Kitobni o'qish: «Штрихи к портрету современника, у которого с детства и по сей день я учился и продолжаю учиться жизни»

© Е.Д. Яхнин, 2018

© Прогресс-Традиция, 2018

* * *

Предисловие

В предлагаемой книге Е.Д. Яхнин вспоминает своих современников самых разных профессий: учёных, военных, школьных учителей, художников, историков. Он жил среди них и работал с ними. Начал взрослую жизнь с войны рядовым в армии, закончил военную академию, стал кадровым офицером. После демобилизации, в 36 лет, работал в Институте физической химии (ныне Институт физической химии и электрохимии имени А.Н. Фрумкина). Здесь он встретился с выдающимися советскими учеными химиками, учился, сотрудничал с ними, со многими был знаком домами. Стал полноправным членом ученого сообщества, многое сделал для совершенствования технологии производства различных материалов. Военный, ученый, писатель, прошел богатую событиями жизнь.

Поэтому его воспоминания интересны и по-своему уникальны. В них рассказывается о людях обычных и выдающихся, с их особенностями и отношением к жизни. Рассказывается о целом поколении, о событиях, определивших жизнь России в ХХ веке; он был их участником и очевидцем.

На первый взгляд объединение в едином повествовании людей столь разных по сфере деятельности (ученые и военные, художники и школьные учителя) искусственно. Однако здесь нет ни случайности, ни искусственности: им всем были присущи обычные человеческие проявления.

Безграничная юношеская преданность стране и вера в её светлое будущее, прозрение и разочарование в коммунистической идее, преданность научной истине, заблуждения и карьеризм, высочайшая нравственность и конформизм до подлости – всё было, независимо от профессии.

Способность автора подмечать в людях и событиях, свидетелем которых он оказывался, острые психологические конфликты и особенности их участников – неожиданную реакцию, проявленную твердость или слабость характера, находчивость, принципиальность – сделала его воспоминания не только содержательными и честными, но и интересными.

Е.Д. Яхнин много общался с Александром Наумовичем Фрумкиным в семейной обстановке, и его рассказ многое добавляет в наши представления об этом замечательном ученом и человеке.

В коротких заметках об академиках Б.В. Дерягине (история новой «тяжелой» воды) и И.Л. Кнунянце (автоколебательные реакции и спор с Б.П. Белоусовым) возникают яркие портреты ученых с их темпераментом, борьбой за истину и заблуждениями.

История выступления Николая Николаевича Семенова на банкете по случаю избрания Я.К. Сыркина в академики известна лишь в виде устных рассказов. Поэтому её обнародование в печатном виде может только приветствоваться.

Публикация замечательного письма Р.А. Хассиса воспроизводит дух и уровень интеллекта молодого поколения России, выросшего в ХХ веке. Они размышляли, читали Канта, стремились познать истину.

Ещё пример – анонимка. Молодёжи сегодняшнего дня, думаю, трудно представить себе использование в качестве общественной нормы такого насквозь фальшивого доноса. Полезно, чтобы они знали, к чему приводит любой тоталитаризм.

Не менее интересен ряд военных, например, генерал Вершинин с его неожиданными сентенциями и рассудительностью.

Особо следует отметить воспоминания об ослепшем художнике Ю. Берковском и знаменитом скульпторе В. Си-дуре, искусство которого советская номенклатура не желала признавать. Е. Яхнин, ученый-естественник, настолько проникновенно пишет об искусстве и в частности о произведениях В. Сидура, раскрывая их смысл, что у читателя должно возникнуть желание вновь познакомиться с его работами.

К тому же у автора хороший слог, текст легко читается. При описании того или иного события автор – его участник и не скрывает своей позиции. Возникает фигура самого автора, умного и достойного человека, с которым интересно общаться. Полагаю, что такую возможность получит каждый, раскрывший эту книгу.

Академик В.В. Лунин

От автора

Памяти Александра Наумовича Фрумкина и его воспитанницы Вали Шерстобитовой (Валентины Михайловны Яхниной), вместе с которой я вступил во взрослую жизнь, посвящаю

То, что Вы прочтете ниже об ученых, военных, людях разных профессий, с которыми я встречался, никак не будет демонстрировать их достижения на поприще профессиональной деятельности. Я расскажу лишь о небольших происшествиях, о случайно подмеченных чертах, об особенностях их отношения к жизни, которые я наблюдал при встречах с ними. Вы не найдете здесь подробного описания их внешнего облика, характера, каких-либо необычайных жизненных коллизий, нет. И тем не менее, все это будет присутствовать, но лишь намеком, штрихами.

Художник очертит голову мудреца крупными, глубокими штрихами, улыбку весёлого человека – короткими в уголках губ, хитринку в прищуре глаз доброго человека – одной-двумя едва заметными чёрточками. Так и здесь: кому-то уделено несколько страниц в виде рассказа, кому-то два-три абзаца, а некоторым – всего одна-две фразы.

Все штрихи (страницы, абзацы, фразы), если их соединить, будут принадлежать – полностью или частично – моему невыдуманному современнику, обычному, среднему или выдающемуся.

Вспоминая эти встречи, жизненные ситуации, в которых они происходили, я сознательно не буду касаться войны, она учит лишь ненавидеть, убивать и умирать.

Здесь не место также разного рода мошенникам и авантюристам, они одни и те же во все времена. О них хорошо рассказано в книге академика Э.П. Круглякова «Учёные с большой дороги». Они – не мои современники, они – из всех времён и из другого мира.

Валя и Фрумкин

Как расположить эти заметки-воспоминания, разные по жанру, размеру, сферам деятельности персонажей? Я учился жить у всех, с кем встречался. Может быть, начать с семьи и первой спутницы жизни – Вали, которой я посвятил, как и А.Н. Фрумкину, эти воспоминания. Пробегая памятью прошлые годы, понимаю, что мы оба, она и я, вместе взрослели, учились быть людьми. Это было непросто: ей выросшей в привилегированной семье академика, мне – в семье простых московских интеллигентов. Поженились. Я окончил военную академию, она – медицинский институт. Прощай, Москва. Кострома, Саратов, дети и сложности неустроенной военной жизни. Я – рядовой военный инженер, она – врач-офтальмолог в провинциальном городе. Ничего примечательного кроме самой жизни. Но сама эта жизнь вместе с ней и благодаря ей подготовила меня к будущему, позволила состояться, понять кто я, зачем живу, кто и что вокруг меня, и, наконец, сделать то, что я успел и ещё попытаюсь успеть в оставшееся время. Она ушла рано, горько. Но она осталась для меня и наших сыновей началом всего светлого, к чему надо стремиться и находить в жизни. Я не могу считать её своим современником. Она была мной, а не моим современником.

Начинаем взрослую жизнь

Семья… её олицетворял отец, Давид Михайлович Яхнин, рассказом о нём я завершу эти записки. Александр Наумович Фрумкин… его место в самой середине, кроме того, о нём и без меня много написано.

А начинать эти воспоминания лучше всего с описания встречи с тем современником, который оказал на меня, совсем взрослого и уже во многом состоявшегося человека, наибольшее влияние. Им стала замечательная женщина Любовь Ивановна Сулакова, ставшая моей женой и в течение 25 лет открывавшая мне мир любви и благородства.

