Kitobni o'qish: «Две половинки одной души»

Глава 1

Летая в облаках, пропустишь жизнь. Так мне всегда говорила мама. Я с детства была не такой, как все. Бегала по полям и лугам, измазанная грязью, вместо того чтобы усердно учиться манерам, этикету и прочей ерунде, которую должна знать истинная «леди». Только вот леди я не была, да и жили мы не в Лондоне XVIII века, а в элитном пригороде одной из областной столицы.

Наш дом был огромным — как мне тогда казалось, словно замок. Двухэтажный, с тёмной черепицей и стенами из кирпича шоколадного и молочного оттенков. Большие окна щедро впускали свет в комнаты, и солнечные зайчики плясали по паркету так весело, что даже строгая мама порой невольно улыбалась.

Гостиная, совмещённая со столовой, имела панорамное окно с дверью, которая вела на террасу, а оттуда — в сад. Сад благоухал жасмином и розами, а дальше, за кованой оградой, начинался пологий спуск к пруду, в котором летом плавали утки. Я любила кидать им хлебные крошки и наблюдать, как они суетливо толкаются, выхватывая кусочки друг у друга. Это было единственное развлечение, которое мне не запрещали.

Я любила этот дом, но не любила людей, которые в нём жили.

Я — единственный ребёнок у моих родителей. Мама чуть не умерла, рожая меня, и после родов ей сказали, что детей у неё больше не будет. Отец очень хотел наследника, но этой мечте не суждено было сбыться. Поэтому он решил: раз родного сына, который продолжит его рекламный бизнес, не будет, то он сможет удачно выдать меня замуж за сына какого-нибудь именитого человека, и тот подхватит семейное дело.

Однако для этого из непутёвой дочери нужно было сделать образец леди XVIII века — послушную, кроткую, с изысканными манерами и безупречным вкусом.

Каждый день я только и слышала: «Лиза, не бегай. Лиза, не прыгай. Лиза, леди себя так не ведут».

Вместо прогулок с девчонками из соседних домов я занималась скучными уроками. Вместо праздников учила языки, а вместо парков и каруселей училась рисовать, играть на фортепиано и петь. Моё детство было позолоченной клеткой: красивой снаружи и удушающей изнутри.

К двадцати годам у меня не было настоящих подруг — только верный друг Владик. И то общались мы тайно, чтобы родители не узнали. Иначе в очередной раз прочитали бы мне нотацию о том, что порядочным девушкам моего возраста не положено общаться с юношами. Это, видите ли, может запятнать их честь.

Смешно. В двадцать первом веке слово «честь» давно уже превратилось в пустой звук, а все эти замашки викторианских лордов выглядят нелепо. Однако моему отцу этого не объяснишь.

Мама — бледная тень, которая боится слово поперёк мужу сказать. Она его боготворит, а он помыкает ею, теша своё эго. Иногда, глядя на неё, я думала: неужели это и есть та самая любовь, о которой пишут в книгах? Если да, то я предпочла бы остаться одна до конца своих дней.

Собираясь сегодня в университет, я пребывала в приподнятом настроении. На дворе стояла тёплая весенняя погода, а это значило, что наконец-то можно было убрать тяжёлые, неказистые пуховики подальше в шкаф.

Как же я люблю весну.

Университетские коридоры весной словно оживали, пропитываясь ароматом цветущей сирени, что росла прямо под окнами, и запахом свежей зелени. Стены, покрытые мягким пастельным оттенком, отражали солнечные лучи, создавая игру теней и света. Потолки украшали изящные лепные узоры, подчёркивая элегантность старинной архитектуры.

По утрам коридоры наполнялись шелестом шагов студентов, спешащих на занятия. Шёпот и тихие разговоры создавали особую атмосферу ожидания чего-то важного. Иногда можно было услышать звук скрипки или контрабаса, доносящийся из музыкального класса, или смех компании друзей, собравшихся на перемене.

Окна были распахнуты настежь, впуская свежий воздух и позволяя солнечным лучам проникнуть внутрь. Виднелись ветви деревьев, украшенных первыми почками и нежно-зелёными листьями. Ветви покачивались на ветру, будто приглашая заглянуть наружу и насладиться красотой пробуждающейся природы.

