тон «до»; красное, которое «было», — это не красное. Временные определения не определяют: они существенно изменяют — точно так же, как определения «представленное», «желанное» и тому подобные. Представленный талер, возможный талер — это не талер. Лишь определение «теперь» составляет исключение. «А», которое существует теперь, — это, безусловно, актуальное «А». Настоящее не изменяет, но, с другой стороны, и не определяет. Если я добавляю «теперь» к представлению о человеке, человек не приобретает тем самым никакой новой характеристики, равно как и не обозначается никакая характеристика в нём. То, что восприятие представляет нечто как теперь, не добавляет ничего к качеству, интенсивности и пространственному определению представляемого. Согласно Брентано, модифицирующие временные предикаты ирреальны; лишь определение «теперь» реально. Примечательно здесь то, что ирреальные временные определения могут принадлежать к непрерывному ряду вместе с единственным действительно реальным определением, к которому ирреальные определения присоединяются в бесконечно малых различиях. Реальное «теперь» становится ирреальным снова и снова.

Если спросить, как реальное может превращаться в ирреальное посредством наложения модифицирующих временных определений, то нельзя дать иного ответа, кроме следующего: временные определения всякого рода присоединяются определённым образом и как необходимое следствие ко всякому возникновению и исчезновению, происходящему в настоящем. Ибо совершенно очевидно и ясно, что всё, что есть, вследствие того, что оно есть, будет тем, что «было»; и что, с точки зрения будущего, всё, что есть, вследствие того, что оно есть, есть то, что «было».

§ 6. Критика

Если мы теперь обратимся к критике изложенной теории, то должны прежде всего спросить: что она делает и что она намерена делать? Очевидно, она не движется в той сфере, которую мы признали необходимой для феноменологического анализа временного сознания: она работает с трансцендентными предпосылками, с существующими временными объектами, которые оказывают на нас «стимулы» и «вызывают» в нас ощущения, и тому подобное. Таким образом, она предстаёт как теория психологического происхождения представления времени. Но она также содержит фрагменты эпистемологического рассмотрения условий возможности сознания объективной временности — сознания, которое само появляется и должно быть способным появляться как временное. К этому можно добавить обсуждения особенностей временных предикатов, которые должны стоять в отношении к психологическим и феноменологическим предикатам — отношениям, которые, однако, не исследуются дальше.

Брентано говорит о законе оригинальной ассоциации, согласно которому представления мгновенной памяти присоединяются к восприятиям момента. Брентано, очевидно, имеет в виду психологический закон, управляющий новым образованием психических переживаний на основе данных психических переживаний. Эти переживания психические, они объективированы, они сами имеют своё время, и для Брентано речь идёт об их генезисе и развитии. Всё это принадлежит к области психологии и не интересует нас здесь. Однако в этих рассуждениях скрыто феноменологическое ядро, и последующие утверждения предназначены для ограничения лишь этим ядром.

Длительность, последовательность, изменения появляются. Что подразумевается под этим появлением? В последовательности, например, появляется «теперь» и, в соединении с ним, «прошлое». Единство сознания, которое интенционально охватывает настоящее и прошлое, является феноменологическим данным. Теперь вопрос в том, появляется ли прошлое в этом сознании, как утверждает Брентано, действительно в модусе фантазии.

Когда Брентано говорит о приобретении будущего, он различает между оригинальной интуицией времени, которая, по его словам, является творением оригинальной ассоциации, и расширенной интуицией времени, которая также происходит из фантазии, но не из оригинальной ассоциации. Мы также можем сказать, что интуиция времени противопоставляется непрезентирующему представлению времени — представлению бесконечного времени, времён и временных отношений, которые не реализуются интуитивно.

Теперь самое необычное то, что в своей теории интуиции времени Брентано вообще не принимает во внимание различие между восприятием времени и фантазией времени — различие, которое здесь навязывается и которое он не мог упустить. Даже если он отказывается говорить о восприятии чего-то временного (за исключением точки «теперь» как границы между прошлым и будущим), различие, лежащее в основе нашего разговора о восприятии последовательности и воспоминании о последовательности, воспринятой в прошлом (или даже просто фантазии о восприятии), несомненно, не может быть отрицаемо и должно быть каким-то образом прояснено.

Если оригинальная интуиция времени уже является творением фантазии, то что отличает эту фантазию временного от той, в которой мы сознаём нечто временное, принадлежащее более отдалённому прошлому — нечто, следовательно, не принадлежащее сфере оригинальной ассоциации и не соединённое в одном сознании с текущим восприятием, но соединённое когда-то с восприятием, которое теперь прошло? Если репрезентация пережитой вчера последовательности включает репрезентацию временного поля, изначально пережитого вчера, и если последнее уже представляет собой континуум изначально ассоциированных фантазий, то мы имеем дело с фантазиями фантазий. Здесь мы сталкиваемся с неразрешёнными трудностями в теории Брентано, которые ставят под сомнение точность его анализа изначального сознания времени.

То, что он не смог преодолеть эти трудности, зависит и от других недостатков, помимо указанных. Брентано не различает между актом и содержанием или, соответственно, между актом, содержанием аппрегензии и аппрегенируемым объектом. Однако мы должны определиться, к какому из этих аспектов следует отнести временной момент. Если оригинальная ассоциация присоединяет непрерывную последовательность представлений к текущему восприятию и если посредством этого производится временной момент, то мы должны спросить: что это за момент? Принадлежит ли он к акт-характеру как различие, существенно ему присущее, или к содержаниям аппрегензии — скажем, к чувственным содержаниям, когда, например, мы рассматриваем цвета или тона в их временном бытии?

Следуя учению Брентано о том, что представление как таковое не допускает различий, что нет разницы, помимо их первичных содержаний, между представлениями как представлениями, единственная оставшаяся возможность состоит в том, что фантазмы и ещё фантазмы, качественно одинаковые по содержанию, хотя и уменьшающиеся в полноте и интенсивности, непрерывно присоединяются к первичным содержаниям восприятия. Параллельно этому процессу фантазия добавляет новый момент — временной.

Эти объяснения неудовлетворительны в различных отношениях. Мы находим временные характеристики, последовательность и длительность не только в первичных содержаниях, но также в аппрегенируемых объектах и аппрегенирующих актах. Анализ времени, ограниченный одним слоем, недостаточен; он должен, скорее, следовать всем слоям конституции.

Но давайте оставим все трансцендирующие интерпретации и, сосредоточившись на имманентных содержаниях, попытаемся подтвердить взгляд, что временная модификация должна пониматься через наложение момента — называемого временным моментом, — который сочетается с другими элементами содержания, с качеством, интенсивностью и так далее.

Пережитый тон «А» только что прозвучал; он возобновляется посредством оригинальной ассоциации и, что касается его содержания, непрерывно удерживается в сознании. Но это означает: «А» вовсе не прошлое (во всяком случае, за исключением уменьшений его интенсивности), а остаётся настоящим. Вся разница состояла бы в том, что ассоциация считается творческой и что она добавляет новый момент, называемый «прошлое». Этот момент оттеняется и изменяется непрерывно, и в зависимости от степени изменения «А» является более или менее прошлым. Таким образом, прошлое, поскольку оно попадает в сферу оригинальной интуиции времени, должно в то же время быть настоящим. Временной момент «прошлое» должен был бы быть настоящим моментом переживания в том же смысле, как момент красного, который мы переживаем сейчас, — что, несомненно, является очевидным абсурдом.

Возможно, кто-то возразит, что «А» само по себе действительно прошлое, но что в сознании благодаря оригинальной ассоциации появляется новое содержание: «А» с характеристикой «прошлое». Тем не менее, если содержание, совершенно подобное «А», постоянно находится в сознании, даже с новым моментом, то «А» именно не прошлое, а длящееся. Следовательно, оно есть теперь и постоянно есть, и есть вместе с новым моментом «прошлое» — прошлое и настоящее одновременно.

Но как в таком случае мы знаем, что «А» существовало раньше, что оно уже существовало до существования настоящего «А»? Откуда мы получаем идею прошлого? Наличие «А» в сознании через присоединение нового момента, даже если мы называем этот новый момент моментом прошлого, неспособно объяснить трансцендирующее сознание: «А» прошлое. Оно не может дать ни малейшего представления о том, что то, что я теперь имею в сознании как «А» с его новой характеристикой, тождественно с чем-то, чего теперь нет в сознании, но что существовало.

Что же тогда представляют собой моменты оригинальной ассоциации, которые теперь переживаются? Быть может, они сами являются временами? В таком случае мы сталкиваемся с противоречием: все эти моменты есть теперь, заключённые в том же сознании объекта; они, следовательно, одновременны. И всё же последовательность времени исключает одновременность. Быть может, эти моменты — не сами временные моменты, а временные знаки? Но это лишь даёт нам новое слово. Сознание времени всё ещё не проанализировано: остаётся необъяснённым, как на основе таких знаков конституируется сознание прошлого, или каким образом, каким путём и посредством каких аппрегензий эти переживаемые моменты функционируют иначе, чем моменты качества, и функционируют так, что сознание, которое должно быть теперь, приходит к отношению с не-теперь.

Попытка трактовать прошлое как нечто нереальное и несуществующее также весьма сомнительна. Налагающийся психический момент не может создать ирреальность, равно как и не может устранить настоящее существование. Фактически вся сфера оригинальной ассоциации является настоящим и реальным переживанием. К этой сфере принадлежит весь ряд оригинальных временных моментов, произведённых оригинальной ассоциацией, вместе с остальными моментами, принадлежащими временному объекту.

Таким образом, мы видим, что бесполезен анализ временного сознания, который стремится сделать интуитивную протяжённость времени понятной лишь посредством новых моментов, непрерывно оттеняемых, которые каким-то образом прикрепляются или сливаются с моментами содержания, конституирующими объект, локализованный во времени. Короче говоря: временная форма не является ни самим временным содержанием, ни комплексом новых содержаний, которые каким-то образом присоединяются к временному содержанию.

Теперь, даже если Брентано не впал в ошибку редукции, по образцу сенсуализма, всех переживаний к простым первичным содержаниям, и даже если он первым признал радикальное разделение между первичными содержаниями и акт-характерами, его теория времени всё же показывает, что он просто не принял во внимание теоретически решающие акт-характеры. Вопрос о том, как возможно временное сознание и как его следует понимать, остаётся без ответа.

Аналитический обзор теории происхождения времени у Брентано в интерпретации Гуссерля

В § 3–6 первой части «Лекций о сознании внутреннего времени» (1905) Гуссерль анализирует теорию происхождения времени, предложенную Францем Брентано. Ключевая идея Брентано заключается в том, что временное сознание формируется через «первоначальные ассоциации» — механизм, посредством которого актуальные перцептивные представления автоматически порождают связанные с ними мнемические образы, обогащённые временной характеристикой. Брентано утверждает, что без этого механизма мы не смогли бы воспринимать последовательности, такие как мелодия, поскольку каждый тон исчезал бы бесследно, оставляя лишь изолированные моменты, лишённые временной связи.

Гуссерль подробно разбирает пример с мелодией: если бы предыдущие тоны сохранялись в сознании без изменения, мы воспринимали бы не последовательность, а нагромождение звуков, подобное аккорду. Однако благодаря непрерывной временной модификации — постепенному «отодвиганию» тонов в прошлое — возникает структура временного потока. Брентано называет этот процесс «первоначальной ассоциацией», подчёркивая, что фантазия (воспроизводящее воображение) играет ключевую роль, добавляя к содержанию ощущений новый временной момент, отсутствующий в исходном восприятии.

Однако Гуссерль указывает на двусмысленность в теории Брентано. Во-первых, Брентано смешивает трансцендентный (объективный) и имманентный (феноменологический) уровни анализа. Он говорит о «раздражителях», «психических переживаниях» и «законах ассоциации», что относится к психологии, а не к феноменологии, которая должна исследовать чистое сознание времени без натуралистических предпосылок. Во-вторых, Брентано не различает восприятие времени и фантазию времени, что ведёт к парадоксальному выводу: прошлое существует лишь как ирреальный продукт воображения, а не как данность в интенциональном сознании.

Гуссерль также критикует редукционистский подход Брентано, который сводит временное сознание к присоединению новых моментов к чувственным содержаниям. Если прошлое — это просто «настоящее с модификацией», то как объяснить, что мы осознаём его именно как ушедшее, а не как вариацию актуального переживания? Например, если тон A «прошёл», но продолжает удерживаться в сознании как A + «прошлое», то он одновременно и есть, и был, что противоречит самому понятию временной последовательности (ср. с апориями времени у Августина в «Исповеди», XI).

Кроме того, Брентано не учитывает акт-характеры сознания — интенциональные модусы, через которые время конституируется. Для Гуссерля временность — не просто свойство содержаний, а форма сознания, проявляющаяся в протяжённости переживаний (удержании, текущем восприятии и протенции). Брентано же, несмотря на своё различение актов и содержаний, остаётся в рамках ассоциативной психологии, не раскрывая, как именно временные предикаты («было», «будет») соотносятся с интенциональностью.