Расположение подробных или кратких рассказов о других встречах мне казалось не принципиальным, как вспомнятся, так и напишутся – одно за другим.

И ещё, не всех я помню одинаково, чьи-то имена, должности забыты или не использовались в общении – подполковник, имярек и всё. Поэтому не все, о ком вспомнилось, будут представлены одинаково полно. То же касается наличия и качества фотографий.

В заключение хочу поблагодарить моего дорогого друга Нинель Пинхусовну Гилилову. Трудно найти те самые добрые и тёплые слова, которые соответствовали бы её помощи мне в период работы над этой книгой. Её поддержка и исключительное терпение во время жарких споров при обсуждении и редактировании текста позволили найти оптимальные решения многих проблем.

Любовь Ивановна Сулакова
Заведующая лабораторией Института комплексных проблем полиграфии

Она была инициатором моей литературной деятельности. Сейчас её уже нет, но я по-прежнему ощущаю её рядом.

Однажды она сказала: «Ты должен объединить все рассказы, которые написал, получится хорошая книжка». Получились «Встречи с памятью», которые она уже не увидела, они были изданы в 2005 году. Теперь будут встречи с людьми и вновь с ней.

Л.И. Сулакова

Меня познакомили с ней в декабре 1976 года. Тогда я ещё не знал, что это на всю жизнь. Её попросили рассказать новому заведующему лабораторией физико-химических исследований, доктору наук Евгению Давыдовичу Яхнину всё о печатных формах.

За столом сидела миниатюрная женщина в вязаном жилете и кофточке, хорошо сочетавшимися с плотно причесанными ярко-рыжими волосами и едва проглядывающими веснушками на лице. Позднее я заметил, что веснушек не было, просто привиделось, что были, очень уж они были бы к месту. Она посмотрела на меня и приятным густым голосом спросила: знаком ли я вообще с полиграфической технологией и что я уже успел узнать?

Я рассказал ей, как давным-давно принес в типографию автореферат кандидатской диссертации и был озадачен вопросом принявшего меня начальника: «Вам как напечатать высокой или глубокой печатью?». Я не имел ни малейшего представления ни о той, ни о другой и судорожно соображал, что лучше «выше» или «глубже». Она поняла мою «высоко-глубокую» полиграфическую образованность, не помню – улыбнулась или нет, и извинившись за ограниченность времени, которым располагает, стала рисовать и объяснять суть работы печатных форм. Всё было кратко, четко и понятно. Единственно, что я так и не мог долго усвоить, почему один процесс называется позитивным, а другой негативным. В обычной фотографии всё ясно и легко запоминается: позитив это то, что нужно, негатив это то, что пока еще никуда не годится, а в полиграфии, мне казалось, позитивный процесс вполне можно называть негативным, а негативный позитивным. В очередной раз проявился дефект моих «запоминательных» способностей. Если нет логики, для запоминания мне необходимы ассоциации. Так, различать, что имеется в виду под эндотермическим и экзотермическим процессом, я, химик, сумел, лишь найдя ассоциацию между словами «эндотермический и «внутрь» по наличию буквы «н». Здесь же ни логики, в смысле позитив – негатив, ни ассоциаций не находилось.

В следующий раз мы встретились на заседании Ученого совета института. Она отчитывалась за год работы лаборатории, и я обратил внимание на безупречное построение и логичность её выступления.

Как-то раз у меня оказался лишний билет на симфонический концерт в Зал Чайковского, я пригласил её. Вечер у неё был свободен, она позвонила и предупредила маму, что задерживается. Музыка Моцарта, которую мы слушали вместе, помогла мне сделать первое неожиданное открытие: эта маленькая прихрамывающая женщина – интереснейший человек. Я проводил её до дома.

Мы встречались по делам на работе, на методических заседаниях, на партсобраниях. Каждый раз эта женщина обращала на себя внимание высоким интеллектом, принципиальностью и профессионализмом. Однажды я посодействовал ей в проведении эксперимента на приборе, имевшемся только в институте лакокрасочной промышленности (ГИПИЛКП). Что-то неуловимое, но пока еще деловое, начинало нас сближать.

В то время «гремел» театр Любимова на Таганке. Пошли. Повезло, смотрели Гамлета с Высоцким в главной роли. После гуляли, обсуждали особенности спектакля. В одном из актов действие разыгрывается на фоне серой стены – занавеса во всю сцену, похоже, из мешковины. В чем замысел этого занавеса? Я стал рассуждать, фантазировать, не очень уверенно и остановился. «Продолжайте, продолжайте», – потребовала она. Между нами стало появляться и крепнуть что-то связывающее нас по духу, по жизни.

Вскоре мы поняли, что общение требуется обоим. У каждого были другие привязанности, которые не сразу ушли в сторону. Порой было сложно отказаться от прошлого. Однако осознание того, что право на счастье – выше всего в жизни и что недопустимо от него отказываться, позволило нам быть вместе.

Мы познакомились в 1976 году, начали жить вместе в 1980 году, официально зарегистрировались как муж и жена в 1983 году, многие трудности совместного существования в чиновничьем пространстве нашей бывшей страны отпали.

Таким образом, хотя бы в среднем, можно считать, что добрались до «серебряной» свадьбы. Эти 25 лет были настоящим временем нашего счастья, которое как нечто особенное, выпадающее из рядового контекста жизни отмечали, не таясь от нас, вслух наши знакомые и близкие, не как комплимент, искренне. Да! Это было так! Не только любовь и согласие царили в нашем доме. Мы поддерживали друг друга, и было в чём, жизнь – сложная штука, и для нас обоих это не было банальностью.

Завистники и обиженные судьбой вокруг нас, конечно, были. Чтобы устранить конкурента или просто «насолить» и получить от этого удовольствие, такие «обиженные судьбой» писали анонимки.

Анонимка – это донос, который в то время отождествлялся с общественным долгом, проявлением гражданской честности.

Меня обвинили во всех мыслимых и немыслимых грехах, во всех, кроме воровства, его доказывать надо. Главное обвинение состояло в неблагонадёжности, что доказывать не надо было, и что тогда расценивалось общественными и руководящими инстанциями как государственная измена, и каралось по всей строгости. Поскольку это косвенно затрагивало Сулакову (в то время мы не скрывали наших отношений), ей этот донос показали. Полагаю, что не столько из-за абсурдности всего «букета» обвинений, а ведь партком обязан был реагировать на каждый сигнал, сколько из-за исключительного уважения к ней, этому сигналу «честного гражданина» не дали хода.

Привожу ксерокопию этой анонимки, к счастью, оригинал у меня сохранился. Это подлинный документ эпохи, и её автор тоже мой современник, причём его доля в общем портрете достаточно значительна.

Здесь всё ложь кроме беременности Головиной, которая родила сына Мишу; с ним и его мамой я встречаюсь и дружу уж почти 35 лет, а теперь к ним присоединился чудесный малыш, мой внук Серёжа.