Студенты сидели на скамейках вдоль стен, погружённые в учебники и конспекты, иногда отвлекаясь на разговор или улыбаясь проходящему мимо знакомому. Здесь царила особая атмосфера молодости и вдохновения. Каждый уголок казался частью большой истории, полной тайн и открытий.

Я стояла у подоконника, рассеянно наблюдая за танцем пылинок в солнечном луче, когда за спиной раздался голос:

— Давно ждёшь? — прозвучал неожиданно ласковый голос.

Я вздрогнула и едва не выронила свой старенький кнопочный телефон Sony Ericsson.

— Владик, пожалуйста, не делай так в следующий раз! Я чуть не отдала богу душу, — пожурила я друга, прикладывая руку поверх белой старомодной блузки в стиле семидесятых к бешено колотящемуся сердцу.

— Богу душу чуть не отдала! — передразнил меня друг, состроив смешную рожицу. — Извини, не хотел! Думал, ты меня видишь.

— Я задумалась и не заметила тебя, — честно призналась я.

— В последнее время ты какая-то рассеянная. Постоянно летаешь в облаках, — пожурил меня друг, и в его серых глазах мелькнуло что-то вроде беспокойства.

С Владиком мы познакомились случайно. На первом курсе я врезалась в него на полном ходу, когда искала нужную аудиторию. Тетради разлетелись веером по кафельному полу, а я от смущения готова была провалиться сквозь землю. Он молча присел, собрал мои записи, протянул их мне с лёгкой усмешкой и, не говоря ни слова, повёл к нужной аудитории. А потом предложил выпить кофе.

Не знаю, почему я тогда согласилась. Может, чувствовала свою вину. А может, меня обезоружили его большие серые глаза — такие тёплые и добрые, что отказать было невозможно.

В тот день мы просидели в кофейне часа три, болтая обо всём и ни о чём.

Влад был старше меня на год и так же, как и я, изучал юриспруденцию. Мечтал стать адвокатом, причём не корпоративным, а тем, кто защищает «маленьких людей» — так он сам говорил, и в этот момент его глаза загорались особым огнём.

Парень был выше меня на полголовы, при том, что и я была далеко не низкой. Всегда стильно одет — не вычурно, а со вкусом: тёмные джинсы, свитер крупной вязки, кожаная куртка. Его тёмные волосы были коротко и модно стрижены, а лёгкая небрежность в причёске лишь добавляла ему шарма.

У нас оказалось много общего — от музыкальных вкусов до взглядов на жизнь.

Поначалу я даже подумала, что, возможно, он — моя судьба. Но со временем поняла, что он относится ко мне как к сестре. Сначала это задевало. Влад — парень красивый, ну, по моим меркам. Хотя, чего греха таить, и не только по моим тоже — вон сколько девушек за ним бегает. А ещё он умный и добрый. Теперь я просто счастлива, что у меня есть по-настоящему родной человек. По крайней мере, была счастлива до сегодняшнего дня.

— Не знаю, по-моему, я всегда такая, — пожала я плечами.

— Да не скажи. Обычно ты хотя бы людей замечаешь, — пошутил он, потянув меня к выходу из университета.

У дверей он остановился и окинул меня критическим взглядом.

— Застегнись! — строго произнёс мой друг, указывая на расстёгнутое серое пальто. — И шапку надень. На улице ещё не настолько тепло, чтобы в одной блузке бегать.

— Есть, сэр! — шуточно отдала я честь Владу.

— Кулёма! — рассмеялся он, и его смех, как всегда, оказался заразительным.

Мы вышли на улицу, направляясь в наш любимый парк. Шутя и смеясь, брели по аллее. Апрельское солнце пригревало щёки, и от каждого порыва ветра пахло талым снегом и чем-то неуловимо новым — обещанием перемен.

— Так, о чём ты хотела поговорить? — поинтересовался Влад, когда мы свернули на тенистую дорожку. — Ты меня вчера прямо заинтриговала своим сообщением!

