Kitobni o'qish: «Сбивать ракеты научились… Дорога длиною в жизнь»

© 2018, Гаврилин Е.В.

© 2018, АО «РИЦ «ТЕХНОСФЕРА», оригинал-макет, оформление

* * *

 
При этом хочется сказать
«Партнерам» нашим всех мастей:
У нас нет цели нападать,
Не дай Бог вам таких затей!
 

К читателю

Предлагаемая книга посвящена людям очень непростой судьбы – военным инженерам, специалистам-испытателям новейших образцов вооружения и боевой техники. Общеизвестно, насколько ярко и глубоко освещается в прессе профессия летчиков-испытателей, что вполне логично и справедливо. Это героическая профессия, и она заслуживает подробного рассказа на самом высоком уровне. Но в то же время на многих полигонах министерства обороны трудятся тысячи и тысячи офицеров-испытателей, которые аттестуют и дают путевку в жизнь самой современной боевой технике и вооружению. Их труд не окружен ореолом пиара, но он неподъемно тяжел и ответственен, а зачастую связан с опасностью и нанесением ущерба здоровью.

В послевоенные годы выросли профессионалы-испытатели высочайшего уровня, появились новые школы испытателей, целые династии этой уникальной профессии. С этой точки зрения данная книга будет интересна не только профессионалам, но в большей мере – любой категории людей, которые понимают, что такое риск и что такое ответственность, поскольку эти два понятия неразрывно связаны с профессией испытателя.

С чистым сердцем и помыслом представляю на Ваш суд эту книгу в надежде, что Вам удастся в ней найти интересные ответы на многие вопросы, что в нашей жизни зачастую бывает крайне важно.

С уважением, Евгений Васильевич Гаврилин

Десятый государственный полигон ПРО (место действия)

Вместо пролога

Эти события происходили в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов. Несколько слов о месте действия: представьте себе карту среднеазиатской части Советского Союза. Вы непременно увидите огромное белое пятно, расположившееся между Аральским морем и озером Балхаш. Так вот, в упомянутые годы в этом забытом Богом регионе происходили события поистине эпохального значения. В районе Приаралья (сегодня здесь расположен всем известный космодром Байконур) испытывались первые советские межконтинентальные баллистические ракеты и ракеты запуска космических кораблей, в том числе пилотируемых. В районе Прибалхашья (сегодня у всех на слуху Балхашский полигон или полигон «Сары-Шаган») отрабатывались системы поражения баллистических ракет на траектории их полета, т. е. системы ПРО.

Работы велись небывало высокими темпами, и уже 4 марта 1961 года на Балхашском полигоне впервые в мире был осуществлен успешный перехват баллистической ракеты в полете. А 12 апреля 1961 года с полигона Байконур был выполнен первый в истории человечества запуск в космос советского космонавта Юрия Алексеевича Гагарина.

Если второе событие захлестнуло весь мир, не оставив равнодушных, что вполне естественно и справедливо, то первое прошло тихо и практически незаметно, хотя это было тоже эпохальное событие. Приводят такое утверждение: американцы смогли решить подобную задачу только через двадцать три года.

По этому поводу, кстати, много лет идет спор о том, чем это молчание было вызвано. Некоторые специалисты утверждают, что подобная несправедливость есть недооценка важности решения задачи противоракетной обороны в нашей стране. Мне представляется, что это не так.

Ниже, в конце раздела о Григории Васильевиче Кисунько, приводится телеграмма, направленная с полигона в высшие партийно-государственные инстанции, с докладом о результатах первого перехвата баллистической цели. Обратите внимание на гриф секретности – высший гриф! Следовательно, сохранению этой тайны был придан высший приоритет в стране. Кстати, мы прекрасно помним: когда вся планета праздновала полет Ю.А. Гагарина, не назывались фамилии Главного конструктора и Главного теоретика. Это тоже было государственной тайной. Убежден, что это было абсолютно правильно. У нашего противника должна создаваться максимальная неопределенность знания о состоянии достигнутого уровня нашего вооружения, техники, технологий, возможностях их развития и применения. Альтернативная точка зрения в полной красе была продемонстрирована в лихие 90-е годы, когда страна практически донага раскрылась перед всем миром и особенно перед американцами. Об этом весьма красноречиво перед многомиллионной аудиторией сказал наш президент. Все госсекреты ушли с молотка за бугор, а Россия осталась ни с чем. В этом смысле неплохо было бы поучиться у американцев. Они в свободной печати публикуют любую информацию, пока ведутся исследования и поиски направлений развития. Как только наметился конкретный результат, закрывается любая информация и уже ничего невозможно ни официально получить, ни добыть. Безусловно, такая закрытость создает дополнительные сложности в работе конструкторов, ученых, разработчиков. Из двух зол приходится выбирать наименьшее, и, естественно, в этом выборе приоритет всегда будет стоять на стороне интересов государства.

