Kitobni o'qish: «Женщины в Средние века»

© А. С. Лисицына, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

С любовью посвящается Дори

Благодарности

При работе над книгой использовались материалы Библиотеки Конгресса и Маккелдинской библиотеки Мэрилендского университета.

Авторы выражают благодарность профессору Калифорнийского университета в Сакраменто Марджори Уэйд, которая ознакомилась с рукописью и сделала ряд ценных замечаний; британскому фотографу Холлэму Эшли, предоставившему снимки и информацию о поместьях семьи Пастон в Норфолке; Кларе Фантеки из Управления по культуре и туризму г. Прато и вице-президенту Сберегательного банка Прато доктору Марио Бернокки, которые помогали с подбором источников о Маргарите Датини.

Часть первая. Введение в контекст

Глава I. Женщины в истории

В традиционной историографии, сосредоточенной на событиях политического и военного характера, слабому полу почти не уделялось внимания. Оно и понятно: немного найдется женщин, преуспевших на этих типично мужских поприщах. Когда историкам все же доводилось писать о таких героинях, они снисходительно признавали за ними умение вести себя «по-мужски», сводя к тому все их заслуги: дескать, некая доблестная воительница повела за собой солдат, проявив «достойную мужчины отвагу», а выдающаяся правительница отличалась «поистине мужским умом».

Смещение акцента на социально-культурные и экономические аспекты истории привело к тому, что прежний односторонний подход постепенно изживается. Однако на этом пути предстоит еще большая работа, если мы хотим получить действительно взвешенную картину прошлого, в которой будут на равных представлены оба пола.

Объективно осветить роль женщины в эпоху Средневековья – задача особенно трудная, и дело тут в первую очередь в специфике источников. Обращаясь к сочинениям Отцов церкви, богословов и проповедников, исследователи зачастую некритично оценивают достоверность этих трудов, не учитывают сферы реального влияния и характера целевой аудитории этих текстов. (С тем же успехом по новой церковной литературе можно было бы заключить, что сегодняшние католики не пользуются противозачаточными.) Юридические кодексы и толкования законодательных норм тоже оказываются не слишком надежным подспорьем. Взять хотя бы концепцию известного правоведа XVIII века Уильяма Блэкстона, утверждавшего, что на протяжении всей античной и средневековой истории женщины были полностью лишены личных и имущественных прав. До недавнего времени это искаженное представление слепо принималось на веру. Нельзя полностью полагаться и на литературные произведения – рыцарские романы, поэмы, нравоучительные рассуждения, рассказы. А между тем многие склонны трактовать их буквально, не делая скидки на художественные преувеличения и сатирический гротеск.

Есть и другая проблема: можем ли мы адекватно судить о жизни средневековых женщин с сегодняшних позиций? От тех далеких веков нас отделяет огромная дистанция, и не только хронологическая: в каком-то смысле даже античный мир к нам ближе, чем Средневековье. Социальные установления эпохи – феодальные отношения, манориальная система, ремесленные гильдии – кажутся нам чуждыми и экзотичными. Суровые неприступные замки, служившие жилищами власть имущих, приобрели какой-то полусказочный ореол, не говоря уже о рыцарских кодексах, турнирах, ритуалах, оружии, доспехах: весь этот диковинный антураж отдает научной фантастикой. Точно так же и люди – равно мужчины и женщины – воспринимаются как застывшие декоративные фигурки в иллюстрированных манускриптах или изображения на соборных витражах, а никак не живые существа из плоти и крови, наши собственные предки.

Наконец, многое упирается в саму продолжительность средневековой эпохи, охватывающей более тысячи лет. За это время европейский континент пережил целый ряд знаменательных изменений: Великое переселение народов, которое сопровождалось притоком новых идей и «свежей крови» с востока на территорию распадающейся Римской империи; катастрофический хозяйственный упадок и стремительное возрождение; технические изобретения с далеко идущими последствиями; восстания и бунты, перестроившие социально-классовый ландшафт. Женское население эти перипетии затрагивали не меньше, чем мужское. А значит, трудно делать по поводу роли женщин какие-либо обобщения, которые были бы справедливы для тысячелетия в целом.