Я немного замялась, не зная, как задать интересующий меня вопрос. Пальцы нервно теребили пуговицу пальто.

— Я не то чтобы хотела поговорить... скорее спросить, — нерешительно произнесла я, чувствуя, как жар заливает щёки, шею и даже кончики ушей. Я понимала, что мой вопрос прозвучит странно. Такие вещи с друзьями не обсуждают, и всё же спросить мне было больше не у кого.

— Так... И о чём же ты хотела спросить?

Набравшись смелости, я всё же решилась. Остановилась, глубоко вдохнула весенний воздух и выпалила:

— Владь, скажи, а я красивая? — спросила я, закусывая нижнюю губу.

Влад на мгновение замер, а после произнёс тоном мудреца:

— Каждый человек красив по-своему.

— Нет, ты не понял. Я не про то спрашиваю, — нервничая, я стала заламывать пальцы. — Я имею в виду... как девушка. Я красивая?

— Ну да, — он слегка нахмурился. — А почему ты спрашиваешь?

Вот оно. Момент истины. Я почувствовала, как сердце подскочило к горлу.

— Как думаешь, со мной можно встречаться и заниматься... ну, этим... — я запнулась и, собрав остатки храбрости, еле слышно пропищала: — ...сексом?

Влад, явно не ожидавший подобного поворота, закашлялся. Остановился, словно налетел на стену, и серьёзно посмотрел на меня. Его серые глаза потемнели.

— Кому?

— Кому-нибудь! — ляпнула я первое, что пришло в голову, и тут же пожалела об этом.

— Лиз, что происходит? Зачем ты задаёшь мне такие вопросы? Если ты подумала, что мы с тобой... — парень явно не знал, как закончить предложение.

— Нет, нет, что ты! И в мыслях подобного не было! — поспешила я его успокоить. — Просто...

Владик шагнул ко мне и схватил за плечи. Его пальцы сжались чуть крепче, чем следовало, — я почувствовала их силу даже сквозь пальто.

— Что «просто»? — повысил он голос, вглядываясь мне в глаза.

— Просто... я, кажется, влюбилась, — не в силах выдержать его пронзительный взгляд, я опустила глаза.

После моих слов хватка на плечах стала ещё сильнее, принося ощутимый дискомфорт. Я видела, как побелели его костяшки.

— В кого? — не унимался он. Голос стал ниже и глуше.

— В моей группе есть парень. Его зовут Коля. Николай Танаев. Так получилось, что мы в последнее время часто общаемся, и он мне очень нравится, — выдохнула я одним потоком, словно боялась, что храбрость закончится на полуслове.

— Танаев?! — Влад словно подавился этим именем. — Этот кретин? Да у него всего одна извилина, и та прямая!

— Не говори так, пожалуйста. Он, конечно, не гений, но достаточно умён.

— Ага, достаточно умён, чтобы лезть каждой девке под юбку, — всё сильнее раздражался мой друг. Его голос звенел от едва сдерживаемой злости. — Тупой качок, зацикленный на своей внешности.

Мне не нравилось, как Влад себя вёл, что говорил. Он совершенно не знал Николая, чтобы делать такие выводы. Мне стало обидно — горько и больно, как бывает, когда предают не враги, а свои. Я решительно подняла взгляд к его серым глазам, полным злости.

— Не говори так. Ты его совсем не знаешь. Он хороший, — твёрдо произнесла я. — И отпусти меня. Ты делаешь мне больно.

Влад медленно разжал пальцы и опустил руки, засунув их в карманы чёрных джоггеров. Мышца на его скуле дёрнулась.

— Может, и не знаю. Ты права. Но таких людей я знаю очень хорошо.

— Каких «таких»?

— Таких, у которых сегодня одна, завтра другая, а послезавтра третья.

Что-то щёлкнуло у меня внутри — словно сорвался предохранитель.

— Ну конечно! Ты не понаслышке знаешь о таких людях — ведь и сам такой же! Сегодня одна, завтра другая. Тебя тоже можно осудить за это, но я не берусь судить твою личную жизнь! — выпалила я таким ледяным тоном, что у самой пошёл озноб по спине.