Это были весьма общие, но совершенно необходимые рассуждения, чтобы в дальнейшем у читателя не возникали недоуменные вопросы. И еще о чем хотелось бы сказать. Мы прибыли на Балхашский полигон по приглашению командования полигона и властей города Приозерска на торжественные мероприятия, посвященные юбилею первого перехвата баллистической ракеты. Об этом говорилось выше. Полигон и город блестяще подготовились к мероприятиям. Удивительные по своей теплоте и душевности встречи участников событий тех лет, незабываемые мгновения общения. А сколько прозвучало новых стихов, посвященных этому событию, из уст самих авторов! Одним из них был мой постоянный спарринг-партнер по системе «А» Юлий Цуков. В 60-е годы мы с ним, оба капитаны, работали главными инженерами: он – на 2-й площадке, я – на 1-й. За четыре года нашего взаимодействия мы достаточно хорошо узнали друг друга. Юлий – подвижный, динамичный офицер, классный специалист и блестящий инженер-испытатель. В тот день он предстал в образе полковника, дипломированного ученого одного из военных институтов. И, самое удивительное, он вырос на полигонной тематике в хорошего поэта. На вечере встречи он читал много прекрасных стихов, и они бальзамом ложились на наши души. Эта встреча оставила в каждом из нас короткий, но глубокий след. Расходились поздно, прощаться не хотелось. Вот тогда начальник полигона предложил желающим утром проехать по маршрутам, освоенным много лет назад в бытность нашей службы на полигоне. Транспорт он гарантировал. Без малейших колебаний мы дружно согласились. Итак, до утра.

Можно ли полюбить технику с первого взгляда?

Начальник полигона оказался человеком дела и хозяином своего слова. Ровно в семь часов утра у гостиницы «Люкс» стоял новенький автобус марки ПАЗ с офицером – старшим по автобусу. Желающих проехать по некогда накатанному маршруту оказалось человек восемь. Мы быстро разместились, выбрав по собственным соображениям самые удобные места в салоне. На улице было довольно холодно, а в автобусе тепло и уютно. Со сна говорить не хотелось, поэтому все пассажиры дремали, продолжая добирать недосып.

Стоило мне только прикрыть глаза, как отчетливо всплыла картина сорокалетней давности. Тот же маршрут, тоже автобус, те же пассажиры. Правда, автобус был не столь комфортабельный – тогда был видавший виды зеленый АП-4. Так же шустро погрузились, старший скомандовал, и автобус с грохотом помчал нас за сто пятьдесят километров в безжизненную и непригодную для жизни степь, вернее пустыню.

Как сейчас помню: настроение было препаршивое, общаться ни с кем не хотелось, да я и не знал ни одного пассажира в автобусе. Прослужив до полигона два года в радиотехническом полку, который нес постоянное боевое дежурство, войдя полноправным членом в воинский коллектив, было обидно потерять все это одномоментно и ради чего? Эти мысли терзали душу всю дорогу, пока зеленый трудяга, как бы извиняясь перед пассажирами за доставляемые неудобства, упорно двигался в нужном направлении. Через три часа прибыли на первую площадку разбитые и раздосадованные. Первым желанием было с ходу положить начальству рапорт на стол, но гамма свалившихся за прошедшие сутки ощущений, помноженная на дорожные пытки и усталость, сделали свое дело. Никакого рапорта класть, конечно же, не стал, с трудом устроился в гостинице и … заснул мертвецким сном, не обращая внимания на возможное соседство с фалангами, скорпионами и прочей нечистью.

На следующее утро, не дав как следует прийти в себя, нам предложили ознакомиться с техникой, на которой предстоит, по всей видимости, много лет работать. До технологического сооружения было около сотни метров, преодолевая которые, мы успели узнать, что это мощный радиолокатор, решающий специальные задачи. О том, какие задачи решает это чудо радиолокационной техники, не было сказано ни слова. И вообще, мы обратили внимание на то, что офицеры части, с которыми мимолетно приходилось встречаться, постоянно уклоняются от ответов на прямо поставленные вопросы. Во всех обращениях к нам чувствовалась какая-то недосказанность, что-то явно было за скобками. Но времени на анализ и оценку ситуации у нас не было, да и особого желания, если честно сказать, тоже.

И вот мы находимся внутри технологического помещения, в котором располагаются основные системы радиолокатора. Антенна, как оказалось, их две – основная большая под куполом расположена на крыше здания, другая, значительно меньших размеров, – в непосредственной близости от здания. Нам представили начальника этого радиолокатора Олега Федоровича Фролова, и он провел нас по всем системам локатора, в очень популярной и доступной форме давая пояснения по существу возникающих вопросов. Первое впечатление об этом офицере у меня лично сложилось к концу нашей полуторачасовой экскурсии. Перед нами был офицер, прекрасно подготовленный в вопросах радиолокации, до нюансов знающий вверенную ему технику, человек высокоэрудированный во многих областях человеческих знаний.

Забегая вперед, скажу, что, проработав с Олегом много лет, должен признать справедливость этих первых оценок, но, несомненно, характеризовали они только малую толику тех потенциальных возможностей, которыми обладал этот человек.

Удивительно понятный, глубоко профессиональный в изложении Фролова материал и увиденное своими глазами лично меня привели, как говорится, в состояние ступора. Я окончил в Харькове Артиллерийскую радиотехническую академию имени маршала Советского Союза Л.А. Говорова, почти три года служил начальником мастерских по ремонту радиолокационного вооружения в 27-м радиотехническом полку. Полк нес круглосуточное боевое дежурство, и на вооружении полка было более трех десятков радиолокационных станций различной модификации, диапазонов длин волн, целевого предназначения. К данному моменту времени в полку меня считали наиболее подготовленным специалистом как в теоретическом, так и в практическом плане.

