Kitobni o'qish: «Восточнославянские обряды. Годовой круг крестьянской жизни»

© Е. Е. Левкиевская, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие
Годовой круг крестьянской жизни

Настоящая книга не претендует на то, чтобы полностью описать всю календарную систему¹ в традиции восточных славян. Ее задача более скромная – представить годовой круг крестьянской жизни через систему наиболее важных праздников, определявших доминантные точки календарных циклов в том виде, в каком они стали известны ученым с середины XIX в. Основным материалом для книги послужили как полевые записи из разных мест восточнославянского мира (в частности, из сел Русского Севера и из Полесья), так и научные исследования по славянской традиционной культуре фольклористов, этнолингвистов, этнологов XX – начала XXI в.

Зачем люди справляют праздники? Ответ на этот вопрос кажется очевидным: чтобы отдохнуть от работы, повеселиться, поесть вкусной, праздничной пищи, пообщаться с друзьями. Безусловно, все это вполне достойные цели праздника, но для человека, живущего в традиционной культуре, отнюдь не основные и далеко не единственные. Для начала давайте вспомним, что означает слово праздник. В славянских языках понятие праздничного времени обозначают слова с двумя разными праславянскими корнями: *prazdn- и *svęt-. В русском и южнославянских языках используются слова с корнем *prazdn-, которые отражают один из важнейших признаков праздника – свободу от повседневной работы, от обыденного труда. Вернее, даже не свободу от работы, а обязанность не заниматься ею в праздничный день. В белорусском, украинском и западнославянских языках используются слова с корнем *svęt- (например, белорусское свято, польское śwęto), подчеркивающие второе важное качество праздника – это святое время для общения с сакральными силами и наполненное сакральными смыслами, ради которых праздник и существует. Сакральность здесь понимается шире, чем просто религиозность, хотя и включает ее в себя – она подразумевает и мифологическое наполнение календарного времени, и коллективную память о значимых для общества событиях или ценностях. Здесь можно вспомнить обетные праздники, которые праздновались по обету в память об избавлении сообщества от каких-либо несчастий – мора, пожара, наводнения или для предотвращения опасности – града, засухи и пр. Поэтому праздник – отнюдь не время для праздности и безделья, а период, специально освобожденный от повседневной работы для занятий иными очень важными видами деятельности – ритуальными, обрядовыми, с помощью которых выражались и реализовывались основные цели праздника.

Все поведение людей в праздничное время принципиально отличалось от будничного, оно было ритуально регламентировано запретами и предписаниями и подчинено смыслу праздника. Это поведение включало в себя надевание праздничной одежды, отличной от будничной, а иногда и особой, специально изготовленной, как при ряжении, приводившем к ритуальному перевоплощению человека. Оно подразумевало украшение своего дома ритуальными предметами (например, рушниками, березовыми ветками, венками на Троицу, вербными ветками на Вербное воскресенье) и приготовление не просто праздничной пищи, но специальных ритуальных блюд, особенно выпечки (кутьи на Рождественский сочельник, целого поросенка на Васильев вечер, блинов на Масленицу, хлебных «жаворонков» в день Сорока мучеников, крашеных яиц на Пасху и др.), и устроение общей трапезы (семейной или коллективной), которая, подобно причастию, разделялась между всеми сотрапезниками, вкушавшими от одних и тех же блюд. Но главное отличие праздника от будничного времени – его наполненность обрядами. Обряды (ритуалы) содержат порядок символических действий, воплощающих в себе сакральные смыслы праздника, актуализирующих их в конкретный момент. В народном календаре эти смыслы обычно многослойны и имеют разную сакральную основу – христианскую и дохристианскую (или, вернее, внехристианскую). Например, обычай в Рождественский сочельник вносить в дом солому и раскладывать ее в красном углу, а также класть на стол под скатерть с церковной точки зрения трактуется как память о том, что Христос родился в яслях на соломе. Но в рамках народной культуры солома наделяется плодородной символикой (как и все, что связано с зернами и хлебом), поэтому ее внесение в дом – одновременно и продуцирующий ритуал, способствующий будущему урожаю.

В крестьянской картине мира календарные праздники имели свою иерархию. Одни из них осмыслялись как «большие», «великие», другие считались «средними», «маленькими», «полупраздниками». «Большими», или «крупными», в народе считались все церковные двунадесятые праздники (важнейшие христианские праздники, посвященные Христу и Богородице) – Рождество, Крещение², Сретение, Благовещение, Троица и др. В разных региональных традициях иерархия и набор праздничных дней могли существенно различаться.

Всем хорошо известно, что важную часть праздничного настроения составляет само предвкушение праздника, а оно создается последовательностью ритуальных действий, которые воспроизводятся из года в год. Это называется структурой ритуала. Например, в наши дни предвкушение новогодних праздников включает в себя знание, что и как мы будем делать: устанавливать елку, доставать из шкафа коробку с елочными игрушками, старого, еще доставшегося от родителей Деда Мороза с бородой из ваты, раскладывать под елкой подарки и многое другое. В народной календарной традиции структура праздника была еще более четкой. Во-первых, праздничное время начиналось не в сам день праздника, а накануне после захода солнца – канун праздника был ритуально маркирован и обладал собственной значимостью, и на него распространялись такие же (а иногда и более строгие) запреты на работу, как и на сам праздничный день. Таковы, например, кануны всех трех праздников святочного цикла – Рождества, Нового года и Крещения. Во-вторых, сама продолжительность праздника зависела от его «ранга» – «большие» праздники обычно справлялись три дня, «маленькие» – один. Большую роль играли специально изготовленные атрибуты, символизировавшие праздник, которые выставлялись или вывешивались в доме или общественном пространстве, например масленичное или купальское чучело, троицкая березка, дожиночный сноп и многое другое. В-третьих, не менее важное значение имело и окончание праздника – «про́воды», во время которого обрядовыми действиями праздник провожали, а все ритуальные предметы, служившие его олицетворением, удаляли за границы села и уничтожали (сжигали, топили в воде, разламывали на части) – например, чучело Масленицы обычно сжигали на костре, но могли и утопить в реке или разорвать на части и разбросать их по полю.

У разных праздников в каждом конкретном случае были свои цели и смыслы. Например, поминальные праздники посвящены общению с душами предков, которые в эти дни незримо посещали дома своих живых родственников, или, напротив, живые приходили на родительские могилы для поминовения. Доминантой земледельческих праздников (например, «хождение в жито» на Вознесение) было конструирование хорошего урожая магическими способами. Скотьи, пастушеские праздники совершались ради благополучия скота, как, в частности, Юрьев день (Юрий вешний). Были праздники, направленные на социализацию всего крестьянского сообщества (или преимущественно мужской его части), например братчины, включавшие в себя закалывание жертвенного животного (например, бычка или барана) и приготовление общинного пива, а затем устроение коллективной трапезы. Были праздники для отдельных групп крестьянского сообщества – девичьи праздники (у русских – это Семик, Троица), молодежные (купальские, петровские), а также праздники замужних женщин (в частности, Кузьминки).