Влад отшатнулся, будто я его ударила. Но лишь на секунду — потом его лицо снова ожесточилось.

— Глупая. Он пережуёт тебя и выплюнет. Такие девочки, как ты, не для него, — процедил он сквозь зубы.

— Такие, как я? — ошарашенно переспросила я.

— Милые и наивные. Он возьмёт, что хотел, и выбросит тебя на произвол судьбы. Поверь мне.

— Я не наивная! И сама могу принимать решения! — выпалила я, чувствуя, как к горлу подступают предательские слёзы. Я сглотнула их. Не здесь. Не перед ним. — И я хочу быть с ним! Нравится тебе это или нет!

— Дура! Потом сама слёзы лить будешь.

— Даже если буду — это тебя уже касаться не будет! — ткнула я пальцем ему в грудь. В грудь человека, который, судя по всему, только что перестал быть моим другом.

Влад наклонился ко мне, и я увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Не просто злость — что-то глубже, темнее, отчаяннее. Но распознать это чувство я не успела: его голос хлестнул, как мокрая верёвка.

— Думаешь, это любовь? Думаешь, будет долго и счастливо? А вот хрен. Посмотри на себя — ты серая мышь! Личико и фигурка ещё ничего, сойдёт, а шмотки твои бабкины весь вид портят. У него получше девки найдутся, — ядовито зашипел он, возвышаясь надо мной.

Каждое слово впивалось в меня, как осколок стекла — прямо в сердце. Глаза обожгло, и мир расплылся. Не в силах больше слушать, я развернулась и бросилась прочь из парка. Правда, сделать это было непросто в узкой юбке-карандаше и лодочках на шпильках — каблуки вязли в размякшей от весенней влаги дорожке, и я скорее ковыляла, чем бежала. Поэтому чётко услышала фразу, брошенную мне в спину:

— Предохраняться не забудь, а то обрюхатит тебя Казанова! На хрен ты никому не будешь нужна такая!

Я не обернулась. Просто ускорила шаг, чувствуя, как первая слеза всё-таки скатилась по щеке. Горячая и солёная, она прожгла дорожку на коже, и я яростно смахнула её ладонью. Плакать из-за его слов? Ни за что.

Но где-то глубоко внутри уже свербела мысль: а что, если он прав?

Глава 2

После ссоры с Владом прошло две недели. Я демонстративно проходила мимо него, не здороваясь, да и он не горел желанием со мной разговаривать. Мне было больно и обидно от его слов, хотя доля правды в них была. Я и правда выглядела неказисто в своих нарядах прошлого столетия. Однако у меня не было другого выбора. Папа бы ни за что не разрешил мне носить джинсы, свитера и топы.

В моей комнате, на дверце белого шкафа-купе, был приклеен список разрешённой одежды. Аккуратный, напечатанный на принтере, заламинированный — словно должностная инструкция в офисе. В него входили: блузки белого либо кремового цвета, юбки-карандаши длиной ниже колен, туфли-лодочки. Неважно, куда я собиралась — в столовую поесть, в библиотеку за книгами или в университет. Фасон всегда один и тот же. При этом дома я должна была быть в одном наряде, в университете — в другом, в магазине — в третьем. Ну, вы поняли. Этих дурацких юбок и блузок у меня было столько, что шкаф еле закрывался. Целая армия одинаковых «леди» на вешалках — только без голов и без права голоса, совсем как я.

Спала я в длинной ночной рубашке с длинным рукавом, доходившей до самых пят. Летом в ней было невыносимо жарко, зимой — всё равно холодно. Но менять что-либо в этом ритуале не позволялось.

О нижнем белье лучше вообще не рассказывать. Такого ужаса свет не видывал. Бесформенные хлопковые бюстгальтеры телесного цвета и трусы, которые мама деликатно называла «панталончиками». Мне было двадцать лет, а моё бельё годилось разве что для музея советского быта.

Я много раз просила маму купить мне что-нибудь красивое, современное. Джинсы, топы, худи. Но мама всегда пресекала такие разговоры.

