Kitobni o'qish: «Антидетектив, или Невыдуманные истории из досье адвоката»

Автор:

Благов Е. В., доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права и криминологии Ярославского государственного университета имени П. Г. Демидова.

ebooks@prospekt.org

© Благов Е. В., 2024

© ООО «Проспект», 2024

 
Я в девяностые года
Стал адвокатом навсегда.
Не все, конечно, удалось —
Тяжел защиты нынче воз…
 
 
Раз есть статья, то для нее
Судьба закланного найдет.
И если в сети кто попал,
Тот для свободы уж пропал.
 
 
У нас и следствие, и суд,
Сцепившись, под руку идут.
И им на помощь придана
Оперативников чреда.
 
 
Эксперты в деле тоже есть,
Кому, как пыль, науки честь.
И обвинение легко
Любого сплавит далеко…
 
 
Лишь адвокат всегда один —
Защиты падших господин.
На нем сошелся клином дар,
Что отразит судьбы удар.
 
 
И в бой ему затем идти,
Сыскать что б истину в пути.
Он осудить не должен дать
Того, кто не умел солгать.
 
 
Кто невиновен, тот клиент.
Ну а виновный разве нет?
И наказание смягчить
Защите можно поручить.
 
 
Без адвоката кто решит
Себя от рока отрешить,
Рискует тот попасть впросак
И загреметь прям в автозак…
 
 
И я защитником побыл,
Пока на то хватало сил.
Года минули чередой,
Пора мне стало на покой.
 
 
Хоть я уже не состою
В родном защитников строю,
Ни для кого то не секрет,
Что адвокатов бывших нет.
 

Предисловие

В средствах массовой информации зачастую обсуждается голландское правосудие по делу о сбитом над территорией Украины малайзийском «Боинге». Мы очень любим судить о том, что происходит за бугром, но зачастую у себя не видим даже бревна в глазу.

Адвокатской деятельностью я занимался около двадцати пяти лет. Причем на эту стезю я вступил в начале девяностых годов прошлого века, когда в нашей стране начались глубокие социальные перемены, больно ударившие по сложившемуся экономическому укладу. Я был тогда уже достаточно зрелым юристом, кандидатом юридических наук, доцентом, около десяти лет преподававшим криминальные дисциплины в вузе.

Началось все не без трудностей, но они были преодолены, как я понял, что от практики не следует ожидать глубокого погружения в юриспруденцию. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. И я, как мне кажется, вполне вписался в русло новой для меня деятельности.

Время летит. Все в жизни меняется. К сегодняшнему дню уже прошло несколько лет со дня прекращения моего адвокатского статуса. Захотелось поделиться некоторыми наблюдениями о проблемах защиты по уголовным делам.

Написать о своей адвокатской деятельности мне советовали давно. Первые советы были даны, наверное, не менее десяти лет назад. Однако я долгое время думал, что это не мое. Я – не писатель, а прежде всего ученый, считающий, что «смешивать два эти ремесла есть тьма искусников, я не из их числа». Кроме того, возникал вопрос о форме повествования. Ясности с ней не было, а она важна, ибо является подсветкой сюжета.

Как обычно, каждому овощу свое время. И вот недавно форма адвокатских сюжетов нашлась. Она отражена в заголовке книги, в которой мне хотелось, по-есенински повенчать «розу белую с черною жабой».

Что-то в защите прав и свобод клиентов мне удалось. Правда, меньше, чем хотелось. Внешним свидетельством удач можно, наверное, считать награждение меня двумя адвокатскими медалями. Что-то – не удалось. И немало. Жалко, конечно, но в нашей парадигме уголовного правосудия достичь лучшего результата практически невозможно.

По большому счету проблемы начинаются с конституционного регулирования судебной деятельности. Согласно части 1 статьи 120 Конституции РФ «судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону». Фраза красивая, но для складывания современной судебной практики трудно было придумать что-либо лучшее.

В русском языке слово «независимость» означает самостоятельность, отсутствие подчиненности, свободу, а подчиняться – стать в зависимость, повиноваться¹. Тем самым очевидно, что нельзя быть независимым и подчиняться одновременно, но повод для судебного усмотрения налицо.

Одно дело – независимость от иных ветвей власти. И другое дело – полная независимость: от логики, здравого смысла, наконец, от нормативных правовых актов, не являющихся Конституцией РФ и федеральными законами. При этом в Уголовном кодексе много ссылок на такие акты. Так, в статье 264 УК РФ предусмотрена ответственность за нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств, в пункте 2 примечаний к статье 228 прямо сказано, что размеры наркотических средств и психотропных веществ, а также для растений или их частей, содержащих наркотические средства или психотропные вещества, утверждаются Правительством Российской Федерации.

Конституционное регулирование подхватывает уголовно-процессуальное законодательство. Примечательны предписания статьи 17 УПК РФ о свободе оценки доказательств. В соответствии с названной статьей:

«1. Судья, присяжные заседатели, а также прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью.

2. Никакие доказательства не имеют заранее установленной силы».

Нельзя не заметить отсутствия указания на адвоката. Ему, вероятно, не нужно оценивать доказательства. Только как тогда он может защищать клиента от необоснованного обвинения? То еще цветочки – ягодки впереди.

В части 1 статьи 17 УПК РФ вряд ли речь идет именно о свободе оценки доказательств, но это и хорошо, ибо предписания закона, на первый взгляд, нейтрализуют возможности судебного усмотрения. Вместе с тем получается, что само по себе каждое доказательство не нужно оценивать. Главное – как оно выглядит в контексте всех доказательств. Если оно не попадает в струю, то ничего не подтверждает и не опровергает.

Очень удобная позиция. Что-то из советского времени, когда коллектив обычно был прав, а индивидуализм считался эгоизмом и, мягко говоря, не поощрялся. Каждый лишь тогда шагает правильно, когда в ногу со всеми. Один в поле, оказывается, не воин, а Чацким, как и раньше, нет места в обществе.

В то же время противоречащее всему остальному доказательство как раз и способно быть тем самым звеном цепи, уцепившись за которое можно вытянуть всю цепь доказательств. Сколько уже раз это подтверждалось в судебной практике, причем нередко после приведения в исполнение смертной казни или многих лет отбывания лишения свободы, но воз и ныне там. Как говорится, история учит лишь тому, что ничему не учит. И опять – жаль.

Кстати, а если доказательство одно, его разве не нужно оценивать? Или в таком случае нужно отказывать в правосудии?

В статье 17 УПК РФ, кроме того, сказано про внутреннее убеждение и совесть при оценке доказательств. Надежны ли они в употреблении?

Убеждение – твердый взгляд на что-нибудь, основанный на какой-нибудь идее, мировоззрении². А если идея или мировоззрение ошибочны? К слову, разве убеждение может быть не только внутренним?

Совесть – чувство нравственной ответственности за свое поведение перед окружающими людьми, обществом³. А разве она всегда есть или бывает исключительно чистой?

Налицо сплошной субъективизм, не препятствующий любому усмотрению. О каком правосудии в собственном смысле тут можно говорить?

Доказательства действительно не имеют заранее установленной силы? Только почему-то складывается впечатление о приоритете для суда доказательств стороны обвинения.

В статье 15 УПК РФ предусмотрено, что «уголовное судопроизводство осуществляется на основе состязательности сторон»; «суд не является органом уголовного преследования, не выступает на стороне обвинения или стороне защиты»; он «создает необходимые условия для исполнения сторонами их процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав»; «стороны обвинения и защиты равноправны перед судом». Вроде бы формально все правильно, а при ближайшем рассмотрении выглядит как издевательство.

О состязательности. Следователь находится на стороне обвинения, защитник – на стороне защиты (пункты 46 и 47 статьи 5 УПК РФ). При этом защитник в ходе предварительного расследования ничего не может приобщить к уголовному делу, то есть ввести в него, помимо решения следователя (статья 119 УПК РФ). Это все равно что одному из боксеров предоставить на ринге право свободного нанесения ударов противнику, а тому – право нанесения ударов лишь с разрешения соперника.

О равноправии. На основании пункта 1 части 1 статьи 237 УПК РФ суд «по собственной инициативе» возвращает уголовное дело прокурору для устранения препятствий его рассмотрения, если «обвинительное заключение, обвинительный акт или обвинительное постановление составлены с нарушением требований настоящего Кодекса, что исключает возможность постановления судом приговора или вынесения иного решения на основе данного заключения, акта или постановления».

Еще в студенческие времена я слышал на лекциях по уголовному процессу о том, что на самом деле приговор можно постановить всегда. Не всегда можно вынести лишь обвинительный приговор, но тогда должен постановляться оправдательный. Ясно, что последний, как правило, в пользу защиты. Отсюда за общим понятием «приговор» в пункте 1 части 1 статьи 237 УПК РФ в действительности маячит в отдалении обвинительный приговор, а возвращение дела прокурору способствует уголовному преследованию.

Не менее отражает обвинительную линию суда пункт 6 части 1 статьи 237 УПК РФ. На основании данного пункта суд «по собственной инициативе» возвращает уголовное дело прокурору для устранения препятствий его рассмотрения, если «фактические обстоятельства, изложенные в обвинительном заключении, обвинительном акте, обвинительном постановлении, постановлении о направлении уголовного дела в суд для применения принудительной меры медицинского характера, свидетельствуют о наличии оснований для квалификации действий обвиняемого, лица, в отношении которого ведется производство о применении принудительной меры медицинского характера, как более тяжкого преступления, общественно опасного деяния либо в ходе предварительного слушания или судебного разбирательства установлены фактические обстоятельства, указывающие на наличие оснований для квалификации действий указанных лиц как более тяжкого преступления, общественно опасного деяния».

