Kitobni o'qish: «Версаль»

Явление героя

 
К шедеврам мировым мы наш полет направим,
В торжественный Версаль, в сияющий Марли,
Что при Людовике свой облик обрели…
 

Жак Делиль. «Сады»

Этим гениальным творением невозможно не восхищаться. Приблизившись к Версалю, вы видите, как яркое солнце заливает Версальский дворец и высвечивает во всей красоте и необъяснимой прелести полные изящества линии его строений на фоне беспокойной прозрачной зелени парка и легких, словно сотканных из воздуха, фонтанов.

Нельзя не согласиться, что Версаль – это чудо света и бесценный дар французской нации всему человечеству. Минуя Парижское авеню, вы проходите площадь Оружия и оказываетесь перед высокими парадными воротами, врезанными в изящную черно-золотую решетку. На площади Министров вас встречает памятник Людовику XIV. Его установили через сто двадцать лет после смерти Короля-Солнца, в 1835 году. Восседающий на коне Людовик величественно и строго смотрит на переменчивый мир, на созданный по его указу символ мощной государственной власти – Версаль.

Вид на Версаль со стороны Водного партера

Когда в 1624 году Людовик XIII (годы жизни 1601–1643, царствовал с 1610 года) торжественно въехал в свой новый небольшой замок, выстроенный на холме среди бескрайних лесов на западе Парижа, еще ничто не предвещало Версалю будущей легендарной судьбы. Молодой и честолюбивый Людовик XIV (1643–1715) в начале своего царствования не мог даже предположить, что ему удастся преобразовать замок отца до такой степени, что он превратится в самый большой и роскошный дворец Западной Европы с его легендарными садами и своеобразным королевским городком. Людовик XV (царствовал в 1715–1774), а затем Людовик XVI (царствовал в 1774–1793) с особым трепетом относились к наследию, оставленному Королем-Солнцем. Они привносили свои изменения в соответствии с веяниями эпохи и по-своему обогащали его.

Версаль с высоты птичьего полета

И все же потребовалось еще около двух столетий непрестанных трудов для того, чтобы превратить заболоченную территорию в одно из прекраснейших мест на земле. Казалось, что Великая революция не пощадит Версаль, однако в это время он уже перестал символизировать ненавистную абсолютную монархию. В результате почти все великолепные архитектурные памятники остались нетронутыми. Вожди французского народа вовремя осознали, что многие поколения художников, архитекторов, скульпторов – величайших мастеров своего времени – оставили здесь бесценное художественное достояние страны.

Король Людовик XIII – первый владелец Версаля

Людовик XIV являлся самым почитаемым европейским монархом XVII века, и пышное возвеличивание собственной власти стало важнейшей частью его политической программы. Существенную роль в этом должен был играть новый королевский дворец.

Первоначально его планировали построить в Париже. Для этого из Италии был вызван сам великий Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680), творец внутреннего убранства собора Св. Петра и архитектор ансамбля площади Св. Петра (в частности, прославленной колоннады Бернини) в Ватикане. Однако его грандиозный замысел так и не был осуществлен. Волей судьбы символом абсолютной монархии стал Версаль.

Король Людовик XIV в славе

Царствование Людовика XIV было одним из самых долгих в истории – 54 года. Именно на это время пришелся тот самый период высшего расцвета национальной абсолютной монархии, который в судьбе каждого великого народа получает, как правило, название «Золотой век». Это время представляло собой классический образец могущества неколебимой власти монарха.

Мощь королевской власти особенно контрастирует с временами так называемой Фронды, которая сотрясала Францию в детские годы Людовика (1648–1652). Это был целый ряд феодальных смут против сильной абсолютной власти короля и его правительства. Подавляли Фронду мать-регент при малолетнем короле Анна Австрийская (1601–1666) и ее возлюбленный, первый министр Франции кардинал Джулио Раймондо Мазарини (1602–1661).

Дитя, дарованное Богом

Монарх для своего народа является наместником Бога на Земле. Плоть его священна даже тогда, когда у личности, облаченной королевской властью, наблюдается отсутствие разума, как в случае с Карлом VI Безумным (годы правления 1380–1422).

Еще большую святость король приобретал после таинства миропомазания, посредством которого он приобретал непосредственную связь с Царством Божиим, «когда на голову его надевают корону, а его груди, рук, носа, век касаются елеем, творя крест». Людовик XIV прошел эту церемонию в раннем возрасте, и коронация в полной мере отразила значение ритуала. Артур Юнг¹ подчеркивал, что в 1788 году средний француз «любит короля до самозабвения». Это, впрочем, не помешало революционерам отрубить ему голову в 1793 году.

Конечно, священное миропомазание не в силах превратить короля в святого, но это таинство взывает к Божией благодати, которую Господь ниспосылает монарху. Король, разумеется, человек, а значит, грешен, как и любой самый последний из его подданных. Однако с помощью молитвы и размышления помазанник Божий находит связь в Ином мире со своим внутренним «я», и это служит подтверждением его исключительности, «особости». Это, конечно, не освобождает его от ответственности и перед Богом, и перед подданными за совершаемые деяния.

Людовик XIV в день коронации. Художник Генрих Тестелин

От короля не требуют быть ангелом, хотят лишь, чтобы он подражал Иисусу Христу. Проповедники сравнивают короля с царем Давидом. Священное Писание, в свою очередь, рассматривает Христа не только как Бога, пастыря и пророка, но и как царя. То есть в таинстве миропомазания власть небесная и власть земная сливаются воедино, и король соединяет их нерасторжимо. «Королевская власть не безлика и восходит к заранее созданному образцу. В королевской власти всегда есть та частица, которая умирает и воскресает, – сын, который приходит на смену отцу, человек, созданный по образу и подобию Божию. В ней есть жизнь». Миропомазание монарха, таким образом, является божественным залогом для каждого подданного, и оно оставляет на священном теле монарха как духовный, так и материальный знак, стереть который невозможно.

Людовик XIV был долгожданным ребенком. Людовик XIII женился на Анне Австрийской в 1615 году, когда им с супругой было по четырнадцать лет, и в течение двадцати двух лет их брак не был осчастливлен рождением наследника. Вся богомольная Франция считала своим долгом молить Небо, чтобы стране был дарован будущий король. Глава братства Сен-Сюльпис св. Олье² не только усердно молился, но и стегал себя хлыстом. Основательница конгрегации Воплощенного Слова³ Жанна Матель предсказывала рождение наследника. Предстоящую беременность королевы предсказывала и тринадцатилетняя кармелитка⁴ из Бургундии Маргарита Париго⁵. Этой девочке в видении явился сам Иисус Христос в образе младенца и приказал ей молиться, потому что у Людовика XIII должен родиться наследник. Юная монахиня буквально произносила следующее: «Она (королева, которая в тот момент находилась в немилости у короля) будет иметь его, потому что Иисус явился ей младенцем», «он будет, ибо на то воля Иисуса, явившегося ей в образе младенца». Подобное видение повторилось еще два раза. Во второй раз монашенке вновь явился младенец Иисус и ясно сказал, что королева будет иметь сына. В третий раз Маргарита уже точно знала, что королева беременна, хотя тогда еще никто не мог знать об этом, включая самого Людовика XIII.