В § 6 Гуссерль подводит итог: теория Брентано содержит феноменологическое ядро (идею модификации времени), но затемняет его натуралистическими и психологизирующими допущениями. Критика Гуссерля предвосхищает его более поздние разработки в «Формальной и трансцендентальной логике» (1929), где подчёркивается, что время — не объект, а горизонт всякого опыта.

Таким образом, гуссерлевский анализ выявляет две ключевые проблемы теории Брентано:

1. Смешение уровней: психологический генезис времени феноменологическое описание.

2. Неадекватность объяснения: временные модификации нельзя сводить к «приклеиванию» предикатов к содержаниям.

Этот разбор служит основой для последующего гуссерлевского учения о временном сознании как самоконституирующемся потоке, где прошлое дано не как фантазм, а как удержание (Retention), а будущее — как протенция (ср. с анализом времени у Хайдеггера в «Бытии и времени», 1927).

Примеры и параллели:

· Мелодия: аналогичный пример использует Анри Бергсон в «Творческой эволюции» (1907), критикуя «кинематографический» подход к времени.

· Парадокс прошлого: ср. с дискуссией о «присутствии отсутствующего» у Мерло-Понти («Феноменология восприятия», 1945).

· Критика психологизма: ср. с гуссерлевской критикой в «Логических исследованиях» (1900–1901).

Важно: Гуссерль показывает, что Брентано, несмотря на прорыв в понимании времени как активно конституируемого, не преодолел натуралистическую иллюзию. Это подчёркивает необходимость феноменологической редукции для анализа времени как имманентной структуры сознания.

Второй раздел. Анализ сознания времени.

§ 7. Толкование схватывания временных объектов как мгновенного схватывания и как длящегося акта.

Идея, восходящая к Гербарту, подхваченная Лотце и игравшая важную роль в последующий период, служит движущим мотивом в теории Брентано: а именно идея о том, что для схватывания последовательности представлений (например, *a* и *b*) необходимо, чтобы эти представления были абсолютно одновременными объектами познающего акта, который соотносит их и охватывает совершенно нераздельно в едином и неделимом действии. Все представления пути, прохождения, расстояния — короче говоря, все представления, содержащие сравнение нескольких элементов и выражающие отношение между ними, — могут быть поняты только как продукты познающего акта, который охватывает свои объекты вне времени. Они были бы невозможны, если бы сам акт представления полностью растворялся во временной последовательности.

Кажется, очевидным и совершенно неизбежным допущение этой концепции, что интуиция временного протяжения происходит в «теперь», в одной временной точке. Просто кажется трюизмом, что всякое сознание, направленное на целое, на множество различимых моментов (а значит, всякое сознание отношения и связи), охватывает свой объект в неделимой временной точке. Везде, где сознание направлено на целое, части которого последовательны, интуитивное сознание этого целого возможно только в том случае, если части в форме представителей соединяются в единстве мгновенной интуиции.

В. Штерн возражал против этого «догмата моментальности целого сознания» (как он его называет). Существуют случаи, когда схватывание происходит только на основе временно протяжённого содержания сознания, то есть случаи, когда схватывание растянуто на отрезок времени (так называемое «время присутствия»). Так, например, дискретная последовательность может удерживаться вместе без ущерба для неодновременности её членов благодаря связующему единству сознания, единому акту схватывания. То, что несколько последовательных тонов образуют мелодию, возможно только потому, что последовательность психических событий объединяется «сразу» в целостное образование. Они присутствуют в сознании последовательно, но попадают в один и тот же целостный акт. Очевидно, мы не имеем все тона сразу, и мы не слышим мелодию благодаря тому, что предыдущие тона продолжают длиться, пока звучит последний. Скорее, тона образуют последовательное единство с общим эффектом — формой схватывания. Естественно, последняя завершается только с последним тоном.

Таким образом, существует восприятие единств, следующих друг за другом во времени, так же, как и восприятие сосуществующих единств; а поскольку это так, существует и непосредственное схватывание тождества, равенства, сходства и различия. Нет необходимости в искусственном допущении, что сравнение всегда происходит потому, что образ памяти первого тона существует одновременно со вторым тоном; скорее, всё содержание сознания, разворачивающееся во «времени присутствия», становится в равной мере основой для возникающих схватываний равенства и различия.

То, что мешает прояснению проблем, обсуждаемых в этих утверждениях и во всей связанной с ними дискуссии, — это отсутствие абсолютно необходимых разграничений, которые мы уже установили в связи с Брентано. Теперь остаётся задаться вопросом: как следует понимать схватывание трансцендентных временных объектов, протяжённых на длительность, непрерывно заполняющих её одинаково (как неизменные вещи) или заполняющих её в постоянном изменении (как, например, в случае физических процессов, движения, изменения и т. п.)? Объекты такого рода конституируются в множественности имманентных данных и схватываний, которые сами протекают как последовательность. Возможно ли объединить эти последовательно протекающие данные представления в одном моменте «теперь»? В таком случае возникает совершенно новый вопрос: как, помимо «временных объектов» (имманентных и трансцендентных), конституируется само время — длительность и последовательность объектов?

Эти различные линии описания (лишь намеченные здесь и требующие дальнейшего различения) необходимо, конечно, держать в уме во время анализа, хотя все эти вопросы тесно связаны между собой, и ни один из них не может быть решён в отрыве от других.

Очевидно, что восприятие временного объекта само обладает временностью, что восприятие длительности само предполагает длительность восприятия, что восприятие любой временной формы само имеет свою временную форму. Если отвлечься от всех трансценденций, у восприятия во всех его феноменологических составляющих остаётся феноменологическая временность, принадлежащая его нередуцируемой сущности.

Поскольку объективная временность всегда конституируется феноменологически и предстаёт перед нами в явлении как объективность или как момент объективности только через эту конституцию, феноменологический анализ времени не может прояснить конституцию времени без рассмотрения конституции временных объектов. Под временными объектами в специфическом смысле мы понимаем объекты, которые не только являются единствами во времени, но и содержат временную протяжённость в самих себе.

Когда звучит тон, моё объективирующее схватывание может сделать сам тон, который длится и затухает, объектом, но не делает длительность тона или тон в его длительности объектом. Последнее — тон в его длительности — является временным объектом. То же самое относится к мелодии, к любому изменению вообще, но также и к любому постоянству без изменения, рассматриваемому как таковое.

Возьмём пример мелодии или связной части мелодии. Сначала дело кажется очень простым: мы слышим мелодию, то есть воспринимаем её, ведь слышание — это и есть восприятие. Однако первый тон звучит, затем второй, потом третий и так далее. Разве мы не должны сказать: когда звучит второй тон, я слышу его, но уже не слышу первый тон и т. д.? В действительности, значит, я слышу не мелодию, а лишь отдельный настоящий тон. Что прошедшая часть мелодии является для меня чем-то объективным, я обязан — как можно склоняться к мысли — памяти; а то, что я не предполагаю с появлением текущего тона, будто это всё, я обязан предвосхищающему ожиданию.

Но мы не можем удовлетвориться этим объяснением, потому что всё сказанное применимо и к отдельному тону. Каждый тон сам обладает временной протяжённостью. Когда он начинает звучать, я слышу его как «теперь»; но пока он продолжает звучать, у него появляется всё новое «теперь», и непосредственно предшествующее «теперь» превращается в прошлое. Следовательно, в любой момент я слышу только актуально настоящую фазу тона, а объективность всего длящегося тона конституируется в акт-континууме, который частично является памятью, в наименьшей точечной части — восприятием, а в дальнейшей части — ожиданием.

Это, кажется, возвращает нас к теории Брентано. Здесь, следовательно, должен начаться более глубокий анализ.

§ 8. Имманентные временные объекты и их модусы явленности

Теперь мы исключаем все трансцендентные аппрегензии и полагания и рассматриваем тон исключительно как гилетическую данность. Он начинается и заканчивается; и после его завершения вся его длительностная целостность — единство всего процесса, в котором он начинается и заканчивается, — «отступает» во всё более отдалённое прошлое. В этом погружении назад я всё ещё «удерживаю» его, сохраняю в «ретенции». И пока ретенция длится, тон обладает своей собственной темпоральностью; он остаётся тем же самым, его длительность неизменна. Я могу направить своё внимание на то, как он дан. Я сознаю тон и заполняемую им длительность в непрерывности «модусов», в «непрерывном потоке». Одна точка, одна фаза этого потока называется «сознанием начинающегося тона»; и в этой фазе я сознаю первую временную точку длительности тона в модусе «теперь». Тон дан — то есть я сознаю его как «теперь». Но я сознаю его как «теперь» «до тех пор», пока любая из его фаз интендируется как «теперь». Однако если какая-либо временная фаза (соответствующая временной точке длительности тона) является актуально настоящим «теперь» (за исключением начальной фазы), то я сознаю непрерывность фаз как «непосредственно прошедших» и весь отрезок временной длительности от начальной точки до точки «теперь» как истекший. Остающаяся часть длительности, однако, ещё не осознаётся. Когда достигается конечная точка, я сознаю саму эту точку как «теперь» и всю длительность как истекшую (или сознаю её как истекшую в начальной точке нового временного отрезка, который уже не является тональным).

«На протяжении» всего этого потока сознания один и тот же тон интендируется как длящийся, как теперь длящийся. «До этого» (если он не был ожидаем) он не интендируется. «После» он «ещё» какое-то время интендируется в «ретенции» как бывший; он может быть удержан и зафиксирован в нашем внимании. Вся длительность тона или «тон» в своей протяжённости предстаёт передо мной как нечто мёртвое, так сказать — больше не порождаемое жизненно, образование, больше не одушевлённое порождающей точкой «теперь», но непрерывно модифицируемое и погружающееся в «пустоту». Модификация всего отрезка, таким образом, аналогична или сущностно идентична той модификации, которую претерпевает истекшая часть длительности при переходе сознания к новым актам порождения, пока тон актуально присутствует.

То, что мы описали здесь, — это способ, каким объект в имманентном времени «является» в непрерывном потоке, способ, каким он «дан». Описание этого способа не означает описания самой являющейся временной длительности, ибо это тот же самый тон с принадлежащей ему длительностью, который, собственно, не описывался, а предполагался в описании. Та же самая длительность есть актуально строящая себя настоящая длительность, а затем — прошедшая, «истекшая» длительность, длительность, которая всё ещё интендируется или воспроизводится в воспоминании «как если бы» она была новой. Это тот же самый тон, который теперь звучит, о котором в «последующем» потоке сознания говорится, что он был, что его длительность истекла. Точки временной длительности отступают для моего сознания аналогично тому, как отступают точки объекта, неподвижного в пространстве, когда я удаляю «себя» от объекта. Объект сохраняет своё место, как и тон сохраняет своё время. Каждая временная точка фиксирована, но для сознания она улетает вдаль. Расстояние от порождающего «теперь» становится всё больше и больше. Сам тон остаётся тем же самым, но тон «в способе», каким он является, непрерывно иной.

§ 9. Сознание явлений имманентных объектов

При ближайшем рассмотрении мы можем выделить здесь и другие линии описания.

1. Мы можем высказывать очевидные утверждения об имманентном объекте самом по себе: что он теперь длится; что определённая часть длительности истекла; что точка длительности тона, схваченная в «теперь» (с её тональным содержанием, конечно), непрерывно погружается в прошлое и что всё новая точка длительности вступает в «теперь» или есть «теперь»; что истекшая длительность удаляется от актуально настоящей точки «теперь», которая постоянно чем-то заполнена, и отступает во всё более «далёкое» прошлое, и тому подобное.

2. Но мы можем также говорить о том, как мы «сознаём» все эти различия, относящиеся к «явленности» имманентного тона и его длительностного содержания. Мы говорим о восприятии в связи с длительностью тона, достигающей актуально настоящего «теперь», и утверждаем, что тон, длящийся тон, воспринимается, и что в каждый данный момент из протяжённой длительности тона только точка длительности, характеризующаяся как «теперь», воспринимается в полном собственном смысле. Мы говорим об истекшем отрезке, что он интендируется в ретенциях; причём части длительности или фазы длительности, лежащие ближе всего к актуально настоящей точке «теперь» (которые не могут быть резко отграничены), интендируются с убывающей ясностью. Более удалённые фазы — те, что лежат дальше в прошлом, — интендируются совершенно смутно и пусто. И то же самое происходит после того, как вся длительность истекла: то, что лежит ближе всего к актуально настоящему «теперь», в зависимости от его удалённости, может сохранять немного ясности; целое [затем] исчезает в смутность, в пустое ретенциональное сознание и, наконец, исчезает вовсе (если позволительно так утверждать), как только ретенция прекращается.