Если указанное делается по ходатайству стороны обвинения, все еще более или менее понятно, хотя ей ничего не мешало приведенное сделать вовремя и добросовестно. Когда же в таких случаях суд по собственной инициативе возвращает уголовное дело прокурору для устранения препятствий его рассмотрения, это явно делается в интересах стороны обвинения и потому ставит суд на данную сторону.

Более того, суд не связан видом и размером наказания, предлагаемого прокурором в судебных прениях, и может даже назначить более строгую меру. В таком случае защищаться от ее назначения невозможно, ибо она будет известна только в ходе провозглашения приговора. Чем не возрождение функции обвинения после ее прекращения в прениях? Причем суд становится большим обвинителем, чем сам прокурор.

Видимо, прокурор, в отличие от адвоката, является социально близким суду участником уголовного судопроизводства. «Ну как не порадеть родному человечку!..» Не исключено, что именно поэтому в судах для работы такого «человечка» создаются более благоприятные условия, чем для адвоката.

Напротив, обществу навязывается мнение, что адвокат – непорядочная личность, стяжатель, взяткодатель, играющий на недоработках предварительного и (или) судебного следствия. С ним в отличие от прокурора судьям порой не рекомендуется даже знаться. Судьей не стать, если близкий родственник – адвокат.

А к кому и почему, несмотря ни на что, обращаются все, в том числе и судьи, когда возникают правовые проблемы? Как говорится, в семье не без урода; разные люди есть во всех слоях общества (в том числе и среди судей, обвинительные приговоры в отношении которых хотя и редкость, но выносятся). Нельзя и всех адвокатов малевать одной, причем черной, краской.

Вообще-то должно быть стыдно недоработки следователя, прокурора и суда, которые использует адвокат в своей профессиональной деятельности, ставить ему в упрек. У него одна функция – защита прав и свободы клиента, и ее добросовестное выполнение – залог правосудности приговора.

Зачем нужен адвокат, если он станет, как бывало подчас ранее, поддерживать обвинение? На стороне последнего и так весь правоохранительный механизм государства. К услугам прокурора многочисленные оперативные работники, эксперты, полицейские и т. д. А адвокат как перст один и всегда должен быть Чацким – в принципе, ноша далеко не для каждого.

У некоторых людей возникают сомнения в нравственности защиты. Особенно это относится к злостным убийствам, изнасилованию малолетних, государственной измене.

Начну с закона. В статье 48 Конституции РФ предусмотрено:

«1. Каждому гарантируется право на получение квалифицированной юридической помощи. В случаях, предусмотренных законом, юридическая помощь оказывается бесплатно.

2. Каждый задержанный, заключенный под стражу, обвиняемый в совершении преступления имеет право пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента соответственного задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения».

Мало нашему обществу хотя бы репрессий прошлого века? Сколько было потом реабилитировано невинно осужденных и даже лишенных жизни! А может быть, безнравственно и лечение врачами вплоть до спасения жизни взятого в плен или сдавшегося противника? Задумайтесь над ответами на поставленные и подобные вопросы, и тогда, смею надеяться, к вам придет осознание истинной роли адвоката для правосудия по уголовным делам.

Казалось бы, в идеале при отправлении правосудия все должно быть достаточно хорошо, но пружина к чистому усмотрению суда все-таки имеется. И, хотя механизм ее действия в законе прямо не прописан, к обвинительному уклону есть все предпосылки. А тогда при чем здесь правосудие?

Конечно, ранее приведенное – не причины судебного усмотрения. Тем самым оно необязательно должно происходить, но происходит. Почему? Судьи же независимы и подчиняются только Конституции РФ и федеральному закону.

Да и практика проверки правосудности приговоров оставляет желать лучшего. Известно, что их отмена или изменение – дело весьма редкое. Самое же прискорбное то, что, давая поблажки судам первой инстанции, проверочные инстанции вольно или невольно способствуют росту числа и серьезности допускаемых нижестоящими судами нарушений. Психологическая подоплека достаточно очевидна. Если в ответ на справедливые указания адвоката о допущенных нарушениях апелляционная, кассационная или надзорная инстанция делает вывод, что таковых по делу не наблюдается, то суд первой инстанции вполне может не соблюдать закон и в следующий раз, резонно считая его пустой формальностью. А дальше – снежный ком, включающий все более и более существенные нарушения закона. Все это – процессуальный и материальный нигилизм. Народ же на него реагирует известно – закон, что дышло: куда повернул, туда и вышло.

Конечно, едва ли не труднее всего в судебной деятельности дается решение вопроса о доказанности обвинения. В приватных беседах мне порой приходилось слышать от судей в ответ на соображение о недоказанности обвинения по рассматриваемому делу, что, хотя так оно, скорее всего, и есть, все явно происходило таким образом, как излагал обвинитель. Может быть, но что тем самым меняется?

Особенно тяжело обстоит дело с оценкой судами показаний подсудимых и свидетелей защиты. К ним повышенно критическое отношение. При этом чуть ли не вне критики показания потерпевших и свидетелей обвинения. Что, первые обычно лгут, а последние – говорят правду? А где такие же массовые обвинительные приговоры в отношении свидетелей защиты в связи с дачей ими заведомо ложных показаний, являющейся преступлением (статья 307 УК РФ), как и чрезмерно критическое к ним отношение?

В жизни редко бывает что-то лишь черным или белым. Чаще всего она черно-белая, полосатая, как зебра.

Потерпевший находится на стороне обвинения. Более того, у него может иметься материальный интерес, который нельзя сбрасывать со счетов при оценке его показаний. Порой потерпевший способен быть мнимым или имеющим личную неприязнь к обвиняемому и т. п.

Ошибаться может любой свидетель. Юристу, начиная с вузовской скамьи, должны быть известны психологические особенности восприятия, запоминания, сохранения и передачи информации человеком. По различным причинам не исключено ее искажение на любом из названных этапов. Нечто подобное происходит в ходе раньше любимой детьми игры в испорченный телефон.

Доверие к показаниям потерпевших и свидетелей обвинения судами часто обосновывается тем, что у них нет оснований для оговора подсудимых. На словах – это так. Вот только не забывается ли тем самым народная мудрость, согласно которой чужая душа – потемки? Разве не бывает, что вражду вызывает самый малозначительный повод, который гипертрофируется сознанием до непереносимости, а для другого человека совсем не заметен, заметный же подсудимому повод к его оговору суду нередко представляется незначительным?

Отсюда некритическое отношение к показаниям потерпевших и свидетелей обвинения чревато немалыми негативными последствиями. Причем они для отправления правосудия ничем не лучше чрезмерно критического отношения к показаниям подсудимых и свидетелей защиты.

Законодатель специально сформулировал правила оценки доказательств в сложных случаях и заключил их в оболочку презумпции невиновности, согласно которой:

«1. Обвиняемый считается невиновным, пока его виновность в совершении преступления не будет доказана в предусмотренном настоящим Кодексом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда.

2. Подозреваемый или обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность. Бремя доказывания обвинения и опровержения доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, лежит на стороне обвинения.

3. Все сомнения в виновности обвиняемого, которые не могут быть устранены в порядке, установленном настоящим Кодексом, толкуются в пользу обвиняемого.

4. Обвинительный приговор не может быть основан на предположениях» (статья 14 УПК РФ). И все это следует из статьи 49 Конституции РФ.

Правилами презумпции невиновности и нужно руководствоваться судам, а не пытаться быть святее государственного обвинителя. В остальных случаях при доказывании достаточно использовать здравый смысл, а вот его-то, создается впечатление, подчас у судей и не наблюдается.

Нет ли у судей профессиональной деформации правосознания? Предъявление человеку обвинения еще не означает его виновности. Забвение этой истины сильно бьет по престижу правосудия. Оно подчас называется «басманным». Сколько ломается из-за него судеб!

Не затуманивает ли судьям глаза значимость собственного статуса возможность отделить в каждом конкретном случае зерна от плевел? Сидящие на скамье подсудимых – тоже люди. Иногда ими бывают и сами судьи. И тогда они пытаются защититься теми же способами, что защищались ими осужденные. Парадокс в том, что это может ничего не дать, ибо судят судей так же, как судили они.

Обвинить довольно легко. Был бы человек, а статья найдется.

Защитить сложнее. Непросто доказать, что ты не верблюд.

Наиболее же трудно решить, кто прав – кто виноват. Суд не на осуд, а на рассуд.

Разумеется, судьи – не роботы, а люди. Шапка Мономаха судебного статуса довольно тяжела. Только взялся за гуж – не говори, что не дюж. В противном случае не суди других и сам не судим будешь.

Для устранения возможных ошибок судов первой инстанции, рассматривающих уголовные дела по существу, созданы суды апелляционной, кассационной и надзорной инстанций, проверяющие правосудность приговоров. Предполагалось, что при помощи таких судов правосудие станет еще больше правосудным. А что на деле? Кажется, их главная забота – пресловутая стабильность приговора.

Приведу лишь одну иллюстрацию. Я узнал, что как-то при корпоративном праздновании судьями Нового года был произнесен тост «за устояемость приговоров». И он был воодушевленно принят звоном бокалов. Заметьте, речь идет не о правосудности приговора, а о том, чтобы он в проверочной инстанции остался в таком же виде, в каком был вынесен. А дальше – хоть трава не расти. Важна не судьба человека, а внешний лоск судебной деятельности. В ней же все в ажуре только в выступлениях с высоких трибун, а на самом деле ситуация не слишком благополучная.