Луиза де Лафайет

Зачатие произошло в Лувре 5 декабря 1637 года. Людовик XIII возвращался из своего охотничьего замка в Версале и остановился у ворот монастыря, чтобы немного поговорить с Луизой де Лафайет⁶. Когда-то она была королевской фавориткой, но стала прилежной послушницей и постоянно молилась о примирении королевской четы. Внезапно разразилась сильная гроза. Капитан королевской гвардии уговорил короля поужинать в Лувре. Людовик XIII остался в ту ночь в покоях королевы, а через девять месяцев, ровно день в день, у Анны Австрийской родился сын.

Вся Франция в едином порыве молилась за чудесное дитя. Людовик XIII говорил, не в силах скрыть волнение: «Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после двадцати двух лет супружеской жизни и четырех несчастных выкидышей у моей супруги». Французы немедленно прозвали этого принца Людовиком Богоданным и не прекращали молитв за него.

Людовик XIII обожал своего сына и испытывал ужасную ревность, если ребенок первым делом устремлялся к матери, а не к нему. Он радовался каждому знаку внимания со стороны дофина. Сын тоже очень любил своего отца, хотя и мало знал его: ведь Людовик XIII умер, когда его сыну было всего пять лет. Однако образ отца навсегда сохранился в сознании Людовика XIV, сначала ребенка, затем подростка, взрослого мужчины и старика. Всем известна верность молодого короля кардиналу Мазарини. Она продолжалась до самой смерти кардинала. На самом деле это была верность памяти отца, который по своей воле выбрал Мазарини крестным отцом наследника престола.

Король с твердостью отверг все планы и возражения своих архитекторов и заставил их выказать максимум уважения к маленькому охотничьему домику Людовика XIII, расположенному в самом центре Версальского ансамбля. Это еще одно проявление верности и сыновней любви. Даже умирая, Людовик XIV высказал свою последнюю волю – похоронить его сердце у иезуитов на улице Сен-Антуан⁷, рядом с сердцем отца.

Анна Австрийская с Людовиком XIV

Детство короля – это не безоблачное детство простого ребенка: оно всегда организовано и продумано до мелочей. В пять лет король не просто венценосец, он не кукла и не театральный актер. Он никогда не играет, но всегда является олицетворением монарха. Даже невнятно сказанные детские слова обретают силу закона.

Конечно, король в пять и в тридцать лет – это совершенно не одно и то же, но все поступки и действия Людовика XIV, по словам посланца Венеции, предвещают великого короля. С юных лет король умел себя держать поистине величественно. Например, когда иностранные послы на приеме, устроенном в Лувре, обращались к регентше, ребенок явно их не слушал, но когда они поворачивались к нему, он весь обращался в слух и являл собой воплощенное внимание.

Уже до начала Фронды юный Людовик ясно представлял себе своих врагов. Он был уверен – это главные вельможи Франции, которые с 1643 года объединились в группировку, высокомерно названную ими «Значительные», и желали навязать государству собственные, откровенно корыстные законы. Это судейские чины, которые начали поднимать голову после 1648 года и стремились взять под свой контроль монархию.

Маленький король умел молчать и хранить верность тому, кто его преданно любит. Первый камердинер короля Пьер де ла Порт поистине обожал своего повелителя. Он писал в 1649 году: «Что бы я ни сказал ему, он никогда не выказывал мне неприязни: даже больше, когда он хотел спать, он желал, чтобы я положил голову на подушку рядом с его головой, и если он просыпался ночью, он вставал и ложился рядом со мной; таким образом, я много раз переносил его спящего обратно на постель».

Кардинал Мазарини

Ла Порт ненавидел Мазарини и настраивал против него Людовика XIV. Однажды кардинал проходил по галерее дворца в окружении многочисленной свиты. Маленький король не смог удержаться от громкого возгласа: «А вот и султан!» Об этом инциденте немедленно доложили его преосвященству, а королеве-матери слова короля передал кардинал. Людовик наотрез отказался сообщить, чью фразу он повторил, а то, что повторил, было для всех очевидно. Будучи еще слишком маленьким, король не мог оценить важности Мазарини для Франции. Нужна была Фронда для того, чтобы Людовик понял истинное положение вещей и начал восхищаться своим крестным отцом. Вольтер писал: «Мазарини продлил детство монарха на столько, на сколько смог». Вспомните, в романе А. Дюма-отца «Двадцать лет спустя» мушкетеры не хотят называть первого министра иначе, чем «мужлан». Однако на самом деле этот человек не слишком знатного происхождения в душе был не просто благородным человеком, а истинным аристократом.

Людовик XIV в восемь лет.

Художник Симон Вуэ

Вероятно, благодаря Мазарини стал возможен Версаль. Кардинал был скуп в отношении королевского дома, но изо дня в день он всеми силами развивал художественный вкус короля. Он учил крестника умению отбирать все самое ценное, чтобы сделать из него настоящего любителя и знатока искусства. Для Мазарини искусство являлось воплощением всего вечного, причем понятие искусства рассматривалось им достаточно широко. Это могли быть старинные рукописи, украшенные миниатюрами, античные произведения искусства, приобретенные в Риме за баснословные деньги, и, конечно, картины великих художников. В то же время искусством было и то, что украшает ярким фейерверком обыденную жизнь, все, что позволяет верно выбирать достойные развлечения, а также служит способом формирования истинных придворных и людей чести. Да, для двора не роскошь, а насущность – балы с их великолепным убранством, искрящиеся иллюминации, воздушная зелень парков, временные триумфальные арки… Кардинал выписал из Италии певицу Леонору Барони, кастрата-дисканта Атто Мелани⁸, композитора Луиджи Росси⁹ и управляющего театральными механизированными декорациями Джакопо Торелли. Его преосвященство старался внедрить итальянскую оперу, настойчиво предлагая партитуры Кавалли¹⁰. И не имеет значения, что Людовик имел собственные вкусы и пристрастия и мягко уклонялся от подобной ориентации: он предпочитал Перро¹¹, а не Бернини, Люлли¹², а не Кавалли. Все же в целом вкусы и пристрастия короля были сформированы кардиналом Мазарини. Его влияние было столь сильным, поскольку объектом этого влияния являлась чистая и открытая детская душа.

В то время, когда сверстники юного короля совершенствовались в знании латыни у иезуитов, Людовик оказался невольным участником гражданской войны, в годы которой он перенес сильнейшие нравственные страдания. Однако он был человеком слишком утонченным, чтобы помнить зло и затаить обиду. Гражданские войны фатальным образом отразились на психике короля. У него возникло неистребимое желание установить такой жесткий порядок, который способствовал бы проведению нужной монарху политики. Именно по вине Фронды король невзлюбил Париж, что в значительной мере определило его решение построить Версаль и поселиться в нем.

Фронда представляла собой целый ряд противоправительственных смут, имевших место во Франции в 1648–1652 годах. Смысл этого явления наилучшим образом отражен в возникших впоследствии в разговорном языке (в память о тех событиях) выражениях «фронда» и «фрондёрство», то есть бравада перед вышестоящими без желания радикальных перемен. Фрондеры не были жертвами государственного кризиса и не были доведены до полной безысходности. Они настолько высоко вознеслись в жизни, что потеряли головы от власти и богатства. Правительство больше не хранило верность королю, и даже духовенство разделилось. Во Фронде принимали участие герцоги и пэры¹³, иностранные принцы и даже принцы-бастарды¹⁴. Помимо принцев крови вроде де Конде¹⁵ и де Конти¹⁶, в восстании участвовали все, вплоть до сыновей и внуков французских королей! Прикрываясь якобы ненавистью к Мазарини, они открыто участвовали в мятеже.