В сфере ясности мы находим бо́льшую отчётливость и разделённость (тем бо́льшую, чем ближе эта сфера к актуально настоящему «теперь»). Но чем дальше мы удаляемся от «теперь», тем сильнее проявляется слияние и сжатие. Рефлексивное проникновение в единство многочленного процесса позволяет нам наблюдать, что членистая часть процесса «сжимается» по мере погружения в прошлое — своего рода временная перспектива (в рамках изначального временного явления) как аналог пространственной перспективы. При отступлении в прошлое временной объект сжимается и при этом также становится смутным.

Теперь речь идёт о том, чтобы ближе исследовать, что мы можем здесь обнаружить и описать как феномен время-конституирующего сознания, сознания, в котором конституируются временные объекты с их временными определениями. Мы различаем длящийся имманентный объект и объект в его способе явленности, объект, интендируемый как актуально настоящий или как прошедший. Всякое временное бытие «является» в некотором непрерывно изменяющемся модусе течения, и в этом изменении «объект в его модусе течения» всегда и постоянно есть иной объект. И тем не менее мы продолжаем говорить, что объект и каждая точка его времени и само это время суть одно и то же. Мы не сможем назвать это явление — «объект в его модусе течения» — «сознанием» (так же как не назовём «сознанием» пространственный феномен, тело в его способе явленности с той или иной стороны, вблизи или вдали). «Сознание», «переживание» относится к своему объекту посредством явления, в котором как раз «объект в его способе явленности» (Objekt im Wie) предстаёт перед нами. Очевидно, мы должны признать, что наши отсылки к интенциональности неоднозначны — в зависимости от того, имеем ли мы в виду отношение явления к являющемуся или отношение сознания, с одной стороны, к «являющемуся в его способе явленности» и, с другой стороны, к являющемуся просто.

§ 10. Континуумы феноменов течения. Диаграмма времени

Поэтому мы предпочли бы избегать использования слова «явления» для феноменов, конституирующих имманентные временные объекты; ибо эти феномены сами суть имманентные объекты и являются «явлениями» в совершенно ином смысле. Мы говорим здесь о «феноменах течения» или, ещё лучше, о «модусах временной ориентации»; а в отношении самих имманентных объектов мы говорим об их «характерах течения» (например, теперь, прошлое). Мы знаем, что феномен течения есть континуум постоянных изменений. Этот континуум образует неразделимое единство, неразложимое на протяжённые отрезки, которые могли бы существовать сами по себе, и неразложимое на фазы, которые могли бы существовать сами по себе, на точки континуума. Части, которые мы выделяем абстракцией, могут существовать только в целом течения; и то же самое относится к фазам, точкам, принадлежащим континууму течения. Мы можем также сказать об этом континууме с очевидностью, что в определённом смысле он неизменен — а именно в отношении своей формы. Немыслимо, чтобы континуум фаз содержал один и тот же модус фазы дважды или даже был бы протяжён над целым составным отрезком. Подобно тому как каждая точка времени (и каждый отрезок времени) «индивидуально», так сказать, отличается от любой другой и ни одна из них не может повториться, так и ни один модус течения не может повториться. Однако здесь нам ещё предстоит провести дальнейшие различения и дать более ясные описания.

Прежде всего мы подчёркиваем, что режимы течения имманентного временного объекта имеют начало, исходную точку, так сказать. Это режим течения,

AE — серия точечных «теперь»; AA — погружение в прошлое; EA — континуум фаз («теперь»-точка с горизонтом прошлого); E — серия «теперь», возможно, заполненных другими объектами,

с которого имманентный объект начинает существовать, характеризуемый как «теперь».

В устойчивой прогрессии режимов течения мы обнаруживаем замечательное обстоятельство: каждая последующая фаза течения сама является континуумом — непрерывно расширяющимся континуумом прошлого. Континууму режимов течения длительности объекта мы противопоставляем континуум режимов течения, принадлежащих каждой точке этой длительности. Этот второй континуум, очевидно, включён в первый — континуум режимов течения длительности объекта. Таким образом, континуум течения длящегося объекта — это континуум, фазы которого суть континуумы режимов течения, принадлежащих различным временным точкам длительности объекта.

Если мы движемся вдоль конкретного континуума, мы продвигаемся вперёд в процессе постоянных модификаций, и в этом процессе режим течения — то есть континуум течения рассматриваемых временных точек — непрерывно изменяется. Поскольку новое «теперь» постоянно появляется на сцене, «теперь» превращается в прошлое, и по мере этого весь континуум прошлого, принадлежащий предыдущей точке, равномерно «опускается» в глубины прошлого.

На нашей диаграмме непрерывный ряд ординат иллюстрирует режимы течения длящегося объекта. Они растут от A (одной точки) до определённого протяжения, имеющего последнее «теперь» в качестве конечной точки. Затем начинается серия режимов течения, которые больше не включают «теперь» (то есть «теперь», принадлежащее этой длительности); длительность больше не является актуально присутствующей, а становится прошлым, непрерывно погружаясь глубже в него. Таким образом, диаграмма даёт полную картину двойного континуума режимов течения.

§ 11. Первичное впечатление и ретенционная модификация

«Исходная точка», с которой начинается «производство» длящегося объекта, — это первичное впечатление. Это сознание находится в состоянии постоянного изменения: «теперь» тона, присутствующее «лично», непрерывно превращается (то есть в сознании) в нечто, что было; новое «теперь» тона постоянно сменяет то, что перешло в модификацию.

Но когда сознание «теперь»-тона, первичное впечатление, переходит в ретенцию, сама эта ретенция, в свою очередь, является «теперь» — чем-то актуально существующим. Будучи актуально присутствующей (но не актуально присутствующим тоном), она является ретенцией прошедшего тона. Луч внимания может быть направлен на «теперь» — на ретенцию; но он также может быть направлен на то, что ретенционно интендируется — на прошлый тон.

Однако каждое актуальное «теперь» сознания подчиняется закону модификации. Оно непрерывно превращается в ретенцию ретенции. Таким образом возникает фиксированный континуум ретенций, где каждая последующая точка является ретенцией для каждой предыдущей. И каждая ретенция сама уже является континуумом.

Тон начинается, и «он» продолжается. «Теперь»-тон превращается в «бывший» тон; импрессиональное сознание, непрерывно текущее, переходит во всё новые ретенционные сознания. Двигаясь вдоль потока, мы имеем непрерывный ряд ретенций, относящихся к начальной точке. Однако каждая более ранняя точка этого ряда, в свою очередь, является «теперь» в смысле ретенции. Таким образом, к каждой из этих ретенций прикрепляется континуум ретенционных модификаций, и этот континуум сам является актуально присутствующей точкой, которая ретенционно оттеняется.

Это не приводит к простому бесконечному регрессу, поскольку каждая ретенция сама по себе есть непрерывная модификация, которая несёт в себе, так сказать, наследие прошлого в форме ряда оттенений. Однако здесь не происходит простой замены каждой предыдущей ретенции новой, даже если это происходит непрерывно. Скорее, каждая последующая ретенция — это не только постоянная модификация, возникшая из первичного впечатления, но и постоянная модификация всех предыдущих непрерывных модификаций той же исходной точки.

До сих пор мы рассматривали главным образом восприятие или изначальную конституцию временных объектов и пытались аналитически понять данное в них временное сознание. Однако осознание временности достигается не только в этой форме.

Когда временной объект завершился, когда актуальная длительность окончена, сознание теперь-прошедшего объекта отнюдь не исчезает вместе с объектом, хотя оно больше не функционирует как перцептивное сознание или, точнее, как импрессиональное сознание. (Как и прежде, мы рассматриваем здесь имманентные объекты, которые, строго говоря, не конституируются в «восприятии».)

Первичная память, или, как мы сказали, ретенция, непрерывно присоединяется к «впечатлению». По сути, мы уже проанализировали это сознание в ранее рассмотренном случае. Ведь континуум фаз, присоединяющийся к актуальному «теперь», был не чем иным, как такой ретенцией или континуумом ретенций.

В случае восприятия временного объекта (неважно, имманентного или трансцендентного — в данном рассмотрении это не имеет значения) восприятие в каждый момент завершается схватыванием-как-теперь, восприятием в смысле полагания-как-теперь. Пока воспринимается движение, происходит моментальное схватывание-как-теперь, и в этом схватывании конституируется актуально присутствующая фаза самого движения. Но это схватывание-теперь — это, так сказать, голова, прикреплённая к хвосту кометы ретенций, относящихся к предыдущим точкам «теперь» движения.

Однако если восприятие больше не происходит, если мы больше не видим движение, или, если речь идёт о мелодии, мелодия завершилась и наступила тишина, то конечная фаза восприятия сменяется не новой фазой восприятия, а просто фазой свежей памяти, которая, в свою очередь, сменяется другой фазой свежей памяти, и так далее. Таким образом происходит постоянное оттеснение в прошлое. Один и тот же непрерывный комплекс постоянно подвергается модификации, пока не исчезает, поскольку ослабление, в конце концов переходящее в незаметность, идёт рука об руку с модификацией.

Изначальное временное поле, очевидно, ограничено, как и в случае восприятия. Более того, можно даже утверждать, что временное поле всегда имеет одинаковую протяжённость. Оно движется, так сказать, над воспринятым и свежезапомненным движением и его объективным временем так же, как зрительное поле движется над объективным пространством.

§ 12. Ретенция как уникальный вид интенциональности

Нам ещё предстоит более точно обсудить, какого рода модификацию мы обозначили как ретенционную.

Говорят, о затухании, исчезновении и т. д. сенсорных содержаний, когда собственно восприятие переходит в ретенцию. Уже из наших предыдущих объяснений ясно, что ретенционные «содержания» вовсе не являются содержаниями в исходном смысле.

Когда тон затухает, он сначала ощущается с особой полнотой (интенсивностью), а затем происходит быстрое ослабление интенсивности. Тон ещё есть, ещё ощущается, но лишь в виде отзвука. Это подлинное ощущение тона следует отличать от тонального момента в ретенции. Ретенционный тон — это не настоящий тон, а именно тон, «первично вспоминаемый» в «теперь»: он не дан в ретенционном сознании как наличный. Но и тональный момент, принадлежащий этому сознанию, не может быть другим, реально наличным тоном — он не может быть даже очень слабым тоном того же качества (например, эхом).

Настоящий тон может «напоминать» о прошлом тоне, иллюстрировать его, образно представлять его, но это уже предполагает другую репрезентацию прошлого. Интуиция прошлого сама по себе не может быть образным представлением. Это оригинальное сознание.

Конечно, мы не можем отрицать существование эха. Но когда мы распознаём и различаем его, легко подтвердить, что оно явно не принадлежит ретенции как таковой, а относится к восприятию. Отзвук скрипичного тона — это именно слабый настоящий скрипичный тон, и он абсолютно отличается от ретенции только что прозвучавшего громкого тона. Эхо и послеобразы любого рода, оставленные более сильными сенсорными данными, не только не обязательно принадлежат к сущности ретенции, но и вообще не имеют к ней никакого отношения.

Однако к сущности интуиции времени, безусловно, относится то, что в каждой точке его длительности (которую мы можем рефлексивно сделать объектом) есть сознание только что бывшего, а не просто сознание точки «теперь» объекта, являющегося как длящийся. И это только что бывшее интендируется в этом сознании в соответствующем континууме, и в каждой фазе оно интендируется в определённом «способе явления» с различиями «содержания» и «аппрегензии».

Мы сосредоточиваем внимание на свисте, который звучит сейчас: в каждой точке передо мной предстаёт протяжение, и оно предстаёт в протяжении «явления». В каждой фазе этого протяжения явление имеет свой момент качества и свой момент аппрегензии. Однако момент качества — это не реальное качество, не тон, который реально существовал бы сейчас, то есть который можно было бы принять за наличное, хотя и имманентное, тональное содержание.

Реальное содержание сознания «теперь» возможно включает ощущаемые тоны; эти ощущаемые тоны должны тогда обязательно характеризоваться в объективирующей аппрегензии как воспринятые тоны, как настоящие тоны, но ни в коем случае не как прошлые.

Ретенционное сознание действительно содержит сознание прошлого тона, первичную память о тоне, и его нельзя разделить на ощущаемый тон и аппрегензию как память. Подобно тому как фантазийный тон — это не тон, а фантазия тона, или как фантазия тона и ощущение тона — это принципиально разные вещи, а не одно и то же, только по-разному интерпретируемое, так и первично вспоминаемый в интуиции тон — это нечто фундаментально и существенно иное, чем воспринимаемый тон; и коррелятивно, первичная память (ретенция) тона — это нечто иное, чем ощущение тона.

§ 13. Необходимость предшествования впечатления каждому удержанию.