Что касается раннего Средневековья, то соответствующие документальные свидетельства немногочисленны, что объясняется самим характером эпохи, недаром именуемой Темными веками, – эпохи массовых этнических перемещений, образования варварских королевств и экономического кризиса. В следующей главе кратко излагаются основные известные нам факты о положении женщин в этот бурный период, который вызывает огромный интерес историков, но в то же время дает прискорбно мало материала. В остальных главах первой части речь пойдет о социальных сдвигах, ознаменовавших конец Темных веков европейской истории, и о господствовавших в ту пору взглядах на место женщины в обществе.

Вторая, и главная часть книги содержит очерки о конкретных женщинах: на их примере мы попытаемся понять, как на самом деле жилось представительницам слабого пола в период Высокого Средневековья, который длился приблизительно с 1100 по 1500 год. Судьбы героинь прослеживаются с опорой на документальные источники: исторические хроники, данные фискального и хозяйственного учета, частноправовые акты, делопроизводственные материалы, дневники и письма.

Чем определялась жизнь женщины в интересующую нас эпоху? Современных исследователей, как правило, занимают вопросы социально-экономического статуса средневековых женщин по сравнению с мужчинами. Нельзя, однако, исключать из рассмотрения важнейшие факторы качества жизни, касавшиеся в равной мере обоих полов. По нынешним меркам доиндустриальное общество располагало весьма ограниченными энергетическими ресурсами, но это не значит, что оно было враждебно прогрессу. Следовательно, особого внимания заслуживает уровень технологического и хозяйственного развития: от него зависели трудовые, санитарные и культурно-бытовые условия (жилье, питание, одежда), безопасность и благоустройство поселений, возможности для самореализации.

Другой принципиальный момент, касающийся уже исключительно женщин, – состояние акушерского дела. Вплоть до наступления эры антисептиков и совершенствования техники родовспоможения в XIX веке материнская смертность оставалась невероятно высокой. Процесс родов протекал крайне мучительно и травматично, что нередко приводило к летальному исходу, – и имущественное положение женщины тут ничего не решало. Если не считать разного рода снадобий и припарок, тогдашние врачи и повитухи не знали почти никаких средств, способных облегчить роды. Многие проблемы и страхи, связанные с деторождением, нашли отражение в средневековом гинекологическом трактате «Женские болезни», который приписывается медицинской школе Салерно. Любопытно, впрочем, что в тексте содержатся не только нелепые с точки зрения современной науки предписания (вроде рекомендации растирать тело роженицы розовым маслом, давать ей пить сироп с уксусом, настой опилок слоновой кости или ястребиного помета, класть ей в руку магнит, вешать на шею коралл и т. п.), но и вполне дельные советы. Например, по поводу тазового предлежания говорится: «Ежели младенец рождается неправильным образом, то есть выходит не головкою, но ручками или ножками вперед, то повивальная бабка должна, смочив ладонь свою отваром льняных семян и пажитника, мягкими и бережными движениями привести ребенка в нужное положение»¹.

Прерывание беременности, конечно, тоже было сопряжено с серьезным риском для женского организма, но практиковалось с глубокой древности. А вот различные методы контрацепции – от барьерных и химических до магических – не находили широкого применения, а главное, редко давали желаемый результат. Зачатие так или иначе происходило; другой вопрос – чем заканчивалась беременность.

Перечислим еще несколько факторов, которые влияют на качество жизни женщины в любую историческую эпоху.

Во-первых, банальноевыживание. В разные исторические периоды во многих культурах были распространены традиции убийства младенцев женского пола – своеобразный способ селективного регулирования народонаселения. Обосновывался такой инфантицид, как правило, мнимой неполноценностью девочек – физической, умственной и моральной. На деле причины лежали, разумеется, в чисто экономической плоскости: затраты на воспитание дочери и ее приданое обычно не покрывались ее вкладом в жизнеобеспечение семьи. Какой толк в таких «инвестициях», если они делаются фактически в пользу ее будущего мужа?

Во-вторых,условия брака. Помимо добровольности или принудительности брачного союза, а также минимального возраста вступления в брак для юношей и девушек, к ним относятся: принятая в обществе форма брачного союза (моногамия или полигамия, когда на первый план выходят биологические функции женщины в ущерб ее личным и социально-экономическим интересам); проявления гендерной сегрегации (будь то изоляция в пространстве – гареме или гинекее – либо дискриминация в общественной жизни, когда женщине навязывают роль домохозяйки, отказывая ей в возможности проявить себя в бизнесе, политике и религии); отношение социума к супружеской измене и разводу (в этой области почти во все эпохи господствовали двойные стандарты).