Мазарини подробно объяснил Людовику детали предыдущих мятежей – от смерти Генриха IV¹⁷ (правил в 1610 годах) до заговора Сен-Мара¹⁸. Король сделал вывод, что Фронду можно легко объяснить конъюнктурными соображениями, но отсюда следовал единственно правильный вывод: политическое легкомыслие знати породила сама система. Король, не торопясь, разбирал каждый случай – наказать или простить. Он хотел найти наилучшее решение, что несказанно поражало придворное общество.

Из прошлого шли нити в настоящее, и король хотел построить из него будущее, предупредив возможные бедствия. Франция не мыслит себя без знати, однако по-настоящему мудрый король не должен оказывать знати покровительство, ничего не требуя взамен. Он обязан избавлять государство от непостоянства знати. Значит, требуется создать особую структуру двора, закрепив за ним статус официального института для того, чтобы знать не только постоянно находилась под надзором, но и стремилась служить в свите короля, возглавлять его армии и постоянно надеяться на новые благодеяния, которые, впрочем, не могут расцениваться по тарифу, равно как и оплачиваться сверх меры. Мудрый правитель оставляет за собой право воздавать по заслугам, щедро вознаграждать за достойные дела, а также за верность и преданность монарху и государству.

Двор будет действенным как социальный институт только при условии, если все приближенные особы будут жить здесь же, при дворе. Днем и ночью они должны находиться в непосредственной близости от короля. Для этой цели Париж явно не подходил. Сначала предпочтение отдавалось Сен-Жермену¹⁹, где размещалась большая часть близких королю людей, а затем Версалю, постройки которого образовали целый город. Это диктовала Людовику XIV необходимость держать знать под контролем.

Во времена Фронды в Париже было так же неспокойно, как и во времена Варфоломеевской ночи²⁰. Дважды в спальню юного короля врывались мятежники, и дважды ему тайно приходилось покидать дворец. У Людовика с тех пор развилась боязнь толпы, и король так и не смог избавиться от нее до конца своих дней. Хотя, конечно, дело было не столько в Париже, сколько в Пале-Рояле²¹. Это строение, размещенное в самом центре города, нисколько не напоминало крепость. Его с легкостью можно было окружить и захватить. Едва установилось подобие спокойствия, Анна Австрийская и кардинал Мазарини перебрались в Лувр. Здесь Людовик провел восемь лет и переехал в Сен-Жермен только после смерти матери.

Король терпеть не мог толпы, если только это не были дисциплинированные парады войск; он не мог выносить закрытые пространства, где ему не хватало воздуха. Людовик всегда спал с открытыми окнами.

Это обстоятельство доставило немало неприятностей мадам де Ментенон²², которая не переносила холода и мучалась от ревматизма.

Анна Австрийская, королева Франции.

Художник Питер Пауль Рубенс

В Лувре, конечно, было больше воздуха, чем в Пале-Рояле, но меньше неудобств от этого не становилось, и король приказал оборудовать для себя апартаменты в Тюильри²³. Как прекрасно там было заходящее солнце; король обожал любоваться этим зрелищем. Добрейший садовник Жан Ленотр, отец будущего великого ландшафтного архитектора Андре Ленотра, употребил все свое умение и разбил прекрасный сад возле дворца. Каждый день король любовался деревьями и цветами, и эта страсть к природе сопровождала его всю жизнь. После Лувра и Тюильри Людовик остановил выбор на Сен-Жермене: здесь было еще больше воздуха, больше деревьев и больше цветов. Что же касается Версаля, то он и вовсе построен среди лесов и полей, вне городских стен.

Замысел строительства Версаля возник у короля давно. Людовик воплощал свою мечту: жить в таком благодатном месте, где много света, воздуха, солнца, деревьев, цветов и плодов. Монарх любил прогулки и охоту, игры, спокойную, размеренную жизнь и природу.

Начиная с 1666 года король все чаще и на более длительное время покидал Париж и не испытывал желания туда возвращаться.

Даже если принять сомнительную точку зрения о том, что фрондерский Париж действовал на короля, мягко говоря, угнетающе, то монарх отплатил добром за зло (как это было в его духе!). В Париже остались знаменитые строения, созданные в царствование Людовика XIV: Главный госпиталь, королевский Дом инвалидов, национальная мануфактура «Гобелены», академии, обсерватория, королевский сад редких растений, квадратный двор и восточная колоннада Лувра, ворота Сен-Дени и Сен-Мартен, Королевский мост, Вандомская площадь, Коллеж четырех наций. Хотя, конечно, забота о городе и стремление украсить его, возможно, диктовались страхом перед ним и неприязненным к нему отношением.

Историки любят писать, что Король-Солнце жил обособленно в золотой клетке Сен-Жермена или Версаля и покидал ее лишь затем, чтобы завоевать очередной город Фландрии. Учебники пестрят сентенциями, что король постоянно жил в Версале и был оторван от народа. Его считали чудовищно эгоистичным, безразличным и надменным. Не стоит, однако, забывать о том, что в молодые годы человек может накопить опыт на всю последующую жизнь. Так, Бетховен почувствовал первые признаки надвигающейся глухоты в двадцать семь лет, и тем не менее он сохранил до старости память о звуках и шумах; он явно слышал звучание оркестра при исполнении своих симфоний. Нечто подобное произошло с Людовиком во время Фронды. Он навсегда понял и оценил размеры и характер своего королевства.

Лувр. Современный снимок

Путешествия монархов по королевству в зените славы не способствуют развитию кругозора. Познавательная цель здесь начисто отсутствует. Его величество может лишь любоваться тем искусственным миром, который ему добросовестно представляют: чистенькие образчики ремесел и представителей социальных классов, города, которые способны польстить его самолюбию, и наиболее богатые кварталы городов…

Но во времена Фронды ничего подобного не было. Не было миражей, не было иллюзий, не было искаженного представления о жизни людей. Маленький Людовик объездил тогда вдоль и поперек весь Парижский пригород. К концу 1652 года он открыл для себя, помимо Иль-де-Франс, Пикардию, Верхнюю Нормандию, Шампань, Бургундию, Пуату, Гиень, Анжу, Берри, Сомюр и долину Луары. Итак, за шесть лет – двенадцать провинций! Королевские поездки по стране могли сравниться разве что с путешествиями ремесленников, если и не по продолжительности, то уж точно по длине маршрута. К тому моменту, когда Людовик начал царствовать самостоятельно, он посетил в общей сложности двадцать провинций.

Первое путешествие – в Нормандию – преследовало цель заставить подданных дать королю клятву верности. Это не составило большого труда, так как жители Руана сами избавились от фрондерки мадам де Лонгвиль²⁴, чтобы встретить своего монарха. Местный священник отец Полен так описывал это событие: «Это милость – увидеть короля. Во Франции это самая значительная и самая большая милость. И действительно, наш король умеет быть величественным, несмотря на его двенадцатилетний возраст; он светится добротой и нрава он легкого, движения его грациозны, а ласковый взор его притягивает сердца людей сильнее, чем приворотное зелье. Вся Нормандия попала под обаяние его взгляда».

В Бургундии королевское войско осадило Бельгард. Осажденные прислали гонца и передали через него, что из уважения к его величеству в течение целого дня они не будут стрелять. Солдаты короля, услышав это, закричали: «Да здравствует король!» Самое невероятное, что солдаты с враждебной стороны вылезли на крепостную стену и с не меньшим воодушевлением и радостью кричали: «Да здравствует король!» После этого с городом начались переговоры, и к досаде фрондеров он сдался.