Мы с Любой были разными и обогащались опытом друг друга, становились лучше, мудрее, каждый в своём. Прежде всего, поражала её внимательность и доброта к людям. Она никого не забывала: своих родственников, своих состарившихся руководителей и простых сотрудников, ушедших на пенсию, поддерживала материально и вниманием, никто никогда не оставался без подарка к знаменательному дню. Дарила не «лишь бы», а стоящее и приятное именно для этого человека. Признаюсь, я не сразу стал поступать так же. Однажды я купил мяса и рассказал ей, что накормил бездомную собаку, смотревшую на меня «человеческим» взглядом. Она порадовалась и за собаку, и за меня. Никогда не обходила вниманием нищих, хотя я много раз убеждался сам и убеждал её, что 90 % из них – обманщики. Я понял, что помощь нуждающимся, бедным и убогим нужна не только им, не менее важна она и для того, кто помогает. Сострадание, возникшее в человеке, облагораживает.

Анонимка

Она не посещала церковную службу, но, оказавшись во время наших турпоходов в храме, всегда вспоминала о дорогих ей близких людях и обязательно зажигала свечку. Мне этот ритуал был абсолютно чужд, но я понимал, что в нем она укрепляла себя в преданности и памяти. Я даже думаю, что она молча себе говорила: «Спите спокойно, мои дорогие, я вас помню и никогда не забуду». В этом удивительном чувстве уважения и внимания к людям – самая главная часть Любы. Согласитесь, рядом с таким человеком даже такому рационалисту и атеисту, как я, приходилось становиться лучше.

Среди полиграфистов она пользовалась исключительным уважением. Во время фактической расправы с тогдашним директором института Н.А. Нечипоренко и внедрения на его место карьериста и абсолютно беспринципной бездари Э.И. Белозерова (родственника одного из высших чинов Комиссии советского контроля) была устроена переаттестация всех сотрудников. Всё было предопределено. Л.И. Сулакова была в списке тех, кого не желали оставлять в институте. Члены аттестационной комиссии, включая представителей Госкомитета по печати, были жестко проинструктированы. Ведущих, но не угодных Белозерову сотрудников института одного за другим выводили за штат. Комиссия практически единогласно браковала всех. И вдруг с Л.И Сулаковой вышла осечка, счет: семь – за, семь – против, то есть равенство, по закону в пользу аттестуемого. Несмотря на все, какие только возможно, юридические ухищрения, судорожные попытки Белозерова уволить Л.И. Сулакову не удались. Чиновники, сплошь безусловные конформисты, при тайном голосовании не подчинились указующему персту сверху. Рисковали, но таково было их истинно уважительное отношение к одному из ведущих и авторитетнейших специалистов отрасли.

Интересы своих сотрудников и лаборатории она отстаивала жестко, я так не умел. Сослуживцы, говоря о ней, искали слова, непросто было соответствовать её личности. В.А. Коган, ещё не зная о наших близких отношениях, просветил меня на её счёт: «Сулакова … это такая штучка…». Другой Коган (не В., а Б.) под впечатлением её очередного выступления не смог сдержать эмоции и восхищенно произнес: «Умна баба!».

Но ещё больше она заслуживала уважения за силу духа, которая украсила бы любого мужчину. В раннем детстве, ей только минуло 5 лет, её поразил полиомиелит. Она росла, не давая себе поблажки, была наравне с другими и в играх, и в детских затеях. На больной ноге у неё несколько шрамов – следов операций, на которые она решилась, не уступила болезни. Уже после рождения дочери ходила в турпоходы, зимой – на лыжах. Как тут не вспомнить австралийского писателя Алана Маршалла, который рассказал о своем детстве в замечательной книге «Я умею прыгать через лужи». Люба тоже заставила себя, научилась «прыгать через лужи». Её мужество, сила во всём – поразительны.

В ходе «перестройки» директором института полиграфии стал В.В. Титов. Известный в научных кругах доктор наук, профессор пустился вдогонку за «новым» временем, стараясь заставить всех переключиться на рельсы чистогана. С Любовь Ивановной Сулаковой это не получалось. Он требовал, чтобы зарплата заведующего лабораторией, её зарплата, в несколько раз превышала зарплату сотрудников. Она же руководствовалась «социалистической» справедливостью и себе начисляла зарплату лишь чуть-чуть выше. Он даже ко мне обращался за помощью, просил убедить её в неправильном понимании своего места как заведующей лабораторией, хотя, разойдясь с Белозеровым, я уже не работал в институте. Я был согласен с Титовым, лаборатория была создана Л.И. Сулаковой и успешно функционировала в основном благодаря её знаниям и усилиям. Но Л.И. Сулакова в своём понимании интересов дела и справедливости оказалась несгибаемой. Сотрудники, несмотря на все ухабы перестройки, чувствовали себя за её спиной надёжно, в безопасности, уважали и любили её, не за зарплату, за то, что всегда была с ними Человеком с большой буквы. Титов тоже понял это, хотя и не примирился с этим. Для него, без оглядки вступившего в развивающийся дикий бизнес, она являла собой пример слишком сильной независимой личности, занимающей не принимаемую им позицию. Кстати, его убили, застрелили у входа в подъезд, когда он возвращался домой.

Не удивляйтесь, я сознательно написал «кстати» в продолжение строчки, не с новой строки. Анонимка, приведенная выше, отразила психологию общественной жизни в Советском союзе. А это «кстати» очень точно отражает период его распада, перестройки и наступившее время – «кстати», можно всё что угодно, так между прочим, походя. Ведущие специалисты разрушенного перестройкой института, в их числе и Люба, всерьёз опасались за свою жизнь. До сих пор оставшиеся безымянными участники этого действа, продолжают быть моими современниками, их штрихи могли бы быть в портрете.

Бывало, однако, когда позиция Любы и для меня оказывалась совершенно неприемлемой. С достоинством противостояла кое-кому из своей родни, когда в их разговорах проскальзывали антисемитские настроения, вместе с тем простодушно следовала за изощренными антиизраильскими построениями, искусно закамуфлированными путем подтасовки фактов. Была чувствительна к любым высказываниям, умаляющим достоинство русских, и не могла отказаться от упреков и даже обвинений в адрес «кавказцев» и «всех других», захвативших московские рынки, гостиницы, магазины. Я объяснял, протестовал, негодовал – тщетно. Ей, как и большинству женщин, было присуще ощущение своего, нашего в противопоставлении чужому. Думаю, что такой феномен, мог быть, культурно, а может быть, и эволюционно закреплен в психике хранительниц нашего очага. Мужчинам он не столь обязателен. Чувство своего, которое надо всегда защищать, проявлялось у неё, в первую очередь, в отношении внучки. Стоило мне слегка задеть Нику (так в семье нежно звали Веронику) повелительной интонацией или жестом, как я тут же получал «по носу» сердитым взглядом и словами. Неодинаковость оценок жизненных ситуаций, событий, поступков, прочитанного, увиденного, конечно, присутствовала в нашей жизни, но никогда не приводила даже к малейшему ослаблению ощущения обретенного друг в друге счастья.