Данные, относящиеся к удержанию

Существует ли закон, согласно которому первичная память возможна только в непрерывном присоединении к предшествующему ощущению или восприятию? Закон, согласно которому каждая ретенционная фаза мыслима только как фаза, то есть закон, исключающий возможность расширения ретенционной фазы в протяжённость, идентичную во всех своих фазах? Можно решительно утверждать: это абсолютно очевидно. Эмпирический психолог, привыкший рассматривать всё психическое как простой факт, конечно, это отрицает. Он скажет: почему нельзя представить себе начинающееся сознание, которое стартует с нового воспоминания, без предшествующего восприятия? Восприятие действительно может быть необходимо для возникновения нового воспоминания. Может быть так, что человеческое сознание способно иметь воспоминания, даже первичные, только после того, как имело восприятия; но обратное тоже мыслимо.

Против этого мы утверждаем априорную необходимость предшествования соответствующего восприятия или соответствующего первоначального впечатления ретенции. Прежде всего мы должны настаивать на том, что фаза мыслима только как фаза, без возможности расширения. И фаза «теперь» мыслима только как предел непрерывности ретенций, подобно тому как каждая ретенционная фаза сама мыслима только как точка, принадлежащая такому континууму; и это верно для каждого «теперь» временного сознания. Но тогда даже полностью завершённая серия ретенций не мыслима без предшествующего ей соответствующего восприятия. Это означает, что серия ретенций, принадлежащая «теперь», сама является пределом и неизбежно подвергается изменению; вспоминаемое «погружается всё дальше в прошлое». Но не только это — оно обязательно является чем-то погружённым, чем-то, что неизбежно допускает очевидное припоминание, ведущее назад к «теперь», данному вновь.

Но тогда можно возразить: разве я не могу иметь воспоминание об А, даже первичное, если А на самом деле не происходило? Конечно, могу. Более того, я могу зайти ещё дальше. Я могу также иметь восприятие А, хотя А вообще не существует в реальности. Следовательно, когда у нас есть ретенция А (при условии, что А — трансцендентный объект), мы ни в коем случае не утверждаем наличие ретенции как доказательство того, что А должен был ей предшествовать; но мы действительно утверждаем это как доказательство того, что А должен был быть воспринят. Теперь, был ли А первично замечен или нет, он был дан «в персоне» для моего сознания, даже если остался незамеченным или замеченным лишь попутно.

Но если речь идёт об имманентном объекте, имеет место следующее: когда «является» последовательность, изменение или alteration имманентных данных, это тоже абсолютно достоверно. И внутри трансцендентного восприятия имманентная последовательность, принадлежащая по сути его структуре, также абсолютно достоверна.

В корне ошибочно рассуждать так: как в «теперь» я могу знать о «не-теперь», если я не могу сравнить «не-теперь» (которое, конечно, уже не существует) с «теперь» (а именно с образом памяти, имеющимся у меня в «теперь»)? Как если бы сущность памяти заключалась в том, что я принимаю образ в «теперь» за другую, подобную ему вещь и мог бы (и должен был бы) сравнивать их, как в случае образного представления. Память — и это в равной степени относится к ретенции — это не сознание-образа; это нечто совершенно иное. Вспоминаемое, конечно, не существует сейчас — иначе это было бы не нечто бывшее, а нечто настоящее; и в памяти (ретенции) оно дано не как «теперь», иначе память, или ретенция, была бы не памятью, а восприятием (или, соответственно, первоначальным впечатлением). Сравнение того, что больше не воспринимается, а лишь удерживается в ретенции, с чем-то вне этого не имеет никакого смысла.

Подобно тому как в восприятии я вижу бытие-теперь, а в расширенном восприятии — длящееся бытие, так в памяти я вижу прошлое, поскольку память является первичной. Прошлое дано в первичной памяти, а данность прошлого и есть память.

Теперь, если мы снова зададимся вопросом, мыслимо ли ретенционное сознание, которое не было бы продолжением импрессионального сознания, мы должны сказать: такое сознание невозможно, ибо каждая ретенция внутренне отсылает к впечатлению. «Прошлое» и «теперь» исключают друг друга. Одно и то же действительно может быть теперь и прошлым, но только потому, что оно длилось между прошлым и теперь.

§ 14. Воспроизведение временных объектов (вторичная память)

Мы охарактеризовали первичную память, или ретенцию, как хвост кометы, прикреплённый к восприятию момента. Вторичную память, воспоминание, необходимо абсолютно отличать от первичной памяти, или ретенции. После того как первичная память завершилась, может возникнуть новое воспоминание об этом движении, о той мелодии. Теперь нам нужно подробнее прояснить различие между ними, уже обозначенное ранее.

Если ретенция присоединяется к актуально наличному восприятию — либо во время его перцептивного потока, либо в непрерывном единстве с ним после его полного завершения, — то естественно сначала сказать (как это делал Брентано), что актуальное восприятие конституируется как презентация на основе ощущений, а первичная память — как репрезентация, как вос-представление (Vergegenwärtigung), на основе фантазмов.

Подобно тому как вос-представления могут присоединяться непосредственно к восприятиям, они могут возникать и независимо, без связи с восприятиями, и это — вторичные воспоминания. Однако против этой точки зрения возникают серьёзные возражения (как мы уже отмечали в критике теории Брентано).

Рассмотрим случай вторичного воспоминания: мы вспоминаем, скажем, мелодию, недавно услышанную на концерте. Очевидно, что в этом случае весь феномен воспоминания имеет, mutatis mutandis, точно такую же конституцию, как и восприятие мелодии. Как и восприятие, оно имеет привилегированную точку: now-точке восприятия соответствует now-точка воспоминания. Мы пробегаем мелодию в фантазии; мы «как бы» слышим сначала первый тон, затем второй и так далее. В каждый момент времени в now-точке всегда есть тон (или фаза тона). Однако предыдущие тоны не стираются из сознания. Первичная память о тонах, которые «как бы» только что были услышаны, и ожидание (протенция) тонов, которые ещё предстоит услышать, сливаются с аппрезентацией тона, который «как бы» появляется сейчас и который «как бы» слышится теперь. Now-точка снова имеет для сознания временную кайму, которая производится в континууме мемориальных аппрезентаций; и полное воспоминание мелодии состоит в континууме таких континуумов временных каём и, коррелятивно, в континууме аппрезентационных континуумов описанного рода.

Но когда воспроизведённая мелодия наконец завершается, к этому «как бы-слышанию» присоединяется ретенция; «как бы-слышимое» продолжает угасать некоторое время — континуум аппрезентации ещё есть, но уже не как слышимый. Следовательно, всё происходит как в восприятии и первичной памяти, но само по себе не является ни восприятием, ни первичной памятью.

Конечно, мы на самом деле не слышим и не слышали, когда пропускаем мелодию в памяти или фантазии тон за тоном. В предыдущем случае мы говорили: мы действительно слышим, сам временной объект воспринимается, сама мелодия является объектом восприятия. И времена, временные определения и временные отношения также даны и воспринимаются сами. И снова: после того как мелодия затихла, мы больше не воспринимаем её как наличную, но она всё ещё есть в сознании. Это не наличная мелодия, а только что прошедшая. Её только что прошедшее бытие — не просто нечто подразумеваемое, а данный факт, данный сам по себе и, следовательно, «воспринимаемый».

В противоположность этому, временная наличность во воспоминании — это вспоминаемая, ре-презентированная наличность; и прошлое тоже вспоминаемое, ре-презентированное прошлое, но не актуально наличное прошлое, не воспринимаемое прошлое, не первично данное и интуитивно схваченное прошлое.

С другой стороны, само воспоминание является актуально и изначально конституированным воспоминанием, а впоследствии — только что прошедшим воспоминанием. Оно само строится в континууме первоначальных данных и ретенций и в единстве с ними конституирует (или, вернее, реконституирует) имманентную или трансцендентную длящуюся объективность (в зависимости от того, направлено ли воспоминание на что-то имманентное или трансцендентное).

Ретенция, напротив, не производит никаких длящихся объективностей (ни изначально, ни репродуктивно), а лишь удерживает в сознании произведённое и накладывает на него характер «только что прошедшего».

§ 15. Способы осуществления воспроизведения

Воспоминание может осуществляться в разных формах. Либо мы выполняем его в простом схватывании, как когда воспоминание «всплывает на поверхность», и мы в мгновение ока смотрим на вспоминаемое. В этом случае вспоминаемое расплывчато; возможно, воспоминание интуитивно выдвигает привилегированную моментальную фазу, но не повторяет свой объект.

Либо мы осуществляем воспоминание, которое действительно воспроизводит и повторяет, воспоминание, в котором временной объект полностью заново строится в континууме вос-представлений и в котором мы «как бы» воспринимаем его снова — но только «как бы». Весь процесс является репрезентационной модификацией перцептивного процесса со всеми его фазами и стадиями вплоть до ретенций включительно: но всё имеет индекс репродуктивной модификации.

Мы также находим простое смотрение или схватывание, происходящее непосредственно на основе ретенции, как когда мелодия, лежащая в единстве ретенции, завершилась, и мы обращаем внимание назад (рефлексируем) на её часть, не воспроизводя её заново. Это акт, возможный для всего, что развивалось последовательными шагами, даже в шагах спонтанности — например, в последовательных шагах спонтанности мышления.

Конечно, объективности, произведённые мышлением, также конституируются последовательно. Поэтому кажется, можно сказать: объективности, изначально построенные во временных процессах, конституируемые член за членом или фаза за фазой (как корреляты единых актов, непрерывно и сложно связанных), могут быть схвачены в ретроспективном взгляде, как если бы они были объектами, завершёнными в одной временной точке. Но тогда эта данность определённо отсылает назад к другой, «изначальной» данности.

Смотрение-на или оглядывание-назад на ретенционно данное — и сама ретенция — затем исполняется в собственном вос-представлении: данное как только что бывшее показывает себя идентичным вспоминаемому.

Дальнейшие различия между первичной и вторичной памятью проявятся, если мы соотнесём их с восприятием.

§ 16. Восприятие как презентация в отличие от ретенции и репродукции

Здесь, конечно, требуется дальнейшее разъяснение употребления слова «восприятие». В случае «восприятия мелодии» мы отличаем сейчас звучащий тон, называя его «воспринимаемым», от уже прошедших тонов, называя их «не воспринимаемыми». С другой стороны, мы называем всю мелодию воспринятой, даже если непосредственно дан лишь текущий момент. Мы поступаем так потому, что протяжённость мелодии дана не только точечно в протяжённости акта восприятия, но и благодаря единству ретенционального сознания, которое «удерживает» в сознании сами прошедшие тоны и последовательно осуществляет единство сознания, относящегося к единому временному объекту — мелодии. Объективность, такая как мелодия, не может быть «воспринята» или исходно дана иначе, чем в такой форме. Конституированный акт, состоящий из сознания «теперь» и ретенционального сознания, является адекватным восприятием временного объекта. Этот объект должен включать временные различия, и они конституируются именно в таких актах — в первоначальном сознании, ретенции и протенции.

Если интенциональный акт направлен на мелодию как целое, то мы имеем дело исключительно с восприятием. Но если он направлен на отдельный тон или такт самих по себе, то восприятие сохраняется лишь до тех пор, пока воспринимается то, что имеется в виду, и превращается в чистую ретенцию, как только этот элемент становится прошлым. Для объективности такт тогда уже не является «настоящим», но «прошлым». Однако вся мелодия остаётся настоящей, пока она ещё звучит, пока тоны, принадлежащие ей и схватываемые в единстве аппрегензии, ещё звучат. Она становится прошлой только после того, как исчезает последний тон.

Учитывая наши предыдущие разъяснения, мы должны сказать, что эта относительность распространяется и на отдельные тоны. Каждый тон конституируется в непрерывности тональных данных, и в каждый момент только одна точечная фаза дана как «теперь», тогда как остальные присоединены как ретенциональный «хвост». Но мы можем утверждать: временной объект воспринимается (или импрессионально интендируется) до тех пор, пока он продолжает генерироваться в непрерывно возникающих новых первоначальных впечатлениях.

Таким образом, мы охарактеризовали само прошлое как воспринимаемое. Разве мы не воспринимаем уходящее, разве в описанных случаях мы не осознаём непосредственно «только что бывшее», «только что прошедшее» в его самоданности, в модусе само-данности? Очевидно, что здесь значение «восприятия» не совпадает с предыдущим. Требуются дальнейшие различения.

Если при схватывании временного объекта мы различаем перцептивное и мнемическое (ретенциональное) сознание, то противоположности «восприятие — первичная память» соответствует на стороне объекта противоположность «теперь-настоящее» и «прошлое». Временные объекты — и это относится к их сущности — распространяют своё содержание на временную протяжённость, и такие объекты могут конституироваться только в актах, которые сами конституируют временные различия. Однако акты, конституирующие время, по сути своей суть акты, конституирующие настоящее и прошлое; они обладают характером тех «восприятий временных объектов», чью замечательную аппрегензионную структуру мы подробно описали.