Вся Франция радовалась тому, что наконец отошла от Фронды. Вероятно, в эти дни Людовик в полной мере понял утверждение Гроция²⁵, который говорил, что Франция – самое прекрасное королевство после Царства Божиего. В эти дни король узнал свою страну такой, какая она есть, без прикрас.

Страна устала от бесконечных раздоров. С 1653 года Мазарини отправлял в провинции королевских посланников, которые преследовали две цели: быстро навести порядок и добиться своевременной уплаты налогов. Король подписал 17 налоговых указов и 20 марта представил их на утверждение парламенту. Парламентарии предложение приняли, но уже на следующий день потребовали созыва новой ассамблеи, так как присутствие на ней короля препятствовало «свободе высказываний». В начале апреля протест продолжал нарастать, и вот наступило знаменитое 13 апреля.

Эрнест Лависс²⁶ в своей «Иллюстрированной истории Франции» пишет: «Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент²⁷ собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистрированы в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый президент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, говорит в ответ: “Государство – это я!”»

Парламент, проглотивший неудовольствие таким странным поступком его величества, был поставлен на место и уже никогда больше не стеснял короля в его действиях внутри государства.

В 1650-е годы у короля зародилась мысль о строительстве Версаля. Прежде всего этому способствовало установление очень жесткого ритуала. Дюбуа²⁸ так писал об утренних королевских процедурах: «Тотчас, как только он просыпается, он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Господу, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестящие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в своей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не самого старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появлялись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню… Затем он проходил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Все еще будучи облаченным в халат, Людовик подходил к вельможам, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Король снова молился Богу вместе со всеми присутствующими, которые становились на колени. В это время гвардеец, стоявший на посту возле двери, следил, чтобы никто не потревожил молитвы короля. Только после этой процедуры король причесывался, просто одевался (в голландский камзол и саржевые панталоны) и шел заниматься верховой ездой, фехтованием, метанием копья. После этого король переодевался и завтракал. Перекрестившись, он поднимался к кардиналу Мазарини, «который жил над его покоями, располагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», беседовал с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов». Король отшлифовывает в это время манеры и делает их поистине совершенными. Двор и монарх действуют необычайно слаженно, и благородное поведение одних способствует развитию благородных чувств у других. Современники считали, что страна, наконец, достигла наивысшего уровня цивилизации.

Встреча Людовика XIV и принцессы Марии-Терезии

30 июля 1667 года. Гобелен

9 июля 1660 года в Сен-Жан-де-Люзе²⁹ состоялась свадьба Людовика XIV и испанской принцессы Марии-Терезии Австрийской (Испанской) (1638–1683). Королю должно было исполниться двадцать три года. Естественно, возникал вопрос: что он теперь намерен делать. Еще долгие десятилетия находиться под опекой кардинала и стать похожим на ленивых королей, к которым он с детства испытывал неприязнь, либо расстаться с кардиналом, сделавшим для страны так много, что его проступки меркли по сравнению с заслугами? Вероятно, сам Бог разрешил этот вопрос, и Мазарини ушел со сцены как верный слуга, в самый подходящий момент: в ночь с 8 на 9 марта 1661 года он умер.

Кардинал скончался в 2 часа ночи, и уже в тот же день король собрал своих министров. Мадам де Лафайет пишет: «Над всем и вся еще витала тень кардинала, и казалось, что все помыслы короля только и были направлены на то, чтобы вести себя в духе его наставлений. Эта смерть давала большую надежду тем, кто мог рассчитывать занять пост министра; они, по-видимому, считали, что король, который еще совсем недавно позволял полностью управлять и государством, и своей собственной персоной, доверится, вероятно, министру, который будет заниматься исключительно общественными делами и не станет вмешиваться в личные дела короля. Им и в голову не приходило, что человек мог оказаться совсем непохожим на самого себя и что он, отдававший до сих пор королевскую власть в руки премьер-министра, вдруг захочет в своих руках сосредоточить власть короля и премьер-министра».

Людовик принял окончательное решение: лично управлять государством, полагаясь исключительно на себя. Придворных он попросту выпроводил, объявив, что вызовет их, когда ему потребуются их советы. Весь облик Людовика выражал благородство, силу и непреклонность. Возможно, он был чересчур резок, но это было намеренно: король хотел привести вельмож в замешательство.

Надгробие кардинала Мазарини

Аббат де Шуази³⁰ замечает о короле: «В возрасте двадцати двух лет он приступил к управлению государством, и это не показалось ему обременительным. Его ум, который скрывался до этого под скромным обличьем детского простодушия, проявился полностью: он изменил порядок ведения дел, подобрал министров, учредил регулярные советы и, отдавшись всецело государственным делам, даровал покой своим народам, удивил Европу своими способностями и одаренностью, которых никто в нем не подозревал».

От Во-ле-Виконта до Версаля. Конец эпохи правления первых министров

17 августа 1661 года. Этот день был чрезвычайно душным и жарким. Даже земля растрескалась, а застывший раскаленный воздух обжигал все живое. Над дорогой, ведущей из Фонтенбло³¹, поднималось густое черное облако пыли. Королевский кортеж пустился в путь в самое тяжелое время дня – в три часа пополудни. Окна карет, украшенных позолоченными дворянскими гербами, были наглухо закрыты. Придворные задыхались в своих наглухо застегнутых камзолах, накрахмаленных кружевах и тяжелых париках. Дамы не могли найти спасения от едкого запаха лошадиного пота и пыли, проникающей во все щели. Карета короля летела, словно на крыльях, уносимая шестеркой белоснежных лошадей. Рядом с королем находились его мать, Анна Австрийская, и брат, герцог Филипп I Орлеанский (1640–1701). Охраняли процессию вооруженные мушкетеры и гвардейцы.

Дворец в Фонтенбло

Путь королевского кортежа лежал в замок Во-ле-Виконт³², что располагался в 55 км от Парижа. Его владельцем был сюринтендант финансов³³ Николя Фуке (1615–1680). Визит короля не был обычным событием. Этот день изменил историю Франции. До сих пор король лишь официально считался правителем, тогда как реальная власть принадлежала первым министрам, чаще всего лицам духовного звания. Отец Людовика XIV, Людовик XIII, как политик ничего собой не представлял. Он целиком положился на политическую дальновидность сначала мудрого кардинала Ришелье, а затем, после его смерти, кардинала Мазарини. Сам король предпочитал предаваться своему любимому развлечению – охоте. Собственно, для этой цели и был выстроен охотничий домик в Версале. На символ королевской власти он явно не тянул.

Что же касается Николя Фуке, то в течение восемнадцати лет он служил кардиналу Мазарини. Вернее, формально Фуке был подотчетен королю, а на деле обогащался сам и способствовал невероятному обогащению Мазарини, который ко времени своей смерти являлся владельцем более чем полумиллионного состояния.

Фуке, человек блестящего ума, умел в равной степени вызывать как чувство восхищения, так и откровенную ненависть. Он обожал поэтов, красивых женщин и изящное искусство, настоящий меценат, правда, забывший о том, что Меценат немыслим без Августа. Этот честолюбивый человек не мог ждать чересчур долго, что являлось препятствием к достижению им намеченных целей. Он с двух концов поджигал свечи своих немыслимо роскошных венецианских люстр. Он распоряжался казенными деньгами и не считал обязательным придерживаться каких-либо правил; главное – достичь успеха любой ценой! Подобные качества возбудили ненависть короля и завистливого интенданта Кольбера³⁴. Собственно, и сам Фуке усугублял свое положение тем, что обращался с Кольбером как с бедняком, а с королем – как с недоразвитым подростком. Кроме того, Фуке, привыкший подкупать придворных дам, предложил королевской фаворитке Луизе де Лавальер³⁵ 200 тысяч франков. Женщина была оскорблена и заявила, что не уступит министру финансов ни за какие деньги, и немедленно рассказала Его Величеству о предложении Фуке. Как может отреагировать мужчина на подобное заявление? Это была поистине непоправимая ошибка Фуке.