Во всяком случае, часто складывается впечатление, что для проверяющих инстанций первоочередную роль играет подтверждение законности, обоснованности и справедливости вынесенного приговора едва ли не любой ценой. Если адвокат аргументирует несогласие с приговором, то апелляционная, кассационная и надзорная инстанции себя не слишком утверждают контраргументами. И получается, что приговоры, а также определения и постановления судов зачастую неубедительны. Результатом становятся все новые и новые жалобы, поток жалоб.

Правда, по общему правилу, чем выше судебная инстанция, тем меньше аргументов в ее решении, ибо дела, видимо, скрупулезно не изучаются, а ответы даются, исходя из предыдущих. В таком случае возникает крамольный вопрос: нужны ли проверяющие инстанции, если они перед собой, по существу, ставят задачу сохранения приговора в изначальном виде? Ведь это ведет к попранию положений части 3 статьи 50 Конституции РФ, предусматривающих, что каждый осужденный за преступление имеет право на пересмотр приговора вышестоящим судом в порядке, установленном федеральным законом. На пересмотр, а не на формальную проверку!

При сложившемся положении просто необходимо и вполне по силам существенно удешевить правосудие. Для этого в соответствующем суде достаточно оставить два-три дорогостоящих проверяющих судьи, а им придать нижеоплачиваемых помощников, для которых разработать алгоритм подготовки решений для их судей. Судя по тому, как отвечают на жалобы нынешние проверочные инстанции, в него допустимо включить следующие указания: 1) на обжалуемый акт; 2) на его итоговое решение; 3) на содержание основных параметров жалобы; 5) на вывод о том, что обжалуемый акт законный, обоснованный и мотивированный; 6) на мотивирование вывода, включающее то, что а) совершение преступления установлено и доказано рассмотренными в суде доказательствами (показаниями потерпевших, свидетелей, письменными материалами), которые согласуются друг с другом; б) нарушений уголовно-процессуального закона, влекущих отмену или изменение акта, не допущено; в) преступление квалифицировано в соответствии с установленными обстоятельствами и правильно, а также мотивировано судом; г) назначено справедливое наказание в пределах и порядке, предусмотренных уголовным законом, с учетом установленных характера и степени общественной опасности преступления и личности виновного, в том числе обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, а также влияния назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи. На гонорар за разработку анонсируемого алгоритма я не претендую.

Не потому ли судейской работы становится все больше и больше и, как следствие, расширяются штаты, что во многом судьи ее сами себе и создают? Ведь объем работы и численность вышестоящих судов напрямую зависят от качества работы нижестоящих, особенно суда первой инстанции.

Напротив, сами судьи вышестоящих судов вслед за постановившими приговор нередко стараются выглядеть святее прокурора. Имеются в виду случаи, когда обвинители приносят представления на завышенную тяжесть обвинения, по которому осуждается подсудимый, или строгость назначенного наказания. Оставляя в таких ситуациях приговоры без изменения, что по закону вовсе не исключается, проверочные инстанции становятся большими обвинителями, чем сами прокуроры, которые удовлетворяются меньшей репрессией.

Приходится констатировать, что между народной мудростью «суд не на осуд, а на рассуд» и «басманным правосудием» пока дистанция огромного размера. Преодолеем ли мы ее когда-нибудь? Хотелось бы верить. Может быть, надо начать с того, что снять повязку с глаз богини правосудия. Пусть она видит, что делает и как ее дела сказываются на людских судьбах.

Вот до чего я договорился. Наверное, довлеет груз прожитых лет, дум и поступков. Между тем сказанное немаловажно для понимания истинной ситуации в современном правосудии.

Писать адвокатские заметки труднее, чем детективы. Ведь для последних важна интрига, а для этого от читателя обычно скрывается то, зная что он может догадаться, кто совершил преступление, и потерять интерес к сюжету. Разумеется, в таком случае необходимы и завлекательный сценарий совершения и раскрытия преступления, и мастерство рассказчика, и многое другое. При этом едва ли не вся детективная литература в своей основе заточена на убийства, коих, наверное, в книгах больше, чем в жизни, и убийства притом более изощренные. Что поделаешь, если такова специфика жанра?

Мало того, детектив обычно заканчивается своеобразным happy ending в виде раскрытия преступления и изобличения преступника. Как в детективе без того, чтобы:

 
«…где-то близко вдруг шаги раздались,
Вошел Анискин, детектив “Мистер Икс”.
Порок наказан, торжествует добро,
Волк крепко связан…» И это итог?
 

За детективом занавес, конечно, закрывается, но сразу открывается для антидетектива. Сцена предоставляется новому действующему лицу – адвокату.

Для сюжета адвокатских историй раскрытие преступлений не может быть характерно. Это не является задачей защиты, а адвокатское расследование по российскому законодательству не производится. Более того, защищать адвокату приходится не столько убийц, сколько, если так можно сказать, обыденных преступников.

Адвокат, разумеется, подчас скрывает и даже должен кое-что скрывать как от следствия, так и от суда. Это вынужденная мера, которая осуществляется в тактических целях, чтобы исключить возможность закрыть прорехи предварительного или судебного следствия и не оказать помощь прокурору в доказывании вины клиента. Однако такое допустимо не беспредельно, а лишь до окончания судебных прений. Потом, как правило, уже ничего не сделать в его пользу.

Чем же завлечь читателя, рассказывая адвокатские истории? Кажется, ничем, если он не понимает, что и следователь, и прокурор, и судья в своих решениях излагают вовсе не истину в последней инстанции, но только собственные версии случившегося. А если что-то является версией, то не исключена и другая версия, и, как следствие, допустима критика версий следователя, прокурора и суда. Причем, если возможна еще хотя бы одна версия случившегося, нельзя считать доказанной версию, даже установленную приговором (в том числе вступившим в законную силу). Вот где должна быть интрига адвокатского повествования!

Адвокатский сюжет по природе антидетективен, ибо защитник – критик детектива. Обыкновенно детектив заканчивается раскрытием преступления и установлением преступника. Адвокат же обычно выходит на сцену, когда возникает вопрос – а действительно ли преступление раскрыто и установлен именно преступник? Преступление ли то, что названо данным словом? И даже если детектив прав, разве это все?

Раскрытие преступления и установление преступника – не самоцель для правосудия. Возникает вопрос о наказании. Достаточно вспомнить повествующее о преступлении и наказании известное произведение Ф. М. Достоевского. И роль адвоката при назначении наказания не менее важна.

Наказание должно быть справедливым (статьи 6 и 60 УК РФ). При его назначении обвинитель представляет свое видение позиции государства, а защитник оценивает ее со стороны подсудимого. При этом отношение к справедливости в зависимости от позиции человека может разниться. Адвокат в соответствующем случае должен довести до суда несправедливость наказания, предлагаемого прокурором, и доказать справедливость своего видения справедливого наказания для подсудимого.

Завершая вступление в повествование, нужно отметить, что защитнику надлежит быть более грамотным (и не только юридически), чем следователь, прокурор и суд. И это не парадокс, а объективная потребность. Адвокат с ними во имя клиента, его прав и свобод не может не вести юридическую войну. Она же, как и любая другая война, способна быть выиграна, как правило, лишь той из воюющих сторон, которая превосходит другую в знаниях, умениях, мастерстве и т. д., и для клиента лучше, если данными качествами будет обладать его защитник, а не обвинитель.

А был ли мальчик?

Начну свои истории со времени, когда уже прекратил статус адвоката. Однако недавно пришлось немного тряхнуть стариной.

Несмотря ни на что, адвокатский период жизни от себя не отпускает. Время от времени ко мне обращаются за юридической поддержкой. Правда, страждущих я обычно направляю к действующим адвокатам, которых сам знаю и на которых могу надеяться, что они добросовестно возьмутся за дело. Вместе с тем нет правил без исключения…

Около года назад мне позвонил один хороший знакомый, которого я знаю с конца девяностых годов прошлого века. О том, с чем было связано наше знакомство, я, может быть, как-нибудь расскажу. Трудность связана с тем, что память не слишком надежна, а многие мои адвокатские материалы (в том числе по делу, о котором я намекнул) погибли при прорыве трубы горячего отопления над моим рабочим кабинетом (пришли в негодность и архивы, и компьютер).

В то же время я отвлекся. Итак, ко мне обратился с просьбой о помощи Семен Чистов. В отличие от старого случая содействие было нужно лично ему. Я пригласил его к себе домой. Он приехал.

Поскольку мы не виделись довольно давно, ибо живем хотя и в одной области, но на значительном отдалении друг от друга, в начале не обошлось без чаепития, тем более что Семен был любителем попить чайку, и воспоминаний о прошлом, а также разговора о том, чем занимается каждый в последнее время, как живут наши дети, кстати, юристы. И лишь потом мы перешли к цели нашей встречи. И вот что он мне поведал.

Семена привлекли к уголовной ответственности за то, что он совместно с Ворониным избил Саева и причинил вред его здоровью средней тяжести. По версии следствия, это было сделано группой лиц по предварительному сговору с применением предметов, использованных в качестве оружия, из личных неприязненных отношений (да простит меня читатель, не сведущий в юридических материях, но таков язык уголовно-процессуальных документов, а из песни слов не выкинешь).

Между тем, по словам Семена, никакого сговора против Саева у них не было. Более того, хотя они Саева в день, когда был причинен вред его здоровью, видели, но только проехавшим недалеко от них на квадроцикле. Обстоятельства встречи рассказаны так.