И вот этот «хорошо подготовленный» специалист стоит посреди длинного коридора, ошеломленный и раздавленный услышанным и увиденной мощью современной радиолокации. Из оцепенения меня вывел голос Фролова, предложившего познакомиться с офицерами, которые работают на системах локатора. На мой взгляд, без понимания того, что же так сильно поразило меня, трудно будет двигаться дальше. Наверное, будет правильным попробовать описать увиденное глазами человека, впервые столкнувшегося с этим чудом, как оказалось, именуемым РТН – радиолокатор точного наведения.

Прежде всего это гигантская антенна, весившая десятки тонн и при этом вращающаяся с огромной для такого веса скоростью, способная занять необходимое положение в любой точке верхней полусферы. Находиться рядом с такой стремительно вращающейся махиной, прямо скажу, – занятие не для слабонервных.

Подавляла современным уровнем технологическая культура конструирования, компоновки, монтажа аппаратуры. Практически исчезли вакуумные электронные лампы, их заменила полупроводниковая компонентная база. У нас в радиотехнических войсках все радиолокационные средства базировались на электровакуумных приборах, эксплуатация такой техники была крайне сложной и напряженной, поскольку, как известно, надежность вакуумных приборов крайне низка.

И еще хотелось бы подчеркнуть один существенный момент. Все войсковые радиолокаторы размещаются в кабинах типа «кунг» (кузов-фургон), в связи с чем комфорта дежурным сменам трудно ожидать. На этом же локаторе все оборудование размещено в шкафах-стойках, находящихся в кондиционированных помещениях. Отсюда удобство эксплуатации, минимальные затраты на восстановление отказавшей аппаратуры и, что немаловажно, комфортная работа обслуживающего персонала.

Поэтому все увиденное и услышанное перевернуло мне душу. Мои вчерашние ворчания были просто ничтожны по сравнению с гигантскими задачами, которые люди, наши офицеры, решают вот тут и сейчас. Мне, безусловно, ни цели, ни задачи пока никто не ставил, но по характеру техники, ее мощи такому специалисту, как я, нетрудно было понять, хоть и в первом приближении, их грядущую масштабность и целевую направленность. Короче говоря, я был пленен всерьез и навсегда. То ли такое стечение обстоятельств, то ли предыдущая практика все более настойчиво говорили о том, что прогресс в технике, особенно в информационной ее компоненте, должен идти более быстрыми темпами, но, как говорят сейчас молодые люди, я «запал» на этот радиолокатор. И вот сорок лет спустя в этом весьма приличном автобусе я еду на свидание со своей первой любовью. Я знаю в деталях ее судьбу, знаю, что давным-давно купол, укрывавший локатор от атмосферных осадков, истлел и был снят, многие функциональные устройства и блоки были утилизированы. И, тем не менее, я с нетерпением ждал этой встречи. А теперь попробуйте спросите себя, может ли быть в системе человек – техника любовь с первого взгляда. Для меня ответ однозначен. А для вас?

Очень быстро и незаметно в памяти пролетели эти воспоминания, я даже не успел понять, задремал ли в ходе этого процесса или наяву продолжал разбираться в тех чувствах, воспоминаниях, которые, как снежный ком, обрушились на меня в эти последние два дня.

Кажется, я стал понимать, что для меня эта поездка скорее всего станет не просто прогулкой по знакомым местам, – это будут воспоминания, конвертированные в серьезные размышления о судьбе офицера, прошедшего большой и сложный путь, и не только по этой дороге, по которой неспешно катил наш автобус. Я почувствовал, что эта мысль стала захватывать меня, появилось чувство спортивного азарта. Дремота сразу ушла куда-то, стали возникать картины близкого и далекого прошлого, наполненные размышлениями о проблемах, которые встречались на тернистом пути создания новой военной техники и беспрецедентно уникальных систем оружия. Причем характерно то, что эти проблемы занимают огромный диапазон в жизни участника указанных событий: от простейших человеческих, в том числе чисто бытовых, до серьезнейших научно-практических, а подчас носящих и стратегический характер. Каким-то внутренним чутьем почувствовал, что память сейчас начнет из своих закоулков «вытаскивать» давно забытые явления и события. И от этого не спрятаться и не уйти, поскольку практически все, чем мне приходилось заниматься долгие годы жизни, связано с этим самым полигоном, по одной из дорог которого мы сейчас едем. За многие десятилетия своей деятельности пришел к твердому пониманию, что это на самом деле ее, моей жизни, альма-матер. Поэтому просьба к читателю не удивляться, казалось бы, некоторым хитросплетениям, которые будут встречаться по ходу нашей поездки. Все обусловлено и взаимосвязано в мире создания современного вооружения.

Вот и Сары-Шаган

Открыв глаза, я понял, что мы как раз подъезжаем к перекрестку дорог, одна из которых ведет к железнодорожной станции Сары-Шаган. С этой неказистой станцией связана, без всякого преувеличения, судьба каждого офицера, проходившего службу на полигоне. Это исходная точка многих судеб, удач и разочарований. Вспомнилось начало моей собственной службы после окончания военной академии.