Во-ле-Виконт

Короля несказанно раздражали богатство Фуке, его необузданная гордыня и его герб. Герб был со значением: серебряный, с белкой (между прочим, в просторечии белка именуется «фуке»). Семейный девиз гласил: «Куда я только не взберусь?» Министр финансов мог купить все; он нанял лучших во Франции архитекторов, художников, оформителей, которые возвели ему дворец – предмет зависти влиятельнейших и богатейших правителей Европы.

Во владениях министра финансов находился дворец Во-ле-Виконт, способный поразить воображение самых тонких ценителей прекрасного. Именно Во-ле-Виконт поднял престиж своего хозяина на небывалую высоту. Три близлежащие деревни были разрушены, чтобы расширить строительную площадку. Команда, участвовавшая в строительстве, была просто неповторима: архитектор Луи Лево³⁶, художник Шарль Лебрен³⁷, скульпторы Франсуа Жирардон³⁸ и Франсуа Ангье³⁹, садовник Андре Ленотр⁴⁰. Фуке, обладая изысканным вкусом, вникал в малейшие детали архитектурного замысла, меблировки и внутренней отделки.

Строительные работы начались в 1656 году и продолжались три года. В них принимали участие 18 тысяч человек. Здесь же Лебрен организовал ателье по производству ковров, впоследствии ставшее Королевской мануфактурой гобеленов. Расходы были беспредельными и превышали 18 миллионов ливров (то есть годовую зарплату 60 тысяч простых рабочих).

Наглый безумец Фуке решил устроить королю праздник, незабываемый, превосходящий все известные до него во Франции. Что может быть глупее, чем показать властелину, что его подданный безмерно богат и всемогущ!

Впоследствии у министра были впереди долгие месяцы и годы, в течение которых он как следует проанализировал свои просчеты. А пока Фуке демонстрировал гостям античные мраморные статуи, кариатид в овальном салоне, картины Лебрена, на одной из которых, кстати, была изображена Луиза де Лавальер, мебель, обитую парчой, и бесценные ковры.

Придворные осмотрели и центральную аллею, по обеим сторонам которой сто фонтанов различной высоты образовали две прохладные водяные стены. С холма можно было увидеть панораму дворца с двумя симметричными крыльями, террасами, бассейнами, статуями, узорами из травы и цветов на фоне красного гравия. Каменные белки резвились между лапами больших львов с добродушными мордами. Король и придворные осмотрели все, вплоть до огородов и сада с апельсиновыми деревьями. Пиршество тоже было роскошным. Гостей ждали 80 накрытых столов, 30 буфетов с 6 тысячами тарелок и 400 серебряными блюдами. На столе, предназначенном для короля, находился сервиз из чистого золота. Впоследствии посуда из этого сервиза по распоряжению короля была переплавлена для оплаты расходов на Тридцатилетнюю войну.

Три тысячи человек одновременно расселись за столы. Меню поражало самый изнеженный вкус: фазаны, перепелки, куропатки, суп из раков, запеченные паштеты, сладости, фрукты, вина из всех провинций страны. Гастрономические расходы в общей сложности выливались в сумму, составлявшую 120 тысяч ливров.

После захода солнца во дворце состоялась беспроигрышная лотерея с дорогими подарками – оружием, украшениями, произведениями искусства. Затем в естественном зеленом театре состоялся спектакль труппы Мольера. Представление завершилось грандиозным фейерверком. 400 ламп в форме лилий освещали аллеи, по которым придворные возвращались во дворец для ужина. В 2 часа ночи Людовик решил отъезжать. Когда кареты направлялись к огромным узорчатым воротам, все вокруг словно взорвалось от ослепительного фейерверка. Казалось, само небо треснуло и раскололось над головами. Лошади поднялись на дыбы, и их с трудом удалось сдержать.

Король был настолько взбешен, что едва не арестовал Фуке в его собственном доме. Только Анна Австрийская не позволила сыну нарушить законы и удержала его от эмоционального поступка. Однако судьба Фуке была предрешена.

Финал драмы был сыгран в Нанте, куда король пригласил Фуке под предлогом открытия сессии Генеральных Штатов Бретани. Деликатную миссию ареста сюринтенданта поручили Шарлю де Бац-Кастельмору, известному благодаря романам А. Дюма под именем д’Артаньяна.

Надо сказать, что три мушкетера, подвигами которых каждый увлекался в детстве, не были плодом фантазии знаменитого писателя. Такие люди существовали в действительности.

Атос – граф Арман де Силлег д’Атоз д’Отвьель (1615–1643). Мушкетер с 1640 года. Умер от раны еще до того, как граф д’Артаньян был зачислен в мушкетеры.

Портос – Исаак де Порто (1617–?). Известно, что родом он был из знатной протестантской семьи, отец его служил при короле Генрихе IV (кстати, как и отец д’Артаньяна). Мушкетер с 1643 года.

Мушкетеры и д’Артаньян

Арамис – Анри д’Арамиз. Годы его жизни неизвестны. Это был дворянин, светский аббат в сенешальстве Олорон. В конце жизни он удалился в свои владения вместе с женой и четырьмя детьми. Мушкетер с 1640 года.

Под именем д’Артаньян изображен Шарль де Батц-Кастельморе, граф д’Артаньян (родился между 1611–1615 годами и погиб в 1673 году). Гасконец и капитан мушкетеров, верный слуга короля Людовика XIV. Самый знатный по рождению из прославленной четверки.

Маршалом Франции с 1709 года был его родственник граф Пьер де Монтескью д’Артаньян.

Д’Артаньян родился в замке Кастельмор. Правда, замок – это слишком сильно сказано. На самом деле Кастельмор – маленький домишко, неоднократно перестраивавшийся. Никогда в этом доме не видели достатка. После того как в 1664 году бравый гасконец стал мушкетером, его судьба была неразрывно связана с сильными мира сего. В течение тридцати лет он исправно выполнял самые деликатные поручения и погиб при осаде Маастрихта в июне 1673 года.

4 сентября 1661 года Людовик пригласил к себе д’Артаньяна и отдал приказ об аресте Фуке. В письме к матери король сообщал: «Сегодня утром сюринтендант пришел, как обычно, работать со мной, и я беседовал с ним то об одном, то о другом, делая вид, что ищу бумаги. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел д’Артаньяна во дворе замка. Тогда я отпустил сюринтенданта».

Николя Фуке в последние годы власти

Д’Артаньян арестовал Фуке, который был посажен в карету вместе с четырьмя офицерами-мушкетерами. Через некоторое время к ним присоединились еще сто человек охраны. Бывшего министра конвоировали как опасного государственного преступника. Расправа с сюринтендантом раскрыла значение политического наследия Ришелье и Мазарини для неограниченной королевской власти. Их идеи легли в основу здания абсолютной монархии, которое Людовик XIV перестроил по своему образу и подобию.