Она рассказала мне, как однажды её старая подруга спросила: «А вы часто ругаетесь?» – и, услышав, что никогда, очень удивилась – «Неужели у вас не бывает поводов для ссор?» Люба объяснила ей, что Евгений Давыдович не умеет ругаться и вообще с ним невозможно поссориться. Это, конечно, неверно. Ругаться я умею, но только про себя, и потом, я ругаюсь лишь когда выхожу из себя и только в случае хамства. Ко всему могу относиться спокойно, философски, но хамства не переношу, оно может меня вывести из строя надолго.

Меня поражала её терпимость ко всему, что бы я ни сделал. Купил сдуру что-нибудь совершенно лишнее, принес домой и слышу: «Вот и хорошо, пригодится, пойдет в дело», а не вроде – «Ну зачем ты эту дрянь принёс? Что я с ней буду делать?». Что бы я ни сотворил дома, всё к месту, всё хорошо. И дело не в том, что «умна баба», дело в исключительной уважительности друг к другу. Впрочем, когда я постарел и стал часто забывать что-нибудь сделать, она порой не удерживалась от замечаний, а я сердился. Да, она уставала, и её обижала моя «невнимательность», а я сердился (умею сердиться), дулся на неё, бывало. Но никогда, ни насколечко это не разрушало нашего счастья. В ряде телевизионных передач с упоением рассказывали о «великой» любви «великих» мира сего (И. Тургенев и П. Виардо, Х. Перон и его супруга Э. Перон, С. Дали и его муза и спутница жизни Гала и ещё, и ещё…). Думаю, наша любовь, другая, конечно, но не меньше, и мне приятно считать, что для нас она была единственная и бесконечная.

Мы были одним целым, но не теряли себя друг в друге. Музыка была нашей общей любовью, при этом я меломан-классик, она всеядна, любила эстраду, помнила все песни молодости и с удовольствием их пела. Путешествия нам обоим были необходимы, театр – также обоим, но ей больше, при этом она наслаждалась литературой о театре, об известных артистах, о царственных персонах и их жизни, я ко всему сему практически равнодушен. Последнее время пристрастилась к экскурсиям по памятным местам Москвы и Подмосковья, я ленился. Если куда-то надо идти, она ухитрялась строго оформлять мою внешность. Я сопротивлялся, но уступал и надевал полагающуюся «фешенебельную» рубашку, облачался в костюм, чтобы «комильфо», и превращался в собственный портрет в рамке. Сопротивлялся, но, в конце концов, подчинялся, и получалось, вроде бы, то, что надо. Не допускала, чтобы я куда-нибудь пошел без подарка.

Я гордился ею, она гордилась мною. Пишу, она – первый читатель, придирчивый, критичный и всегда в точку. Без неё, вероятно, я ничего бы не написал. Она была моей хранительницей, жизненной необходимостью. Без неё после перестроечного краха моего института я бы зачах.

При встречах с моими родственниками, при знакомствах с моими давними друзьями она никогда не выглядела приложением к мужу, ни в коей мере, она сразу становилась вровень со всеми, а порой – выделялась, привлекала внимание и как собеседник, и как человек. На Волге под Рыбинском очень серьёзные дамы, старейшины-основательницы идеи летнего отдыха в Коприно никого не приглашали на свой девичник, а её сразу притянули, зазвали, признали за свою. Широтой души она привлекала. Моим приложением ей быть не приходилось. А я однажды был – приехали в Дубну, она помогала типографии ОИЯИ освоить новую полиграфическую технологию, при регистрации в гостинице записали: «мадам Сулакова и её муж…».

В мае 2005 года мы предполагали отметить её 68-летие. Она постепенно приходила в себя после тяжелейшей операции. Если кому-либо потребовалось бы убедиться в природной естественности нашей жизни и безусловном отсутствии вмешательства бога в нашу судьбу, то её пример для этого был бы абсолютен. Никакой бог не мог бы подвергнуть эту женщину таким испытаниям, которые ей пришлось пережить. Кто-кто, а она, моя Люба, ни в малейшей степени не могла заслужить такой кары. В очередной раз она преодолела себя и всё, что только возможно. Мы были снова вместе.

Сейчас 2015 год и я пишу это в прошедшем времени, начал же писать о ней в 2005 году. Вечером 19-го апреля, когда она после двух с половиной месяцев больницы первый день дома сидит на диване, разговаривает по телефону с подругой, а я, заканчивая эти строки о самом дорогом для меня человеке, думал, что ставлю точку.

Горько, но оказалось, что то была лишь запятая. Судьба, которой мы не смогли противостоять, поставила свою точку уже в августе.

Я пробежал по прошедшим годам и подумал: «Что же в ней, моей Любе, было главным?». И понял: главным в ней была удивительная духовная щедрость, подобной которой в других людях я не встречал. Она дарила всем окружающим возможность счастья, а мне – больше четверти века – новую, замечательную жизнь.

Николай Николаевич Семенов
Академик, нобелевский лауреат, директор Института химической физики Академии наук

В тот год Москва река разлилась. У поселка Луцино, что под Звенигородом, вода поднялась метров на 5, может и больше. Когда вода спала, можно было пройти по берегу. Небольшая компания взрослых и детей шла по узкой полоске обнажившегося косогора под заросшей кривыми деревьями и кустарником пятнадцатиметровой кручей правого берега. Кое-где земля, ещё насыщенная влагой, хлюпала под ногами. Дваакадемика Николай Николаевич Семенов и Александр Наумович Фрумкин, как всегда на прогулке, увлеченно беседовали. Дети затеяли какую-то игру и бегали вдоль растянувшейся компании, громко подразнивая друг друга. Все были наполнены солнцем и пряными запахами, сотворенными отступившей водой. Моего младшего сына, Сережу, я нес на плечах, крепко держа его за ноги. Неожиданно Валя, мама Сережи заметила, что на одной ноге у нашего сына нет сандалии.

Н.Н. Семенов

– Ты где потерял сандалику? – спросила Валя.

Он помотал ножкой и сказал:

– Там.

– Где там? – попытались выяснить мы.

– Там.

Я вернулся на несколько шагов назад.

Валя остановилась. Женщины заметили нашу заминку. Поняв в чем дело, посокрушались и решили, что, вряд ли, маленькую сандалику можно найти, прошли-то уже не меньше километра. Семенов и Фрумкин повернулись, ожидая чуть приотставшую компанию. Александр Наумович прикрыл глаза рукой, защищаясь от солнца, Николай Николаевич стал выяснять причину задержки. Узнав о потере, он тут же заявил, что надо искать. Женщины попробовали убедить его в бесполезности поисков, но он повернулся и отправился назад, внимательно оглядывая тропинки. Он приступил к поиску сандалии настолько решительно, что за ним пошли и другие. Я шел метрах в пяти правее Николая Николаевича, казалось, что надо искать ближе к косогору и хотелось самому, первым её обнаружить. Прошли метров двести и вдруг слышу:

– Вот она, – он победно поднял найденную сандалику, подошел и надел её на босую ножку Сережи, по-прежнему сидевшему у меня на плечах. Все обрадовались, можно было снова идти дальше. Александр Наумович ожидал задержавшуюся компанию, отойдя в тень нависавшей над берегом березы, все ещё прикрывая рукой глаза от солнца. На обратном пути, уже поверху, не по берегу, Семенов среди прочих интересных вещей рассказал о маленькой девочке, которая складывала числа с помощью наборного диска телефонного аппарата. При этом он признался, что так и не понял, как это она делает, добавив, что считала она правильно.