Праздник в традиционном календаре – период не только веселый, но и опасный, поскольку годовое время в традиционном календаре пропитано мифологическими смыслами, прорывавшимися в разных точках календарной системы. Главная опасность праздничного времени объясняется просто: праздник – это всегда разрыв в течении обыденного времени, который приводит к вре́менному истончению, открытию границы между «тем» и этим миром, закрытой в обычные дни. Через открытую границу в земной мир перемещались души умерших предков, «нечистые» покойники, демоны и другие мифологические сущности, столкновение с которыми грозило человеку гибелью. В праздники активизировались ведьмы и колдуны, причинявшие немалый вред людям и их хозяйству. Поэтому в праздничное время предписывалось не только веселиться, но и очень правильно себя вести, использовать обереги, соблюдать все запреты из страха перед разгулом нечистой силы.

Кроме того, сами праздники могли осмысляться как некие персонифицированные, антропоморфные существа, строго следящие за тем, чтобы люди почтительно относились к ним и выполняли все положенные ритуальные действия, и жестко наказывающие нарушителей. К их числу, например, относились дни, посвященные св. Параскеве Пятнице, св. Варваре и другим праздникам, регламентировавшим женские прядильно-ткаческие работы. В быличках они описывались как некие женские существа, которые ходят и следят за тем, чтобы женщины не работали в неположенное время. Нарушительниц запретов они пугали и карали, например заставляли в течение ночи выполнить невыполнимую работу (напрясть сорок веретен). Но и люди своими неправильными действиями могут заставить праздник страдать, испытывать боль. Согласно поверьям, св. Параскева Пятница, например, приходит к женщине, прявшей в ее день, и жалуется, что та ее всю исколола веретенами. Праздникам приписывались все человеческие чувства – они могут обижаться, гневаться на тех, кто их не соблюдает, наказывать людей, могут считаться вредными, злыми, страшными. Например, в Полесье особо опасным считался день Чуда архистратига Михаила (6/19.09), поскольку на него может произойти какое-нибудь неприятное «чудо» с теми, кто в нарушение запрета работал в этот день – сгореть копна сена, сдохнуть волы, заболеть корова и пр. Однако праздники могут не только карать человека, но и помогать ему, поэтому в украинских и белорусских заговорах к ним, как и к святым, обращались за помощью: «Праздники годовые, великие, малые, приступите, поможите…»

Праздничные дни не существовали сами по себе, они были включены в общую систему традиционного календаря. В основе восточнославянского народного календаря лежит календарь христианский, а именно православный, определяющий состав и очередность единиц времени в течение всего года. Церковный православный календарь отражает систему праздников, посвященных сакральным событиям Священного Писания. Наиболее важные из праздников напоминают о евангельских событиях земной жизни Иисуса Христа (Рождество, Сретение, Крещение, Преображение, Вход Господень в Иерусалим, Пасха, Вознесение и др.) и Богородицы (Рождество Прсв. Богородицы, Введение во храм, Благовещение, Успение). Кроме того, церковный календарь содержит память о христианских святых по посвященным им дням (обычно это дни их канонизации или обретения их мощей) в соответствии со святцами – списком святых, составленным в порядке месяцев и дней года, например день св. великомученицы Екатерины (24.11/7.12) – это день ее памяти, когда в церкви происходит служба, посвященная этой святой, читаются специальные богослужебные тексты – тропа́рь и конда́к, в которых рассказывается об ее жизни, сути ее христианского подвига и совершенных ею чудесах.

Наконец, христианский календарь определяет состав постов и мясоедов, т. е. дней, когда запрещена пища животного происхождения, и периодов между постами, когда она разрешена. Православный календарь содержит четыре поста. Во-первых, это Великий пост, самый важный и самый строгий, длящийся семь недель, посвященный последним дням земной жизни Иисуса Христа и Его крестной смерти и завершающийся накануне Пасхи. Во-вторых, это Петровский (Апостольский) пост, посвященный апостолам Петру и Павлу и заканчивающийся накануне дня святых Петра и Павла (29.06/12.07). В-третьих, это Успенский пост, посвященный Успению – концу земной жизни Богородицы (он длится с 1/14.08 до Успения Прсв. Богородицы, 15/28.08). В-четвертых, это Рождественский (Филипповский) пост, посвященный Рождеству Христову, который начинается со дня апостола Филиппа (14/27.11) и кончается в Рождественский сочельник (24.12/06.01).

Важно заметить, что праздники христианского календаря могут быть неподвижными («в числах»), т. е. всегда приходящимися на одну дату, и подвижными («не в числах»), зависящими от даты наступления Пасхи в текущем году. Поскольку дата наступления Пасхи в каждом году зависит от даты наступления первого весеннего полнолуния (она исчисляется с помощью специальных таблиц – пасхалий), то зависящие от нее праздники и календарные циклы приходятся на разные даты. От Пасхи зависит дата наступления Великого поста, а значит, и наступление Масленицы, которая ему предшествует. Кроме того, дата наступления Пасхи напрямую определяет все важные дни Пятидесятницы (отрезка в пятьдесят дней, который заканчивается Троицей, также именуемый Пятидесятницей) – Фомино воскресенье (Красную горку), Радуницу, Вознесение, саму Троицу и начало Петровского поста, который наступает сразу после троицкой недели, поэтому его длина колеблется каждый год.

В славянской традиции на структуру церковного христианского календаря наложилась сложная и многослойная система народного толкования календарного времени, которая включает в себя архаичные способы членения годового круга, дохристианские смыслы, мифологические трактовки и сугубо народные интерпретации христианских праздников. Примером такого переосмысления может служить праздник Рождества Иоанна Крестителя (24.06/7.08), который в народной традиции известен как Иван Купала. Народные интерпретации иногда не имели ничего общего с официальным житием святого, которому посвящен праздник, а часто основывались на созвучии его имени с какими-либо делами, приуроченному к данному празднику. Например, в крестьянской среде обычай отдавать детей учиться грамоте был приурочен ко дню пророка Наума (1/14.12), потому что «Наум наведет ребенка на ум». А праздник Воздвижения Честнаго Креста Господня (14/27.09) переосмыслялся как «сдвиженье», «сдвиги», т. е. день, когда земля «сдвигается на зиму». На осмысление праздника также влияли и приуроченные к нему хозяйственные дела, в частности статус св. Егория-Юрия (23.04/6.05) в народной культуре как покровителя скотоводства объясняется тем, что на этот день во многих восточнославянских регионах приходился первый весенний выгон скота в поле. Результатом всех подобных переосмыслений и интерпретаций стало то, что народная модель христианской календарной системы в том виде, в каком она нам известна по записям XIX – первой половины XX в., приобрела собственные смысловые и обрядовые особенности и значительно отличается от своего церковного первоисточника.