Королевская символика. Король-Солнце

Еще за двадцать лет до переезда в Версаль своим символом король избрал солнце. Это произошло чисто случайно, но прозвище Король-Солнце закрепилось за монархом в веках. Сам король так написал в своих «Мемуарах»: «Я выбрал эту эмблему для турнира и с тех пор ее использую, и теперь ее можно видеть в самых разных местах. Я подумал, что, если не обращать внимания на некоторые мелочи, она должна была символизировать в какой-то мере обязанности короля и постоянно побуждать меня самого их выполнять. За основу выбирается Солнце, которое по правилам эмблематики считается самым благородным и по совокупности присущих ему признаков уникальным светилом, оно сияет ярким светом, передает его другим небесным светилам, образующим как бы его двор, распределяет свой свет ровно и справедливо по разным частям земли; творит добро повсюду, порождая беспрестанно жизнь, радость, движение; бесконечно перемещается, двигаясь плавно и спокойно по своей постоянной неизменной орбите, от которой никогда не отклоняется и никогда не отклонится, является, безусловно, самым живым и прекрасным подобием великого монарха. Те, кто наблюдали, как я достаточно легко управляю, не чувствую себя в затруднительном положении из-за множества забот, падающих на долю короля, уговорили меня включить в центр эмблемы земной шар – державу – и для души надпись “Nec pluribus impar” (“Не многим равный”); считая, что мило польстили амбициям молодого монарха; что раз я один в состоянии справиться с таким количеством дел, то смог бы даже управлять другими империями, как Солнце смогло бы освещать и другие миры, если бы они подпадали под его лучи».

Королевское солнце неверно было бы сравнивать с распространенным языческим символом; это скорее символ божественного права и божественной передачи власти. Идея монархического устройства по принципу Солнечной системы пронизывает общественное устройство, которое историки впоследствии назовут «просвещенным деспотизмом». Солнце освещает мир подобно тому, как свет разума просвещает человека, оно греет и дарует благосостояние и счастье.

Это была эпоха благочестивого гуманизма. Когда гости посещали Версаль, то видели предметы искусства, прославляющие короля, образ которого сливался с героями древней мифологии. Быть может, сам Людовик и не считал себя богом, но художники изображали его в одеяниях и позах античных героев или богов античного пантеона. Монарх предстает в образе то Тезея, то Геркулеса, то Персея, то Аполлона. Однако король не всегда Аполлон. Известно 328 медалей, прославляющих Людовика. Из них всего 17 изображают его в образе Аполлона, 218 – Марса, 88 – Юпитера и 5 – Меркурия. Поэтому, несмотря на большое количество сооружений, украшенных эмблемами бога Солнца – Аполлона, любимая резиденция Короля-Солнца, Версаль, никогда не станет храмом Солнца в полном значении этого слова, хотя его боскеты⁴¹ – большое искушение для нимф, а хозяин Версаля – покровитель муз. И Солнце, и Аполлон – всего лишь символы.

Собственно говоря, восхваление – это всеобщее средство национальной пропаганды. Когда на пьедестал возносится Марс, это означает победы армии и славного воинства. Когда превозносится монарх-законодатель, считается, что в государстве закон превыше всего. Воспевание Аполлона – это прежде всего похвала культуре.

Людовик основал большое число культурных учреждений, которые существуют во Франции вплоть до сегодняшнего дня. Это время, названное историками «веком Людовика XIV», когда были приняты значительные королевские указы, восстановлено морское могущество Франции, был построен Версаль.

8 марта 1663 года Шарль Лебрен стал директором новой королевской мануфактуры «Гобелены». Он возглавил целую бригаду художников, которая готовила эскизы для создания стенных ковров, представляющих эпизоды из жизни короля. Очень скоро в его распоряжение, по словам современного королю историка Жермена Бриса, было передано «800 работников-ковровщиков, художников, скульпторов, золотых дел мастеров, вышивальщиков – словом, всех, кто мог пригодиться для создания роскоши и великолепия».

«Гобелены» стали самой значительной в мире фабрикой по производству ковров, ювелирных изделий, мебели из красного дерева, художественных картин и скульптур.

Один из 14 гобеленов, изображающих историю короля, подготовлен по эскизам самого Лебрена. Выполнил его мастер Пьер де Сев-младший на станке с вертикально натянутой основой. На ковре можно увидеть Людовика XIV, посещающего «Гобелены». Интендант строительства проводит короля по мастерским, показывает разнообразные работы, которые там выполняются. Среди особ, сопровождающих короля, Кольбер и принц Энгиенский⁴². Господин Лебрен представляет монарху мастеров и их работы – ковры, круглые столики на одной ножке, выполненные из серебра, вазы, серебряные носилки, кабинеты из красного дерева, профилированные оловом и украшенные орнаментом в виде ветвей.

Король в изгнании Яков II

В 1661 году был принят ряд мер, направленных на то, чтобы увеличить престиж Королевской академии художеств. Лебрен стал ее бессменным канцлером.

Новый устав академии гласил, что только ее члены имеют право быть художниками или скульпторами Людовика. Академия неустанно поднимала профессиональный уровень мастеров, устраивая специальные лекции и дискуссии об искусстве. Через несколько лет академия стала крупнейшим художественным центром не только Парижа, но и всей Европы.

С 1664 года академия изучала использование аллегорий в картинах и гобеленах, выполненных по заказу Кольбера, а также разрабатывала эмблемы для памятных медалей. В 1694 году она подвергла пересмотру все эмблемы и надписи.

Король всерьез увлекался шедеврами искусства. При Людовике XIV произошло небывалое обогащение государственных коллекций. У банкира Эверарда Ябаха была выкуплена за 330 000 ливров огромная коллекция картин и скульптур, в которой находились великолепные полотна итальянских мастеров. Наиболее знаменитые картины этого собрания – два полотна кисти Рафаэля «Святой Михаил» и «Портрет Бальдасарре Кастильоне», тициановская «Венера дель Пардо», «Антиопа» Корреджо. Все эти картины одно время являлись собственностью кардинала Мазарини.

У Ябаха были приобретены такие шедевры, как «Сельский концерт» Джорджоне, «Дама за туалетом», «Юноша с перчаткой» и «Аллегория Альфонсо д’Авалос» Тициана, «Сусанна и старцы» Веронезе, «Успение Марии» Караваджо, ряд работ, принадлежащих кисти Джентилески, Гольбейна и Лоррена. Еще через три года приобрели коллекцию герцога Ришелье с 13 картинами Пуссена.

В 1671 году у того же Ябаха купили пять тысяч рисунков, впоследствии составивших ядро луврской коллекции.

До 1680 года произведения искусства оставались в Париже и начали расформировываться во время благоустройства Большого Версаля. Однако Лувр от этого не проиграл, и вся нация в результате получила значительную выгоду.

В это же время Людовик уступал все больше места академиям в Лувре и не слушал доводов Кольбера, утверждавшего, что для монарха больше подходит Лувр, чем Версаль. По сути, король подарил Лувр французской нации. Версаль обладает всем, чтобы очаровывать и ослеплять, в то время как Лувр превратился в настоящий храм искусства, доступный для народа. Кольбер не на шутку сокрушался: 15 000 ливров в течение двух лет истрачены на Версаль, который «служит больше удовольствиям и развлечениям Его Величества, чем приумножению его славы, Лувром король пренебрег».

Министр не совсем прав. Конечно, королю доставляет несравненное удовольствие жить в маленьком замке, выстроенном Лево⁴³, и гулять по дивному парку, разбитому Ленотром, однако и Париж Людовик без внимания не оставляет.

По крайней мере, до 1670 года вклады, предназначенные для строительства дворцов в Париже, вдвое превышают дотации для Версаля.