В середине сентября 1959 года, отгуляв положенный отпуск, я оказался в городе Тбилиси, в штабе корпуса противовоздушной обороны, где должен был получить назначение в конкретную часть. После некоторых формальных бесед с руководством корпуса я получил направление в 27-й радиотехнический полк, располагавшийся в городе Батуми, куда и выехал в этот же день поездом. В этом месте хотелось бы остановить дальнейший рассказ и поделиться некоторыми размышлениями и наблюдениями.

Сары-Шаган в 50-е годы прошлого века

Я не случайно упомянул о проведенных формальных беседах с руководством корпуса. Это действительно были формальные беседы, скорее всего для «галочки». С подобной практикой мне приходилось сталкиваться весьма часто и в будущем. Первая встреча впервые прибывшего на службу в действующую часть офицера, по-моему, не должна была носить столь откровенно формальный характер. Очень часто сегодня можно услышать упреки в адрес самых высоких руководителей страны в том, что последние годы армия разрушается, что теряются какие-то основополагающие принципы ее построения и тому подобное. Мне представляется, что все эти процессы начались не сегодня, а значительно раньше. Размывание понятия «офицерский корпус» уже шло достаточно долго до моего прибытия в действующую часть. Прибыв в корпус, а затем в полк, я не ощутил того состояния, которое свидетельствовало бы о том, что оказался в тесной офицерской среде, где господствуют дружба, взаимовыручка, честь. Думается, основной вклад в размывание офицерского корпуса внесли, как это ни странно, политработники. Я всегда вспоминаю крылатую фразу одного из наших преподавателей академии, боевого летчика, участника Великой Отечественной войны, кавалера шести орденов Боевого Красного Знамени, который на занятиях частенько произносил такую фразу: «Самые глупые люди – это политработники!». Во время войны, может быть, их влияние на все процессы было не столь велико, но когда закончилась война, они развернулись в полную силу. Вот тогда-то эта глупость и стала фактически основным инструментом реализации государственной политики нашей страны. Отсюда знаменитая кукуруза, Малая Земля, перестройка, социализм с человеческим лицом, бесконечные бесплодные реформы. Не могло это не отразиться и на армии, на офицерском корпусе. Достаточно ярким примером служит расправа с величайшим полководцем всех времен Георгием Константиновичем Жуковым. Что же тогда говорить о других? А эти «знаменитые» сокращения армии на миллион двести, затем на шестьсот тысяч человек? А какие офицеры попали под этот топор? Люди, прошедшие войну, грамотные специалисты, офицеры чести. Много было их и у нас в полку, и почти всех вырубило это бездумное сокращение. Причем людей выбрасывали на улицу, как бездомных собак. Не имея достаточной выслуги лет, они оказывались в отчаянном положении. Жены не могли найти работу, да и самих офицеров никто на работу не брал. Это же Грузия, надо понимать, но понимать никто не хотел! У каждого офицера два-три ребенка – страшная картина. Больно и грустно вспоминать об этом. Это было самое настоящее уничтожение офицерского корпуса как неформального объединения, выполняющего по духу функции элитной стабилизирующей структуры всего нашего общества. Одним из направлений этого разрушительного процесса, воздействие которого я испытал на себе, прибыв в часть, было формальное, если не сказать наплевательское, отношение к молодым офицерам, начинающим армейскую службу. Действительно, попробуйте оценить состояние молодого офицера, только что прибывшего в часть и побеседовавшего с командиром полка. Что ему говорят? С жильем помочь не можем, единственное, чем располагаем, – так это комната для приезжих из радиолокационных рот офицеров, в которой две кровати. Ни совета, ни рекомендаций, каким путем можно найти жилье и как устроиться человеку, который впервые в этом городе, совершенно не в курсе ситуации и порядков в нем, да и в полку тоже. Комната для приезжих представляла собой каморку площадью метров девяти. Две кровати практически всегда были заняты командировочными, так что чуть задержишься – и на твоей кровати уже кто-то спит. Где ночевать? Идешь в казарму к срочникам и ложишься на свободное место, хозяин которого в этот момент находится на дежурстве. Кстати, с этими ночевками в казарме у меня связан один забавный эпизод, о котором вдруг вспомнилось.

По прошествии некоторого времени, когда я уже пообвыкся в полку и у меня появились товарищи и друзья, в полк приехал один из моих друзей, старший лейтенант Кореньков Петр Петрович. Петр служил в радиолокационной роте недалеко от Батуми, и я у них познавал азы боевого дежурства. Там мы с ним познакомились и подружились. Так вот, Петр Петрович, приехав в полк, не успел закончить за день все свои дела и решил заночевать. Поскольку места в нашей ночлежке были уже заняты, я ему предложил отправиться со мной в солдатскую казарму. Он согласился. Устроились рядом на солдатских кроватях, лежим в полудреме и потихоньку разговариваем. Я лежу на боку, повернувшись лицом к Петру, а он лежит на спине, и на фоне окна я отчетливо вижу его профиль. Вдруг вижу: по одеялу Петра бежит мышь. Она шустро пробежала по его накрытому одеялом телу, прошмыгнула по лицу и куда-то соскочила. Петр онемел от ужаса. Пауза длилась секунды две-три, затем ночную тишину расколол рев Петра Петровича. Дико крича, он вскочил с кровати, начал плеваться и нещадно материться. Вся казарма проснулась, я пытался его урезонить, но это только подливало масла в огонь. С великим трудом удалось его угомонить, но спать он отказался наотрез. Мы вышли на улицу, посидели, Петя успокоился, и мы пошли «добирать» остатки сна. Спустя сорок лет мы с ним неожиданно встретились уже в Подмосковье, в Тарасовке. Оказалось, что он давно на пенсии, живет в городе Пушкино, прочитал как-то в местной газете заметку обо мне и инициировал нашу встречу. Первое, о чем он меня спросил, – а помню ли я, как в казарме по его лицу и губам пробежала мышь. Посмеялись. Эпизод, конечно, смешной и грустный одновременно. Прослужив более тридцати лет в нечеловеческих условиях, Петр уволился из армии в звании майора – здоровья нет, с женой в разводе, внутри пустота и страшная апатия… Таких вот веселых эпизодов с очень грустным окончанием в жизни было предостаточно.