Способы членения времени в народном календаре и особенности его интерпретации определялись и естественным природным циклом, и полностью зависящим от него хозяйственным циклом (земледельческим, скотоводческим, охотничьим), и приуроченными к ним мифологическими представлениями о сезонности появления на земле душ умерших и демонических персонажей. Поскольку ежегодная смена времен года в природе и следующая за ней хозяйственная активность человека определяются ежегодным солнцеворотом (именно так в традиционной культуре трактуется ежегодное круговое движение Земли вокруг Солнца), то наиболее важные даты народного календаря выпадают на поворотные точки солнечного круга – зимнюю, когда солнце «поворачивает» на лето, и летнюю, когда оно «поворачивает» на зиму. Движение солнца по небу, продуцирующая сила солнечного света, влияющая на вегетацию, увеличение и уменьшение светового дня прямо определяют смысл наиболее важных годовых праздников. Начало наиболее древнего у восточных славян нового года совпадало со сроком наступления весны и пробуждением природы – до 1492 г. новый год приходился на 1 марта, когда принято было встречать весну. Середина зимнего и летнего времени отмечены двумя очень крупными праздниками, близкими к дням зимнего и летнего солнцеворотов и соотносящимися между собой по многим смыслам и обрядовым действиям – Рождеством и Иваном Купалой. Еще два важных праздника – Благовещение (25.03/7.04) и Воздвижение – отмечали границы весенне-летнего периода (когда земля «раздвигалась на лето») и осенне-зимнего сезона (когда земля «сдвигалась на зиму»).

Членение года на современные четыре сезона в древности не было таким четким, как сегодня, а календарные границы между сезонами обозначались чередой праздников, с которыми связывалось усиление природных и погодных примет сезона. Например, начало весны соотносилось с днем Евдокии-плющихи (1.03), когда начиналась первая капель, затем с днем Сорока мучеников (22.03), когда к капели прибавлялись первые проталины и прилет первых птиц, к Благовещению (7.04), когда начиналось освобождение рек ото льда, а из земли вылезали змеи и другие пресмыкающиеся, наконец, к Юрию вешнему (6.05), когда весна приобретала свое настоящее качество, начиналось тепло и вырастала первая трава – с этого праздника также плавно и постепенно начинали усиливаться признаки летнего сезона.

Большинство праздничных дней не существовало в народном календаре поодиночке, а было объединено в обрядовые циклы (или комплексы), обладавшие определенным смысловым и обрядовым единством, хорошо осознававшимся в традиционной культуре. Хорошо выделяются: святочный (рождественский) цикл; масленичный период; ранневесенний (великопостный) цикл; поздневесенний комплекс (от Пасхи до Вознесения); троицко-купальский цикл; летний цикл (от Петрова дня до Успения). Слабее выражена обрядовая структура осенних праздников (Воздвижение, Покров, Кузьминки) и праздников ранней зимы, входящих в рамки Рождественского поста. Каждый обрядовый цикл имел собственный набор смысловых доминант и обрядовых действий, которые были привязаны к значимым датам цикла. Но структурное оформление всех календарных циклов вполне единообразно. Оно включало в себя символическую «встречу» праздника и его «проводы», обозначавшие границы цикла, а также набор обрядовых форм – обходы домов, ритуальные трапезы, ряжения, изготовление и уничтожение ритуальных предметов, возжигание костров, пение песен, приуроченных к конкретному циклу (колядок, веснянок, юрьевских, купальских песен и пр.).

Важной частью традиционного календаря была его магическая и мифологическая составляющая. Для народного сознания естественна мысль о том, что календарное время нуждается в ритуально-магическом «стимулировании» со стороны человека, который может с помощью обрядов повлиять на плодородие земли, своевременное развитие вегетации, созревание урожая и вообще – на правильное течение времени. При этом человеку традиционной культуры казалось естественным, что не только живые влияют на природный миропорядок, но и потусторонние силы, прежде всего души предков, осознававшиеся как ассоциированные члены семьи, определяющие благополучие земной жизни. Это объясняет то исключительное значение, которое в календарных обрядах придавалось трем доминантам: продуцирующей магии, призванной увеличить разные формы материального блага; поминальным обрядам, обеспечивающим взаимодействие людей с предками; годовому алгоритму появления на земле и исчезновения разных мифологических существ, чья активность могла как вредить человеку, так и способствовать его благополучию.

Схема годового цикла

Глава 1
Святки
От Рождества до Крещения

 
Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Гадает старость сквозь очки…
 

А. С. Пушкин «Евгений Онегин», глава 5

В народном календаре восточных славян святки – период от Рождества Христова (25.12/7.01) до Крещения (6/19.01). Это один из наиболее важных календарных циклов, содержащий широкий круг продуцирующих, прогностических, матримониальных, охранительных, очистительных обрядов, магических действий, примет, запретов и предписаний. Святки – время зимнего солнцеворота, означающее границу сезонов, завершение старого и начало нового года, которое в народном мировоззрении трактуется еще и как «рождение» нового года и нового солнечного цикла. Поэтому святочные обряды и все совершаемые на святки действия прямо влияют на события всего последующего года, судьбу и здоровье людей, урожай и благополучие хозяйства.

С точки зрения христианского богословия в первые двенадцать дней после рождения Иисуса Христа празднуются приход в мир Спасителя и Его крещение, поэтому Церковь называет их «святыми вечерами», которые рекомендуется проводить благоговейно, в том числе творить милостыню, и посвящать воспоминаниям о евангельских событиях, а не бытовым делам. Упоминания об этих двенадцати днях как праздничных содержатся в беседах преп. Ефрема Сирина (306–373) и трудах св. Григория Нисского (ок. 335 – после 394) и подтверждаются древним уставом преп. Саввы Освященного (439–532), согласно которому в эти дни отменяется пост и не совершаются коленопреклонения во время богослужений, а также не производится венчание.

Хотя обычно святками считаются непосредственно двенадцать дней от Рождества до Крещения, часто сюда включается и рождественский Сочельник, который вместе с Рождеством и двумя-тремя следующими днями образует единый обрядовый период, открывающий святки. У русских на Кубани святки – это время «от звезды до воды» (т. е. от первой звезды в рождественский Сочельник и до крещенского водосвятия); в некоторых селах Полесья к святкам относят еще полтора дня после Крещения, т. е. до середины дня 8 января. Первую неделю святок, когда наиболее строго соблюдались все запреты и предписания этого периода, считали более значимой – в восточном Полесье все святки назывались святые вечера, а первая неделя – вельми святые ‘очень святые’. Первоначально святки включали в себя только два важных праздника христианского календаря – Рождество и Крещение, являющихся границами цикла (напомним, что до 1699 г. Новый год в России приходился на 1 сентября). Новый год был вписан в святочный период только после календарной реформы Петра I и переосмыслен как составная часть этого периода, приобретя новую обрядность.