В-третьих,права собственности. Речь идет о праве женщины самостоятельно владеть землей; наследовать, завещать и продавать имущество; заниматься индивидуальной коммерческой деятельностью; распоряжаться своим приданым (деньгами, земельными владениями или иными ценностями, полученными от родителей при вступлении в брак).

Не менее важны июридические права и их ограничения, связанные, например, с возможностью или невозможностью для женщины подавать иски и жалобы, отстаивать свое дело в суде, давать свидетельские показания, удостоверять завещания.

Далее стоит назватьобразование, иначе говоря – средний уровень грамотности и культуры женского населения по сравнению с мужским.

Особая категория – диспропорции впрофессиональной деятельности, то есть принятое в социуме распределение занятий по половому признаку, включая различие между «серьезной» работой в публичной сфере и «несерьезным» трудом в сфере частной. В большинстве культур ведение домашнего хозяйства, рукоделие и многие домашние ремесла исторически считались обязанностью женщин. При этом в общественном сознании эти виды деятельности сильно уступали по значимости «настоящей» мужской работе (и не важно, что на женские плечи ложилось и прядение, и ткачество, и шитье, не говоря уже о большинстве технологических процессов, связанных с заготовкой продуктов и приготовлением пищи). Женщины нередко бывали заняты и во «внешнем» труде: наравне с мужчинами работали в полях, конторах, лавках и даже в шахтах, но платили им обычно меньше.

Еще одним фактором являются предусмотренные законом формы участия женщин вполитической жизни: право лично возглавлять государство или выполнять лишь церемониальные и социальные функции в качестве супруги монарха; возможность занимать должности в органах власти и городского самоуправления, участвовать в работе политических институтов, быть судьями.

Наконец, нужно упомянутьрелигиозную правоспособность: положение женщин в религиозной общине в сравнении с мужчинами, возможность становиться священниками и занимать высокое положение в церковной иерархии.

В чем причины всепроникающей мизогинии, сопровождавшей человечество и в первобытную, и в античную, и в средневековую эпоху, и даже в период Нового времени? Историки и антропологи пытаются объяснить это сложное явление через призму фрейдизма и марксизма: мол, мужчины ненавидят представительниц слабого пола и испытывают страх перед их сексуальностью из-за нереализованных влечений, связанных с эдиповым комплексом, или стремятся закабалить женщину, превращая ее, по выражению Энгельса, «в рабу [своих] желаний, в простое орудие деторождения»².

С глубокой древности женщинам – и в первую очередь их физиологии – приписывали загадочную магическую силу. Плиний Старший в I веке н. э. указывал, что некоторые продукты и выделения женского организма обладают удивительными свойствами. Например, пепел от сжигания женских волос излечивает воспаления глаз и кожные высыпания, избавляет от опрелостей у младенцев, а в смеси с медом помогает при подагре, заживляет раны и язвы. Кроме того, запах этого пепла, как убежден автор «Естественной истории», отпугивает змей. Молоко кормящей женщины писатель рекомендует как лекарство от лихорадки, тошноты и многих других недугов, а слюну женщины, которая некоторое время постилась, называет «действенным средством против воспаления глаз». Приводит он и такое наблюдение: «Я заметил, что, если повязать на голову женскую грудную косынку, можно облегчить головную боль»³.

Но самым мощным действием обладают месячные выделения. «От контакта с ними скисает виноградное сусло, становятся бесплодны плодовые деревья, отмирают привои, высыхают побеги в огороде, опадают еще не вызревшие плоды с деревьев, блеск зеркал становится тусклым от одного их отражения, блекнет лезвие ножа и красота слоновой кости, пчелиные ульи гибнут, ржа тотчас разъедает железо и даже медь, а ужасный их запах, что наполняет воздух, приводит в бешенство чующих его собак, и становятся ядовитыми их укусы»⁴. Во время солнечного затмения соитие с менструирующей женщиной смертельно опасно.