Как говорится, если не везет, то это надолго. Очень схожей с этой оказалась история моего появления на полигоне, куда я был переведен в спешном порядке (без моего согласия) приказом главкома. Появившись в отделе кадров полигона и доложив о своем прибытии, я в очередной раз, мягко говоря, удивился. Оказывается, меня никто здесь не ждал и мое трудоустройство – это не что иное, как большая головная боль для кадровиков. Представляете мое состояние – в «режиме ошпаренной кошки» меня отчислили из части, несущей боевое дежурство и испытывающей дефицит в подготовленных кадрах (напомню, я был единственным специалистом в полку с высшим образованием), и приказали мчаться за тридевять земель, а тут я вообще никому не нужен! Возмущению моему не было предела. Тогда мне объяснили произошедшую метаморфозу. Оказалось все до гениальности просто. На полигоне проходила испытания очень важная и необходимая стране система «Даль». Испытания шли очень трудно, и положительного результата получить никак не удавалось. В очередной приезд высокой комиссии из Москвы при разборе хода работ на данной системе одной из причин была названа нехватка офицеров-испытателей. Незамедлительно последовала команда собрать в частях ПВО необходимое количество хорошо подготовленных офицеров. Таким образом, в этот невод попал и я. Позже оказалось, что причина указанных трудностей лежит совсем в другом месте и мое появление ни на что не влияет, а посему никому и не нужно. Вот почему сидящий напротив меня офицер-кадровик с усталым лицом, преодолевая собственные сомнения, пытается заставить себя решить мою судьбу, прекрасно осознавая, что ни его, ни моей вины в создавшейся проблеме нет. Ему надо просто решить, и он решает… направить меня на первую площадку, на которой проходит испытания совсем другая система, не имеющая ничего общего с «Далью».

Получив предписание явиться в войсковую часть 28117, я поплелся в гостиницу попрощаться и получить какие-нибудь советы от своих друзей-однокашников. Они мне рассказали, как можно добраться до первой площадки, на которой дислоцировалась войсковая часть 28117. Это оказалось не так-то просто. Войсковая часть находилась в ста пятидесяти километрах от того места, где мы находились, и добраться туда можно было только на автобусе АП-4, который ходил три раза в неделю. Как раз на следующий день был такой рейс. Сборы были недолги, как говорится, все мое ношу с собой.

Ровно в четырнадцать часов с двумя чемоданами я был на остановке автобуса, где присоединился к полутора десяткам человек, которые, как оказалось, тоже были пассажирами этого маршрута. Тут были офицеры, несколько солдат и две женщины. Разместились все, и старший автобуса дал водителю команду трогаться.

Настроение у меня было препаршивое, я понимал, что даже центр полигона был ближе к аду, чем к раю (даже при наличии огромного озера), а что же могло меня ожидать на первой площадке в центре этой безжизненной и каменистой пустыни? Спустя много лет я могу наверняка сказать, что мои сомнения и догадки были детским лепетом по сравнению с той действительностью, с которой пришлось столкнуться и жить-служить на протяжении последующих пяти долгих лет.

Ну, это станет ясно потом, а пока нас трясло в обычном видавшем виды автобусе марки АП-4 зеленого цвета, который жестко подпрыгивал на каждой кочке. Рядом со мной сидел маленького роста старший лейтенант, как говорит мой лучший друг Тема, «нереально рыжий».

Как водится, в долгой дороге делать нечего, поневоле надо разговаривать, коротая время. Слово за слово мы разговорились с «рыжим» моим соседом. Оказалось, он, так же как и я, попал под ту же директиву и прибыл на первую площадку две недели назад. Правда, прибыл он с женой и сыном, хотя по суровым местным законам это не поощрялось, поскольку требовался специальный допуск и на членов семьи, но он как-то обошел это препятствие (детали он не раскрыл, да мне это было и неважно – ведь я был холостяк).

За долгие три с лишним часа утомительного путешествия Вячеслав (так звали моего рыжего попутчика) рассказал очень много интересного о моей будущей службе. Очень подробно описал командира части подполковника Александра Павловича Дружкова: получалось, что будущий командир – весьма сложная натура, с которым служить, похоже, будет непросто. В заключение Вячеслав произнес фразу, которую я потом часто вспоминал: «Сам скоро увидишь. Да вот он и сам нас лично встречает», – и показал на приближающегося к автобусу подполковника в полевой форме. К этому моменту автобус уже въехал в расположение части.