Традиционная последовательность святочных праздников (Рождество – Новый год – Крещение) в России разрушена в 1918 г., когда произошла советская календарная реформа и был принят григорианский календарь, при том что Русская православная церковь сохранила юлианский календарь для всего круга христианских праздников, отстающий от григорианского в настоящее время на тринадцать дней (в XX в. разница составляла двенадцать дней). В результате официальный Новый год стал отмечаться на семь дней раньше Рождества, в то время, когда еще продолжается Рождественский пост.

В названиях святок у восточных славян преобладает семантика святости: святки, святые вечера, свечки, бел. святые вечо́ры. Часто этот период называется колядами или колядками (от лат. calendae ‘первые числа каждого месяца’): ю. – рус. коляды, полес. коляда, коляды, з. – бел. калядные святки, калядныя нядзелi, помiж каляд ‘между колядами’.

Суточное время в традиционной культуре, а также в церковном богослужебном цикле отсчитывается не от полуночи одного дня до полуночи другого, а с момента захода солнца накануне этого дня, т. е. границей между сутками является не полночь, а время захода солнца. Поэтому вечер накануне праздника является временем его начала и обладает не менее важным ритуальным значением, чем день самого праздника. Соответственно канун Рождества (рождественский Сочельник), канун Нового года, канун Крещения являются начальными этапами этих праздников. Они имеют собственные названия и образуют с последующим праздничным днем единое обрядовое целое.

Святки воспринимаются в народной традиции не как набор отдельных праздников, а как единый календарный цикл. Об этом свидетельствует и состав повторяющихся ритуалов, совершаемых в течение этого времени, и единообразная терминология, объединяющая кануны трех святочных праздников – Рождества, Нового года, Крещения. У восточных славян названия канунов этих праздников обычно включают в себя слово коляда как ключевой термин этого периода, или кутья – по названию главного ритуального блюда, с которого начинаются трапезы в эти вечера. Сочельник называется: кутья, первая кутья, Рождественская коляда. Канун Нового года имеет названия: вторая кутья, щедрая кутья, жирная коляда. Канун Крещения (или Крещенский Сочельник) именуется: третья кутья, голодная кутья, голодная коляда, поскольку в день накануне Крещения соблюдается строгий пост. В Полесье известны похожие названия: перша кутья ‘Сочельник’, друга или средняя кутья ‘канун Нового года’, третья или последняя кутья ‘канун Крещения’.

Существовали единообразные ритуалы, которые обязательно совершались в каждый из трех главных праздников этого цикла. В канун каждого из этих дней готовили ритуальную трапезу с главным обязательным блюдом – кутьей. При этом приглашали на ужин души умерших родственников и мифологических персонажей (Мороз, волка, градовую тучу и пр.). Во время этих праздников совершали магические действия, обеспечивающие будущее благополучие и здоровье всем членам семьи. Группы ряженых (колядники, щедровщики) совершали поздравительные обходы домов с исполнением колядок и щедровок. В кануны этих трех дней гадали о судьбе, здоровье, браке, приплоде скота и будущем урожае; предсказывали будущее по приметам (звездам, погоде); закармливали скотину и домашнюю птицу для ее плодовитости и здоровья. В течение всех святок девушки и парни собирались на посиделки и гулянья.

Рождественский сноп в красном углу³

Особыми действиями отмечали начало и конец святок. Моментом прихода святок у восточных славян считалось торжественное внесение в дом охапки сена, соломы и необмолоченного снопа (обычно им был последний сжатый сноп при дожинках) как знак будущего плодородия и изобилия (в христианизированной трактовке – это делали, потому что Христос родился в яслях на сене). Сеном застилали стол перед тем, как покрыть его скатертью, солому расстилали по полу, по лавкам и в красном углу, куда ставили и сноп – все это находилось в доме до Крещения (иногда до Нового года). На украинских Карпатах такой сноп назывался дiдух, и хозяин вносил его со словами: «Святки пришли!», а сын подтверждал: «Святки пришли!» Хозяйка отвечала: «Приветствуем и просим дидуха и вас прийти в усадьбу». В конце святочного цикла, на Крещение происходил симметричный ритуал «изгнания святок (кутьи, коляды)». В Нижегородской губ. на Крещение зажигали сноп соломы и возили его по селу в санях – это называлось «провожать святки». Согласно белорусским поверьям, святки́ собираются на следующий день после Крещения (сборный день) на совет и обсуждают, как люди проводили праздники и насколько правильно себя вели, после чего в полдень отлетают от земли. Мотив начала-конца святок отражен и в словах, которыми описывали приход и окончание праздничного времени: праздник приезжает накануне Рождества на белом коне или на трех конях. За три дня до Рождества говорили детям: «Вот уже Коляда приезжает на трех кониках», за два дня Коляда едет «на двух кониках», а за день до Рождества «Коляда уже приезжает» (укр., Ровенская обл.). В канун Крещения, когда принято рисовать мелом на дверях и воротах фигурки коней и телеги, объясняли: «Вот так коляда на белых конях отъезжает» (восточное Полесье).

Единообразную структуру святок подчеркивали и три ритуальных ужина в кануны Рождества, Нового года и Крещения. Несмотря на разный характер блюд (в Сочельник и канун Крещения – постных, накануне Нового года – обильных и скоромных), эти трапезы объединяет набор общих черт. Во-первых, наличие обязательной святочной пищи – кутьи, с вкушения которой они начинались, а также разных видов обрядового хлеба, предназначенных как для семейного ужина, так и для одаривания колядников, закармливания скота и для гаданий. В состав святочной трапезы также входил компот (в. – слав.), блины и овсяный кисель (рус.). Во-вторых, во время трапезы совершались магические действия для благополучия членов семьи на весь сезон (например, обычай во время ужина ставить ноги на железный предмет, лежащий под столом, чтобы быть здоровыми). В-третьих, перед тем как есть, откладывали первую ложку от каждого блюда в отдельную посуду для сакральных и мифологических гостей (для младенца Христа, душ умерших, природных стихий). В-четвертых, к столу приглашали на кутью мифологических существ (души предков, самоубийц, Мороза, тучи, персонифицированные праздники). В-пятых, во время трапезы гадали о будущем урожае, погоде, судьбе. В-шестых, остатками ужина угощали скот и домашнюю птицу для их плодовитости.

Представление о святках как о едином календарном времени поддерживалось обычаем растягивать поедание ритуального блюда с Сочельника до Крещения (иногда до Нового года), частично съедая его каждый день. У русских в Курской губ. таким блюдом был борщ, который ели каждый день до Крещения – к остаткам борща добавляли овощи и воду и доваривали его с таким расчетом, чтобы полностью доесть его за крещенской трапезой. В некоторых карпатских селах кутью готовили один раз за святки накануне Рождества и по частям съедали в Сочельник, в кануны Нового года и Крещения.