«Ты должна быть истинной леди, а леди в джинсах не ходят!» — отвечала она тем механическим тоном, каким повторяют заученную молитву. Я давно перестала верить, что это её собственные слова. Это были папины слова — просто произнесённые её губами.

Лет в семнадцать я решила, что втайне от родителей куплю себе нормальную одежду. Несколько месяцев я экономила деньги, которые мне давали на обеды и личные расходы: вместо полноценного ланча покупала самый дешёвый чай и булочку, разницу прятала в старую книгу «Джейн Эйр» — между страницами, где героиня бежит из Торнфилда. Символично, не правда ли?

Когда накопилась нужная сумма, я купила красивый спортивный костюм — худи и штаны с резинкой на манжетах, ярко-зелёного, почти кислотного цвета, и пару белых кроссовок. Стоя в примерочной торгового центра, я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Из зеркала на меня глядела обычная девчонка — яркая, современная, живая. Не фарфоровая кукла с чужой полки, а настоящая. Я чуть не расплакалась прямо там.

Я была так счастлива. Дома надевала свою «униформу леди», а в школьном туалете после уроков переодевалась в своё зелёное чудо и гуляла. Парки, скверы, набережная — всё было изучено мной в том ярком костюме. Я чувствовала себя другим человеком. Свободным. Потом заходила в торговый центр, закрывалась в кабинке туалета и меняла наряды местами. Превращалась обратно в серую мышь.

Как родители узнали о моём зелёном счастье, я не знаю до сих пор. Может, кто-то из соседей увидел и донёс. Может, мама нашла, убирая в комнате. А может, у отца было чутьё на любое проявление моей свободы — словно радар, настроенный на частоту непослушания.

Выйдя однажды из ванной, в своей комнате я обнаружила папу. Он сидел на краю моей кровати — спокойный, собранный, как хирург перед операцией. В одной руке он держал мою худи, в другой — большие портновские ножницы.

Увидев меня, он улыбнулся. Не зло, не яростно — почти ласково. И эта ласковость была страшнее любого крика. А потом методично, не спеша, стал резать ткань. Полоска за полоской. Лоскут за лоскутом. Он не кричал, не орал. Просто монотонно кромсал мою худи — и моё сердце вместе с ней, — не переставая дерзко улыбаться. Ножницы хрустели так громко в тишине комнаты, что этот звук до сих пор иногда снится мне по ночам.

Когда он закончил, аккуратно смахнул зелёные лоскуты с покрывала на пол, поднялся, одёрнул пиджак и вышел, не сказав ни слова. Кроссовки я больше тоже не видела.

Часто мне кажется, что этот человек испытывает удовольствие, причиняя мне боль. Что унижение — для него не побочный эффект воспитания, а его цель. Он наслаждается властью над нами — надо мной и над мамой. Не удивлюсь, если он её ещё и бьёт. Я никогда не видела синяков, но мама носит одежду с длинными рукавами даже в тридцатиградусную жару.

Я знала, что бороться бесполезно. Давно усвоила: все решения принимает отец, а мама — просто тень. Предмет интерьера, который можно переставить куда угодно, которому можно сказать что угодно. Красивая ваза на каминной полке — хрупкая и декоративная.

Когда я была маленькой, пыталась жаловаться маме, просить защиты. Теперь — нет. Смысла в этом не вижу. Она всё равно сделает так, как скажет отец. Бунтовать тоже бессмысленно. Я зависела от родителей материально, и если бы пошла против отца, он бы просто вышвырнул меня из дома. А идти мне некуда.

Конечно, у меня есть ещё родственники — бабушка по папиной линии. Не самая приятная женщина, если верить отцу. Впрочем, его словам я давно научилась не доверять. Она забеременела папой в шестнадцать лет, а родила в семнадцать. Кто отец ребёнка — не знала. Вела, мягко говоря, свободный образ жизни: пила, употребляла наркотики, меняла мужчин, как перчатки.

Папа рано понял, что помощи ждать неоткуда, а жить в нищете он не хотел. Всего добился сам — открыл маленькую фирму с другом, долго и упорно трудился, и теперь он глава крупного рекламного медиахолдинга. Историю своего восхождения он рассказывал при каждом удобном случае — на деловых ужинах, на семейных обедах, даже, кажется, во сне. Это было его оружие: смотрите, каким я был и каким стал. Я сделал себя сам. И вас всех тоже сделаю — по своему образу и подобию.