Следующий эпизод я уже описал в своих воспоминаниях «Учитель». В нём Н.Н. Семенов предстает достойнейшим человеком. Считаю правильным рассказать об этом еще раз. На банкете по поводу выбора известного физикохимика Я.К. Сыркина в действительные члены академии наук СССР Н.Н. Семенов предложил тост в честь П.И. Зубова, человека по-своему исключительного. Родившийся в неграмотной крестьянской семье он стал доктором химических наук, профессором, ректором Московского химико-технологического института им. М.В. Ломоносова. Семенов пояснил, что, если бы не Зубов, этого банкета, а может быть, и самого Сыркина не было. Суть выступления Семенова состояла в следующем. Сыркин был профессором кафедры физической химии в этом институте. В СССР развертывалась антисемитская кампания, называвшаяся борьбой с космополитизмом. Зубова, в то время ректора института, вызвали в райком партии и предложили уволить профессора Сыркина. Выполнение указаний партии (в данном случае её очень высокой инстанции – районного комитета коммунистической партии г. Москвы) считалось обязательным. Эти указания были больше, чем приказ в армии. Неподчинение райкому грозило не только снятием с занимаемой должности, но и увольнением с невозможностью устроиться на другую работу, а в некоторых случаях и последующим арестом. Этот комментарий я делаю специально для молодых читателей, которым не суждено было познать истинного «счастья» жизни в «социалистическом» государстве.

Зубов спросил, за что он должен уволить Сыркина и услышал: «Ну, например – студенты жалуются на то, что он опаздывает или плохо, непонятно читает лекции и потому они не хотят на них ходить».

– Когда Сыркин читает лекции, я должен заботиться не о том, чтобы они на них ходили, а о том, чтобы они не сбегали с других занятий. Аудитория на его лекциях всегда переполнена, – ответил Зубов.

– Но его надо уволить, – настаивал секретарь райкома. – Что, Вы ничего не можете придумать? Найдите что-нибудь.

– Мне его увольнять не за что! Если вам надо, пришлите мне соответствующее решение, тогда уволю, – проговорил Зубов.

Официально такого решения райком написать не мог, Зубов это отлично понимал и Сыркина не уволил.

Семенов закончил свое пояснение, провозглашая тост за Зубова, и добавил, что Сыркин со всех других должностей был к тому времени уже уволен и ему негде было работать. Если бы Зубов уступил, Сыркин лишился бы последнего источника существования.

Жизнь испытывала людей на честность, принципиальность, справедливость по отношению к другим. Не всем удавалось испытания, предлагаемые жизнью, выдержать. В рассказанном эпизоде Н.Н. Семенов и, конечно, П.И. Зубов испытание выдержали. Достойные люди остаются достойными и в малом, и в большом.

Виктор Иванович Спицын
Академик, директор Института физической химии Академии наук

– А кто у вас на химфаке читает неорганическую химию? – спросил я у своей дочери Ирины, затевая разговор по поводу её планов на будущее.

После некоторой паузы она произнесла:

– Ужасная зануда, Спицын его фамилия, кажется, академик. Невозможно слушать – бухгалтер, перечисляющий статьи расхода, пономарь на паперти.

Я подумал и в ответ на ее нелицеприятный отзыв рассказал ей следующее. Академик Спицын – директор моего института, председательствуя на ученом совете, быстро и четко реагирует на любую острую ситуацию. На одном из заседаний возникла дискуссия между академиком П.А. Ребиндером и профессором А.А. Трапезниковым, который очень часто претендовал на приоритет в том или ином вопросе. Каждый отстаивал свое право, резкий обмен аргументами, упреки приняли оскорбительную форму. Обстановка накалилась. Вдруг Спицын прервал их и сказал: «В Институте Дружбы народов возникла перепалка между студентами, дело шло к драке. Стороны обвиняли друг друга в оскорблениях. На разборе конфликта решили установить наличие оскорблений с помощью словарей. В результате выяснили, что ни одна из сторон не употребляла слов, не имеющихся в словарях, и, следовательно, всё было в рамках допустимого». – Он продолжил: – «И Петр Александрович, и Андрей Александрович использовали в дискуссии литературную лексику, зафиксированную в словарях русского языка, слов, не записанных в словарях, не произносилось. Поэтому я считаю, что дискуссия происходила в рамках вполне дозволенного, и вопрос можно считать исчерпанным».

В.И. Спицын

– Неплохо, правда? Впрочем, я вспоминаю занудный доклад Спицына на методологическом семинаре в ИФХ, озаглавленный «Философские проблемы трансурановых элементов». Так что представляю себе его заформализованные лекции. Жаль, но что делать, учись.

На следующий день в обеденный перерыв я вместе с сотрудниками отправился в столовую, в здании президиума Академии наук в Нескучном саду. По дороге Эдик Авербах, взволнованный предстоящей ему защитой диссертационной работы, возмущался Спицыным, который в присутствии Володи Пригородова, друга Эдика, выразился по поводу аспирантов-евреев: «Нечего готовить кадры для вражеского государства!». В этот момент мы подошли к зданию президиума. Таня, талантливейшая девушка, постоянно удивлявшая нас своей наблюдательностью, рисунками, вышивками, которые она приносила в лабораторию, вдруг воскликнула: «Смотрите, – она показала на одного из чугунных бульдогов, украшавших фасад здания, – это же вылитый Спицын!» Мы остановились. Сходство, действительно, было поразительным. В 1972 г мне пришлось вспомнить слова Спицына о «подготовке кадров», когда он избавлялся от ученых-евреев путем выборочного сокращения штатов. Он проявлял при этом удивительную, иезуитскую изощренность в формулировках. Так, приказ о моем увольнении ввиду сокращения штатов звучал издевательски торжественно: «Ввиду того, что Е.Д. Яхнин вырос в исследователя, способного возглавить новое научное направление, его целесообразно уволить и предоставить ему возможность работать в промышленности».

Вот так проявлялся в жизни «выдающийся» академик, директор одного из самых известных в мире институтов Академии наук СССР.

Никита Николаевич Моисеев
Академик, заместитель директора Вычислительного центра Академии наук

Н.Н. Моисеев

Я прочитал книгу Н.Н. Моисеева «Восхождение к разуму» и понял, что мы единомышленники; захотелось встретиться. На дачу к Моисееву в Абрамцево осенью 1996 года мы ехали на «жигулях»; я – за рулем – рассказывал о себе, он – рядом справа – слушал. Остановились передохнуть возле небольшого лесочка. Вдруг он смачно продекламировал соленые, не для дам, стихи о старости.Я откликнулся стихами:

 
«В дни младости Дубинин несомненно,
Стремясь познать начало всех начал,
Стерических преград сопротивленье
Молекулярным щупом изучал».
 