Святочный период – время «без креста», опасное, мифологическое время, когда на земле находятся нечистая сила и потусторонние существа. У русских известны специальные святочные персонажи, которые толкутся на земле только в эти дни – севернорусские шули́куны, куляши́, сибирские шишкуны – мелкие множественные демоны, которые появляются на второй день святок, ездят или бегают по дорогам, заглядывают в окна, пугают людей и исчезают после вечерни на Крещение. В это время, столь любимое нечистой силой, выходят на свет и другие святочные демоны: святке – нечистый дух в облике человека или животного; святочницы – некрасивые, покрытые волосами духи, появляющиеся в банях и неосвященных избах; святоша и святеха – духи, показывающиеся тому, кто рядится на святки.

Что касается шуликунов, то, вероятно, они происходят из «нечистых» покойников, хотя об этом есть лишь немногочисленные свидетельства и косвенные данные. Слово шуликун одни исследователи связывают с тюркским шулюк (‘пиявка’), другие полагают, что оно происходит из татарского шульган (‘злой дух, подводный царь, пасущий под водой бесчисленные стада скота’). Третьи ученые считают это слово славянским и выводят его из древнерусского прилагательного шуй «левый», поскольку в славянской мифологии мир нечистой силы связан с левой стороной. Шуликуны очень маленькие существа в пестрых одеждах – размером с кулачок; у них заостренные головы (или острые шапки), которыми они продалбливают лед, чтобы выбраться из воды наружу. На Русском Севере в некоторых селах считают, что у шуликунов нет пяток (как, собственно, и у другой нечистой силы, например у черта), а изо рта вырывается пламя. Ездят они, по одним сведениям, на железных ступах, полозьях или рогожах, по другим рассказам, у них есть сани и лошади. В течение святок они подстерегают людей на перекрестках и на берегах водоемов, ловят их железными крюками и затягивают в воду. По вечерам они бегают по улицам, заглядывают в окна и проверяют, не прядет ли кто-нибудь (а на святки нельзя прясть) – нарушительнице запрета они закидывают в окна веретена и заставляют их все напрясть.

Шуликуны стайками толкутся на земле и пугают людей до освящения воды на Крещение, после чего пропадают. Чтобы понадежнее избавиться от этих мелких демонов, в севернорусских деревнях накануне Крещения во время водосвятия парни устраивали езду на тройках по льду на реке и вокруг деревни, чтобы «давить шуликунов».

Позднее шуликунами стали называть не только демонов, но и ряженых, которые группами бегали по селу и пугали прохожих. Часто в такие группы входили только парни, и одевались они в рваную одежду, вывернутые тулупы, закрывали себе лица и пугали девушек, стараясь догнать их и вывалять в снегу.

В Белоруссии на святки запирали сундуки с одеждой, чтобы ее не попортили души детей, умерших некрещеными, которые на эти дни выпускаются с «того» света «на гулянье». На Западной Украине считали, что злые духи снуют по улицам в святочные вечера и мстят тем, кто нарушает запреты на работу в данный период.

Со всеми тремя праздниками святочного периода у славян связаны поверья о чудесных природных явлениях, происходящих в это время: в рождественскую, новогоднюю или крещенскую ночь раскрываются небеса, вода на один миг превращается в вино, скот на одну ночь обретает способность говорить по-человечески, а скрытые в земле клады обнаруживают себя свечением.

Святки, как и все «пограничные» периоды календаря, – время прихода душ умерших на землю. Это представление отразилось, например, в обычае «греть покойников». В русской традиции это называлось: греть родителей, греть ножки покойникам; у белорусов: каб душачкi маглi абагреэцца; у украинцев: грiти дiда, грiти душi на небi. В южных областях России в канун Рождества, Нового года и Крещения во дворах или на огородах обычно рано утром разводили костры из соломы, смешанной с ладаном (иногда также с зернами разных злаков), поскольку в это время покойные родственники приходят к кострам греться. Иногда этот обычай повторялся в каждый из трех праздников святок – в Орловской губ. хозяин на Рождество, Новый год и Крещение брал горшок с горящими углями и сноп соломы, разводил на огороде костер, кланялся на восток и говорил: «Ты, святой огонек и серенький дымок, несись на небо, поклонись там моим родителям, расскажи им, как мы все здесь поживаем!»⁴

Со святками связано большое количество запретов и предписаний, которые требовалось соблюдать во избежание несчастий, болезней, гнева душ умерших и убытков в хозяйстве. В течение святок у всех славян запрещалось оставлять в доме орудия прядения и ткачества (прялку, веретено, ткацкий станок) – их выносили в хозяйственное помещение или закрывали полотном, иначе на них станут прясть и ткать потусторонние существа: по ночам будет слышно, как кто-то продолжает эту недоделанную работу: будет шуметь веретено, скрипеть прялка, стучать ткацкий станок, кто-то невидимый будет пугать домочадцев невообразимым шумом, грохотом и свистом: «Как Рождество, то выносили и прялки те и те веретена. Как не вынесешь, то веретена усе поразлазятся, в ужей превратятся, да и порозлазятся. Одна жонка оставила веретена те в хате перед Колядами, на Коляды. И штось по хате тарахтело теми веретенами, и не давало спать. Говорили, это святая Варвара, или души умерших, еще говорили, это Мать Богородица. Перед Колядами веретена клали в коробку да выносили из хаты, ибо Богородица и Варвара ходят, и грех будет» (с. Боровое Рокитновского р-на Ровенской обл., 1984 г.)⁵

Прясть и сновать нельзя было и потому, что в нитках могут запутаться души умерших, пришедшие в свои дома, а пылью от пряжи можно засорить им глаза: «На святки нельзя прясть, потому что пыль падает на мертвые души. Которые помрут в родстве, то жалели их, не пряли» (с. Кривляны Жабинковского р-на Брестской обл., 1985 г.)⁶

Также в эти две недели нельзя было рубить и ломать хворост, шить, колоть шилом и совершать действия, связанные с кручением и верчением (например, вязать, прясть, сновать, мотать нитки), иначе дети и приплод скота родятся с тяжелыми увечьями. Если же было необходимо совершить что-то из запретных действий, в последний день святок (на Крещение или в канун его) в Полесье производили ритуал «разрубания веника», символически «отменявший» эти действия и освобождавший совершивших их от греха: девушки или женщины на пороге дома разрубали веник, которым подметали дом в течение святок, на мелкие части и произносили: «Что вязала – развязывайся, что шила – расшивайся, что секла – рассекайся». Остатки веника сжигали в печи или выносили вместе с мусором в сад.