Выйдя из автобуса и пытаясь придать затекшим от трехчасового сидения ногам некое подобие строевого шага, я подошел к подполковнику, приложил руку к фуражке и доложил, как положено по форме: «Товарищ подполковник, старший лейтенант Гаврилин для дальнейшего прохождения службы прибыл». Подполковник, едва взглянув на меня, пробурчал: «Хорошо, потом поговорим. Идите устраивайтесь». Куда идти, как устраиваться – ни звука. Хорошо, что мой рыжий попутчик не исчез. Он меня быстренько сводил в штаб к заместителю по тылу, помог оформиться без лишней бюрократии и показал место в гостинице.

Теперь вернемся к Сары-Шагану. Все мы когда-то либо приезжали, либо отъезжали со станции Сары-Шаган. Во времена сухого закона основной поток алкоголя шел через эту станцию. Вообще-то место это было известно всему Союзу (при жесточайшем режиме проводимых работ) не понаслышке, а конкретно со всеми плюсами и минусами. Существует масса различного рода историй на эту тему. Диапазон их настолько обширен, что попытки хоть как-то привести народное творчество в порядок, попытаться отделить правду от вымысла бесперспективны. С учетом только что сделанного для себя «открытия» я начал перебирать в памяти знаковые события, связанные с этим примечательным местом.

Вспомнилась одна история-быль, которая приключилась лично со мной. Обычная, ничем не примечательная история, но в ней есть отдельные нюансы, которые показывают сложности, в условиях которых решались уникальные задачи государственной важности. Это было буквально через несколько дней после моего прибытия на полигон.

«“Дедовщину” в армии еще никто не отменял»…

Улыбаясь, произнес эти слова из заголовка главный инженер части, когда назначал меня старшим бензовоза на следующий день. Я пытался возражать, аргументируя, что не новичок, а офицер с довольно приличным войсковым опытом, хотя в части явно была масса офицеров, не только не имевших офицерского опыта, но и не служивших на полигоне. Как понимаете, дискуссия в армии – дело малоперспективное, что было убедительно подтверждено и на этот раз. А посему в шесть утра на следующее утро я уже сидел в кабине бензовоза, слабо представляя, где заправочная база и сколько времени у нас займет вся операция. «Часам к трем вернемся в часть», – заверил меня водитель, и, как мне показалось, он выглядел опытным и бывалым специалистом. Путь был неблизкий – почти сто пятьдесят километров в один конец, цистерна бензовоза была пуста, погода стояла солнечная и тихая. Все складывалось удачно, как мне тогда казалось. Вполне естественно, что с водителем мы сразу начали обычный в таких случаях разговор. Меня интересовало, откуда он родом, как переносит тяготы службы и многое другое, позволяющее создать представление о человеке. Оказалось, что до призыва в армию он успел около двух лет поработать у себя на родине в колхозе водителем. Жили они в небольшой деревушке на Смоленщине, у него были мама и младшая сестренка, по окончании срока службы он планировал вернуться к ним.

Так за разговорами незаметно прошло время, и где-то в полдесятого мы уже подъезжали к заправочному комплексу, который располагался недалеко от Сары-Шагана. Скажем так, неторопливость тыловых служб всех уровней является признаком хорошего тона для приличных организаций. Это знает каждый, кто хоть раз в жизни сталкивался с подобными службами. Поэтому вполне естественно, что, потолкавшись более трех часов, мы, довольные и счастливые, покидали заправочный комплекс с полной цистерной бензина. Довольно быстро мы выполнили несколько поручений, которыми нас нагрузили сослуживцы. Одно из них было стандартное: каждому офицеру, едущему в Центр, выдавался чемодан, в который помещалось десять бутылок водки, и офицер должен был привезти его заполненным. Как уже отмечалось, на полигоне в те годы был очень строгий «сухой» закон, но жизнь остановить невозможно. Всегда, помимо воли и сознания, существуют праздники, юбилеи, дни рождения и мало ли чего еще. Кто придумал эту традицию с чемоданом, мне было неведомо, но нарушать традиции было не в моих правилах. Наполнить чемодан удалось довольно быстро в Сары-Шагане, заодно там мы с водителем и пообедали.

Закончив все дела в районе двух часов дня, двинулись с заполненной «под завязку» цистерной в распоряжение части. Небольшая ремарка: у читателя может сложиться впечатление, что его внимание останавливается на каких-то мелочах несущественного свойства. Это не совсем так, потерпите немного и поймете, что впоследствии они окажутся существенными и значимыми.