Теперь, если мы соотнесём употребление слова «восприятие» с различиями данности, в которых временные объекты себя презентируют, противоположностью восприятию окажутся первичная память и первичное ожидание (ретенция и протенция), причём восприятие и не-восприятие непрерывно переходят друг в друга. В сознании, принадлежащем непосредственному интуитивному схватыванию временного объекта — например, мелодии — воспринимается такт, тон или часть тона, звучащая сейчас, а то, что интуитируется как прошлое в данный момент, не воспринимается. Аппрегензии здесь непрерывно сливаются друг с другом; они завершаются аппрегензией, конституирующей «теперь», но это лишь идеальный предел. Есть континуум, восходящий к идеальному пределу, подобно тому как континуум оттенков красного сходится к идеально чистому красному. Однако в нашем случае нет отдельных аппрегензий, соответствующих отдельным оттенкам красного, которые могли бы быть даны сами по себе; вместо этого у нас всегда есть — и, по сущности дела, может быть только — континуум аппрегензий, вернее, единый непрерывно модифицируемый континуум.

Таким образом, восприятие здесь — это акт-характеристика, объединяющая непрерывность акт-характеристик и отличающаяся обладанием этого идеального предела. Подобная непрерывность без этого предела есть чистая память. В идеальном смысле восприятие (импрессия) — это фаза сознания, конституирующая чистое «теперь», а память — любая другая фаза континуума. Однако «теперь» — это лишь идеальный предел, нечто абстрактное, что не может существовать само по себе. Более того, даже это идеальное «теперь» не является чем-то радикально отличным от «не-теперь», но непрерывно с ним опосредовано. И этому соответствует непрерывный переход восприятия в первичную память.

§ 17. Восприятие как акт, дающий нечто самоё себя, в противоположность репродукции

Помимо противопоставления восприятия (или давания самого настоящего) и первичной памяти, коррелятом которой является данное прошлое, существует и другое противопоставление — между восприятием и воспоминанием (или вторичной памятью). В воспоминании нам «является» «теперь», но в совершенно ином смысле, чем в восприятии. Это «теперь» не «воспринимается» — то есть не даётся само — но репрезентируется. Оно представляет «теперь», которое не дано. Точно так же и течение мелодии в воспоминании представляет «только что прошедшее», но не даёт его. Даже в чистой фантазии каждый индивид каким-то образом протяжён во времени, имея своё «теперь», «до» и «после»; но «теперь», «до» и «после» лишь воображаются, как и весь объект.

Здесь, следовательно, встаёт вопрос о совершенно ином понятии восприятия. Восприятие в данном случае — это акт, который ставит нечто перед нашими глазами как само, акт, исходно конституирующий объект. Его противоположность — репрезентация, понимаемая как акт, который не ставит сам объект перед глазами, а лишь представляет его; который, так сказать, даёт его перед глазами в образе, хотя и не в точности в манере подлинного сознания-образа. Здесь мы вообще ничего не говорим о непрерывном опосредовании восприятия его противоположностью.

До этого момента сознание прошлого — то есть первичное сознание прошлого — не называлось восприятием, потому что восприятие понималось как акт, исходно конституирующий «теперь». Но сознание прошлого не конституирует «теперь»; оно конституирует «только что прошедшее», нечто, интуитивно предшествующее «теперь». Однако если мы назовём восприятием акт, в котором лежит весь «исток», акт, который конституирует исходно, то первичная память и есть восприятие. Ибо только в первичной памяти мы видим прошлое, только в ней прошлое конституируется — и конституируется презентативно, а не репрезентативно. «Только что прошедшее», «до» в противоположность «теперь» может быть непосредственно увидено лишь в первичной памяти; её сущность — давать это новое и исходное прошлое в первичной, непосредственной интуиции, подобно тому как сущность восприятия «теперь» — давать «теперь» непосредственно.

С другой стороны, воспоминание, как и фантазия, предлагает нам лишь репрезентацию; воспоминание — это, так сказать, то же самое сознание, что и акт, направленный на «теперь», и акт, направленный на прошлое, акты, создающие время, — то же самое, но всё же модифицированное. Воображаемое «теперь» представляет «теперь», но не даёт его самого; воображаемые «до» и «после» лишь представляют «до» и «после», и так далее.

§ 18. Значение воспоминания для конституирования сознания длительности и последовательности

Конституирующее значение первичной и вторичной памяти предстаёт несколько иным, если вместо данности длящихся объективностей мы рассмотрим данность самой длительности и последовательности.

Предположим, что А возникает как первоначальное впечатление и длится некоторое время, и что вместе с ретенцией А на определённой стадии развития появляется В, конституируясь как длящееся В. На протяжении всего этого процесса сознание остаётся сознанием того же самого А, «уходящего в прошлое»; того же самого А в потоке этих модусов данности; и того же самого А в отношении его формы бытия — «длительности», которая принадлежит содержанию его бытия, и в отношении всех точек этой длительности. То же самое справедливо для В и для интервала между двумя длительностями или их временными точками.

Но здесь появляется нечто новое: В следует за А; дана последовательность двух длящихся данных с определённой временной формой, протяжённостью времени, охватывающей эту последовательность. Сознание последовательности — это сознание, которое исходно даёт свой объект: это «восприятие» данной последовательности.

Теперь рассмотрим репродуктивную модификацию этого восприятия — а именно воспоминание. Я «повторяю» сознание этой последовательности; я представляю её себе мнемически. Я «могу» это делать и делаю это «сколько угодно раз». Априори репрезентация переживания лежит в сфере моей «свободы». («Я могу» здесь — практическое «я могу», а не «простая идея».)

Как же выглядит репрезентация пережитой последовательности, и что относится к её сущности? Сначала можно сказать: я представляю себе сначала А, затем В; если изначально у меня было А-В, то теперь (если индекс обозначает память) у меня А'-В'. Но это неадекватно, ибо это означало бы, что теперь у меня есть, в сознании последовательности этих воспоминаний, воспоминание А' и «после» воспоминание В'. Но тогда у меня было бы «восприятие» последовательности этих воспоминаний, а не мнемическое сознание последовательности.

Поэтому я должен представить ситуацию как (А-В)'. Это сознание действительно включает А', В', но также и «-». Последовательность, конечно, не является третьим элементом, как если бы запись знаков друг за другом означала саму последовательность. Тем не менее я могу записать закон:

(А-В)' = А' - В',

в том смысле, что присутствует сознание воспоминания об А и В, но также и модифицированное сознание «В следует за А».

Если мы спросим о сознании, которое исходно даёт последовательность длящихся объективностей — а именно последовательность самих длительностей, — то обнаружим, что оно необходимо требует ретенции и воспоминания. Ретенция конституирует живой горизонт «теперь»; в ней у меня есть сознание «только что прошедшего». Но то, что исходно конституируется здесь — например, в удержании только что услышанного тона, — это лишь «отодвигание» фазы «теперь» или, в случае полностью конституированной длительности, самой этой длительности, которая в этой завершённости уже не конституируется и не воспринимается.

Однако я могу осуществить репродукцию в «совпадении» с этим «результатом», который отодвигается назад. Тогда прошлое длительности даётся мне, даётся именно как «повторная данность» длительности как таковой. И мы должны отметить: лишь прошлые длительности я могу исходно интуировать в актах, повторяющих свои объекты — лишь прошлые длительности я могу актуально интуировать, идентифицировать и иметь объективно как идентичный объект многих актов. Я могу заново пережить настоящее, но оно не может быть дано вновь.

Если я возвращаюсь к одной и той же последовательности, как могу делать в любое время, и идентифицирую её как тот же самый временной объект, я создаю последовательность вспоминающих переживаний в единстве накладывающегося сознания последовательности.

Вопрос: как выглядит этот процесс идентификации? Прежде всего, последовательность — это последовательность переживаний: первое — исходное конституирование последовательности А-В; второе — воспоминание об этой последовательности; затем то же самое снова и так далее. Вся последовательность исходно дана как присутствие. Я могу снова иметь воспоминание об этой последовательности и могу снова иметь воспоминание о таком воспоминании, и так до бесконечности. По эйдетическому закону каждое воспоминание повторяемо не только в том смысле, что возможно неограниченное число уровней, но и в том, что это сфера «я могу». Каждый уровень по сущности есть акт свободы (что не исключает препятствий).

Как выглядит первое воспоминание этой последовательности?

[(А - В) - (А - В)']'

Тогда, в соответствии с предыдущим законом, я могу вывести, что в эту формулу входят (А-В)' и [(А-В)]', следовательно, в неё входит воспоминание второго уровня — а именно в последовательности; и, естественно, также воспоминание о последовательности (-'). Если я повторю это снова, у меня будут ещё более высокие модификации воспоминания и, вместе с ними, сознание того, что я несколько раз и последовательно осуществил репрезентацию, повторяющую свой объект. Это вполне обычное явление.

Я дважды стучу по столу. Я представляю себе последовательность; затем замечаю, что сначала у меня была последовательность, данная перцептивно, а затем я её вспомнил; затем замечаю, что я только что осуществил именно это наблюдение — а именно как третий член ряда, который я могу повторять себе, и так далее. Всё это вполне обычно, особенно в феноменологическом методе работы.

В последовательности объектов, совершенно схожих (идентичных по содержанию) и данных только в последовательности, а не как сосуществующие, мы имеем своеобразное совпадение в единстве одного сознания: последовательное совпадение. Естественно, мы говорим условно, ибо объекты действительно отделены друг от друга, интендированы как образующие последовательность и разделены временной протяжённостью.

И всё же: если в последовательности даны несхожие объекты со схожими выдающимися моментами, то, так сказать, «линии схожести» проходят от одного к другому, а в случае сходства — линии сходства. Здесь есть взаимосвязь, которая не конституируется в акте созерцания, соотносящего то, что оно созерцает; есть взаимосвязь, предшествующая всякому «сравнению» и всякому «мышлению» как предпосылка интуиций схожести и различия. Только схожее действительно «сравнимо»; а «различие» предполагает «совпадение» — то есть реальное объединение схожих вещей, связанных в переходе (от одной к другой!) (или в их сосуществовании).

§ 19. Различие между удержанием и воспроизведением (первичная и вторичная память, или фантазия)

На этом месте наша позиция относительно теории Брентано, согласно которой происхождение аппрегензии времени лежит в области фантазии, окончательно определена. Фантазия — это сознание, характеризующееся как ре-презентация (воспроизведение). Безусловно, существует репрезентированное время, но оно необходимо отсылает к изначально данному времени — времени не фантазированному, а презентированному. Репрезентация противоположна акту, дающему нечто изначально; из неё не может «возникнуть» никакая презентация [Vorstellung]. То есть фантазия — это не сознание, которое может представить как данное ту или иную объективность или её существенный и возможный признак. Не давать сам объект — сама сущность фантазии. Даже понятие фантазии не возникает из фантазии. Ведь если мы хотим, чтобы нам было изначально дано, что такое фантазия, мы, конечно, должны создавать фантазии; но это само по себе ещё не означает, что нам дано, что такое фантазия. Мы должны, разумеется, созерцать фантазирование, воспринимать его: восприятие фантазии — это сознание, которое изначально даёт объект для формирования понятия фантазии. В этом восприятии мы видим, что такое фантазия; мы схватываем её в сознании данности самой вещи.

Внимательное сравнение переживаний с обеих сторон показывает, что между репрезентирующей памятью и первичной памятью, расширяющей теперь-сознание, существует сильное феноменологическое различие. Допустим, мы слышим два или три тона и во временном расширении акта имеем сознание только что услышанного тона. Очевидно, это сознание по сути одинаково, независимо от того, воспринимается ли элемент тональной структуры, образующей единство временного объекта, как теперь или же это уже не происходит, и образовавшаяся форма остаётся интендированной только в удержании. Теперь предположим, что пока непрерывная интенция, направленная на только что услышанный тон или тональный процесс, жива, мы воспроизводим его снова. Я репрезентирую себе такт, который только что слышал и на который моё внимание ещё направлено, внутренне воспроизводя его ещё раз. Различие бросается в глаза. В репрезентации у нас снова есть тон или тональное образование со всем его временным расширением. Репрезентирующий акт протяжён во времени точно так же, как был протяжён прежний перцептивный акт. Он воспроизводит его; он заставляет такт развёртываться тонально, фаза за фазой, интервал за интервалом. При этом он также воспроизводит фазу первичной памяти, которую мы выбрали для сравнения. Тем не менее репрезентирующий акт — не простое повторение; и различие, очевидно, состоит не только в том, что в одном случае у нас есть простое воспроизведение, а в другом — воспроизведение воспроизведения. Напротив, мы находим радикальные различия в содержании. Они проявляются, когда мы спрашиваем, в чём состоит разница между звучанием тона в репрезентации и остаточным сознанием звучания, которое мы также ещё удерживаем в фантазии. Воспроизведённый тон во время «звучания» — это воспроизведение звучания. Сознание, остающееся после воспроизведённого звучания, уже не является воспроизведением звучания, а воспроизведением звучания, которое только что было и ещё слышится, и оно представляется совершенно иначе, чем представляется звучание. Фантазмы, представляющие тоны, очевидно, не остаются в сознании, как если бы каждый тон продолжался в репрезентации как данность, сохраняющая свою идентичность. Иначе интуитивное представление времени, представление временного объекта в репрезентации, конечно, не могло бы возникнуть. Воспроизведённый тон проходит. Его фантазм не остаётся там как идентично тот же самый, непрерывно подвергаясь своей аппрегензии; вместо этого он модифицируется изначальным образом и служит основой для репрезентирующего сознания длительности, изменения, последовательности и т. д.