Внешне я — точная копия бабушки. Среднего роста, с копной рыжих, непослушных волос и россыпью веснушек на лице. С большими зелёными глазами, в которых, по словам отца, «так же мало ума, как и у той женщины». Со стройной фигурой — хотя под моими мешковатыми блузками и юбками этого было не разглядеть. Возможно, именно поэтому папа меня недолюбливает. Каждый раз, глядя на меня, он видит не дочь, а её — женщину, которую презирает. И лепит из меня полную противоположность ей, словно пытаясь стереть генетический код ластиком.

Сейчас бабушка находится в психиатрической лечебнице. Не знаю, виноват в этом её разрушительный образ жизни или папа постарался — устроил принудительную госпитализацию, чтобы убрать неудобного человека с глаз долой. Иногда мне хотелось навестить её, посмотреть в глаза женщине, чьё лицо я ношу как маску. Но отец запретил. А я, как всегда, подчинилась.

Факт оставался фактом — идти мне некуда.

Крупных сумм мне не давали, только небольшие, которых хватало на проезд до университета и на еду. Все покупки дороже пятисот рублей необходимо было согласовывать с родителями. У меня даже телефон был кнопочный — из тех, что уже и в магазинах-то не продают, — чтобы я могла позвонить или отправить SMS. Смартфон мне так и не одобрили. «Зачем тебе? — говорил отец. — Чтобы в этих ваших сетях непристойности разглядывать?» Я не стала объяснять, что без смартфона в двадцать первом веке чувствуешь себя человеком, застрявшим в чужой эпохе.

Сверстники не особо хотели со мной общаться. Странная замухрышка в бабушкиных шмотках, с которой даже поговорить не о чем — ни мемы обсудить, ни видео скинуть. Подруг у меня никогда не было. Из знакомых — только дети папиных партнёров и компаньонов. На деловых приёмах меня рекламировали как товар на витрине. «Красива, воспитана, образована, умеет держаться в обществе, не перечит старшим. Такая будет украшением любого мужчины». Отец произносил это с гордостью ювелира, демонстрирующего огранённый бриллиант. А я стояла рядом, улыбалась и чувствовала себя породистой собакой на выставке.

Моей отдушиной были книги. В них я погружалась с головой. Среди страниц мне не приходилось отводить взгляд, когда надо мной подшучивали из-за одежды или странной манеры разговаривать. В книгах передо мной распахивались целые миры — яркие, бескрайние, свободные. Там женщины сражались, любили, принимали решения и не спрашивали разрешения у отцов. Там Элизабет Беннет дерзила мистеру Дарси, а Джейн Эйр уходила от человека, которого любила, потому что так велела её совесть, а не чужая воля. Я перечитывала их истории и мечтала однажды написать свою.

Коля был другим. Он никогда не обращал внимания на мой неказистый внешний вид, был добр и заботлив. Рядом с ним я забывала о своих юбках-карандашах и кнопочном телефоне. Хотя и Влад тоже был таким — до того неприятного разговора…

— Извини, я опоздал. «Задержали на тренировке!» —произнёс Коля, прерывая мои размышления.

Он отодвинул стул и сел напротив меня. От него пахло спортивным дезодорантом и свежестью — видимо, принял душ в раздевалке. Капельки воды ещё поблёскивали в светлых волосах.

Он был красив. Высокий блондин с карими глазами — необычное сочетание, которое притягивало взгляд. Прямой нос, полные губы, широкие плечи. Николай занимался футболом, и это было заметно — в каждом его движении чувствовалась уверенность спортсмена, привыкшего к своему телу. Сейчас на нём была чёрная худи и такого же цвета спортивные штаны. Простой наряд, но на нём он смотрелся как с обложки. Я невольно одёрнула свою кремовую блузку с жабо — рядом с ним я чувствовала себя особенно нелепо.