Святки – время ритуальных обходов домов с поздравлениями, благопожеланиями и исполнением колядных песен, обязательным элементом которых являлось одаривание и угощение хозяевами участников обряда. Такие обходы совершались не только для того, чтобы получить угощение – их магической целью было обеспечение семейного и хозяйственного благополучия в домах, посещаемых участниками обряда. Святочные обходы домов у всех славян называются терминами, родственными слову коляда, обозначавшему основные реалии святочного времени: колядование (рус.), колядування (укр.), калядаванне (бел.). Святочные обходы были однотипны по своей структуре, но могли называться по-разному в зависимости от времени исполнения: рождественские обходы назывались терминами, производными от слова коляда, а новогодние: щедрование (рус., бел.), овсень (рус.). Начинались они уже в Сочельник, наиболее интенсивными были от Рождества до Нового года и продолжались вплоть до Крещения. Группы обходчиков различались возрастом и составом участников – взрослых мужчин, взрослых женщин, неженатой молодежи, детей, священников и церковных певчих, школяров, звонарей и др. В частности, в полесской традиции в рождественских обходах участвовали мужчины, в новогоднем щедровании – женщины и дети. У восточных славян вечерние колядования совершались взрослыми, а утренние новогодние – детьми, которые занимались обрядовым «посеванием» – осыпанием зернами хлебных культур красного угла и домашнего пространства ради плодородия скота, урожая и здоровья хозяев.

Одной из наиболее характерных для святок форм обрядового поведения было ряжение, которое подразумевало скрывание лица, раскрашивание его сажей, мелом, свеклой, мукой; использование зооморфных и антропоморфных масок (козы, медведя, верблюда, журавля и пр.), вывернутых мехом наружу кожухов, звериных шкур, лохматых шапок, ветхой, рваной одежды, травестию и пр. Действия групп ряженых включали в себя шумное, буйное поведение, намеренно нарушавшее нормативные рамки: ряженые трещали в трещотки, стучали по металлическим предметам, свистели, кричали, скакали, плясали, смешили и веселили прохожих, задирали их, вываливали в снегу, допускали эротические вольности по отношению к девушкам. Ряжение на святках было как самостоятельной формой поведения, так и частью колядования и щедрования при обходах домов и девичьих посиделок, на которые приходили парни, изображавшие «нечисть». В длинных белых рубахах с волочащимися по полу рукавами, в вывернутых наизнанку тулупах, в страшных масках они с шумом врывались в избу и пугали девушек. Но те, безусловно, были готовы к приходу такой «нечисти» и начинали активно изгонять ее из дома. После взаимной веселой потасовки парни позволяли вытеснить себя в сени или на крыльцо, там снимали маскарадную одежду и уже в своем собственном виде заходили в дом. Но ряженые не только надевали маски, они еще и маскировали свой голос, чтобы говорить «по-святошному», «по-окрутницки» – говорили скороговоркой, более высоким и писклявым или, напротив, нарочито грубым голосом, в рот клали гребень, чтобы сделать речь невнятной, а слова искаженными: «По-кудесьему говорили, не по-русскому… И говорят-то не по-нашему: “О-о-о! Кудяса, кудяса, кудяса! Идем, идем, идем, кудяса!”» (Вологодская обл.)⁷.

В других случаях на посиделках вдруг возникала «кикимора», одетая в тряпье и с горшком на голове, которая усаживалась на печь, делала вид, что прядет, а сама веретеном норовила уколоть девушек. Девушки, нисколько не боясь «кикиморы», окружали ее и старались стащить с печи. Наконец, горшок разбивали, «кикимора» оказывалась на полу и становилась своим деревенским парнем. Впрочем, не все парни соглашались изображать нечистую силу, поскольку это считалось греховным занятием (как и ряжение в целом). В Рязанской губ. говорили, что «убираться (т. е. рядиться, здесь и далее в цитатах пояснения автора. – Е. Л.) грех, это к сатане приходить», а в Орловской губ. верили, что к тем, кто рядится на святки, приходит специальный бес по имени святоша.

На Русском Севере ряженые делились на «красивых», «чистых», «тихих», которые ходили по селу преимущественно от Рождества до Нового года, и «страшных», «грязных», которые назывались: фо́фанцы, печемазы, шулюханы (искаженное от шуликун) и пугали прохожих в «страшные вечера» от Нового года до Крещения. Поскольку они изображали злых духов и потусторонних существ, их часто называли теми же именами, что и мифологических персонажей: пужала, страшки, чудики, кудесы, лешаки. На Вологодчине первый тип масок назывался «баские кудеса», т. е. красивые, хорошие, а второй тип – «страшные, рваные кудеса». Девушки и парни ходили днем и были «красивыми» ряжеными – они надевали старинную праздничную одежду, накидывали на себя вышитые рушники и закрывали лица тканью. Придя в дом, «чистые» маски поздравляли хозяев, развлекали их шутками, танцевали с ними. Страшные роли покойника, черта, кикиморы, деда, медведя и других животных обычно исполняли мужчины, которые ходили поздним вечером. Чтобы создать страшный образ, они вставляли себе в рот большие зубы из репы или картошки, вымазывали лица сажей, свеклой, обсыпали мукой или натягивали на лицо старый чулок с прорезями для глаз, прикрепляли большой нос, подвешивали бороду из пакли, надевали на себя всевозможное тряпье, выворачивали наизнанку одежду, навешивали на себя старые лапти, подкладывали на спину горб из тряпок и сена, обматывали ноги соломой, вставали на ходули: «У святки – вот вроде как чудами нарядются <…> Чудо делали – вроде как мертвого человека сделают – вот страшно глядеть!»⁸ И вели себя такие ряженые шумно и провокационно: кричали, свистели, били в печные заслонки и сковороды, щелкали кнутами, задевали прохожих, вываливали их в снегу, разрушали поленницы. Похожее деление ряженых существовало и у белорусов, у которых были маски «чистые» (пан, паненка, офицер, царь) и «нечистые» (дед, баба, смерть, черт).

Излюбленными у восточных славян были зооморфные маски (они относились к числу «страшных») – медведя, коня, козы, журавля, волка.

Дружины ряженых обычно совершали обходы домов на Рождество, на Новый год и Крещение; они делились по полу (мальчики – девочки, парни – девушки), возрасту (дети, подростки, неженатая молодежь, женатые взрослые) и социальной принадлежности (крестьяне, церковнослужители). Каждая группа носила какой-либо обрядовый предмет – украшенное деревце, рождественскую звезду, фигурку Христа или вертеп – сделанный из большого ящика самодельный кукольный театр, внутри которого находились фигурки Богородицы, св. Иосифа и младенца Христа, лежащего в яслях. Такие обходы были не просто развлечением, они имели важное ритуальное значение, поскольку, исполняя колядки или щедровки, колядующие заканчивали их благопожеланием в адрес хозяев дома. В отличие от обычных этикетных формул, благопожелания в народной культуре наделялись магической способностью конструировать благополучное будущее тех, кому их исполняют, виртуально создавать желаемое развитие событий – богатство и здоровье хозяев, обильный урожай на их поле, приплод всех видов скота в их хлеву, удачное вступление в брак их неженатых детей. Обязательный компонент всей этой ритуальной ситуации – вознаграждение за благопожелание: чтобы оно исполнилось, хозяева должны одарить поющих хлебом, кусками пирога, салом, сладостями, деньгами.