Можно обратиться к счетам ведомства строительных работ:

Версальские мистерии

Сохранилось свидетельство современника о королевских развлечениях: «Король, желая доставить королевам и всему двору удовольствие проведением разных необычных праздников в каком-нибудь месте, где можно было бы любоваться загородным особняком среди радующего глаз обрамления, выбрал Версаль, находящийся в четырех лье от Парижа. Это был замок, который можно было назвать волшебным дворцом: настолько гармоничное сочетание искусства с красивой природой сделали его верхом совершенства. Он очаровывает всем: внутри и снаружи все радостно сверкает; золото и мрамор в красоте и блеске; и хотя он не занимает такую большую площадь, как некоторые другие дворцы Его Величества, здесь всюду лоск, все так хорошо сочетается и так совершенно, что ему нет равных».

Самый выдающийся праздник, вошедший в историю, – версальский праздник в мае 1664 года. Двор развлекался в течение целой недели. Гостям была представлена обширная программа – спектакль с великолепными декорациями, игры и лотерея, угощения и галантное ухаживание, балеты и фейерверки. Этот праздник напоминал волшебную сказку, которую придумал король при помощи придворных (в их числе де Бенсерада⁴⁴ и Мольера). Король действовал в своем духе: выступил как главнокомандующий, но затем ненавязчиво отступил в сторону и предоставил своим друзьям проявить максимум выдумки и изобретательности.

Мольер перед Людовиком XIV. Художник Ж.-Л. Джером

Этот праздник получил название «Забавы волшебного острова» и был навеян поэмой Ариосто⁴⁵ «Неистовый Роланд». Из воспоминаний Мольера: «Он (король) взял в качестве сюжета дворец Алкионы, который подсказал название “Забавы волшебного острова”; согласно Ариосто, храбрый Руджьери и многие другие доблестные рыцари удерживались на этом волшебном острове двойными чарами – красотой (хотя и заимствованной) и магией колдуньи – и были освобождены (после того как много времени предавались наслаждениям) с помощью кольца, которое разрушило волшебные чары. Это было кольцо Анжелики, которое нимфа Мелисса, приняв образ старого Атласа, надела на палец Руджьери».

Согласно замыслу, отважного Руджьери и его рыцарей удерживали прогулки, танцы, турниры, театральные представления, музыка и концерты, роскошные угощения. Специально для празднества были выстроены декорации, укрытия в виде палаток, гербы, гирлянды, канделябры на 4000 свечей с укрытием от ветра. Мадригалы, сонеты и изречения к эмблемам сочинял Бенсерад, Люлли писал музыку. Театральные представления организовывал Мольер. На праздник прибыли 600 гостей, а вместе с ними – балетные труппы, комедианты, а также парижские ремесленники.

Композитор

Жан-Батист Люлли

Придворные прибыли в Версаль 5 мая, а 7-го начался праздник. В первый день конные состязания открыли герольд, три пажа, четыре трубача и три литаврщика. Следом за ними ехал верхом на белоснежном коне сам король, в роли Руджьери, «на красивейшем коне, огненно-красная сбруя которого сверкала золотом, серебром и драгоценными камнями».

За прекрасным Руджьери следовали остальные герои поэмы. Замыкал шествие граф Роланд, рыцарь без страха и упрека Карла Великого. Далее следовала запряженная четверкой коней позолоченная и сияющая драгоценными украшениями колесница Аполлона, переполненная аллегориями: кроме бога Солнца, в ней размещались четыре Века, змей Пифон, Атлант, Время и множество прочих персонажей. Наконец, в самом арьергарде следовали двенадцать Часов и двенадцать Знаков зодиака. Аполлона представлял Лагранж⁴⁶.

Последовали игры в кольца, где отличился король и вызвала всеобщее восхищение его любовница Лавальер.

Ночью все пространство Версаля осветилось множеством огней. Тридцать четыре исполнителя сыграли по очереди партитуры Люлли, и присутствующие убедились, что явились свидетелями самого прекрасного концерта в мире. Во время ужина придворные насладились балетами с участием Пана и Дианы, Знаков зодиака и четырех Времен года. Вероятно, королеву Марию-Терезию несколько примирило с присутствием Лавальер стихотворение, произнесенное в ее честь Весной:

 
Среди всех, только что расцветших цветов
…я выбрала эти лилии,
Которые вы так нежно полюбили с ранних лет,
Людовик их пестует от захода до восхода.
Весь мир, очарованный ими,
взирает на них с почтением и страхом,
Но их господство мягче и еще сильнее,
Когда они сияют белизной на вашем челе.
 

Ужин поразил своей роскошью даже искушенных придворных. Ослепительный свет исходил от канделябров, рассчитанных на 14 свечей. Кроме того, пространство освещали 200 факелов из белого воска, которые держали в руках люди в масках. Эта ночь ничем не отличалась от дня. Современник пишет: «Все рыцари в касках с перьями разных цветов, в одеждах для состязания опирались на барьер; и это огромное число богато одетых придворных еще больше подчеркивало красоту и превращало это кольцо в волшебный круг».

На следующий вечер факелы и свечи осветили театр. Великолепные декорации представляли дворец Алкионы на волшебном острове. Мольер и Люлли показали гостям балеты и интермедии.

Центром зрелища была «Принцесса Элида» – весьма причудливая пьеса с любовным сюжетом, галантная комедия. Это представление вызвало шуточную реплику: «У комедии было мало времени, что она наспех надела один башмак, а другая нога осталась босой». Времени на написание пьесы и в самом деле было так мало, всего несколько дней, поэтому только первый акт изложили в стихах. Мольер импровизировал по ходу представления и из ничего создавал смешное, ведь он был воистину гениальным комедиографом.

Одна из интермедий полностью состояла из танцев и песен. Ее исполнял пасторальный хор под клавесин и торбу⁴⁷, а также под сопровождение 30 скрипок. Назначением действа было – взволновать нежное сердечко Луизы де Лавальер, а заодно и ее царственного любовника.

9 мая от пасторалей перешли к грандиозному рыцарскому роману. По сюжету Алкиона, предчувствуя близкое освобождение рыцарей-пленников, решила укрепить свои владения. Вигарани устроил скалу, вздымающуюся из волн в центре острова, который окружали два других, причем на одном из них размещались королевские скрипачи, а на другом – трубачи и литаврщики. Из пучины волн предстали три морских чудища. Одно несло Алкиону, а два других – нимф. Персонажи, спустившись на берег, прежде всего обратились к королеве с приветственными александрийскими стихами. После этого Алкиона удалилась, чтобы укрепить свой дворец. В тот же момент растворился главный фасад, и присутствующих ослепил фейерверк. Гости увидели башни необычайной высоты.

Начался балет. На сцене появились четыре гиганта, четыре карлика и восемь мавров. Затем последовала кульминация – жестокий бой шестерых рыцарей с шестью мерзкими чудищами. Далее в балете приняли участие два духа, вызванных чарами Алкионы. После духов четыре демона старались успокоить растревоженную волшебницу. И вот наконец развязка: Мелисса надела на палец Руджьери волшебное кольцо. Грянул гром, сверкнули молнии. Дворец коварной волшебницы раскололся, причем все мавры, карлики и чудовища вылетели из него, и в то же мгновение стал пеплом, уничтоженный потрясающим фейерверком.