В лесу была обнаружена шкура убитого лося. Руководитель охотничьего хозяйства сказал, что с этим нужно разобраться. Семен вместе с Ворониным, его супругой и ребенком отправились на место разделки животного на своих машинах. Поскольку они ничего не нашли, связались с руководителем. Тот отправил на помощь Саева, как раз и обнаружившего шкуру. Тот почему-то проехал мимо. Семен и Воронин потом искали Саева по следам, но не нашли.

На третий день Семену позвонили из полиции и сообщили, что от Саева поступило заявление об избиении его Чистовым и Ворониным. Особенно возмущало Семена избиение ими Саева до такой степени, что у того была сломана правая рука, но он, по его словам, все-таки сумел вскочить на квадроцикл и скрыться от избивавших, хотя там, где все якобы происходило, дороги в обычном понимании вовсе нет, а есть направление движения по лесу с ямами, кочками и другими препятствиями, по которым на квадроцикле, управляя и двумя руками, передвигаться довольно сложно, в чем Семен сам убедился во время поездки на машине.

Конечно, разбираться с перипетиями уголовного дела по словам неспециалиста затруднительно. Мало того, хотя я уже не был адвокатом, посчитал для себя возможным исходить из достоверности того, что сообщил о ситуации в лесу Семен. И пара соображений у меня появилась сразу.

У Семена был адвокат. Поэтому я посоветовал им заявить ходатайство об установлении механизма причинения вреда здоровью потерпевшего (от избиения ли был причинен вред здоровью или, например, при падении с того же квадроцикла) и о проведении следственного эксперимента для выяснения вопроса, мог ли Саев при указанных им обстоятельствах управлять квадроциклом.

Прошло несколько недель. Семен снова позвонил мне. Оказалось, что суд состоялся и признал его виновным в совершении преступления. Он снова нуждался в помощи. Я сказал, что мне необходим приговор.

Приговор я получил. Времени на апелляционное обжалование оставалось к тому моменту уже мало (кажется, дня два). Поэтому, изучив на скорую руку приговор, я выделил в нем две основные погрешности, по идее, неспособные не повлиять на отношение апелляционной инстанции к принятому судом первой инстанции решению, и предложил их изложить в жалобе. Одна из натяжек суда относилась к проведенному следственному эксперименту, а другая – к показаниям потерпевшего. Предложенный текст жалобы, подготовленной мной от лица Семена, воспроизвожу почти дословно (естественно, за исключением идентифицирующих данных):

«Суд включил в число доказательств моей вины протокол следственного эксперимента с участием потерпевшего Саева. При этом в приговоре указано, что проведение следственного эксперимента без воспроизведения обстановки не свидетельствует о том, что его протокол не имеет доказательственного значения, и не подтверждает показаний Саева в части того, что он может управлять квадроциклом с использованием одной руки.

Все как раз наоборот. Следственный эксперимент вовсе не подтвердил то, что Саев мог управлять квадроциклом лишь левой рукой в условиях лесного бездорожья и только что причиненных ему травм, в том числе перелома правой руки и черепно-мозговой.

Во-первых, между установленным судом событием и следственным экспериментом прошло около 8 месяцев, и Саев после причиненных ему травм был в болезненном состоянии. Во-вторых, эксперимент проводился совсем в других условиях, нежели те, в которых якобы происходили события, описанные в приговоре.

Причем в приговоре отражены показания Саева о том, что он “рулил то одной рукой, то двумя руками”. Судя по установленному судом времени окончания преступления (17:00), Саев добирался до места оказания помощи около 30 минут, ибо, по показаниям свидетеля Рыгина, он появился в здании пожарной части, в котором тот находился, около 17:30. При этом у Саева “лицо было в крови, правая рука висела, он стонал от боли”. В таком случае он явно не мог ехать на квадроцикле в течение получаса по бездорожью, а тем более управлять квадроциклом и правой рукой.

И еще один настораживающий момент. В приговоре воспроизведены слова Саева о том, что, где находился Жилов (свидетель, наблюдавший происшествие), “он знал, потому, когда выехал на грунтовую дорогу”, которая ведет к селу, “он все-таки набрался сил, позвонил… и сказал: “…Ты где? Меня тут убивали. Ты где?” Он говорит: “Я здесь, я еду”. И он ему уже попался навстречу на автомобиле”. Саев “не понимал, откуда” Жилов “едет, что произошло”.

Возникает несколько серьезных недоумений. С одной стороны, если согласно приговору Жилов был свидетелем произошедшего, то он все сам видел и ему об этом сообщать не было необходимости. С другой стороны, куда Жилов пропал после встречи с Саевым, ибо, по показаниям Рыгина, тот появился в здании пожарной части один. С третьей стороны, если Саев был в том состоянии, которое описал Рыгин, почему встретившийся с потерпевшим Жилов, приехавший на машине, не оказал ему помощь или хотя бы не помог добраться до места, где ее могут оказать. С четвертой стороны, с чего вдруг после встречи с Жиловым Саев стал не понимать, не только откуда едет, но и “что произошло”. Возникает серьезное подозрение, что именно после встречи с Жиловым произошло нечто, повлиявшее на состояние Саева и зафиксированное Рыгиным, а до этого Саев спокойно ехал на квадроцикле. Это означает, что я совершенно не причастен к травмам, причиненным Саеву».

То, что изложенное в жалобе не насторожило, хотя с точки зрения здравого смысла должно бы насторожить апелляционную инстанцию, совсем не удивительно. Суды очень часто почти безоговорочно поддерживают версии следователя или прокурора, что указывает на пресловутый обвинительный уклон, бытующий в судах. Он, как в капле воды, получил преломление в деле Семена Чистова.

В приговоре отражено, что преступление совершено при следующих обстоятельствах:

«В период времени с 07.10.2021 по 11.10.2021 Воронин и Чистов, находясь в неустановленном месте (от таких неопределенных данных практически невозможно защищаться), вступили между собой в предварительный сговор на нападение и причинение Саеву не менее чем средней тяжести вреда здоровью из личных неприязненных к нему отношений.

С этой целью в период времени с 07.10.2021 по 11.10.2021 (к слову, так имело смысл указывать, лишь если предшествующий и данный периоды характеризовало разное время) Воронин и Чистов, действуя совместно и согласованно, выбрали безлюдное место, где намеревались совершить задуманное ими преступление (вообще-то, выбирать можно только при наличии вариантов, а в данном случае все предопределялось местом обнаружения шкуры лося, которое они, по материалам дела, точно не знали).

Далее 11.10.2021 в период времени с 11 ч. 00 мин. по 17 ч. 00 мин. Воронин и Чистов, продолжая реализовать совместный преступный умысел на нападение и причинение Саеву не менее чем средней тяжести вреда здоровью, прибыли на выбранный участок местности, где приискали предметы, которые намеревались использовать в качестве оружия, а именно: две деревянные палки, а также, действуя совместно и под надуманным предлогом, пригласили на данное место Саева.

Затем 11.10.2021 в период времени с 11 ч. 00 мин. по 17 ч. 00 мин. Саев, введенный в заблуждение Ворониным и Чистовым относительно происходящих событий и их реальных намерений, прибыл на указанный участок местности.

После этого 11.10.2021 в период времени с 11 ч. 00 мин. по 17 ч. 00 мин. (понятно, что все три события одновременно происходить не могли) Воронин и Чистов, продолжая реализовать совместный преступный умысел на нападение и причинение Саеву не менее чем средней тяжести вреда здоровью, действуя совместно, одномоментно (в течение 6 часов?) и согласованно, поддерживая друг друга, напали на Саева и умышленно, из личных неприязненных к нему отношений, совместно нанесли (действуя совместно, совместно нанесли – что-то новое в стилистике русского языка) не менее одиннадцати ударов руками, ногами, обутыми в твердую обувь, а также двумя деревянными палками, используемыми в качестве оружия, в область головы, туловища и конечностей потерпевшего Саева.

В результате совместных преступных умышленных действий Воронина и Чистова потерпевшему Саеву была причинена физическая боль, а также телесные повреждения, повлекшие вред здоровью средней тяжести, легкий вред и не повлекшие расстройства здоровья (вреда здоровью) или незначительной стойкой утраты общей трудоспособности».

Семен вину в изложенном преступлении никогда не признавал, но в приговоре сказано, что она доказана исследованными в суде доказательствами, а именно: показаниями потерпевшего, свидетелей, а также письменными материалами дела. При этом, судя по приговору, все далеко не так радужно.

Из приговора нетрудно заметить, что обвинение Чистова во многом основано на показаниях потерпевшего, а также свидетеля Жилова, которые якобы присутствовали на месте происшествия. Суд данным ими показаниям в судебном заседании и в ходе предварительного следствия доверяет, поскольку они, по мнению суда, объективны, согласуются между собой, подтверждаются письменными материалами дела, соответствуют установленным судом фактическим обстоятельствам дела.

Последнее интересно. Оказывается, не факты должны устанавливаться на основе, в частности, показаний, а показания должны соответствовать каким-то образом установленным фактам.

Более того, в приговоре отмечено, что суд, доверяя показаниям указанных лиц как в ходе предварительного следствия, так и в судебном заседании, учитывает, что Жилов и Рыгин в судебном заседании дали более подробные показания, они были последовательные и логичные как на предварительном следствии, так и в суде. Насколько надежными доказательствами являются показания потерпевшего Саева, уже упоминалось. Однако приведено было далеко не все.