Впрочем, по сообщению того же Плиния, «ядовитая» менструальная кровь может находить и полезное применение в качестве инсектицида: «Если женщина [в период менструации], оголившись, обойдет хлебное поле, то гусеницы, черви, жуки и прочие вредители опадут на землю»⁵. Это открытие якобы было впервые сделано в Каппадокии: когда требуется защитить посевы от нашествия насекомых, тамошние женщины во время месячных «проходят через пашни, подняв одежду выше пояса»⁶.

У древних иудеев было столь же брезгливое и настороженное отношение к специфически женским телесным функциям. В Книге Левит читаем: «Если женщина имеет истечение крови… то она должна сидеть семь дней во время очищения своего, и всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера; и всё, на чем она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто; и всё, на чем сядет, нечисто; и всякий, кто прикоснется к постели ее, должен вымыть одежды свои и омыться водою и нечист будет до вечера… если переспит с нею муж, то… нечист будет семь дней»⁷. Плотские сношения с только что родившей женщиной также возбранялись. Если на свет появлялся мальчик, запрет требовалось выдерживать семь дней, если девочка – две недели. Кроме того, в течение тридцати трех и шестидесяти шести дней соответственно женщина не могла «ни к чему священному… прикасаться и к святилищу… приходить, пока не исполнятся дни очищения ее»⁸.

Христианская церковь переняла эту ветхозаветную систему предписаний и табу. Соответственно, в новой религии возникает запрет на половой акт с менструирующей женщиной, а также вводится обряд «воцерковления», то есть возвращения молодой матери в лоно церкви по истечении определенного срока после родов. До тех пор женщина считалась нечистой: ей не дозволялось печь хлеб и вообще готовить пищу; она не могла прикасаться к святой воде в храме, дабы ее не осквернить.

Мизогинии издавна способствовали не только таинственные странности женского организма, но и распространенное среди большинства мужчин отношение к сексу. Отношение это было характерно для всех культур, в которых действовали строгие нормы половой морали, а сексуальные потребности считались греховной слабостью, свойственной именно мужчинам. Отсюда – страх и недоверие, продиктованные самим фактом женской привлекательности.

Отчасти причины женоненавистничества кроются и в самом патриархальном укладе. В обществе, где доминируют мужчины, женщинам автоматически отводится подчиненное место, их считают существами ущербными, второсортными, чуждыми.

На словах христианство декларировало равноправие всех членов общины, независимо от пола, этнической принадлежности и социального положения. «Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса, – пишет апостол Павел. – Нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»⁹. Увы, эти громкие фразы затушевались на фоне других посланий апостола, где он высказывается не столь однозначно. В проповедях и текстах позднейших авторов, правда, слышатся некоторые отголоски раннехристианских демократических идеалов, но все-таки очевидно, что идея равенства (и не только между полами, но даже между мужчинами) никогда не была присуща средневековому мировоззрению. Теории о равенстве между мужчинами появляются не ранее XVIII столетия, а о равенстве между мужчиной и женщиной – и того позже, в XIX веке.

В целом для Средневековья не была характерна «феминистская» рефлексия по поводу дискриминации женщин и самой их гендерной индивидуальности. Несмотря на ущемленное социальное положение, со стороны слабого пола не раздавалось никаких протестующих голосов, никаких, говоря словами современной журналистки, «стенаний и сетований» на «вечные страдания, которым не видно конца»¹⁰. К числу немногих женщин, выступавших от имени и в защиту своего пола, принадлежала Кристина Пизанская – мыслительница и поэтесса при дворе французского короля Карла VI, жившая на рубеже XIV–XV веков. Известны и другие средневековые писательницы, но Кристина занимает в этом ряду особое место: в ее творчестве впервые отчетливо звучит тема достоинства женщин и выражается осознание особого их места и роли в обществе. По сути дела, ее можно назвать одной из ведущих представительниц протофеминизма.