Модификация сознания, превращающая изначальное теперь в воспроизведённое теперь, — это нечто совершенно иное, чем модификация, превращающая теперь, будь то изначальное или воспроизведённое, в прошлое. Последняя модификация имеет характер непрерывного оттенения; подобно тому как теперь непрерывно оттеняется в прошлое и более отдалённое прошлое, так же и интуитивное временное сознание непрерывно оттеняется. С другой стороны, мы никогда не говорим о непрерывном переходе восприятия в фантазию, впечатления в воспроизведение. Последнее — это различие между дискретными вещами. Следовательно, мы должны сказать: то, что мы называем изначальным сознанием, впечатлением или даже восприятием, — это акт, который непрерывно оттеняется. Каждая конкретная перцепция подразумевает целый континуум таких оттенений. Но воспроизведение, фантазийное сознание, также требует точно таких же оттенений, только репродуктивно модифицированных. Существенно для обоих этих переживаний, что они должны быть расширены таким образом, что точечная фаза никогда не может существовать сама по себе.

Естественно, это оттенение данного, будь оно дано изначально или репродуктивно, касается (как мы уже видели) аппрегензионных содержаний. Восприятие основывается на ощущении. Ощущение, которое функционирует презентативно для объекта, образует непрерывный континуум; и фантазм точно так же образует континуум для репрезентации фантазийного объекта. Тот, кто предполагает существенное различие между ощущениями и фантазмами, конечно, не может утверждать, что аппрегензионные содержания для только что прошедших фаз времени — это фантазмы; ведь эти содержания непрерывно переходят в аппрегензионные содержания, принадлежащие теперь-моменту.

§ 20. «Свобода» воспроизведения

Между изначальным и воспроизведённым течением, принадлежащим «процессу отступания назад во времени», возникают примечательные различия. Изначальное появление и утекание модусов течения в появлении — это нечто фиксированное, нечто, о чём мы сознаём через «аффекцию», на что мы можем только смотреть (если нам удаётся достичь спонтанности взгляда). Репрезентирование, напротив, — это нечто свободное, свободное протекание: мы можем осуществлять репрезентацию «быстрее» или «медленнее», более отчётливо и явно или более смутно, единым мгновенным актом или в артикулированных шагах и т. д. Более того, сама репрезентация — это событие, принадлежащее внутреннему сознанию, и как таковое она имеет своё актуальное теперь, свои модусы течения и т. д. И в том же самом протяжении имманентного времени, в котором репрезентация актуально происходит, мы можем «в свободе» разместить бо́льшие или меньшие части репрезентированного события вместе с его модусами течения и, следовательно, пробежать его быстрее или медленнее. Когда мы делаем это, относительные модусы течения репрезентированных точек временного протяжения остаются неизменными (при условии, что идентифицирующее совпадение происходит непрерывно). Я постоянно репрезентирую одно и то же — всегда ту же самую непрерывность модусов течения временного протяжения, всегда само временное протяжение в его способе явления [im Wie]. Но если я таким образом снова и снова возвращаюсь к той же начальной точке и той же последовательности временных точек, эта начальная точка тем не менее непрерывно отступает всё дальше и дальше назад во времени.

§ 21. Уровни ясности, относящиеся к воспроизведению

Более того, репрезентированное предстаёт передо мной в более или менее ясной форме, и различные модусы этой неясности касаются всего репрезентированного объекта и его модусов сознания. В случае изначальной данности временного объекта мы также обнаружили, что объект сначала появляется ясно и живо, а затем с уменьшающейся ясностью переходит в пустоту. Эти модификации принадлежат течению. Но хотя те же самые модификации, безусловно, происходят в репрезентации течения, там нас ожидают и другие «неясности». А именно, «ясное» (в первом смысле) уже предстаёт передо мной как бы увиденным сквозь вуаль, неясно — и, более того, более или менее неясно и т. д. Поэтому мы не должны смешивать один вид неясности с другим. Специфические модусы яркости и неяркости репрезентации, её ясности и неясности не принадлежат к репрезентированному или принадлежат к нему только благодаря специфическому способу, которым конкретная репрезентация интендирует свой объект; они принадлежат к актуальному переживанию репрезентирования.

§ 22. Эвиденция воспроизведения

Также существует примечательное различие относительно эвиденции первичной и вторичной памяти. То, что я сознаю ретенционно, абсолютно достоверно, как мы видели. А как насчёт более отдалённого прошлого? Если я вспоминаю что-то, пережитое вчера, то я воспроизвожу вчерашнее событие, возможно, следуя всем шагам его последовательности. Я сознаю последовательность, пока делаю это: сначала воспроизводится один шаг, затем, следуя определённому порядку, второй и так далее. Но помимо этой последовательности, которая, очевидно, принадлежит воспроизведению, поскольку оно является потоком переживания, воспроизведение приводит к презентации прошлого временного потока. И действительно возможно не только то, что отдельные шаги мнемически присутствующего события отклоняются от шагов прошлого события (шаги, принадлежащие последнему, не следовали так, как они теперь репрезентируются), но и то, что актуальный порядок последовательности был иным, чем тот, который мнемический порядок теперь считает бывшим. Поэтому здесь возможны ошибки; а именно ошибки, которые происходят от воспроизведения как воспроизведения и не должны смешиваться с ошибками, которым также подвержено восприятие временных объектов (то есть трансцендентных объектов). Что это так и в каком смысле это так, уже упоминалось: если я изначально сознаю временную последовательность, нет сомнения, что временная последовательность имела место и имеет место. Но это не означает, что событие — объективное событие — действительно происходит в том смысле, в каком я его аппрегендирую. Отдельные аппрегензии могут быть ложными; то есть они могут быть аппрегензиями, которым не соответствует никакая реальность. И тогда, если объективная интенция, направленная на аппрегендированное, сохраняется (относительно его конституирующего содержания и его отношения к другим объектам), когда оно отодвигается назад во времени, ошибка проникает во всю временную аппрегензию появляющегося процесса. Но если мы ограничимся последовательностью презентирующих «содержаний» или даже последовательностью «явлений», остаётся в силе несомненная истина: процесс стал данным, и эта последовательность явлений произошла, даже если последовательность событий, которые мне в них являлись, возможно, не произошла.

Теперь вопрос в том, может ли эта эвиденция, относящаяся к временному сознанию, сохраняться в воспроизведении. Это возможно только через совпадение репродуктивного потока с ретенционным потоком. Если у меня есть последовательность двух тонов c, d, то, пока свежая память сохраняется, я могу повторить эту последовательность, даже адекватно повторить её в определённых отношениях. Я повторяю c, d внутренне, с сознанием, что c произошёл первым, а затем d. И пока эта повторённая последовательность «ещё жива», я могу действовать таким же образом снова и так далее. Конечно, таким образом я могу выйти за пределы изначального поля эвиденции. Мы также видим здесь, как воспоминания находят своё исполнение. Если я повторяю c, d, эта репродуктивная репрезентация последовательности находит своё исполнение в ещё живой предыдущей последовательности.

§ 23. Совпадение воспроизведённого теперь с прошлым. Различие между фантазией и воспоминанием

После того как мы разграничили репродуктивное сознание прошлого от изначального, возникает дальнейшая проблема. Когда я воспроизвожу услышанную мелодию, феноменальное теперь воспоминания репрезентирует прошлое: в фантазии, в воспоминании теперь звучит тон. Этот тон репродуцирует, скажем, первый тон мелодии, которая является прошлой мелодией. Сознание прошлого, данное вместе со вторым тоном, репрезентирует «только что прошлое», которое ранее было дано изначально, следовательно — прошлое «только что прошлое». Как же воспроизведённое теперь оказывается репрезентацией прошлого? Ведь воспроизведённое теперь непосредственно репрезентирует именно теперь. Как возникает отсылка к чему-то прошлому, что может быть дано изначально только в форме «только что прошлого»?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо заняться различием, на которое мы до сих пор лишь намекали, — а именно различием между простой фантазией временно протяжённого объекта и воспоминанием. В простой фантазии не дано полагания воспроизведённого теперь и совпадения этого теперь с прошлым теперь. Воспоминание же полагает воспроизведённое и в этом полагании даёт ему позицию по отношению к актуально настоящему теперь и сфере изначального временного поля, к которому само воспоминание принадлежит. Только в изначальном временном сознании может быть установлено отношение между воспроизведённым теперь и прошлым. Репрезентационный поток — это поток фаз переживания, структурированный точно так же, как структурирован любой время-конституирующий поток, и поэтому сам являющийся время-конституирующим потоком. Здесь обнаруживаются все оттенки и модификации, конституирующие временную форму; и подобно тому как имманентный тон конституируется в потоке тональных фаз, так единство репрезентации тона конституируется в потоке фаз репрезентации тона. Совершенно универсально, что в феноменологической рефлексии мы возвращаемся от всего, что в самом широком смысле является, представляется, мыслится и т. д., к потоку конституирующих фаз, подвергающихся имманентной объективации: а именно объективации [превращающей их] в перцептивные явления (внешние восприятия), воспоминания, ожидания, желания и т. д. как единства, принадлежащие внутреннему сознанию. Таким образом, репрезентации всех видов, как потоки переживания, обладающие универсальной время-конституирующей формацией, также конституируют имманентный объект: «длящийся процесс репрезентации, протекающий так-то и так-то».

Но, с другой стороны, репрезентации обладают своеобразным свойством, что в самих себе и во всех своих фазах переживания они являются репрезентациями… в другом смысле, что у них есть второй и иной вид интенциональности, свойственный только им и не всем переживаниям. Теперь эта новая интенциональность имеет особенность, что по форме она является «отражением» [Gegenbild] интенциональности, конституирующей время; и так как она воспроизводит в каждом из своих элементов момент презентационного потока, а в своих элементах, взятых как целое, — целый презентационный поток, она производит репродуктивное сознание репрезентированного имманентного объекта. Таким образом, она конституирует нечто двойственное: во-первых, через свою форму как потока переживания она конституирует репрезентацию как имманентное единство; затем, поскольку моменты переживания, принадлежащие этому потоку, являются репродуктивными модификациями моментов, принадлежащих параллельному потоку (который в обычном случае состоит из нерепродуктивных моментов), и поскольку эти репродуктивные модификации включают интенциональность, поток соединяется в конституирующее целое, в котором я сознаю интенциональное единство: единство воспоминаемого.

§ 24. Протенции в воспоминании

Чтобы понять включение этой конституированной единственности опыта — «памяти» — в единый поток опыта, необходимо учесть следующее: каждое воспоминание содержит интенции ожидания, чьё осуществление ведёт к настоящему. Каждый процесс, изначально конституирующий свой объект, одушевлён протенциями, которые пустотно конституируют грядущее как грядущее, схватывают его и приводят к осуществлению. Однако процесс воспоминания не просто обновляет эти протенции в памяти. Они присутствуют не только в процессе схватывания грядущего — они уже схватили его. Они осуществились, и мы осознаём это в воспоминании. Осуществление в воспоминательном сознании есть повторное осуществление (именно в модификации, принадлежащей полаганию памяти).

И если изначальная протенция, принадлежащая восприятию события, была неопределённой и оставляла открытой возможность того, что вещи будут иными или их вовсе не будет, то в воспоминании мы имеем заранее установленное ожидание, которое не оставляет всё это открытым — за исключением формы «незавершённого» воспоминания, обладающего иной структурой, нежели неопределённая изначальная протенция. И тем не менее это также включено в воспоминание. Таким образом, здесь уже возникают трудности интенционального анализа — сначала для события, рассматриваемого отдельно, а затем, по-новому, для ожиданий, касающихся последовательности событий вплоть до настоящего: воспоминание — не ожидание, но у него есть горизонт, направленный в будущее, а именно в будущее воспоминаемого; и этот горизонт фиксирован. По мере продвижения воспоминательного процесса этот горизонт раскрывается всё новыми способами, становясь богаче и живее. И в этом процессе горизонт наполняется всё новыми воспоминаемыми событиями. Те, что прежде лишь предуказывались, теперь квази-присутствуют — квази в модусе актуализирующего настоящего.

§ 25. Двойная интенциональность воспоминания

Если в связи с временным объектом мы отличаем содержание с его длительностью — которое может занимать разное место в контексте «того самого» времени — от его временной позиции, то в репродукции длящегося бытия мы имеем, помимо репродукции наполненной длительности, также интенции, касающиеся его позиции, — и они необходимы. Длительность не может быть даже представлена, или, точнее, даже положена, без того, чтобы она не была положена во временном контексте, без присутствия интенций, направленных на временной контекст. Более того, необходимо, чтобы эти интенции имели форму либо интенций, направленных в прошлое, либо интенций, направленных в будущее.