По безупречным, с точки зрения суда, показаниям потерпевшего, данным на предварительном следствии и оглашенным в суде:

– в свободном изложении Саев сообщил, что около 15 часов проследовал к Воронину и обнаружил его не более чем через час;

– в ответ на вопросы следователя Саев показал, что событие, о котором он желает сообщить, произошло около 15 часов;

– в свободном изложении Саев сообщил, что выкрикнул, что он здесь не один и сейчас приедет Уров;

– в ответ на вопросы следователя Саев показал, что крикнул, что он здесь не один и здесь рядом находятся Уров и Жилов.

Ясно, что в том и другом случае ситуация описывается существенно по-разному, но это никого не интересует и не интерпретируется в приговоре, и, более того, суд, по существу, соглашается и с тем и с другим. При этом первое влияет на время совершения вмененного преступления, а последнее – на то, находился ли Жилов рядом с местом происшествия (с Уровым проблемы нет, ибо из обстоятельств дела ясно, что его на месте происшествия точно не было).

И на предварительном следствии, и в суде Саев утверждал, что ему угрожали убийством и хотели убить. Таким утверждениям ни следствие, ни суд не поверили. Получается, что сложилась ситуация, похожая на отраженную в комедии «Джентльмены удачи». Действительно, чем особо отличаются слова героя киноленты «здесь помню, здесь не помню» с указанием на определенные части головы от судебной версии «здесь верю, здесь не верю»?

Есть еще один немаловажный штрих. Саев утверждал, что, как ему показалось, каждый из нападавших «нанес ему не менее пятидесяти ударов». Конечно, у страха глаза могут быть велики, но не настолько же. В приговоре признано установленным всего «не менее одиннадцати ударов». Существенная разница, характеризующая, мягко говоря, точность показаний потерпевшего и доверие к ним суда.

Более того, если исходить из указанного судом времени продолжения избиения, в среднем наносился один удар в полчаса (11: 6). Странное, конечно, избиение. Что происходило между ударами, судом не установлено, и не было даже попытки выяснить это, а если бы она была, то должна наглядно подчеркнуть абсурдность описанной потерпевшим ситуации.

Если потерпевшему в чем-то не верят (и не в одном), очевидно, что он в этой части лжет. При этом известная русская пословица гласит: «Единожды солгав, кто тебе поверит?» Оказывается, что таким «кто» вполне может быть суд. И это при тех условиях, что с показаниями свидетелей обвинения ситуация не менее противоречивая.

Прежде всего, они, как и потерпевший, давали разные показания на предварительном следствии и в суде. Причем Жилов просил доверять в основном показаниям, данным на предварительном следствии, а Рыгин – судебным показаниям.

Жилов, как явствует из предшествующего изложения, – тот «мальчик», в отношении которого стоит вопрос – а был ли он на месте преступления? На предварительном следствии Жилов сообщил, что поехал на место происшествия по собственной инициативе, ибо «почувствовал неладное». В суде же, отвечая на вопросы участников процесса, указал, что его просил поехать с ним Саев. При этом свидетель просил доверять показаниям, данным в ходе предварительного расследования, но в части причины поездки – уже показаниям, данным в суде. Правда, если Жилов, как он говорил, был на месте происшествия и избиение потерпевшего видел, непонятны его показания, согласно которым, со слов Саева, сказанных по телефону, «ему стало известно, что» Чистов и Воронин «избили его… деревянными палками».

Мало того, место, с которого Жилов наблюдал избиение Саева, ни на предварительном следствии, ни в суде, не осматривалось, можно ли было оттуда видеть событие, не проверялось. Все это сделать было совсем не сложно, но, вероятно, недосуг. А ведь противное вполне могло подтвердить слова Жилова о том, что он действительно наблюдал избиение Саева из укромного места. Непрофессионализм или боязнь того, что может выявиться обратное?

Рыгин – тот, кто видел, в каком состоянии Саев приехал на квадроцикле в пожарную часть. На предварительном следствии данный свидетель сообщил, что в пожарной части потерпевший появился один, а в суде – с Жиловым. Сам же Саев о присутствии последнего около или в пожарной части ничего не говорил.

Может, приведенные противоречия связаны тем, что у лжи короткие ноги. Более того, лжецу нужно постоянно помнить о том, что именно он раньше солгал, а это не так уж и легко.

Дополнительно обращает на себя внимание то, что в приговоре при отражении показаний потерпевшего и Жилова допущено существенное нарушение уголовно-процессуального закона. В приговоре не отражены показания, данные ими в суде до оглашения показаний, данных на предварительном следствии.

Изложение показаний первого начинаются с оглашенных ввиду существенных противоречий его ранее данных на предварительном следствии показаний. В отношении же показаний в суде в приговоре сказано, что Саев подтвердил оглашенные показания и просил им доверять, а дальше указано на его ответы на вопросы участников процесса. Та же самая ситуация с показаниями Жилова.

Вместе с тем в соответствии с частью 3 статьи 281 УПК РФ по ходатайству стороны суд вправе принять решение об оглашении показаний потерпевшего или свидетеля, ранее данных при производстве предварительного расследования либо в суде, при наличии существенных противоречий между ранее данными показаниями и показаниями, данными в суде. Говоря иначе, сначала соответствующее лицо должно быть допрошено в суде, а потом оглашены данные им ранее показания. До допроса в суде просто нельзя выявить противоречия тех и других показаний.

Вообще, отсутствие в приговоре первоначальных показаний потерпевшего и Жилова не так безобидно, как кому-то может показаться. Ведь из приговора не видно, были ли существенные противоречия между показаниями, данными в суде и на предварительном следствии, а тем самым можно ли было ранее данные показания оглашать. Если же таких противоречий не имелось, то показания оглашены незаконно и в силу части 1 статьи 75 УК РФ являются недопустимыми, то есть не имеющими юридической силы и не могущими быть положены в основу обвинения, а также использованными для доказывания, хотя это судом было сделано.

Несмотря ни на какие противоречия, приговор основывается на показаниях указанных лиц. «Также суд отмечает, что свидетели перед допросом были предупреждены об уголовной ответственности по статьям 307–308 УК РФ».

Что-то неладно в Датском королевстве! И потому, что из приговора неизвестны показания потерпевшего и Жилова, данные в суде до оглашения показаний, данных на предварительном следствии. И потому, что показания потерпевшего и свидетелей, даже по мнению самого суда, существенно различались на предварительном следствии и в суде (иначе первые не были бы вообще оглашены). И потому, что предупреждение об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний не помешало свидетелям изменить в суде показания, данные на предварительном следствии, и вернуться к первоначальным показаниям лишь после их оглашения, а это свидетельствует о не слишком высокой ценности предупреждения об ответственности в плане безусловного доверия показаниям соответствующих свидетелей.

Применительно к отношению суда к предупреждению об уголовной ответственности следует обратить внимание на наличие в судебной деятельности двойных стандартов. Конечно, ни подозреваемый, ни обвиняемый, ни подсудимый не предупреждаются об уголовной ответственности за уклонение или отказ от дачи показаний, а также за дачу заведомо ложных показаний, но их допрос с участием адвоката – практически синоним приоритета данных при нем показаний, если они изменяются в суде. При этом подпись адвоката под протоколом допроса подтверждает только его присутствие при даче показаний, но не их правдивость или неправдивость.

Показания остальных свидетелей обвинения по делу ничего существенного не добавляют к картине обвинения, как, впрочем, и большинство иных доказательств, представленных стороной обвинения. Поэтому всеми ими можно пренебречь.

С показаниями свидетелей защиты суд обошелся достаточно сурово. Так, жена Воронина подтверждала показания мужа, но ее показания суд оценил критически, поскольку она жена, а не потому что давала ложные показания.

Кроме того, в отношении Ворониной в приговоре отражена странная процессуальная ситуация. С одной стороны, в нем указано, что Воронина «от дачи показаний в ходе следствия (т. 1, л. д. 230–232), в судебном заседании отказалась, воспользовавшись статьей 51 Конституции Российской Федерации». С другой стороны, в соответствии с приговором «в судебном заседании оглашен протокол очной ставки от 07.11.2021, согласно которому» Воронина «показала, что показания» Саева «не соответствуют действительности».

Неужели суду не было известно, что на основании части 1 статьи 192 УПК РФ, если в показаниях ранее допрошенных лиц имеются существенные противоречия, следователь вправе провести очную ставку? Если Воронина отказалась от дачи показаний на предварительном следствии, то она не была допрошена. Если она не была допрошена, то не давала показаний. Если она не давала показаний, то существенных противоречий в ее отсутствующих показаниях в сравнении с показаниями, данными потерпевшим, возникнуть вовсе не могло. Соответственно, что это была за очная ставка, на каком основании она проводилась? Во всяком случае, ее доказательственное значение иначе, как нулевым, не назвать.

Показания ребенка Воронина суд не принял во внимание потому, что следствием ребенку не задавались вопросы по фактическим обстоятельствам дела, а на заданные он отвечал односложно, к тому же при допросе присутствовал сам Воронин. При этом в оглашенных показаниях его сына значится, что папа при нем с другим дядей не дрался и палкой никого не стукал. В соответствии же с частью 1 статьи 191 УПК РФ при допросе несовершеннолетнего свидетеля вправе присутствовать его законный представитель. Следователь Воронина допустил к участию в допросе, зная его процессуальный статус обвиняемого по делу; вмешательство Воронина в ход допроса нигде не отражено. В чем тогда проблема, из приговора неясно.