К.В. Чмутов (член-корреспондент АН СССР), которого называли первым химиком среди поэтов и первым поэтом среди химиков, преподнес их академику М.М. Дубинину в день его 60-летия. Не знаю правильно ли оценил Моисеев эти стихи, поскольку вряд ли ему был известен разработанный Дубининым метод исследования пористости сорбентов молекулами все большего размера, который назвали методом «молекулярных щупов». Но после обмена поэтическими «шедеврами» существовавший пока еще барьер условностей разрушился, появилась доверительность, и сразу передо мной возник образ того молодого веселого крепыша, альпиниста, о котором рассказывал мой друг, физик из Дубны, известный специалист по элементарным частицам Александр Львович Любимов. Среди любителей гор в альплагере на Домбае оказался актёр Кмит. Вспомните, он играл Петьку в фильме «Чапаев». Кмит оказался невыносимым пошляком, нагло пристававшим ко всем женщинам. Его решили проучить. Идею предложил Моисеев, возглавлявший в то время комсомольскую группу лагеря. После очередного хамства молодые парни, оказавшиеся рядом, крепко взяли Кмита за ноги и за руки, раскачали и с размаха, в одежде, бросили в бассейн. Моисеев и начальник лагеря стояли поодаль и спокойно наблюдали водную процедуру Кмита. Он не умел плавать, но выкарабкался и подал жалобу. Жалобу рассмотрели и решили объявить Кмиту строгое порицание за недопустимое купание в одежде, повлекшее за собой загрязнение воды в бассейне.

Отдохнули, поехали дальше. Он заметил, что я хорошо веду машину, и он не нажимает непроизвольно на педали, как обычно, когда ездит с другими водителями. Я похвастался водительским стажем с 1947 года. В ответ услышал, что он водит машину с 1939 года. Говорили всю дорогу, часа два с половиной. Изложение проблем, связанных с судьбами человечества, я завершил словами: «Планетарная катастрофа может разразиться уже в середине XXI века, поэтому необходимо объединить усилия всех, кто озабочен этим». «Вы ошибаетесь, – сказал он. – Катастрофа разразится не позже второго – третьего десятилетия будущего века». С этого началась наша недолгая дружба.

На даче нас встретила Антонина Васильевна, его жена, и кот без одной лапы. Никита Николаевич взял его на руки, нежно стал гладить и рассказывать грустную кошачью историю.

Мне запомнился финал моего первого посещения Никиты Николаевича в Москве. После обсуждения возможных вариантов преодоления угрозы гибели человечества он в коридоре снял с вешалки и подал мне пальто.

– Что Вы, Никита Николаевич, я же моложе вас, – попытался протестовать я, и в ответ услышал:

– В России пальто не подавали только лакеям!

Пришлось воспользоваться его любезностью и усвоить урок внимания и уважения к человеку.

В следующий раз мы обсуждали проблемы современной России. Он считал, что куча непростительных ошибок, сделанных пришедшими к власти гайдаровскими реформаторами, обусловлена их низкой образованностью, и называл их «образованцами».

Как-то раз он позвонил мне и спросил:

– Вы читали? – далее следовало название статьи и фамилия автора – прочтите обязательно, это удивительный бред, получите удовольствие. Да, и ещё. Приходите на следующий семинар, на доклад В.Н. Волченко. Это будет ещё похлеще.

Действительно, доклад профессора МВТУ Волченко был примером мистического использования физики, в котором утверждалось бытие мира и человечества за границей нашего нынешнего «положительного» мира. Моисееву было интересно всё. Он принципиально запрограммировал себя на неприемлемость тезиса: «только так, а не иначе», поэтому ставил на семинаре и такие доклады. Вероятно, с этим также связано было услышанное мной от академика Е.Л. Фейнберга: «Моисеев? Но он же допускает существование Бога». Я защитил Моисеева, вспомнив слова, которые он произнес вскоре после нашего знакомства: «Евгений Давыдович, у нас с вами общая позиция – мы оба не верим в Бога, но оба признаем важную роль религии в жизни общества».

В последние годы Моисеев тяжело болел, много раз оперировался.

– Как Вы себя чувствуете? – спрашивал я его по телефону и при встречах.

– Хреново, – отвечал он. Но был полон идеями, активно работал, выступал. Своими размышлениями об эволюции и будущем человечества он поделился с нами в трех последних лекциях на семинаре в Политехническом музее осенью 1999 года. Читал медленно, но очень ясно. Поразительного мужества и воли был человек.

Петр Александрович Ребиндер
Академик, Заведующий кафедрой коллоидной химии химического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

В семидесятилетний юбилей П.А. Ребиндер удостоился звания Героя социалистического труда – высшего отличия гражданина Советского Союза. Лаборатория, в которой я работал, подарила ему фотоаппарат «Зоркий». Подарок сопровождался стихами. Они, по мнению сотрудников, соответствовали личности П.А. Ребиндера. Он был всеяден. Он жаждал взять от жизни всё.

П.А. Ребиндер

 
Сей аппарат девизом красен,
С ним мир полнее зачерпнешь,
Придешь, увидишь, защелкнешь.
И будет много веселей
Снимать знакомых и друзей,
Снимать собак, что похвостей,
Картины, статуи богов,
И можно положить в карман
Хоть гейшу, и вообще… charmant!”
 

Да, это был не просто человек, ученый, это был фейерверк всего, что только может содержаться в человеке. Чрезвычайно живой, своей походкой, жестикуляцией, словом, лицом и особенно глазами, он привлекал сразу. Говорил блистательно: о науке и людях, с которыми встречался, о женщинах и собаках, о почтовых марках и грибной охоте, о живописи и путешествиях; казалось, не было тем, в которые он не погружался бы со всей страстностью. Единственным исключением были шахматы: «Не может ученый тратить время на это пустое занятие. Надо играть в теннис!». Был всегда первым в застольном веселье. Знал множество острых, иногда сильно соленых литературных миниатюр и любил провозглашать их в виде тостов, и делал это артистично. Был исключительно наблюдателен и остроумен, не пропускал случая пошутить.

Известный физик Блох прислал Ребиндеру статью со своим аспирантом с просьбой представить её для публикации в ДАН (журнал – Доклады Академии наук), подчеркнув, что для Ловли – его аспиранта – желательно иметь публикацию к защите. Ребиндер откликнулся сразу. Он позвонил Блоху и спросил не возражает ли тот, чтобы аспирант в авторах стоял на первом месте, для аспиранта же это важно. Блох не заподозрил подвоха, согласился и попросил добавить в текст еще одну таблицу и третьего автора, Комарова. В результате статья была опубликована от имени трех авторов: Ловля, Блох и Комаров. Как-то просматривая список лиц, выдвинутых на выборы в академию, Ребиндер воскликнул: «Посмотрите, как замечательно фамилии претендентов соответствуют их профессии и претензиям – по отделению Права выдвинуты Строгачев и Филькин»

Незабываемы его лекции студентам. Наряду с содержательностью отвлечения. Например: «Нормально, когда научное открытие связывают с именем ученого, но смешно, когда имя ученого присваивается любой ерунде, как это любят делать медики, – с пафосом произносил Ребиндер и продолжал – ‘‘Кружка Эсмарха’’». Вы знаете, что это такое?». В аудитории смех. Оказывается некоторые студенты знают, что это клизма. Но главное – физическая сущность. Так, он показывал, как из законов оседания частиц и диффузии при молекулярной дисперсности получается барометрическая формула Лапласа. Или, рассказывая о движении жидкости, он не ограничивался выписыванием критерия Рейнольдса и объяснениями его использования, как это обычно делают. Ребиндер вскрывал физический смысл критерия, сопоставляя кинетическую энергию движения жидкости с энергией вязкого течения. Когда первая превосходит вторую, рассеивание запасенной энергии не успевает происходить за счет вязкого трения и возникает дополнительный канал рассеивания – вихреобразование. Ламинарный поток переходит в турбулентный (я использовал этот подход при выводе соотношения, определяющего переход течения жидкости в её диспергирование). Одним нравилось одно, другим другое, но запоминалось крепко всё.