В России светская власть и церковь вплоть до конца XVII в. предпринимали безуспешные попытки запретить святочное ряжение как греховное. В грамоте царя Алексея Михайловича воеводе Т. Ф. Бутурлину от 5 декабря 1648 г. об исправлении нравов и уничтожении суеверия осуждаются основные формы святочного обрядового и смехового поведения: «Об Рождестве Христове и до Богоявленьева дни мужсково и женсково полу многие люди в бесовское сонмище по дьяволской прелести, многое бесовское действо играют во всякии бесовския игры; а в навечери Рождества Христова и Васильева дни и Богоявления Господня клички бесовския кличут: коледу, и таусен, и плугу, и многие человецы неразумием веруют в сон, и встречу, и в полаз, и во птичий грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небылые, и празнословие с смехотворением и кощунанием, и души свои губят такими помраченными и беззаконными делами, и накладывают на себя личины и платье скоморошеское, и меж себя нарядя бесовскую кобылку водят». Указ патриарха Иоакима 1684 г. также осуждает святочное ряжение.

Святочные маски

Святки как «пограничное» время, когда возможен контакт с «иным» миром, были наиболее подходящим (наряду с Иваном Купалой) календарным периодом для гаданий о будущем – об урожае, жизни и смерти, здоровье, браке, рождении детей, приплоде скота, погоде. Девушки же гадали о замужестве – об имени, внешнем виде, возрасте, роде занятий и характере будущего супруга. Поскольку для гадания требовалось прямое общение с потусторонними силами, оно считалось грешным и опасным занятием и происходило обычно поздно вечером или ночью в «нечистых» местах (в бане, овине, подполе, на кладбище) или на символической границе между земным и «чужим» миром (на перекрестках, дорогах, местах у колодцев и прорубей, на межах, у ворот). Основная часть брачных гаданий связана с толкованием звуков, шумов, голосов, слов, символики предметов. В частности, гадающие ходили на перекрестки или к колодцу слушать доносившиеся звуки и толковали их: лай собаки указывал, с какой стороны приедет жених, звук топора о дерево, колокольный звон предсказывали беду и смерть, музыка – свадьбу, топот коня – дальнюю дорогу. Также популярны были гадания с помощью толкования сновидений по полученному во сне знаку: девушки клали под подушку часть обрядовой пищи (блин, первую ложку кутьи, хлеб), ключ, замок, гребень, пояс и пр. и перед сном произносили соответствующий приговор: «Суженый, ряженый приходи со мной ужинать» («коня поить», «замок открывать», «через реку перевести» и пр.). В приснившемся после этого сне можно было увидеть жениха. Увидеть суженого можно было, вглядываясь ночью в зеркало, в окно, в устье печи, в замочную скважину, однако такое гадание считалось опасным, поскольку явившийся в образе жениха черт мог убить девушку или утащить ее с собой. Чтобы избежать опасности, при гадании с зеркалом требовалось сразу же перевернуть или закрыть его, как только в нем покажется чье-либо изображение: «На зеркало ворожба на Новый год: берешь две всеночных свечки, страстные (т. е. свечи, с которыми стояли всеночную на Страстной неделе). В нежилой дом иди до двенадцать часов. К порогу спиной, и в зеркало глядеть нужно. Свечи зажжены по обе стороны от зеркала: и если покажется кто, зеркало накрывай, а то будет синяк на лице. Как дверь открывает кто, дак зеркало – лясь (т. е. бросай), а не кинешь, то по лицу ударит. Как в зеркало начала смотреть, так и смотри, а пропустишь, дак черный след от лапы останется на лице. Нечистым духом это все делается. Он, черный след от лапы этот, и не сходит» (с. Челхов Климовского р-на Брянской обл., 1982 г.)⁹

В белорусском Полесье гадание с зеркалами было несколько иным, но общий принцип был тем же самым: нужно создать символическую преграду между собой и представителем иного мира, иначе для гадающей девушки дело может кончиться плохо: «Под Новый год гадали с зеркалами. Вот это один стол, а это другой. На том столе одно зеркало стоит, а на этом другое. Там свечка горит, и тут горит. И девушка садится и глядится не в то зеркало, что перед ней, а надо в это (стоящее на другом столе). Тогда, значит, в это гляди, а в то видно, кто идет от порога (т. е. зеркала расположены по отношению друг к другу так, что в одном зеркале видно отражение другого, повернутого к порогу). Так говорят, надо, чтобы живым быть, так маком надо под порогом пересыпать – пока черт хату открывает, да через мак пока перелезет, иначе он же задушит. И тогда надо уже угадать в зеркале, кто будет женихом, пока он идет на порог. Как угадаешь, так туши свечки и переверни те зеркала. Как и не угадаешь, так туши скорей и не допускай, те зеркала повали! А у нас было: одна девушка гадала, одно зеркало повалила, а другое не повалила, да и легла спать, так ее задушило ночью» (с. Грабовка Гомельского р-на Гомельской обл., 1982 г.)¹⁰

Святки – время общения неженатой молодежи обоих полов между собой, когда на молодежных гуляниях, вечёрках, посиделках начинали складываться будущие брачные пары. Посиделки устраивались по вечерам в «святочной избе», специально для этого снятой на весь период, в чьем-то доме или в домах девушек поочередно. На посиделки сначала собирались наряженные в свои лучшие одежды девушки с какой-нибудь работой – шитьем, прядением, вышиванием, вязанием, за которой они пели протяжные песни, разговаривали, гадали. Позже к ним присоединялись парни с гармошкой и приносили угощение. Молодежь разбивалась на пары, и начинались танцы, хороводы, игры, гадания. Часто такие игры в пародийном виде воспроизводили свадебный обряд, во время которого допускались неприличные шутки, объятия и поцелуи (рус. ребят женить, брать жениха; бел. женитьба Терёшки, женитьба Бахаря), которые преследовали цель выбора будущего брачного партнера. У русских в Забайкалье проводилось восемь святочных посиделок, и к каждым из них девушки меняли сарафан и платок. Девушки, у которых не было такого количества праздничной одежды, занимали ее у более богатых односельчанок.

На посиделках традиционно загадывали загадки. Вероятно, в древности загадывание загадок имело магический смысл, но в более позднее время это стало просто развлечением.