Создается впечатление, что суд просто-напросто старательно вымарывал из дела все то, что хоть в какой-то степени противоречило сложившейся уже на предварительном следствии версии об оцениваемом событии. Зато для подтверждения ее суд буквально за уши притягивал все то, что могло быть хоть мало-мальски пригодно для этого. Вот характерные примеры.

По мнению суда, не находят подтверждения доводы защиты о несогласованности показаний Жилова и Саева, о наличии в них противоречий, поскольку их допросы проводились в ходе следствия 06.11.2021, осуществлялись с незначительным разрывом во времени. То, что несогласованность и противоречия есть, уже указывалось, но суд не обратил внимания на то, что названные допросы происходили почти через месяц после соответствующего события. И ничего удивительного нет в том, что потерпевший и свидетель по некоторым обстоятельствам говорят схоже. Чтобы сговориться, у них была дистанция огромного размера. Странно же то, что расхождения все равно были.

По мнению суда, показания Саева, Жилова и Рыгина о том, что они вместе находились в пожарной части, согласуются с показаниями еще одного свидетеля – Пановой – врача выездной бригады скорой помощи, приезжавшей по вызову к потерпевшему. Врач показала, что в пожарной части был сам пострадавший и «около трех мужчин».

Во-первых, конечно, очень информативно использование слова «около» в отношении всего трех человек. Во-вторых, это суд совершенно не смутило; ему было важно, что речь идет не только о потерпевшем и Рыгине. В-третьих, не смутило суд и то, что мужчины не были идентифицированы; а данное обстоятельство вовсе не означает, что среди них находился и Жилов.

Хотя примеров, демонстрирующих попытку суда практически любой ценой обосновать предъявленное Чистову обвинение, в принципе, уже вполне достаточно, руки чешутся от желания ввести в рассказ еще одну иллюстрацию. Хотя она уже упоминалась в начале повествования, все-таки нуждается в более подробной оценке. В приговоре зафиксировано следующее:

«Целью следственного эксперимента, проведенного 10.06.2022, являлась проверка возможности движения квадроцикла» Саевым «с использованием левой руки, без использования правой, о чем он сообщил в ходе предварительного и впоследствии судебного следствия по данному делу. Потерпевшим такая возможность была продемонстрирована и зафиксирована на видео. В соответствии со статьей 181 УПК РФ в целях проверки и уточнения данных, имеющих значение для уголовного дела, следователь вправе произвести следственный эксперимент путем воспроизведения действий, а также обстановки или иных обстоятельств определенного события. В соответствии с частью 2 статьи 38 УПК РФ следователь самостоятельно направляет ход расследования, принимает решения о производстве следственных и иных процессуальных действий. Таким образом, проведение следственного эксперимента путем воспроизведения действий, без воспроизведения обстановки, не свидетельствует о том, что протокол следственного эксперимента от 10.06.2021 не имеет доказательственного значения и не подтверждает показаний» Саева «в части того, что он может управлять квадроциклом с использованием одной руки».

На самостоятельность следователя никто вовсе не покушался. Только для нее нужен хотя бы здравый смысл, а его-то в аргументации суда заметить не представляется возможным. Вопрос заключается в том, что на самом деле доказал проведенный следственный эксперимент? Ответ напрашивается лишь такой: Саев мог управлять одной рукой квадроциклом в обычных условиях. Что дает установление этого для доказывания по уголовному делу? Ровным счетом ничего. В соответствии с показаниями Саева вопрос стоял существенно иной: мог ли он начать движение квадроцикла и управлять им одной левой рукой и с подключением сломанной правой руки по лесному бездорожью и в болезненном после жестокого избиения состоянии, при этом во время управления, по его словам, несколько раз доставать сотовый телефон, не понимая, кому звонить, опять убирать его, ибо сбивались мысли?

Если теперь попытаться исключить из уголовного дела показания Жилова о его наблюдении искомого события, что останется от доказательств обвинения? Пшик. При этом, был ли «мальчик» около места происшествия, даже мягко говоря, остается под большим вопросом.

Кто-то может посчитать, что изложенные аргументы хотя и действительно ставят под сомнение признанную судом виновность Чистова в совершении инкриминированного преступления, но ведь не доказывают, что он преступления не совершал. В то же время следует иметь в виду, что по закону перед защитой задача доказывания невиновности клиента не стоит. Если это адвокату удается, то должно оцениваться как суперрезультат его действий.

Между тем в соответствии с уже упоминавшейся презумпцией невиновности для защиты достаточно породить сомнения в обоснованности выводов, содержащихся в версиях следователя, обвинителя и даже суда, или обосновать возможность иной интерпретации установленного ими события. Причем основанием для отмены или изменения приговора по статье 389.16 УПК РФ является несоответствие выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам уголовного дела, а приговор признается не соответствующим фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции, если:

«1) выводы суда не подтверждаются доказательствами, рассмотренными в судебном заседании;

2) суд не учел обстоятельств, которые могли существенно повлиять на выводы суда;

3) в приговоре не указано, по каким основаниям при наличии противоречивых доказательств, имеющих существенное значение для выводов суда, суд принял одни из этих доказательств и отверг другие;

4) выводы суда, изложенные в приговоре, содержат существенные противоречия, которые повлияли или могли повлиять на решение вопроса о виновности или невиновности осужденного или оправданного, на правильность применения уголовного закона или на определение меры наказания». Ранее был назван едва ли не весь спектр того, что описано в процитированной статье.

Итак, по закону защите достаточно породить сомнения в действительной доказанности выдвинутого подсудимому обвинения. А они, исходя из приведенных материалов дела, в отношении Чистова, несомненно, имеют место. При этом по закону уголовное судопроизводство имеет своим назначением не только защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений, но и защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод; более того, уголовное преследование и назначение виновным справедливого наказания в той же мере отвечают назначению уголовного судопроизводства, что и отказ от уголовного преследования невиновных, освобождение их от наказания, реабилитация каждого, кто необоснованно подвергся уголовному преследованию (статья 6 УПК РФ).

Заседание суда апелляционной инстанции состоялось. Приговор суда первой инстанции оставлен в силе…

Чем выше взлетаешь, тем падать больнее, или Бесплатный сыр

Дело, историю которого мне хочется поведать сейчас, закончилось уже более двадцати лет назад. Началось же оно еще лет за пять до этого. Причем его продолжительность в моей практике осталась рекордной.

Был привлечен к уголовной ответственности достаточно богатый по меркам области человек – Тушков. В связи с этим ко мне за помощью обратился один из его друзей-бизнесменов. Я, недолго раздумывая, согласился и вступил в дело в качестве защитника (хотя, может быть, и зря, ибо занятие им иногда препятствовало возможности браться за другие дела). Проблем с допуском не было. Хотя палки в колеса по ходу расследования мне все-таки подчас вставлялись.

Так, в процессе ознакомления с материалами дела меня даже пытались отвести от него. Для этого следователь решил меня допросить, хотя это, естественно, было незаконно. Я, сославшись на пункт 3 части 3 статьи 56 УПК РФ о запрете допроса адвоката об обстоятельствах, которые стали ему известны в связи с оказанием юридической помощи, конечно, отказался от дачи показаний. В ответ были приглашены понятые, которые засвидетельствовали мой отказ. Следствие тем самым посчитало, что я допрошен по делу, то есть был свидетелем по нему и, стало быть, не могу быть защитников обвиняемого (пункт 1 части 1 статьи 72 УПК РФ). Я обратился по этому поводу в суд, и он согласился с тем, что мой отвод был незаконным, ибо и допрашивать меня было нельзя, и даже дачи показаний не было.

Не исключено, что попытка отвода была предпринята в ответ на мои защитительные действия. Некоторые из них были в ту пору довольно новыми для следствия. Одним из таких действий являлось подписывание Тушковым каждой страницы любой важной, с моей точки зрения, бумаги, которая рождалась с участием обвиняемого. Это делалось для предупреждения возможности фальсификации материалов дела, чему я не раз был свидетелем, их изучая в других случаях.

Иными защитными действиями были нередкие ходатайства Тушкова на допросах о необходимости проконсультироваться со мной по поводу ответов на определенные пункты обвинения или задаваемые вопросы. Это раздражало следователей, ибо, по их мнению, затягивало расследование. Однако мы были непреклонны.

Неюрист не может знать тонкостей закона и влияния тех или иных произнесенных слов на свое обвинение. Адвокат и нужен, чтобы защищаться не просто бросаясь на амбразуру, а со знанием дела. Замечу, что заявляемые ходатайства являлись абсолютно законными и не удовлетворять их было нельзя. Противное означало бы нарушение права на защиту и, как следствие, утрату протоколом допроса доказательственного значения.

Консультации, естественно, происходили tête à tête. Слава богу, что в то время еще не было действующей редакции части 2 статьи 53 УПК РФ, в соответствии с которой защитник, участвующий в производстве следственного действия, в рамках оказания юридической помощи своему подзащитному вправе давать ему «в присутствии следователя, дознавателя» краткие консультации. Кому в голову пришло ввести такое положение в закон? Как оно соответствует праву обвиняемого иметь свидания с защитником наедине и конфиденциально, в том числе до первого допроса обвиняемого, без ограничения их числа и продолжительности (пункт 9 части 4 статьи 47 УПК РФ)?