Мы учились в одной группе. Наше общение завязалось случайно — как и всё хорошее в моей жизни. Преподаватель по информационным технологиям в юридической деятельности задал курсовую работу. Николай был в числе отстающих по этому предмету и попросил помощи у лучшей ученицы группы. То есть у меня. Я согласилась — и не потому, что он мне нравился (хотя, конечно, уже тогда нравился), а потому что не умела отказывать. Это качество отец воспитал во мне на славу.

Мы стали встречаться в кофейне возле университета три раза в неделю. Сначала наше общение было сугубо по предмету: задачи, формулы, схемы. Но постепенно границы размылись. Мы начали обсуждать не только учёбу. Шутили и смеялись. Он говорил, что у меня красивый смех — звонкий, как колокольчик, — и старался рассмешить ещё и ещё. Никто раньше не говорил мне таких слов. Никто раньше не старался ради моей улыбки.

— Ничего страшного. Я всё понимаю, — улыбнулась я в ответ, теребя бумажную салфетку в руках. Она уже превратилась в бесформенный комочек. — Как прошёл твой день?

— Всё отлично! На поле я был неподражаем. Ты бы меня видела! — мечтательно произнёс он, откидываясь на спинку стула и закладывая руки за голову. Его глаза сияли, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок.

— Это замечательно! — произнесла я, не зная, что ещё ответить. В футболе я разбиралась примерно так же, как в квантовой физике.

— На следующей неделе у нас межуниверситетская игра. Если я сдам эту дурацкую информационную технологию, буду играть в основном составе, а если нет… — он печально вздохнул и провёл ладонью по влажным волосам.

— Конечно же ты сдашь! В этом нет никакого сомнения, — я полезла в старую потёртую сумку, стоявшую рядом со мной на стуле, и достала увесистую папку. Курсовая Коли. Вернее, моя курсовая, написанная для Коли. Я провела над ней три ночи подряд, проверила каждую цифру, оформила по ГОСТу и даже добавила несколько намеренных мелких ошибок — чтобы преподаватель не заподозрил. Мне очень хотелось его порадовать. — Вот, держи! Это тебе.

— Что это? — поинтересовался он, принимая папку из моих рук. Наши пальцы соприкоснулись, и по моей коже пробежал разряд, как от статического электричества. Коля, кажется, ничего не заметил.

— Это твоя курсовая. Я сделала её за тебя.

— Лиза! Спасибо! Ты спасла мою жизнь! — обрадовался он, перелистывая страницы. По его лицу расплылась широкая улыбка — та самая, от которой у меня каждый раз подгибались колени.

— Скажешь тоже. Жизнь спасла… Мне было несложно, — я опустила глаза, чувствуя, как горят щёки.

— Ты самая лучшая! — парень перегнулся через стол и чмокнул меня в щёку.

Время остановилось. Его губы были тёплыми и чуть шершавыми, а прикосновение длилось какую-то секунду — но этой секунды хватило, чтобы мой пульс взлетел до небес. Я почувствовала, как жар залил щёки, шею, даже кончики ушей. Место поцелуя горело, словно он оставил на моей коже невидимую отметину.

Возникло неловкое молчание. Коля уже листал курсовую, а я сидела, боясь пошевелиться, — как будто любое движение могло спугнуть это мгновение.

— Ты не голоден? — невпопад выпалила я, лишь бы нарушить тишину.

— Не, я перекусил, — отмахнулся он, не отрываясь от папки.

— Когда? Ты же только с тренировки! — недоумевала я.

— Да я из дома пару бутеров захватил, по дороге перекусил.

— А, понятно, — произнесла я, машинально беря со стола новую салфетку и принимаясь терзать уже её.

— Что-то случилось? Ты какая-то нервная, — Николай оторвался от курсовой и внимательно посмотрел на меня. Его карие глаза, тёплые и внимательные, казалось, видели меня насквозь.

— Нет, что ты! Всё хорошо, — соврала я и натянуто улыбнулась. Как же я хотела сказать ему правду. Три простых слова, которые героини в моих любимых книгах произносили так легко, словно это ничего не стоило. «Ты мне нравишься». Всего три слова. Но они застревали в горле колючим комком, и я никак не могла их вытолкнуть.