Он с удовольствием помогал всем, кто к нему обращался, но с особым удовольствием помогал красивым женщинам, ценил и уважал красоту. О женских прелестях с удовольствием оригинально высказывался: «Туфли “лодочки” вам идут гораздо больше. А вы знаете почему женщинам пристало носить лодочки? Во-первых, каблук делает женщину выше, во-вторых, нога в ступне становится меньше и, в-третьих, самое важное, ноги становятся длиннее». Однажды он определил ко мне лаборантом юную Люду Арбат, которая мечтала стать не химиком, а совсем наоборот, и с удовольствием, чуть подобрав юбку, говорила: «Хороша ножка, а?». Её день рождения в лаборатории отметили стихами:

 
Не взорвался бы дюар,
Не начался бы пожар,
А еще словеса —
Упаси небеса!
Люда – смех, смех, смех.
Люда – грех, грех, грех.
Кому смех, кому грех,
Кому ух, кому эх!
 

Вскоре она вышла замуж за молодого дипломата и уехала в Китай.

Вспоминаю, как отмечали юбилей Ребиндера на Ученом совете в Институте физической химии АН СССР. Б.В. Дерягин, тогда член-корреспондент, позже академик, закончил свою речь обращением в зал: «Пусть все, кому Петр Александрович ни разу не помог в чем-либо, останутся сидеть, а те, кто хоть раз воспользовался его помощью, встанут». Весь зал встал. А было в зале не меньше 250 человек. К сожалению, доброжелательностью Ребиндера беззастенчиво пользовались люди, которые в последующем его предавали.

За всем, что требовала его страстная натура, успеть было невозможно. Он всегда опаздывал, и это стало притчей во языцех, когда заходил разговор о Ребиндере. Слабость эта многими осуждалась очень резко и вредила ему. Однако, все признавали его научный авторитет. Сейчас, спустя 30 лет после его смерти, влияние этой неординарной личности на развитие коллоидной химии, которую он рассматривал широко как основу формирования и свойств материалов, невозможно переоценить. Он питал идеями всех, щедро делился мыслями, не думал, что кто-то у него их украдет, а такое бывало. Научная щедрость была ему свойственна, можно считать, что она была его потребностью. Под его влиянием возникли научные школы коллоид-ников на Украине, в Узбекистане, в Казахстане, Белоруссии. Мировое сообщество коллоидников признавало его лидерство. На конгрессе по ПАВ (поверхностно-активные вещества) в Испании в 1968 году Ребиндеру в знак признания его вклада в развитие науки предоставили право прочитать основополагающий доклад. По регламенту на доклад отводилось 45 минут, он говорил полтора часа. Блистательный по форме доклад был настолько глубоким и содержательным, что председательствующий даже не пытался прервать Ребиндера.

Александр Наумович Фрумкин
Академик, директор Института электрохимии Академии наук

Известный физикохимик С.Я. Пшежецкий, рассказывая о своих встречах с учеными, произнес: «Фрумкин – это премьер-министр, по основательности, манере держаться, по всему». Я к тому времени достаточно часто общался с Александром Наумовичем и уважительность, прозвучавшая в этих словах, была мне приятна. Однако, Фрумкин все же был не премьер-министром, а выдающимся ученым, основателем современной электрохимии, которого позже будут относить к ученым-классикам. Его личность не могла бы уместиться в ограниченном пространстве за столом министра, даже главного, она была гораздо шире и богаче. Единственно, что его роднило с идеальным главой правительства, – это потрясающая организованность и работоспособность. Он никогда не проводил время просто так, он или работал, или отдыхал. Иногда приходили гости, часто бывала чета Лунгиных: Лиля, будущий герой телевизионной передачи «Подстрочник», всегда сидела рядом с Александром Наумовичем, он её очень любил, и несколько поодаль Сима, сценарист и кинорежиссёр, обычно оказывавшийся рядом со мной. Не часто, но с удовольствием смотрел новые фильмы, мы с Валей однажды увлекли его на фильм «Дракон острова Комодо». Вообще он интересовался всем на свете, был в курсе всех культурных событий. В воскресные дни, уезжая на дачу, он брал полный чемодан книг. Когда я демобилизовался из армии и стал вновь включаться в научную жизнь, то, штудируя дома научные журналы и монографии, посматривал на часы и подбадривал себя словами: «Александр Наумович сейчас занимается два часа, а я – три». Я заставлял себя работать, следовать принципу, услышанному из уст Фрумкина во время прогулки по звенигородскому лесу близ Луцино. Александр Наумович обсуждал с известным ученым аэрозольщиком Н.А. Фуксом программу исследований, к которым необходимо было привлечь многих ученых. После одного из предложений Фукса Фрумкин произнес: «Да, конечно, Темкин очень грамотный и талантливый физикохимик, но он никак не может понять, что каждый день надо совершать над собой насилие». Это прозвучало тогда почти как открытие. Я старался этому следовать, и это помогло мне кое-что сделать в жизни.

А.Н. Фрумкин

Он строго соблюдал договоренности и никогда не опаздывал. Если встрече в условленное время что-либо мешало, он сам или Александра Сергеевна Гурылёва (его бессменный секретарь) обязательно заранее об этом предупреждали. К сожалению, сам я несколько раз его подводил. Он никогда меня не попрекал за это. Он ничего не сказал мне и после того, как я вывел из строя батарею аккумуляторов, установленную у него дома в кабинете. Аккумуляторы обеспечивали возможность занятий, когда при угрозе налета на Москву фашистских самолетов выключали электричество. Даже спустя много лет, когда я из самоуверенного знатока правил соединения (+) и (—) источников тока превратился в человека, понимающего ограниченность своей компетенции, деликатность истинного интеллигента не позволяла ему вспоминать об этом неприятном для меня казусе.

П.И. Зубов и А.Н. Фрумкин

Выше я отметил впечатление студентов о «бухгалтерском» стиле лекций академика В.И. Спицына. На мой взгляд, любое выступление должно быть окрашено эмоционально, причем не украшениями вообще, не шутками и анекдотами даже к месту, а эмоциями лектора по отношению к содержанию лекции или доклада. Я слушал Александра Наумовича всего один раз и согласен с мнением многих, и ученых, и студентов, что его лекции выпадали из обычного ряда, это были лекции классика, для думающих, заинтересованных людей, для которых главным является содержание, глубина понимания проблемы, новые идеи. Его лекции требовали от слушателей напряжения, сосредоточенности. Недаром по факультету ходил анекдот о том, как отвечали на вопросы три выдающихся ученых; «И.Е. Тамм начинал объяснять, Л.Д. Ландау говорил: “Раз вы не поняли, вам нечего заниматься наукой”, а Фрумкин недоумевал: “Я не понимаю, как это можно не понять?”».