Тушков, начиная с задержания, все время содержался под стражей, но даже на предварительном следствии мы общались довольно часто – едва ли не каждую неделю. Разговоры были не только по поводу обвинения и защиты, а также и, как говорится, за жизнь. Тушков был интеллигентный, политически подкованный, грамотный и знающий человек. По образованию он, если я не запамятовал, являлся учителем. В перестройку же, найдя в себе предпринимательскую жилку, Тушков пошел другим путем. Через какое-то время он стал руководителем страхового агентства. На этом поприще у него были и взлет, и падение. Последнее оказалось весьма болезненным. Не зря считается, что чем выше взлетаешь, тем падать больнее. Человек, имеющий возможность получить и потратить весьма хорошие деньги, живший в том числе в свое удовольствие, последовательно трансформировался в подозреваемого, обвиняемого, подсудимого и осужденного.

Тушков признавал вину в ущербе, причиненном застрахованным, но не в совершении преступления. Он случившуюся ситуацию объяснял рисковым характером предпринимательства и созданием ажиотажного спроса на деньги, вложенные в возглавляемое им агентство.

Предварительное следствие шло ни шатко ни валко и продолжалось насколько лет. Его результаты даже ошеломили. Для ознакомления было представлено несколько сотен томов уголовного дела. Это сейчас таким объемом дела особо никого не удивишь, а в начале века в областной практике он появился, пожалуй, впервые.

Во время судебного разбирательства неоднократно менялись судьи. Заканчивал его третий по счету. Оно продолжалось долгонько, но 26 марта 2001 года наконец-то закончилось. Был вынесен обвинительный приговор. И опять рекорд. Его объем около ста страниц текста. Неожиданностей же не было. Тушков признан виновным, как и обвинялся, в совершении мошенничества.

Приговор, насколько мне помнится, нами не обжаловался. Кто-то может задаться вопросом – почему? Все достаточно просто. Судом в приговоре постановлено следующее: Тушкова «признать виновными в совершении преступления, предусмотренного частью 3 статьи 147 УК РСФСР (в редакции Закона от 1 июля 1994 года), и назначить… наказание по данному закону… 4 года 10 месяцев лишения свободы»; срок наказания «исчислять с 27 декабря 1996 года»; «в соответствии с пунктом 7 постановления Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации от 26 мая 2000 года “Об объявлении амнистии в связи с 55-летием Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов”» освободить Тушкова «от наказания, так как неотбытая часть срока наказания составляет менее одного года, и освобождает из-под стражи в зале суда».

Говоря иначе, у Тушкова по итогам предварительного и судебного следствия не возникло даже судимости (часть 2 статьи 86 УК РФ). При таких условиях было очень сомнительно, что обжалованием приговора можно чем-то заметно улучшить положение осужденного. Мало того, ни он, ни я не верили в возможность вынесения оправдательного приговора по любому основанию. Слишком уж много сил и средств было вложено в обвинение, чтобы повернуть реку правосудия вспять. Опять же, оправдание влечет необходимость реабилитации, а она предполагает возмещение морального вреда за причиненные страдания, а представьте, каковы они в результате едва ли не пятилетнего содержания невиновного под стражей, то есть в условиях, мягко говоря, сопоставимых с наказанием в виде лишения свободы на определенный срок (статья 56 УК РФ). Нет, надеяться на оправдание было просто несерьезно. Вместе с тем это не означало, что прорех в приговоре не было, о чем я и хочу теперь поведать.

Прежде чем перейти к качеству приговора, чтобы быть понятым, необходимо сделать небольшое юридическое отступление. Дело в том, что события, вменяемые в вину Тушкову, датируются 1993–1995 годами. В то время еще действовал УК РСФСР 1960 года. В нем преступление, в совершении которого Тушков был признан виновным, предусматривалось в статье 147. Сейчас действует УК РФ 1996 года. В нем мошенничество тоже имеется, но уже в статье 159. Оно в интересующем нас аспекте раньше признавалось завладением чужим имуществом путем обмана или злоупотребления доверием, а ныне – хищением чужого имущества путем обмана или злоупотребления доверием. Собственно, особой разницы нет, ибо мошенничество и ранее считалось хищением.

По приговору Тушков и другие «в составе организованной группы путем мошенничества завладели чужим имуществом в крупном размере… Сумма вложенных и не полученных» в страховом агентстве «денежных средств гражданами составляет 23 341 482 600 рублей, а не получивших вложенные денежные средства 7208 человек. Сумма вложенных и не полученных 52 юридическими лицами средств в агентство составляет 8 852 181 111 рублей. Из этой суммы ущерб, причиненный в результате преступной деятельности с участием» Тушкова, «составляет 6 499 088 789 рублей» и «1 170 000 000 рублей» (общий ущерб почему-то не назван).

Не ужасайтесь астрономическим суммам. Не забывайте, что речь идет о событиях около тридцатилетней давности. В тот период деньги были совсем другими (неденоминированными). Чтобы их более или менее осовременить, нужно разделить на тысячу.

Суд посчитал, что «вина подсудимых в совершении преступлений, изложенных в приговоре, подтверждается показаниями потерпевших, свидетелей, договорами страхования, нормативными документами по организации работы страховых организаций, заключениями экспертиз, заключениями ревизий о деятельности» страхового агентства «и другими материалами дела, исследованными в судебном заседании». Посмотрим, все ли здесь безоблачно.

По приговору в нарушение соответствующих нормативных документов по указанию Тушкова «страховые взносы, полученные по договорам страхования от предприятий, учреждений, организаций и граждан, не инвестировались в формирование страховых резервов, а похищались и использовались в личных целях созданной им преступной группой». Это утверждение сразу порождает сомнения в законности приговора.

Прежде всего, нужно иметь в виду, что на самом деле никакие нормативные правовые документы не предусматривали необходимости инвестирования страховых взносов в формирование страховых резервов. Законом РФ от 27 ноября 1992 года № 4015-1 «О страховании» было установлено другое, о чем, кстати, сказано и в приговоре. В соответствии со статьей 26 данного Закона:

«1. Для обеспечения выполнения принятых страховых обязательств страховщики в порядке и на условиях, установленных законодательством Российской Федерации, образуют из полученных страховых взносов необходимые для предстоящих страховых выплат страховые резервы по личному страхованию, имущественному страхованию и страхованию ответственности…

3. Страховщики вправе инвестировать или иными образом размещать страховые резервы и другие средства, а также выдавать ссуды страхователям, заключившим договоры личного страхования, в пределах страховых сумм по этим договорам».

Таким образом, страховщик был обязан образовать страховые резервы, а уже их был вправе инвестировать. Нарушений этого Тушкову предъявлено в вину не было.

Нужно также иметь в виду, что по приговору похищались «страховые взносы, полученные по договорам страхования от предприятий, учреждений, организаций и граждан». Причем в приговоре данное утверждение было уточнено указанием, как именно данные взносы похищались: «путем обмана физических и юридических лиц». Что-то здесь не так. Если страховые взносы страховщиком были получены от страхователей, то денежное содержание этих взносов стало принадлежать уже не им, а страховщику. Поскольку денег, переданных в качестве страховых взносов, у страхователей уже не было, обманывать их для похищения данных взносов уже было не с руки. Соответственно, и похитить сделанные взносы путем обмана физических и юридических лиц было объективно невозможно.

Подтверждаются ли сделанные раскладки законом? Безусловно.

По договору страхования страхователь обязан уплатить страховые взносы (статья 15 Закона РФ «О страховании»). Ими является плата за страхование, которую страхователь обязан внести страховщику в соответствии с договором страхования или законом (статья 11 названного Закона). Соответственно, страховой взнос, уплаченный страховщику, переходит в его собственность. Страховщик же по договору страхования лишь обязан при страховом случае произвести страховую выплату страхователю или иному лицу, в пользу которого заключен договор страхования (статья 15 того же Закона).

Как следствие, если страховщик даже обманывает страхователя для того, чтобы он заключил договор страхования и уплатил страховые взносы, получить (завладеть, похитить) именно его имущество страховщик не может, ибо оно становится имуществом самого страховщика. Соответственно, и мошенничество страховщика в отношении имущества застрахованных лиц исключено.

Наконец, нужно иметь в виду, что, если ущерб причинен 7208 физическим и 52 юридическим лицам, то очевидно, что он должен складываться из сумм ущерба, причиненного каждому такому лицу. Вместо того чтобы их привести, суд пошел другим путем и указал в приговоре следующее.

Во-первых, Тушковым и другими за период 1993–1995 годов были похищены и использованы по своему усмотрению полученные от страхователей следующие денежные суммы:

– в 1993 году была оказана благотворительная помощь другим организациям на сумму 797 500 рублей;

– за 1994–1995 годы при отсутствии прибыли незаконно было выплачено акционерам дивидендов в сумме 472 564 000 рублей, материальной помощи (взамен дивидендов) акционерам и работникам агентства в сумме 494 875 000 рублей;

– за 1993–1995 годы работникам страхового агентства было незаконно выдано за счет средств страхователей страхового возмещения в качестве заработной платы в общей сумме 1 249 245 491 рубль. Все это вместе составило сумму 2 217 481 991 рубль.

Во-вторых, в течение 1993–1995 годов были оформлены беспроцентные ссуды и договоры страхования по ним. Всего таким способом Тушков и другие завладели денежными средствами в сумме 3 235 961 464 и 1 170 000 000 рублей.

В-третьих, начиная с 1993 года Тушков и другие выдавали беспроцентные ссуды, незаконные дополнительные страховые возмещения руководителям предприятий, заключившим с агентством договоры страхования работников своих предприятий. Всего выдано ссуд на 307 340 000 рублей (а общая сумма страховых возмещений в приговоре не указана).