Двойственности интенций — направленных на наполненную длительность и на место этой длительности во времени — соответствует двойное осуществление. Весь комплекс интенций, составляющий явление прошлого длящегося объекта, имеет своё возможное осуществление в системе явлений, принадлежащих тому же самому длящемуся объекту. Интенции, направленные на временной контекст, осуществляются посредством продуцирования наполненных связей вплоть до актуального настоящего.

Следовательно, в каждом повторном представлении мы должны различать между репродукцией сознания, в котором прошлый длящийся объект был дан (то есть был воспринят или каким-то образом изначально конституирован), и тем, что присоединяется к этой репродукции как конституирующее сознание «прошлого», «настоящего» (одновременного с актуальным теперь) или «будущего».

Является ли последнее также репродукцией? Этот вопрос может легко ввести нас в заблуждение. Естественно, воспроизводится целое — не только тогда-настоящее сознания с его потоком, но «имплицитно» весь поток сознания вплоть до живого настоящего. Это означает — и это фундаментальная часть априорной феноменологической генетики, — что память течёт непрерывно, поскольку жизнь сознания течёт непрерывно и не просто складывается звено за звеном в цепь. Напротив, всё новое воздействует на старое; направленная вперёд интенция, принадлежащая старому, таким образом осуществляется и определяется, что придаёт репродукции определённую окраску. Здесь проявляется ретроактивный эффект, необходимый и априорный. Новое вновь указывает на новое, которое, появляясь, определяется и модифицирует репродуктивные возможности для старого, и так далее. Более того, ретроактивная сила простирается назад по цепи, поскольку репродуцированное прошлое несёт характер прошлого и неопределённую интенцию, направленную на определённое местоположение во времени относительно теперь.

Таким образом, это не так, будто мы имеем простую цепь «ассоциированных» интенций, где одна вызывает в памяти другую, а та — следующую (в потоке); скорее, мы имеем одну интенцию, которая сама по себе является интенцией, направленной на ряд возможных осуществлений.

Но это неинтуитивная, «пустая» интенция. Её объект — это объективный ряд событий во времени, и этот ряд есть смутное окружение того, что актуально воспоминается. Не является ли это универсальной характеристикой «окружения»: единая интенция, относящаяся к множеству взаимосвязанных объективностей и находящая своё осуществление в постепенной, отдельной и многообразной данности этих объективностей? Это также имеет место с пространственным фоном. И таким образом, каждая вещь в восприятии имеет свою обратную сторону как фон (ибо речь идёт не о фоне внимания, а об апперцепции). Компонент «непрезентативного восприятия», который принадлежит каждому трансцендентному восприятию как существенная часть, есть «сложная» интенция, которая может осуществляться в связях определённого рода, в связях данных. Передний план — ничто без фона. Являющаяся сторона — ничто без неявляющейся.

То же самое в единстве временного сознания: репродуцированная длительность — это передний план; интенции, направленные на включение [длительности во время], делают осознаваемым фон, временной фон. И это определённым образом продолжается в конституции темпоральности самого длящегося объекта с его теперь, до и после. У нас есть аналогии: для пространственной вещи — её включение в окружающее пространство и пространственный мир; с другой стороны, сама пространственная вещь с её передним планом и фоном. Для временной вещи: её включение во временную форму и временной мир; с другой стороны, сама временная вещь и её изменяющаяся ориентация относительно живого теперь.

§ 26. Различия между памятью и ожиданием

Мы также должны исследовать, стоят ли память и ожидание на одном уровне. Интуитивная память предлагает мне живую репродукцию длящейся событийности, и только интенции, указывающие назад на то, что предшествовало событию, и вперёд — вплоть до живого теперь, остаются неинтуитивными.

В интуитивном представлении будущего события я теперь интуитивно имею репродуктивный «образ» события, которое репродуктивно разворачивается. К этому образу прикреплены неопределённые интенции, направленные в будущее и в прошлое, то есть интенции, которые с самого начала события касаются его временного окружения, завершающегося в живом теперь. В этом отношении интуиция, принадлежащая ожиданию, есть перевёрнутая интуиция памяти, ибо в случае памяти интенции, направленные на теперь, не «предшествуют» событию, а следуют за ним. Как пустые интенции, направленные на окружение, они лежат «в противоположном направлении».

Теперь что касается способа, которым дано само событие. Существует ли принципиальная разница в том, что в памяти содержание события определено? Но память также может быть интуитивной и при этом не очень определённой, поскольку многие её интуитивные компоненты вовсе не имеют характера актуальной памяти. В случае «совершенной» памяти, конечно, всё вплоть до мельчайших деталей было бы ясным и характеризовалось бы как память. Но идеально это также возможно в случае ожидания. В целом ожидание оставляет многое открытым, и эта открытость вновь является характеристикой рассматриваемых компонентов. Однако в принципе conceivable (представимо) пророческое сознание (сознание, выдающее себя за пророческое) — то есть сознание, для которого каждая характеристика, принадлежащая ожиданию грядущего, находится в поле зрения: как, например, когда у нас есть точно определённый план и, интуитивно представляя запланированное, мы принимаем его, так сказать, целиком как будущую реальность. Тем не менее в интуитивном предвосхищении будущего также будет много незначительного, что заполняет конкретный образ, но во многих отношениях может существовать иначе, чем предлагает образ: изначально оно характеризуется как открытое.

Но существуют принципиальные различия в способе осуществления. Интенции, направленные в прошлое, необходимо осуществляются путём выявления контекстов, принадлежащих интуитивным репродукциям. Репродукция прошлого события с точки зрения его валидности (во внутреннем сознании) допускает завершение и подтверждение своих мнемических неопределённостей только путём превращения в репродукцию, в которой каждый компонент характеризуется как репродуктивный. Здесь речь идёт о таких вопросах, как: Действительно ли я видел это? Действительно ли я воспринимал это? Действительно ли у меня было это явление с именно таким содержанием? В то же время всё это должно быть включено в связь подобных интуиций, простирающихся вплоть до теперь.

Другой вопрос, конечно, следующий: Было ли являющееся реальным?

Ожидание, с другой стороны, находит своё осуществление в восприятии. Существенно для ожидаемого, что оно есть нечто, что будет воспринято. Более того, очевидно, что когда ожидаемое происходит, то есть становится настоящим, само состояние ожидания завершается; если будущее стало настоящим, то настоящее стало относительно прошлым. Это также относится к интенциям, направленным на окружение. Они также осуществляются через актуальность импрессионального переживания.

Несмотря на эти различия, интуиция, принадлежащая ожиданию, является столь же оригинальной и уникальной, как и интуиция прошлого.

§ 27. Память о настоящем

В сфере интуиции внешнего времени и внешней объективности необходимо учитывать ещё один тип непосредственной репродуктивной интуиции временных объектов (разумеется, все наши объяснения ограничивались непосредственной интуицией временных объектов, оставляя в стороне опосредованные, или неинтуитивные, ожидания и воспоминания).

На основе прежних восприятий, описаний или иным образом я могу представить себе нечто существующее сейчас, не имея его перед собой «в оригинале». В первом случае у меня действительно есть воспоминание, но я наделяю вспоминаемое длительностью вплоть до актуального теперь — без внутренне запомненных «явлений» для этой длительности. «Образ памяти» служит мне, но я не полагаю вспоминаемое как вспоминаемое; я не помещаю объект внутренней памяти в присущую ему длительность. Мы полагаем длящееся так, как оно предстаёт в этом явлении, полагаем являющееся теперь и каждое новое теперь и так далее — но не полагаем его как «прошедшее».

Мы знаем, что «прошедшее» в случае памяти не означает, будто в акте воспоминания мы создаём образ того, что существовало ранее, или конструируем нечто подобное. Напротив, мы просто полагаем являющееся, интуируемое — то, что, в соответствии со своей временностью, может быть интуировано лишь во временных модусах. А тому, что таким образом является, мы придаём — в модусе памяти, через интенцию, направленную на окружение явления, — позицию относительно актуального теперь.

Точно так же в случае репрезентации существующего-но-отсутствующего мы должны спросить об интенциях, направленных на окружение интуиции. Здесь, естественно, эти интенции совершенно иного рода: они не связаны с актуальным теперь через непрерывный ряд внутренних явлений, которые были бы целиком полагаемы.

Конечно, эта репродуктивная явленность не лишена контекста. Предполагается, что там является нечто длящееся, что было и есть сейчас, и будет. Таким образом, я «могу» так или иначе пойти и увидеть эту вещь, ещё застать её; затем вернуться и в повторяющихся «возможных» рядах явлений воспроизвести интуицию. И если бы я отправился некоторое время назад и пришёл туда (а это предписанная возможность, которой соответствуют возможные ряды явлений), то сейчас я имел бы эту интуицию как перцептивную, и так далее.

Таким образом, репродуктивно являющееся не характеризуется как внутренне-импрессионально бывшее, а являющееся — как воспринятое в своей временной длительности. Но здесь тоже существует отношение к hic et nunc (здесь и сейчас), и явление несёт определённый полагающий характер: оно принадлежит к определённой связи явлений (причём явлений, которые были бы «полагающими», позиционными на всём протяжении). И по отношению к последним оно обладает мотивирующим характером: интенции, направленные на окружение, всегда образуют ореол интенций для самих «возможных» явлений.

То же самое относится к интуиции длящегося бытия, которое я сейчас воспринимаю, полагаю, как существовавшее ранее — без того, чтобы я воспринимал его ранее или теперь вспоминал, — и полагаю, как нечто, что будет существовать в будущем.

§ 28. Сохранение объективной интенции в ретенционной модификации

Нередко случается, что пока ретенция только что прошедшего ещё жива, возникает репродуктивный образ этого: но, естественно, образ вещи так, как она была дана в точке теперь. Мы как бы повторяем только что пережитое. Эта внутренняя регенерация в репрезентации соотносит репродуктивное теперь с теперь, ещё живым в свежей памяти, и здесь происходит сознание тождества, выявляющее идентичность одного и другого.

(Этот феномен также показывает, что, помимо интуитивной части, сфере первичной памяти принадлежит пустая часть, простирающаяся гораздо дальше. Пока мы ещё удерживаем нечто прошлое в свежей — хотя и пустой — памяти, одновременно может возникнуть «образ» этого.)

Универсальный и фундаментально существенный факт состоит в том, что каждое теперь, погружаясь в прошлое, сохраняет свою строгую идентичность. Феноменологически выражаясь: сознание теперь, конституированное на основе материала «А», непрерывно преобразуется в сознание прошлого, в то время как одновременно строится ever new (всё новое) сознание теперь. В этой трансформации модифицирующееся сознание сохраняет свою объективную интенцию (что принадлежит к сущности временного сознания).

Каждое изначальное временное поле содержит непрерывную модификацию относительно акт-характеристик, конституирующих поле. Эту модификацию нельзя понимать так, будто в ряду аппрегензий, принадлежащих фазе объекта (т. е. ряда, начинающегося с возникновения аппрегензий как now-полагающих и нисходящего в последнее доступное феноменальное прошлое), происходит непрерывная модификация объективной интенции. Напротив, объективная интенция остаётся абсолютно той же и идентичной.

Тем не менее существует феноменальное «схождение на нет» — не только в отношении аппрегентных содержаний, которые угасают (определённый спуск от высшей точки ощущения в теперь к точке незаметности). Момент теперь характеризуется прежде всего, как новое. Теперь, только что погрузившееся в прошлое, уже не ново, а то, что новое оттеснило. В этом быть-оттеснённым лежит изменение.

Но хотя оттеснённое утратило характеристику теперь, оно остаётся абсолютно неизменным в своей объективной интенции — интенции, направленной на индивидуальную объективность (а именно интуитивной интенции). В этом отношении, следовательно, не представляется никакого изменения.

Однако здесь необходимо уточнить, что означает «сохранение объективной интенции». Полная аппрегензия объекта включает два компонента:

1. один конституирует объект относительно его вневременных определений;

2. другой производит временную позицию — быть-теперь, быть-прошедшим и т. д.

Объект как временной материал, как нечто, обладающее временной позицией и протяжённостью, как длящееся или изменяющееся, как сейчас-сущее и затем-бывшее, возникает исключительно из объективации аппрегентных содержаний — а значит, в случае чувственных объектов, из объективации чувственных содержаний.

При этом мы не упускаем из виду, что эти содержания сами являются временными объектами, что они производятся в последовательности как континуум пра-импрессий и ретенций, и что эти временные абрисы данных ощущения имеют значение для временных определений конституируемых через них объектов. Но в своём качестве репрезентантов качеств физической вещи (поскольку речь идёт о чистом «что» этих качеств) их временной характер не играет роли.

Аппрегентные данные, схватываемые вневременно, конституируют объект в его специфическом составе — и пока этот состав сохраняется, мы уже можем говорить о тождестве.