Итак, по той же «бетонке» довольные и счастливые мы катим на нашем, уже почти родном, бензовозе, правда, в обратном направлении. Все, как несколько часов назад. Все, да не все! Проехав километров двадцать, услышали какой-то хлопок. Водитель жалобно посмотрел на меня и прошептал: «Надо останавливаться». Ну, надо так надо. Выходим оба из кабины и видим такую картину: одно колесо из двух задних спущено. Тут надо пояснить, что бензовоз был на базе грузовика ЗиЛ-130, у него один задний мост, на котором посажено по два колеса с каждой стороны. Так вот, с одной стороны одно колесо оказалось спущенным. Запасное колесо в резерве было, и мы дружными усилиями поставили его на место спущенного. Можно было ехать дальше, что мы и сделали. Но, как говорится, счастье было недолгим. Минут через двадцать мы услышали знакомый хлопок. Все подтвердилось: спустило еще одно заднее колесо, но уже с другой стороны. Запасных колес больше нет, впереди более половины дороги, вариантов практически тоже нет. Снимаем спущенное колесо, а класть его уже некуда, так как место предусмотрено только для одного, а оно уже занято. С большим трудом затаскиваем его на цистерну, а оно ведь тяжелое, и закрепить нечем. Принимаем решение периодически проверять на ходу, вылезая из кабины. В таком ключе проехали еще минут тридцать и услышали что? Совершенно верно – хлопок! Осмотр показал, что спустило одно из двух задних колес. Пришлось его снять и тем же путем отправить наверх, на цистерну. Деваться некуда, надо ехать дальше, хотя при полностью нагруженной машине у нас на заднем мосту осталось по одному колесу с каждой стороны. Пришлось двигаться осторожно, на предельно низкой скорости. Как известно, беда одна никогда не приходит. Не прошло и пятидесяти минут, как послышался очередной ненавистный хлопок. Дальше ехать стало невозможно, а нам еще до поворота на грейдер километров пятнадцать и по грейдеру сорок пять!

Вылезли из машины и ходим вокруг, как неприкаянные. Солдат совсем заскучал, предчувствуя гнев своего автомобильного начальства. Мне вроде бы проще, но перспектива заночевать в степи как-то не вдохновляла. В общем-то, вариантов никаких, в те времена никакой связи не было, значит есть один шанс – попытаться отремонтировать хотя бы одно колесо самим. На наше счастье в инструментах у водителя оказался вулканизатор для ремонта шин, которым мне ранее несколько раз приходилось пользоваться. У водителя же такого опыта не было, поэтому поначалу он упорно не хотел заниматься ремонтом. Конечно, ремонт колес грузового автомобиля в полевых условиях – задача не из простых. Нам с великим трудом после дюжины попыток удалось «разбортовать» колесо и извлечь из покрышки камеру. При этом несколько раз мы прекращали этот сизифов труд, отчаявшись добиться результата. Когда же в конце концов мы извлекли камеру, я пришел в ужас – камера оказалась от огромного МАЗа и была почти в два раза больше, чем колесо нашей машины. Солдат пояснил, что камер требуемых стандартных размеров не было, поэтому ставили на колеса эти. Вполне естественно, что, когда камеру запихивали в покрышку, она сминалась и затем в процессе движения потихоньку на складках протиралась. Пока цистерна была пуста, камера вела себя «прилично» и воздух не пропускала, а когда цистерна оказывалась полной, протертые складки начинали пропускать воздух, а мы… испытывать описанный стресс.

Тем не менее нам удалось отремонтировать с использованием вулканизатора одну из камер, собрать колесо и поставить его на место. Правда, на это ушло более трех часов времени, стало абсолютно темно, наступила ночь. Двигались мы очень медленно и осторожно, умоляя Всевышнего, чтобы позволил добраться до нашей части больше без подобных происшествий. И, кажется, он нас услышал – уже стали видны красные огни на вышках нашей части. Ехали, как было сказано, медленно, по отработанной методике: каждые три минуты, открыв дверцу, я вставал на подножку и смотрел, не свалились ли с цистерны вышедшие из строя колеса. В очередной раз убедившись, что все в порядке, я стал садиться на сиденье в кабину, как вдруг какая-то невиданная сила вытолкнула меня из кабины и бросила в придорожный кювет, который оказался довольно глубоким. Каким-то боковым зрением я увидел (а может быть, сработало шестое чувство), что вслед за мной летит колесо, сорвавшееся с цистерны. Колесо бьет меня в плечо, придавая ускорение, и я со всего маха врезаюсь лицом в край кювета. Переворачиваюсь и вижу жуткую картину: бензовоз правыми колесами съехал с дороги и, наклонившись, висит прямо надо мной, водитель, который, по всей видимости, просто заснул и отключился, пытается вывести машину на дорогу, не понимая, что еще мгновенье – и она опрокинется прямо на меня. Что было мочи я заорал благим матом: «Сто-о-ой!!!», и мне повезло: водитель, услышав этот душераздирающий крик, прекратил попытки самостоятельно выправить машину. Потихоньку мы стали приходить в нормальное состояние. Надо было успокоить водителя, ведь пока еще ничего страшного не случилось: мы живы и целы, машина не повреждена, бензин не разлит и цел. Мы оба понимали, что сохраняется опасность опрокидывания машины, поэтому договорились, что я иду пешком в часть и приезжаю с автокраном и машиной с лебедкой.

Идти пришлось долго. В темноте казахской степи сигнальные красные огни кажутся совсем близко, а ты идешь-идешь, кажется, прошел уже много, а они никак не приближаются. Вот такой оптический обман существует в степи. Пришел-таки в часть, разбудил начальника автослужбы, рассказал ему ситуацию – тот быстро сообразил, что нужно делать, и уже через пятнадцать минут мы на двух мощных машинах были в пути. Приехав на место, увидели прежнюю картину: молодец солдат оказался дисциплинированным. Быстро начали разворачивать операцию по спасению бензовоза. Кран жестко зацепил бензовоз спереди, а грузовая машина под прямым углом закрепилась в десятке метров, захватив тросом горловину цистерны. Когда кран потянул бензовоз на себя, тот стал наклоняться в сторону кювета, и, чтобы не дать ему свалиться, грузовик, натягивая лебедку, заставил бензовоз устойчиво встать на дорогу. Все участники операции глубоко вздохнули, всем стало ясно, как близки мы были к катастрофе с непредсказуемыми последствиями. Впервые я в душе искренне поблагодарил Всевышнего за спасение и попросил начальника автослужбы не наказывать водителя, так как он почти сутки был за рулем, преодолевая, по чести сказать, необязательные рукотворные трудности, создаваемые даже в условиях проведения такой важности государственных работ.