В-четвертых, в течение 1993 года из агентства на строительство жилого дома Тушкова передано 19 500 000 рублей.

В-пятых, в сентябре 1995 года Тушков и другие завладели 500 000 000 рублей, полученных агентством за продажу отсутствующих у него Государственных казначейских обязательств.

В то же время все перечисленное если и характеризует причиненный ущерб, то не потерпевшим, а самому страховому агентству. Если же учесть, что Тушков в обмане страхового агентства и причинении ему ущерба не обвинялся, то, следовательно, и в завладении его имуществом тоже. Что же тогда остается от обвинения Тушкова? Ноль без палочки.

Более того, многое из названного сложно считать похищенным. Так, вряд ли таковым является оказание благотворительной помощи, выплата дивидендов, материальной помощи (взамен дивидендов) акционерам и работникам агентства, выдача зарплаты последним, дополнительные страховые возмещения соответствующим лицам. Абсолютное большинство названных лиц к признанной преступной деятельности страхового агентства не имело никакого отношения. Конечно, хищения могут совершаться не только в свою пользу, но и в пользу других лиц (в настоящее время последнее прямо отражено в пункте 1 примечаний к статье 158 УК РФ), но вызывает сомнение, что это делается в основном для таких лиц, причем даже незнакомых или малознакомых. Деточкины из «Берегись автомобиля» при нашем капитализме, скорее всего, исключены.

С беспроцентными ссудами также все непросто. Основной аргумент суда в их отношении заключался в том, что они были «не возвращены на момент прекращения деятельности агентства». Выходит, что, истекли ли сроки их возврата, якобы неважно. Нет, важно, ибо, пока этот срок не истек, ущерба у давшего ссуду не имеется. Прекращение же деятельности агентства после возбуждения уголовного дела объективно перекрыло возврат непросроченных ссуд.

Чтобы установить причиненный потерпевшим ущерб, естественно, нужны всех их показания, подтвержденные документами о передаче денег в страховое агентство. В приговоре же отражены показания всего нескольких потерпевших:

«Из показаний потерпевшего» Уткина, «представителя инициативной группы потерпевших от деятельности агентства, следует, что в мае 1993 года он вложил в агентство ваучеры и приобрел акции агентства. 20.06.1992 вложил в агентство по договору страхования № 01591105 деньги в сумме 3 млн рублей на 3 месяца под 135 % сроком до 20.09.1995. 13.09.1995 вновь пришел» в агентство «и вложил еще 2,5 млн рублей на 1 месяц под 110 % по полису № 015137532. Когда истек срок действия первого договора, деньги уже не выдавали». Тушков «объяснял это временными финансовыми трудностями агентства и обещал в скором времени рассчитаться с вкладчиками. Документов, гарантирующих надежность вкладов, не показывал. Ущерб для» Уткина «значительный (т. 81, л. д. 32–33). В судебном заседании в апреле 1999 года» Уткин «показал, что принимал участие в собрании акционеров агентства. Вопросы об оказании материальной помощи, выдаче беспроцентных ссуд акционерам агентства на собрании не обсуждались. Он был удивлен, что некоторые лица получали 65 % страхового возмещения ежемесячно, так как для рядовых клиентов агентства было установлено 15 %. Вкладчиков агентства было около 8500 человек».

«Потерпевшие» Асимова и Екимова «показали, что являлись вкладчиками» страхового агентства, «о работе которого узнали из газет и телевидения». Тушков «обещал большие проценты по вкладам. Они получали по вкладу, который сделали в агентство, деньги до августа-сентября 1995 года». Екимова «считает, что страхование было ложным».

«Конкурсный управляющий» страховым агентством Игнатов, «признанный потерпевшим по делу, показал, что решением арбитражного суда» оно «признано банкротом. Страховое агентство нарушало законодательство о страховании почти по всем пунктам. У агентства не было прибыли. Это было убыточное предприятие. При отсутствии прибыли агентство не могло оказывать материальную помощь работникам агентства, акционерам, выплачивать дивиденды, оказывать благотворительную помощь, выдавать беспроцентные ссуды и, не получая ссуды на руки, оформлять договор страхования под проценты. Высокие проценты по договорам страхования оформлялись» на Тушкова, «его заместителей, бухгалтеров, кто был в курсе всех дел агентства. Более шести тысяч вкладчиков агентства заявили требования о возмещении им ущерба. Путем страхового возмещения руководители агентства незаконно выдавали заработную плату своим работникам. Свою деятельность агентство построило по принципу “финансовой пирамиды”».

Вот и все. И какой причиненный потерпевшим ущерб доказывают приведенные их показания?

Для суда все нипочем. Он вопреки изложенному ничтоже сумняся утверждает, что «в судебном заседании установлено, что потерпевшим» Асимовой и Екимовой страховое агентство «не выплатило денежные суммы, вложенные по полисам страхования»: Екимовой «52 150 000 рублей», Асимовой «12 000 000 рублей (денежные суммы указаны в неденоминированных рублях). В связи с тем, что установлены конкретные виновные в причинении им ущерба» – Тушков, Рыбкина и Сахова, «судебная коллегия взыскивает с указанных подсудимых в солидарном порядке в возмещение материального ущерба в пользу Екимовой 52 150 рублей и в пользу Асимовой 12 000 рублей (суммы указаны в рублях после деноминации)».

По поводу обмана вкладчиков Тушковым и другими потерпевших тоже не допрашивали. Между тем многие из них, как и Асимова с Екимовой, «получали по вкладу, который сделали в агентство, деньги до августа-сентября 1995 года».

Возможно, конечно, что первый раз вкладчики шли в страховое агентство под воздействием его рекламной деятельности, но вовсе не обязательно, ибо могли так поступать и под влиянием информации от знакомых, которые удачно вложились в агентство. Однако в дальнейшем это, скорее всего, делалось уже с учетом ранее полученной прибыли. Вообще, не может не возникать естественный вопрос: можно ли обмануть того, кто сам желает обмануться?

При переходе от социализма к капитализму в нашем обществе всколыхнулся, в принципе, вполне естественный для человека корыстный дух. Люди лишь забыли народную мудрость, которая гласит, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Многим захотелось нажиться на халяву. Некоторые ради этого стали нести обещающим рай на земле последнее и даже залезать в долги. Желающие быстро и без труда обогатиться, по существу, закрывали глаза на то, что подобное если и возможно, то обладает высоким риском трансформироваться в противное – утрату вложенных средств. И когда последнее случалось, кругом часто возникали крокодиловы слезы и горькие причитания: «Все, что нажито непосильным трудом, – все пропало».

Люди, окститесь, вы сами своими руками делаете все, чтобы потерять свое же. На юридическом языке вы создаете условия для отъема у вас же собственности. Вы провоцируете ее отъем. В ваших невзгодах велика доля вашей вины как вины потерпевшего. Будьте наконец бдительными. Не попадайтесь в плен свей алчности. Придерживайтесь простого правила: «Кому-то повезет, но не мне». Большинство из вас ведь не играет в рулетку или другие азартные игры на деньги. И правильно, ибо выигрыш в таком случае – дело достаточно редкое, а проигрыш – почти закономерность. Вот и считайте любую возможность нажиться на халяву азартной игрой на деньги со всеми вытекающими последствиями. Скорее всего, вам тогда будет легче жить.

Правда, я прекрасно понимаю, что мои слова – глас вопиющего в пустыне. Как известно, история учит лишь тому, что ничему не учит. У человека неистребимо желание вновь и вновь наступать на грабли и набивать на лбу дополнительные шишки. Об этом свидетельствуют многочисленные примеры. Напомню только пресловутую «МММ». Вместе с тем, судя по средствам массовой информации, люди, особенно в возрасте, до сих пор часто падки на приманку халявы. И им все нипочем. Они постоянно забывают, куда выстлана дорога даже благими намерениями.

Кстати, в определенном смысле «финансовых пирамид» в окружающем нас мире, в том числе в нашей стране, множество. По сути, ими являются все банки. Они не могут не инвестировать полученные от клиентов средства. Иначе данные учреждения не смогут начислять и выдавать проценты по вкладам, да и жить тоже. Попробуйте создать ажиотажный спрос клиентов любого банка на вложенные ими деньги, что, собственно, произошло и в отношении страхового агентства. Удовлетворение всех вкладчиков не состоится. И все дело в нахождении соответствующих средств в инвестициях, из которых срочно и в больших объемах вложенное не получить.

Итак, что же остается в сухом остатке от признания судом Тушкова виновным в мошенничестве? Объективно от действий страхового агентства пострадали тысячи людей, десятки организаций, а преступления, за совершение которого осужден Тушков, и в помине нет, и уж, во всяком случае, оно по суду не доказано. При этом возникшая ситуация, в принципе, не является чем-то из ряда вон выходящим. Вот только в данном ли случае?

Я не следователь, не прокурор, не судья, а адвокат. Соответственно, на мне не лежат функции ни обвинения, ни осуждения. Моя обязанность одна – защита прав и свобод клиента. Отсюда, хотя мне еще во время предварительного и судебного следствия была ясна истинная уголовно-правовая подоплека возникшей в страховом агентстве ситуации, раскрывать ее я все равно не буду даже сейчас.

Тушков, как мне сообщили еще несколько лет назад, уже в миру ином, и пусть ему там будет спокойно. Царствие небесное рабу божьему. По слухам, он в конечном счете упал еще более низко, чем раньше, и умер в каком-то бомжатнике. Добраться сквозь тернии к звездам у него не получилось. Так в жизни бывает.