Мне хотелось рассказать ему, что он мне не безразличен. Что я думаю о нём перед сном и представляю, как он берёт меня за руку. Что его поцелуй в щёку только что перевернул мой мир. Возможно, мои чувства взаимны, и мы сможем быть вместе. К тому же сейчас он был свободен. Я это точно знала — специально уточнила, ненавязчиво, на прошлой неделе.

Послышалась мелодия входящего вызова. Коля достал телефон из кармана, взглянул на экран — и что-то неуловимо изменилось в его лице. Он быстро сбросил звонок и убрал телефон обратно. Слишком быстро.

— Слушай, Лизок, я совсем забыл — мне нужно маме помочь. Ты не против, если я побегу? Не хочу, чтобы она мне потом весь мозг проела, — он уже поднимался из-за стола, подхватывая папку с курсовой. — Ты же не обидишься, правда? А мы с тобой на следующей неделе в кино сходим. Хорошо?

— Хорошо, — ответила я, изо всех сил стараясь не показать разочарования. Улыбка далась мне с трудом — как маска, которая вот-вот треснет. — Мама — это святое.

Парень быстро вышел из кофейни, не забыв захватить курсовую. Колокольчик на двери звякнул ему вслед. Я проводила его взглядом через витринное стекло — он шёл быстрым шагом, уже прижимая телефон к уху. Перезванивал тому, кого сбросил.

— Ваш заказ! — бодро произнёс официант, появляясь у столика с подносом. Он поставил передо мной салат «Цезарь» и стейк с овощами на гриле.

Я сделала заказ ещё до того, как Коля пришёл. Знала, что он с тренировки, — голодный, уставший, — и хотела его порадовать. Заказала его любимый стейк средней прожарки, как он однажды упомянул. Запомнила, конечно. Я запоминала всё, что он говорил.

Он не пробыл и десяти минут.

Стейк дымился на тарелке, истекая соком. Выглядел аппетитно — для кого угодно, но не для меня. Аппетита не было совершенно. В горле стоял тот самый колючий комок невысказанных слов.

— Можно счёт, пожалуйста? — попросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Официант быстро рассчитал меня, бросив удивлённый взгляд на нетронутую еду. Наверное, подумал, что мне не понравилось. Если бы.

Я шла по улице не спеша, вдыхая прохладный вечерний воздух. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Мимо проходили парочки — держались за руки, смеялись, целовались прямо на ходу. Я смотрела на них и чувствовала странную смесь зависти и надежды.

Как же мне ему сказать? Как признаться? Пока я колеблюсь, он найдёт себе новую девушку. Или, что ещё хуже, снова сойдётся со своей бывшей — Светой. Длинноногой Светой с идеальным маникюром, смартфоном последней модели и гардеробом, за который мой отец, наверное, одобрительно кивнул бы. Хотя нет — на Свете были джинсы. Отец бы не одобрил.

Подойдя к остановке общественного транспорта, я увидела приклеенный к информационному стенду яркий флаер.

«Студенческая весна. 12 мая. Участвуют все желающие, обучающиеся в ГРОАП. Вход свободный. В конце вечера — дискотека».

Точно. Как я могла забыть про Студвесну?

План сложился в голове мгновенно, словно мозаика, в которой все кусочки вдруг нашли свои места. Я приглашу Колю на танец на дискотеке. Нет — лучше передам ему записку, в которой расскажу о своих чувствах. На бумаге слова не застревают в горле. Он прочтёт. Поймёт. Улыбнётся той самой улыбкой. Скажет, что тоже давно хотел мне признаться. И мы будем вместе.

Идеальный план.

Я прижала флаер к груди, и впервые за этот вечер улыбнулась по-настоящему. Двадцать второе мая. Через три недели. У меня есть время подготовиться, написать правильные слова, собраться с духом.

Это будет восхитительно.

Так наивно полагала я тогда, стоя на остановке в своей юбке-карандаше и блузке с жабо, прижимая к сердцу мятый флаер и мечтая о том, чего никогда не будет. Но как же я ошибалась…