Кристина родилась приблизительно в 1364 году в Венеции. Когда девочке было пять лет, ее отца¹¹ пригласили на должность медика ко двору французского короля Карла V, и семья перебралась в Париж. Кристина получила хорошее образование – на радость отцу, «который… не верил, что обучение наукам портит женщин», но вопреки воле матери, желавшей видеть дочь «за прялкой и простодушными девичьими занятиями» и не одобрявшей ее «продвижение в науках»¹². В возрасте пятнадцати лет Кристину выдали замуж за королевского секретаря, а после его смерти в 1390 году она осталась с тремя детьми на руках. Чтобы прокормить семью, молодая вдова берется за перо и начинает зарабатывать литературным трудом, пользуясь покровительством Карла VI и его жены Изабеллы Баварской, герцога Орлеанского, герцога Бургундского и других знатных особ. Некоторые сочинения Кристины созданы по заказу богатых меценатов и выдержаны в русле художественных канонов эпохи: помимо прочего, она обращается к популярному в светских кругах жанру любовной баллады. Другие тексты ее авторства выходят за рамки традиции и необычны тем, что писательница опирается на личный опыт и говорит о собственных переживаниях. К этой второй категории относятся поэмы, в которых Кристина оплакивает кончину мужа, выражает свои религиозно-нравственные взгляды или рассуждает о горестной участи слабого пола. Ее поэма «Послание богу Любви» (L’Epistre au Dieu d’Amours) – манифест в защиту женщин от клеветнических нападок. По мнению Кристины, корень зла – в предрассудках мужчин, которые в молодости любили женщин, но, состарившись и сделавшись неспособны к плотским утехам, прониклись к дамам мстительным чувством. Кристина пишет, что только женщины никогда не предавали и не оставляли Иисуса. Поруганный, израненный, испускающий дух, Он всеми был покинут – всеми, но только не женщинами. Конечно, и в Библии, и в человеческой истории можно найти примеры нечестивиц, осужденных на вечные муки, но это редчайшие исключения. Большинство женщин не таковы. Они, по словам поэтессы:

 
Не сеют зло, обиды не чинят,
Домы не жгут и ближних не теснят,
Не властвуют насильством и коварством,
Не разоряют княжества и царства,
Не губят душ ни ядом, ни мечом,
Не истязают ни железом, ни огнем,
Не грабят, лихоимствуя лукаво,
Не посягают на чужое право <…>
Не затевают брани и расправы…¹³
 

Поэтесса заключает: «А стало быть, есть веские причины, / Чтоб их любил и уважал мужчина. <…> Почтенье им пристало воздавать, / Ведь женщина – сестра, подруга, мать»¹⁴.

Кристина была красноречивой защитницей феминизма, но ее прогрессивные взгляды оставались единичным явлением – причем не только в XIV столетии, но и много веков спустя.

Глава II. Женщины в эпоху раннего Средневековья

Пятивековая история Римской империи (27 г. до н. э. – 476 г. н. э.) отмечена серьезными завоеваниями в области прав и свобод женщин по сравнению с их статусом в городах-государствах Греции и в Римской республике. В Афинах, например, по оценке историка Верна Буллоу, «положение женщин было чуть ли не самым тягостным за всю историю западного мира»¹⁵. Афинянок отдавали замуж без их согласия, они проводили жизнь затворницами в гинекее, имели минимум имущественных прав и состояли под опекой родственников мужского пола. При решении вопросов, связанных с прелюбодейством и расторжением брака, применялись двойные стандарты. В республиканском Риме дело обстояло немногим лучше.

Совсем иную картину мы наблюдаем в эпоху поздней Римской империи: к тому времени на большей части тогдашней Западной Европы женщины не только добились фактического равенства с мужчинами в области семейно-брачных и имущественных прав, но и пользовались известной экономической независимостью. Положение слабого пола улучшилось настолько, что некоторые историки XIX века даже усматривали в такой «эмансипации» одну из причин падения Рима.

Совершеннолетние римлянки практически свободны от опеки мужчин; супруге позволительно подать на развод; за ней остается право собственности на приданое; дочери (с некоторыми ограничениями) признаются законными наследниками наряду с сыновьями. Кроме того, слабый пол играет важную роль в религиозной жизни: жены совместно с мужьями распоряжаются обрядами домашнего культа, целомудренные девы служат весталками, иные становятся верховными жрицами. Существуют даже чисто женские культы, к участию в которых не допускаются мужчины. Политических прав римлянки формально лишены (в частности, не могут занимать административные должности и участвовать в работе местного самоуправления), но через мужей нередко оказывают заметное влияние на государственные дела.