Один из гостей так описывал это действо: «Казалось, что земля, небо и вода были в огне и что разрушение великолепного дворца Алкионы, как и освобождение рыцарей, которых волшебница Алкиона держала в тюрьме, могло осуществиться только с помощью чуда и Божественного вмешательства. Большое количество ракет, стремительно улетающих высоко в небо (одни падали на землю и катились по берегу, другие падали в воду и выныривали), делало зрелище таким значительным и великолепным, что ничего лучше нельзя было придумать для того, чтобы прекратить действие волшебных чар».

10 мая состоялись соревнования по сбиванию голов. На полном скаку следовало унести или хотя бы проткнуть пикой, дротиком или копьем каждую из расположенных на ристалище голов – турка, мавра и Медузы. В этом состязании верх одержал сам король.

На следующий день Людовик поразил придворных своим Зверинцем, в котором удалось собрать экземпляры весьма редких животных и птиц. Вечером состоялось представление Мольера «Докучные». Пьеса создавалась за две недели. В эту комедию были вкраплены небольшие балеты.

12 мая начался розыгрыш лотереи. Среди призов значились драгоценные камни, украшения, серебряные изделия и прочие ценные предметы. Король позаботился о том, чтобы самый большой выигрыш достался королеве, но не обидел и Луизу де Лавальер. После этого снова состязались храбрые рыцари, и Гвидон победил Оливье в состязании с головами. Вечером по инициативе Людовика смотрели комедию Мольера «Тартюф», которую король считал «весьма развлекательной», однако группа благочестивых придворных придерживалась противоположного мнения. Королю пришлось вскоре подчиниться их давлению и запретить пьесу на три года.

Панорама Версаля в 1680‑х годах

На шестой день вечером вновь смотрели Мольера – причудливую комедию-балет «Брак поневоле». В ней танцевал сам монарх.

Наконец, 14 мая король и придворные отправились в Фонтенбло, и каждый считал своим долгом сказать о празднике что-то лестное и выразить свое восхищение. Восторг вызывали план мероприятия и его великолепное претворение, небывалая щедрость, порядок и умение всем угодить.

Король же был воплощением идеала: уважительный к матери и супруге, галантный по отношению к любовнице, внимательный хозяин, герой в состязаниях, талантливый организатор и устроитель праздника и, кроме того, просто замечательный кавалер. Дворянство было увлечено занимательной игрой в рыцарей. Придворным было полезно время от времени менять облик и как следует оттачивать свои манеры.

Все последующие поколения будут считать первый двор Короля-Солнца несравненно блистательным и великолепным. Все были так молоды, изобретательны и по-юношески непосредственны! Конечно, разнообразие временных построек, декораций, охот и фейерверков свидетельствовало о любовных увлечениях монарха, однако нельзя считать королевский двор исключительно созданным ради мимолетных развлечений.

Несмотря на обилие представлений, созданных якобы исключительно для предмета нежной страсти, праздник преследовал педагогические и политические цели. Знать, без которой не могло существовать королевство, следовало привлечь и удержать. Монарх внимательно следил за тем, чтобы жизнь при дворе не превратилась в монотонную рутину. Этому в немалой степени способствовали и правила придворного церемониала.

Первые Бурбоны следовали церемониалу, созданному Валуа. Впрочем, в подобной области нельзя было ничего создать просто и легко. Известно, что Генрих III (1551–1589, царствовал с 1574 года) много раз принимался за это дело, прежде чем ему удалось хоть сколько-то упорядочить правила придворной жизни. Людовик XIV обнаружил кодекс Генриха III через семьдесят два года и уяснил, что не сможет немедленно добиться точного соблюдения этих правил, даже в том случае, если его брат, известный знаток этикета, будет оказывать всю возможную помощь.

В течение всей жизни король охранял сборник правил этикета и знал протокол до самых незначительных подробностей. Все сведения доходили до него лично. Людовик часто выполнял функции арбитра в различных конфликтах, возникающих из-за протокола. Кстати, споры между знатными людьми при дворе отвлекали их от заговоров и направляли энергию и интриги в иное русло. Двор стал воплощением непрерывно длящегося спектакля, недоверие к каждому его участнику придавало представлению шарм и остроту, а новое развлечение вызывало захватывающие, порой весьма бурные страсти.

Предпочтение двора было на стороне балета, а не комедии, ведь король всегда считался великим знатоком этого вида искусства, а двор следовал пристрастиям своего монарха. На оплату развлечений подобного рода не скупились. Так, один из балетов обошелся королю в 88 699 ливров. Часто Людовик сам танцевал вместе с королевой. Он мог успешно соперничать с профессиональными танцорами и не раз увлекал Марию-Терезию страстью своего искрометного танца.

Традиции празднеств сохранялись вплоть до 1682 года, так как воспоминания о «Забавах волшебного острова» продолжали будить воображение.

18 июля 1668 года в Версале состоялся «Большой королевский дивертисмент», который наглядно показал, что один день может успешно соперничать с феерией «Волшебного острова», продлившейся целую неделю. На это представление король потратил 150 000 ливров. Официально этот праздник был устроен в честь мира, заключенного в Аахене, по которому к Франции отошла Валлонская Фландрия.

Фелибьен⁴⁸ вспоминал: «Король, подаривший мир, как того хотели его союзники и вся Европа, и выказавший умеренность в своих требованиях и беспримерную доброту, даже будучи на вершине своей славы, думал только о том, чтобы заняться делами своего королевства, и, желая наверстать упущенное, так как при дворе не устраивались карнавалы в его отсутствие, он решил организовать праздник в парках Версаля, а если развлечение устроить в таком дивном месте, настроение поднимается еще больше от необычной и захватывающей дух красоты, которой этот великий король умеет “приправить” все свои праздники».

Новая версальская феерия праздновала одновременно сразу два события: несколько месяцев назад была покорена Фландрия и ровно год исполнился с того времени, как королю уступила мадам де Монтеспан. Для комедии театральный машинист и декоратор Вигарани специально построил театр; Кольбер наблюдал за строительными работами, а заодно руководил и оформлял фейерверки.

Дворец был открыт для гостей с полудня до шести вечера. Дам ожидали комнаты для отдыха. Подавались прохладительные напитки. В шесть часов открылись выходы в сад. Король предложил гостям совершить более чем приятную прогулку. Он демонстрировал гостям боскеты, новые бассейны и партеры. В боскете Этуаль придворных ожидало великолепное угощение. Далее в программе значился театр, куда одновременно вмещалось 1500 зрителей. Показывали комедию Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж». Представление состояло из трех действий; в его начале, середине и конце показывались балеты и интермедии под названием «Праздники Любви и Бахуса». Музыку к балетам сочинил Люлли, а слова написал Мольер. Разумеется, этот спектакль всем без исключения понравился и всех просто очаровал.

Фелибьен вспоминал: «В танцах нет ни одного па, которое не обозначало бы именно то действие, которое танцоры должны выразить, а их жесты – это те слова, которые должны услышать зрители. В музыке все служит тому, чтобы выразить страсть и покорить слушателей. Новизной поражают чарующая гармония голосов, удивительная инструментальная симфония, удачное объединение различных хоров, приятные песенки, нежные и страстные диалоги влюбленных, раздающиеся эхом со сцены, и, наконец, восхитительное исполнение во всех частях; с первых слов пьесы чувствовалось, что музыка усиливается и, начавшись одним голосом, переходит в целый концерт, исполняемый больше чем сотней человек, которые сразу же все на сцене соединяют игру на инструментах, голоса и движения танца в единый аккорд и ритм, который завершает пьесу и всех ввергает в невыразимое восхищение».