Подобные ситуации зачастую встречаются при проведении даже очень серьезных работ, но это неправильно, поскольку они должны исключаться на подготовительных стадиях и не отвлекать участников работ от решения своих основных задач. Об этом порассуждаем позже. А пока расскажу еще об одной удивительной истории, связанной у меня с Сары-Шаганом, которая органично вписывается в рассказ о жизни и службе большинства испытателей полигона.

Так можно и жену потерять

Эти события развернулись в день приезда моей жены Людмилы. Как обычно бывает в таких случаях, на этот день была запланирована очень сложная и ответственная работа по планам проводимых испытаний. На полигоне и в части сложился порядок, когда для меня были обязательными контроль подготовки и присутствие на каждой такой работе. Я не пропускал ни одной испытательной работы. Специфика этих работ состояла в том, что в планируемые сроки они никогда не укладывались, поскольку в процессе их подготовки приходилось брать многочисленные так называемые задержки (экспериментальная техника была слишком сложная, а ее надежностные характеристики – слишком низкие).

В полной мере в этот эпохальный для меня день проявилась вся специфика испытательных работ. Начали готовиться к работе с утра, а провести ее удалось только к одиннадцати часам вечера. Времени для того, чтобы добраться до Сары-Шагана до прихода поезда, осталось достаточно, правда, при этом надо учитывать, что уже ночь и времени потребуется больше. Садимся с Виктором Грошевым в командирский ГАЗ-69 (добрая душа «папа» Атаян – командир нашей части) и очень аккуратно едем на железнодорожную станцию встречать долгожданный поезд.

Приехали часа за полтора до прихода поезда. Кругом темнота, хоть глаз выколи. Не знаю, как сейчас, в то время ни одного фонаря у железнодорожного вокзала и на платформе не было. Честно говоря, мы с Виктором изрядно устали – такой насыщенный день позади: с раннего утра на ногах, очень трудно шли испытания, все на нервах. Да и дорога неблизкая и сложная. Потянуло в сон. Вроде бы и время есть, решили покемарить, но с подстраховкой. Спрашиваем солдата-водителя: «Спать хочешь?». «Нет, – отвечает, – я не устал и сегодня хорошо выспался». «Тогда вот тебе полбуханки хлеба и килограмм колбасы, ешь и следи: как подойдет поезд с правой стороны, сразу нас разбудишь». Он вроде бы задачу уяснил, и мы с Виктором тут же «отрубились».

Сквозь сон слышу спокойный голос водителя с вопросом: «Товарищ капитан, а это не наш поезд стоит?». Сон как рукой сняло. Смотрим, действительно стоит поезд. Спрашиваем: «Откуда пришел?». «Оттуда…», – и показывает направо. «Давно?». «Нет, минут двадцать». «Какого же… кляпа ты до сих пор молчал!» – и, уже не слыша его ответа, бегом несемся в кромешной тьме вдоль поезда к тому месту, где должен находиться наш вагон. Ужас, охвативший нас, был вполне объясним. Ведь мы прекрасно знали, что Людмила везет с собой ворох всякого рода вещей и ей одной с этим ворохом не справиться. Кроме того, вагон до станции Сары-Шаган был последним в составе, и его на этой станции должны были отцепить и отогнать на запасные пути в отстойник. Хорошо, что хоть поезд еще стоит, но в голове мелькают жуткие сюжеты.

Подбегаем к вагону и видим такую печальную картину: на земле сложена груда из коробок, сумок, ящиков, и посреди этой груды стоит, съежившись, маленький человечек, который едва успевает прошептать: «Где же вы были?», как я ее заключаю в свои объятья. Мы начинаем тут же оправдываться, что такой бестолковый у нас водитель, хотя мы здесь уже торчим несколько часов. Но это уже совсем неважно. Важно другое: родненькая моя добралась нормально и попала в мои объятья, из которых не могла, да, я так думаю, и не хотела вырваться в течение почти сорока последующих лет.

Под утро мы прибыли в свою часть, и началась наша совместная жизнь в отдаленном гарнизоне в самом центре казахской степи. Много лет спустя, когда я, каюсь, очередной раз чем-то «допекал» Людмилу, она непременно напоминала мне: «О чем ты говоришь? Я, как декабристка, поехала за тобой вон в какую тмутаракань!». Поэтому иногда, чтобы ее повеселить, я использовал обращение типа: «Ну, что скажешь теперь, декабристка?».

Если читатель обратил внимание, в своем повествовании я применил термин «маленький человечек». И это не случайно: маленький человечек зачастую, а может быть, всегда является стержнем всех больших и малых дел человеческого общества. Эту истину мне удалось постичь в те далекие лейтенантские годы начала моей офицерской карьеры.