Само действо совершалось двумя группами девушек и имело форму песенного диалога. Вопросы пелись одной группой, а другая только отпевала, т. е. отвечала:

 
Загануть ли,
Загануть ли,
Да красна девка,
Да краснопевка,
Да семь загадок,
Да семь мудрёных?
 

Вторая группа отвечает:

 
Да загони-ко,
Загони-ко,
Да красна девка,
Да краснопевка
Да семь загадок,
Да семь мудрёных.
 

Первая группа поет загадку:

 
Ещё греет,
Ещё греет
Да во всю землю,
Да во всю русску?
 

Вторая отвечает:

 
Солнце греет,
Солнце греет
Да во всю землю,
Да во всю русску¹¹.
 

У восточных славян на посиделках были популярны игры с умруно́м, т. е. с покойником: парень, изображавший покойника, с вымазанным сажей лицом, с зубами, сделанными из репы, и сплетенным из соломы и веревок гипертрофированным «фаллосом», лежал на лавке, а над ним устраивали пародийное «отпевание», заставляя девушек его целовать. Затем «покойник» «воскресал» и начинал гоняться за девушками. Эротические игры и хороводы кроме матримониального имели также продуцирующее значение в связи с представлениями о том, что сексуальная активность людей положительно влияет на производительные силы природы. Обычно на посиделках устраивались трапезы вскладчину, водку и пиво на которые приносили парни, а еду – девушки. После посиделок парню разрешалось проводить девушку домой.

Святки были временем ритуальных бесчинств молодежи – на эти дни отменялись строгие правила поведения и допускались всевозможные проказы, шалости и даже хулиганства, к которым взрослые относились снисходительно. Бесчинства совершались группами взрослых неженатых парней. Готовясь к проказам, они пели:

 
По деревенке пройдём,
Что-нибудь да сделаем:
Дров поленницу рассыплем
Или двери закладём.
 

Нарушение общепринятых норм было частью «смеховой» культуры этого периода. Парни крали с чужих дворов все, что хозяева не успели убрать и спрятать: пахотные орудия, телеги, сани, кадушки, выносили их на чужой двор, на перекресток, за пределы села; переворачивали, разбрасывали в чужом дворе поленницы дров, стога сена, заборы; снимали с петель калитки и ворота и сваливали их в одну кучу посреди села; замазывали мелом или сажей окна и двери; подпирали или примораживали снегом и водой входные двери и калитки, затыкали тряпками печные трубы и пр. Часто объектами бесчинств становились те дома, где были девушки на выданье, отказавшие женихам или не вышедшие на гулянье.

Особыми продуцирующими и лечебными свойствами наделялись святочные атрибуты и предметы, использовавшиеся в этот период: остатки ритуальной пищи, сено и солома, лежавшие в течение святок в доме; сноп, стоявший в красном углу, веник, которым в это время мели пол; мусор, который скапливался в доме. Зерно от рождественского снопа сохраняли до весны – им начинали засевать поле для лучшего урожая; остатки кутьи скармливали домашней птице для большей плодовитости. У белорусов сено, которое лежало на столе под скатертью на святках, скармливали коровам для большей молочности, сохраняли как лекарство и давали корове во время отёла, из него делали гнезда для кур и уток, когда сажали их на яйца. Святочным сеном после трапезы связывали ложки, которыми ели кутью, чтобы скот летом держался стада и не разбредался, также его затыкали под крышу как оберег от грозы. Украинцы на Крещение пучок этого сена окропляли святой водой и с ним обходили дом и хлев в охранительных целях. Мусор, который все святки скапливался в доме (выносить его из дома все двенадцать дней было запрещено – его просто сметали в угол), использовали, в частности, для девичьих гаданий о замужестве: в Черниговской губ. его вместе с остатками святочного веника выносили на заслонке на перекресток и слушали, с какой стороны залает собака или послышатся другие звуки, по которым судили о возможном вступлении в брак.

На святочных посиделках и вечёрках традиционно рассказывали страшные истории, былички и поверия о демонах, покойниках и упырях. Основной темой таких рассказов была встреча человека с нечистой силой (например, приход на посиделки к девушкам нечистой силы под видом знакомых парней; появление черта под видом жениха перед гадающей девушкой; убийство чертом девушки, гадавшей на святки с нарушением правил; исполнение святочных сновидений о замужестве и под.). Особой популярностью пользовались страшные истории о приходе нечистой силы на девичьи посиделки. Черти являются под видом парней и приносят угощение. Пока все сидят за столом, одной из девушек удается заглянуть под стол, якобы чтобы подобрать упавший клубок, и она видит, что у «парней» лохматые ноги с копытами. Под благовидным предлогом она убегает из этого дома и спасается, а остальных девушек утром находят задушенными. В сибирских селах об этом рассказывают так: «Вечёрку делали черти. На Крещенье было это. Сделали вечёрку, и черти омрачили девок (т. е. омрачили им разум). Девки с ними пляшут. А девчоночка за печкой сидела. Ее не омрачили, не увидали ее. Она взревела: “Няня, няня, иди сюда!” Та подошла. Она: “У них же конски копыта, а в роте – огонь! У парней-то!” Девки-то выскочили, побежали, до бани добежали. Забежали и сидят, за скобу держатся. Перекрестили баню с нижнего бревна до верхнего. Ну, а потом петухи запели. Когда петухи запели, то оказалось: где была вечёрка, стало озеро. Говорят, что правда было это»¹².

Подобные календарно приуроченные устные истории послужили основой для литературного жанра святочного рассказа, сложившегося в русской литературе в XIX в. Впервые тема святок как опасного и греховного времени возникает на рубеже XVII–XVIII вв. в анонимной плутовской «Повести о Фроле Скобееве», где рассказывается о девических святочных посиделках и ряжении-травестии (Фрол Скобеев переодевается в девичье платье, чтобы соблазнить дочь стольника Аннушку). Святочная драматургия XVIII в. включает в себя анонимную комедию «Игрище о святках» (1774 г.), содержащую описание святок в провинциальной мещанской среде; комедию И. Я. Соколова «Святошная шутка» (1780 г.), оперу С. Н. Титова «Старинные святки» (1799 г.). Термин «святочный рассказ» был придуман Н. А. Полевым, опубликовавшим в 1826 г. цикл «Святочные рассказы», и к середине XIX в. распространяется в литературе. Здесь можно вспомнить и цикл Н. С. Лескова «Святочные рассказы» (1886 г.), и рассказ Ф. М. Достоевского «Мальчик у Христа на елке» (1876 г.), и пародию А. П. Чехова «Ночь на кладбище» (1886 г.), и многое другое. В 20–30-е гг. XIX в. в русской литературе складывается набор стереотипных «святочных» мотивов: святки как опасное, инфернальное время, открытое для происков нечистой силы; время ритуальных обходов колядников и ряженых, а также девичьих святочных гаданий о замужестве.