Исключительная преданность науке и честность для него были обязательны. Хорошо помню, как вначале «открытая» Б.В. Дерягиным «новая тяжелая» вода вызвала у А.Н. Фрумкина интерес. Он предлагал Дерягину, чтобы снять подозрения о связи эффектов «новой тяжелой» с загрязнениями, использовать воду высшей чистоты, которую умели получать в институте электрохимии. Тот считал это излишним. Я спросил Александра Наумовича, что он по этому поводу думает, и услышал:

– Есть два типа ученых. Одни ставят все новые и новые опыты, подтверждающие обнаруженный эффект и правильность его объяснения, довольствуются этим и не хотят ставить опыты, которые могли бы противоречить предложенному объяснению и, тем самым, опровергнуть его. Другие в первую очередь ставят опыты, которые могли бы опровергнуть предлагаемое объяснение с тем, чтобы убедиться – опровергнуть его невозможно и, следовательно, оно верно.

И добавил:

– К сожалению, Дерягин относится к первому.

Он читал, обсуждал и правил статьи сотрудников, но никогда не включал себя в число соавторов, несмотря на их просьбы, если в работе не было его существенного личного вклада. Его ученик Л.И. Кришталик на всю жизнь запомнил фразу, которую произнес Александр Наумович в ответ на его просьбу быть соавтором рассматриваемой работы: «Лев Исаевич, среди многих моих недостатков нет одного – я не подписываю чужие работы». Вспомним директора Института нефтехимического синтеза академика А.В. Топчиева, в библиографии которого насчитывается более 650 работ. Он подписывал все работы сотрудников института, даже не читая их, а зачастую, и не будучи знакомым с их авторами.

П.А. Ребиндер как-то с пафосом произнес:

– Фрумкин, конечно, первый физикохимик в СССР, а может быть, и во всем мире.

Александр Наумович первым физикохимиком считал Н.Н. Семенова, хотя и знал себе цену. Впрочем, просмотрев программу кандидатского экзамена по физической химии, который мне предстояло сдавать, он сказал; «Сейчас я ни за что не сдал бы экзамена по этой программе». Он не лукавил. Просто та глубина, с которой по его мнению следовало знать записанное в этой программе, вообще делала невозможным её освоение на уровне, достигнутом современной наукой. Я сдал экзамен, а после привел слова Фрумкина заведующему кафедрой физической химии в Военной академии химической защиты С.И. Скляренко. Он задумался и что-то пробормотал про себя. Я не расслышал.

Обстоятельность, вернее основательность были характерны для него при решении любого вопроса, организационного, человеческого, не только научного. Когда В.И. Спицын очищал российскую науку от евреев, я, оказавшись в числе других восьми уволенных из Института физической химии, обсуждал ситуацию с Александром Наумовичем. И тут я впервые понял, что мудрые люди вопросы человеческого бытия решают так же, как шахматисты за доской, когда обдумывают сложившуюся позицию. Прежде, чем принять решение и сделать какой-то шаг (беседа с противостоящей стороной, новая аргументация, компромисс, заявление, жалоба, обращение за помощью к третьему сильному и т. д.), вы должны просчитать возможные ответы противостоящей стороны и, соответственно, ваши дальнейшие действия в каждом случае и далее, и далее, и далее. Фрумкин владел этой игрой в жизнь. Он интересовался политикой, хорошо понимал ситуацию в стране, всегда спрашивал, какие политические новости я услышал от своего брата, известного диссидента, Юры Шихановича, рассказывал о своих беседах с главным уполномоченным Комитета госбезопасности по Академии. Тот произвел на него впечатление умного, всё понимающего и не обремененного идеологическими формальностями человека. Интересен в связи с этим эпизод, случившийся после празднования пятидесятилетия профессора В.С. Багоцкого у него дома. Жена Багоцкого и его дочь сочинили поэму о двух Володях (Сергеиче и Ильиче) и их путях в жизни. Сопоставление было, мягко говоря, острым. На следующий день Александр Наумович пригласил Багоцкого к себе в кабинет и спросил: «Не слишком ли рискованным было чтение этой остроумной поэмы?». Багоцкий ответил, что опасаться нечего, были только свои. И тогда Фрумкин рассказал ему анекдот.

«Один честный еврей решил отпраздновать шестидесятилетний юбилей. Он понимал серьезность мероприятия и решил получить одобрение на его проведение у официальной инстанции. В домоуправлении ему сказали, что это очень хорошо, но разрешение не в их компетенции, следует обратиться в Районный Совет. В Райсовете сказали, что все хорошо, но следует обратиться в Городской совет, в Горсовете одобрили мероприятие, но за разрешением рекомендовали обратиться в дом на Площади Дзержинского (на Лубянку). Там его спросили: “А кто будет?” Он ответил: “Будут только свои.” – “А списочек можно?” – “Пожалуйста.” – “Можно”, – сказали они, посмотрев список».

Несмотря на чрезвычайно сложную обстановку ему удалось отстоять Институт электрохимии и утвердить, таким образом, ведущую роль России в этой науке.

Ну, а я? А я попытался в противостоянии со Спицыным сделать несколько шагов-ходов, но проиграл, слишком велик был материальный перевес у него в этой игре.

Памятник А.Н. Фрумкину на Новодевичьем кладбище

Не могу не вспомнить эпизод, поразивший всех во время проводов в последний путь профессора Э.Г. Переваловой, спутницы Фрумкина в конце жизни.

Возле двух устремлённых в небо бронзовых птиц – надгробья Фрумкина, выполненного В. Сидуром – ставили и зажигали свечи. Кто-то упомянул Бога. И вдруг мой сын Сергей произнес: «А Фрумкин верил в Бога». Все повернулись в его сторону: как это, не может быть, никто никогда не замечал в общении с ним религиозности.

И Серёжа рассказал о том, как однажды на даче в Луцино во время завтрака за большим круглым столом Фрумкин интересовался его детскими делами.

Александр Наумович спросил меня:

– Ты дерёшься в школе?

– Нет, это же нехорошо – ответил я.

– А я дрался – сказал он.

– А ты веришь в Бога? – снова спросил он.

– Нет, не верю, его же нет на самом деле.

– А я верю – сказал он.

Все были поражены. Как верил А.Н. Фрумкин в Бога, теперь уже невозможно у него спросить. Иногда утверждают, что И.П. Павлов и А. Эйнштейн верили в Бога. Думаю, что они, выросшие в религиозном духовном пространстве, не могли полностью отказаться от великой идеи Бога. Можно полагать, что их вера в сущности была верой в неподвластность человеку всемогущей природы, которую человек может лишь постигать, и в этом состоит миссия науки и ученых.