Но когда ранее мы говорили о сохранении отношения к чему-то объективному, это означало, что объект остаётся сохранён не только в своём составе, но и как индивидуальный объект — а значит, как временно определённый объект, который отступает во времени вместе со своей временной определённостью.

Это отступание есть изначальная феноменологическая модификация сознания, через которую образуется всё увеличивающаяся дистанция по отношению к актуальному теперь, постоянно заново конституируемому. Эта растущая дистанция возникает благодаря непрерывному ряду изменений, удаляющихся от актуального теперь.

§ 31. Первичное впечатление и объективная индивидуальная временная точка

На этом этапе мы, кажется, приходим к антиномии: объект, уходя в прошлое, постоянно меняет своё положение во времени, и в то же время, уходя в прошлое, он должен сохранять своё временное положение. В действительности объект первичной памяти, который непрерывно отодвигается назад, вовсе не меняет своего места во времени, а лишь изменяет своё расстояние от актуально настоящего «теперь». И это происходит потому, что актуально настоящее «теперь» принимается за постоянно новую объективную временную точку, тогда как прошедший временной момент остаётся тем, чем он является. Теперь возникает вопрос: как, перед лицом феномена постоянного изменения временного сознания, возникает сознание объективного времени и, прежде всего, идентичных временных позиций? Этот вопрос тесно связан с вопросом о конституировании объективности индивидуальных временных объектов и событий: вся объективация осуществляется во временном сознании; без прояснения идентичности временной позиции не может быть прояснена и идентичность объекта во времени.

Изложенная более подробно, проблема такова. Фазы «теперь», принадлежащие восприятию, непрерывно подвергаются модификации; они не сохраняются в неизменном виде — они утекают. В этом процессе конституируется то, что мы называем «погружением в прошлое». Тон звучит сейчас и сразу же уходит в прошлое — он, тот же самый тон, погружается в прошлое. Это касается тона в каждой из его фаз, а значит, и тона в целом. Погружение в прошлое до некоторой степени кажется понятным благодаря нашим размышлениям до этого момента. Но как происходит, что, несмотря на уход тона в прошлое, мы тем не менее утверждаем, что ему принадлежит фиксированная позиция во времени, что временные точки и временные протяжённости могут быть идентифицированы в повторяющихся актах, как показал наш анализ репродуктивного сознания? Тон и каждая временная точка в единстве длящегося тона действительно имеют свою абсолютно фиксированную позицию в «объективном» (пусть даже имманентном) времени. Время фиксировано, и в то же время время течёт. В потоке времени, в непрерывном погружении в прошлое, конституируется не текущее, абсолютно фиксированное, идентичное, объективное время. В этом и состоит проблема.

Для начала давайте рассмотрим более внимательно ситуацию с тем же самым тоном, уходящим в прошлое. Почему мы говорим о том же самом тоне, который уходит в прошлое? Тон строится во временном потоке посредством своих фаз. Мы знаем, что каждая фаза (например, фаза, принадлежащая актуально настоящему «теперь»), подчиняясь закону непрерывной модификации, тем не менее должна являться, так сказать, объективно той же самой, той же самой тональной точкой, поскольку здесь представлен континуум аппрегензии, управляемый идентичностью смысла и существующий в непрерывном совпадении. Совпадение касается вневременного материала, который сохраняется в потоке именно как идентичность объективного смысла. Это верно для каждой фазы «теперь». Но каждое новое «теперь» именно ново и феноменологически характеризуется как новое. Даже если тон продолжается настолько неизменно, что малейшее изменение нам незаметно, то есть даже если каждое новое «теперь» обладает в точности тем же самым содержанием аппрегензии в отношении качества, интенсивности и т. д. и несёт в себе ту же самую аппрегензию — даже если всё это так, тем не менее проявляется изначальное различие, принадлежащее новому измерению. И это различие является непрерывным. Рассматривая феноменологически, только точка «теперь» характеризуется как актуально настоящее «теперь», то есть как новое; предшествующая точка «теперь» предстаёт как подвергшаяся своей модификации, точка перед ней — своей дальнейшей модификации и так далее. Этот континуум модификаций в содержаниях аппрегензии и построенных на них аппрегензиях создаёт сознание протяжённости тона вместе с непрерывным уходом в прошлое уже протяжённого.

Но как, перед лицом феномена непрерывного изменения временного сознания, возникает сознание объективного времени и, прежде всего, сознание идентичной временной позиции и временной протяжённости? Ответ таков: это происходит благодаря тому, что, в противовес потоку процесса отодвигания во времени, в противовес потоку модификаций сознания, объект, который предстаёт отодвинутым, аппрецептивно сохраняется в абсолютной идентичности — а именно объект вместе с полаганием как «это», которое он претерпел в точке «теперь». Непрерывная модификация аппрегензии в непрерывном потоке не затрагивает её «как что», её смысл. Модификация не интендирует новый объект и не новую фазу объекта. Она не даёт новых временных точек, но постоянно тот же самый объект с теми же временными точками. Каждое актуально настоящее «теперь» создаёт новую временную точку, потому что оно создаёт новый объект, точнее, новую объектную точку, которая удерживается в потоке модификации как одна и та же индивидуальная объектная точка. А континуум, в котором новое «теперь» конституируется снова и снова, показывает нам, что речь идёт не о «новизне» как таковой, а о непрерывном моменте индивидуации, в котором временная позиция имеет своё происхождение. Сущность модифицирующего потока такова, что эта временная позиция предстаёт передо мной как идентичная и с необходимостью идентичная. «Теперь» как актуально настоящее «теперь» — это данность настоящего временной позиции. Когда феномен отступает в прошлое, «теперь» приобретает характеристику бытия прошлым «теперь»; но оно остаётся тем же самым «теперь», только предстаёт передо мной как прошлое по отношению к текущему актуальному и временно новому «теперь».

Таким образом, объективация временного объекта основывается на следующих моментах: содержание ощущения, принадлежащее разным актуально настоящим точкам «теперь» объекта, может оставаться абсолютно неизменным по качеству, но всё же не обладать истинной идентичностью в этой идентичности содержания, как бы далеко она ни простиралась. То же самое ощущение сейчас и в другом «теперь» обладает различием — а именно феноменологическим различием, — которое соответствует абсолютной временной позиции; это различие является первоисточником индивидуальности «этого», а тем самым и абсолютной временной позиции. Каждая фаза модификации имеет «по сути» то же самое качественное содержание и тот же временной момент, хотя и модифицированный; и она имеет их в себе таким образом, что благодаря им становится возможным последующее схватывание идентичности. Это относится к стороне ощущения или, коррелятивно, к стороне основы аппрегензии. Разные моменты поддерживают разные стороны аппрегензии, собственно объективации. Одна сторона объективации находит свою основу чисто в качественном содержании материала ощущения: это даёт временной материал — например, тон. Этот материал сохраняется как идентичный в потоке модификации прошлого. Вторая сторона объективации происходит из аппрегензии репрезентантов временных позиций. Эта аппрегензия также непрерывно поддерживается в потоке модификации.

Подведём итог: тональная точка в своей абсолютной индивидуальности удерживается в своей материи и своей временной позиции, и именно последняя впервые конституирует индивидуальность. Добавим к этому, наконец, аппрегензию, которая по сути принадлежит модификации и которая, удерживая протяжённую объективность с её имманентным абсолютным временем, позволяет проявиться непрерывному процессу отодвигания в прошлое. Таким образом, в нашем примере с тоном каждая точка «теперь» постоянно нового звучания и затухания имеет свой материал ощущения и свою объективирующую аппрегензию. Тон предстаёт передо мной как звук ударенной струны скрипки. Если мы снова отвлечёмся от объективирующей аппрегензии и посмотрим чисто на материал ощущения, то, что касается его материи, это постоянно тон c, его тембр и качество неизменны, его интенсивность, возможно, колеблется и так далее. Это содержание, понимаемое чисто как содержание ощущения, лежащее в основе объективирующей апперцепции, является протяжённым — то есть каждое «теперь» имеет своё содержание ощущения, и каждое другое «теперь» имеет индивидуально иное содержание, даже если содержание материально точно такое же. Абсолютно тот же самый c сейчас и позже совершенно одинаков с точки зрения ощущения, но c сейчас индивидуально отличается от c позже.

Что здесь означает «индивидуальное»? Это изначальная временная форма ощущения или, как я могу также выразиться, временная форма изначального ощущения, здесь — ощущения, принадлежащего текущей точке «теперь» и только ей. Но сама точка «теперь» должна, строго говоря, определяться через изначальное ощущение, так что высказанное утверждение следует воспринимать лишь как указание на то, что подразумевается. Впечатление, в отличие от фантазма, отличается характером изначальности.

Теперь внутри впечатления нам следует особо выделить первичное впечатление, которому противостоит континуум модификаций в первичном мемориальном сознании. Первичное впечатление есть нечто абсолютно немодифицированное, первоисточник всего дальнейшего сознания и бытия. Первичное впечатление имеет своим содержанием то, что означает слово «теперь», взятое в самом строгом смысле. Каждое новое «теперь» есть содержание нового первичного впечатления. Все новые первичные впечатления непрерывно вспыхивают с новой материей, то той же самой, то изменяющейся. Что отличает первичное впечатление от первичного впечатления, так это индивидуализирующий момент впечатления изначальной временной позиции, который принципиально отличается от качества и других материальных моментов содержания ощущения. Момент изначальной временной позиции, конечно, сам по себе ничто; индивидуация — это ничто в дополнение к тому, что имеет индивидуацию. Вся точка «теперь», всё изначальное впечатление претерпевает модификацию прошлого; и только посредством этой модификации мы исчерпываем полное понятие «теперь», поскольку оно является относительным понятием и отсылает к «прошлому», так же как «прошлое» отсылает к «теперь». Эта модификация затрагивает прежде всего ощущение, не отменяя его универсального импрессионального характера. Она модифицирует всё содержание первичного впечатления как в отношении его материи, так и в отношении его временной позиции, но модифицирует именно в том смысле, в каком это делает модификация фантазии; то есть модифицирует всецело, но не изменяет интенциональную сущность (всё содержание).

Таким образом, материя — та же самая материя, временная позиция — та же самая временная позиция, изменился лишь модус данности: это данность прошлого. Объективирующая аппрегензия, следовательно, основывается на этом материале ощущения. Даже если мы смотрим чисто на содержания ощущения (отвлекаясь от трансцендентных апперцепций, которые, возможно, на них основываются), мы осуществляем апперцепцию: «временной поток», длительность тогда оказывается в нашем поле зрения как своего рода объективность. Объективность предполагает сознание единства, сознание идентичности. Здесь мы схватываем содержание каждого первичного ощущения как оно само. Первичное впечатление даёт тональную точку-индивидуум, и этот индивидуум идентично тот же самый в потоке модификации прошлого: аппрегензия, относящаяся к этой точке, пребывает в непрерывном совпадении в модификации прошлого, и идентичность индивидуума есть eo ipso идентичность временной позиции. Непрерывное возникновение всё новых первичных впечатлений, схватываемых как индивидуальные точки, снова и снова даёт новые и разные временные позиции. Континуум даёт континуум временных позиций. Таким образом, в потоке модификации прошлого передо мной предстаёт непрерывный отрезок времени, наполненный звуком, но таким образом, что только одна его точка дана через первичное впечатление, а оттуда временные позиции непрерывно проявляются в разных степенях модификации, уходя в прошлое.

Каждое воспринимаемое время воспринимается как прошлое, заканчивающееся в настоящем. А настоящее есть предел. Всякая аппрегензия, как бы трансцендентна она ни была, связана этим законом. Если мы воспринимаем стаю птиц или отряд кавалерии на галопе и тому подобное, мы находим в субстрате ощущения описанные различия: всё новые первичные ощущения, несущие с собой характеристику, определяющую их временную позицию и вызывающую их индивидуацию; и, с другой стороны, те же модусы в аппрегензии. Именно таким образом нечто объективное само — полёт птиц — предстаёт как изначально данное в точке «теперь», но как полностью данное в континууме прошлого, заканчивающегося в «теперь» и непрерывно заканчивающегося во всё новом «теперь», в то время как то, что непрерывно предшествовало, отступает всё дальше в континуум прошлого. Являющееся событие постоянно обладает идентичной абсолютной временной ценностью. По мере того как его прошедшая часть отодвигается всё дальше в прошлое, событие отодвигается в прошлое вместе со своими абсолютными временными позициями и, соответственно, со всей своей временной протяжённостью: то есть одно и то же событие с той же абсолютной временной протяжённостью непрерывно предстаёт (пока оно вообще предстаёт) как идентично то же самое, за исключением того, что форма его данности иная. С другой стороны, в живой исходной точке бытия, в «теперь», одновременно возникает всё новое первичное бытие, по отношению к которому расстояние временных точек события от актуально настоящего «теперь» непрерывно увеличивается; и, следовательно, возникает явление погружения назад, удаления.