Девушки из знатных семейств получали хорошее образование. Известно, например, что жена Плиния Младшего (ок. 61 – ок. 113 гг. н. э.) Кальпурния обладала тонким литературным вкусом и необычайно высоко ценила произведения мужа. «Она поет мои стихи и даже аккомпанирует себе на кифаре: у нее не было учителя музыки; ее учила любовь, лучший наставник»¹⁶, – радуется польщенный супруг. Впрочем, отнюдь не все мужчины столь доброжелательно оценивали женские интеллектуальные увлечения. Современник Плиния Ювенал в одной из своих сатир высмеивает типичную «ученую матрону», которая вместо музыки и рукоделия занимается вопросами политики и права и вдобавок рвется осчастливить окружающих своими суждениями о поэзии: «Риторы ей сражены, грамматики не возражают, / Все вкруг нее молчат, ни юрист, ни глашатай не пикнут»¹⁷.

Знаменитый Отец церкви IV века блаженный Иероним придавал большое значение женскому образованию. Когда он жил в Риме, вокруг него сложился кружок благочестивых патрицианок, для которых он устраивал на Авентинском холме занятия по чтению и изучению Писания. В послании, адресованном невестке одной из своих знатных учениц, пресвитер дает наставления по поводу воспитания ее малолетней дочери, высказывая идеи, во многом созвучные педагогике нашего времени:

Нужно сделать ей буквы либо буковые¹⁸, либо из слоновой кости и назвать их ей. Пусть играет ими и играючи обучается. И пусть она запоминает не только порядок букв и не только по памяти напевает их названия, но пусть ей неоднократно путают и самый порядок, перемешивая средние буквы с последними, начальные со средними, дабы она знала их не только по звуку, но и по виду. Когда же она еще нетвердою рукою начнет водить стилем по воску, то пусть кто-нибудь водит ее нежными пальчиками, или пусть на таблице начертают ей буквы, чтобы она шла по бороздкам и не могла бы сбиться в письме, следуя указанным контурам. За составление слогов ее награждать: поощрять такими подарками, которые приятны в ее возрасте. Пусть у нее при учении будут подруги для соревнования: похвалы им пусть задевают ее за живое. Не надо ее бранить за медлительность, но похвалами возбуждать ее усердие, чтобы она радовалась при успехе и горевала при неудаче. Прежде всего надо опасаться, как бы она не возненавидела ученья…¹⁹

Римский историк Тацит в одном из своих сочинений пишет о германцах, изображая их благородными дикарями в противовес развращенной и изнеженной, утопающей в роскоши римской элите. Германские женщины живут в строгости и простоте наравне с мужчинами. В обществе царит чистота нравов и демократический аскетизм. Девушки и юноши воспитываются одинаково и сочетаются браком в одинаковом возрасте, «столь же крепкие и столь же здоровые»²⁰. Жены всюду сопровождают мужей. Во время сражений они находятся рядом с полем боя и врачуют раны. Нередко женщины ходят с мужчинами на охоту. Приданое приносит не жена мужу, а муж жене (имеется в виду обычай Morgengabe¹), причем состоит этот брачный дар не из каких-нибудь безделушек или украшений для женских прихотей, но, восхищенно отмечает Тацит, «то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей и мечом…Это наиболее прочные узы… И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах… все, знаменующее собою ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он»²¹. Так «ограждается их [женщин] целомудрие»²². Плотская распущенность и супружеская неверность, обычные среди похотливых римлян, у благочестивых варваров крайне редки. Жене, уличенной в прелюбодеянии, муж обрезает волосы и, раздев донага, гонит ее бичом по всей деревне. Употреблять противозачаточные средства и умышленно прерывать беременность, как то делают испорченные римлянки, считается постыдным. Матери сами кормят грудью своих детей, а не отдают их служанкам и кормилицам, как избалованные римские матроны.

Считая, что «в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар», германцы «не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями»²³. Поклоняются эти народы Матери-Земле и другим божествам женского рода.

Важно, однако, иметь в виду, что Тацита заботило в первую очередь обличение пороков современного ему римского общества конца I века н. э., а потому достоверность приведенного «этнографического описания» вызывает справедливые сомнения. При всей скудости документов, относящихся к истории древних германцев, до нас дошли судебники ряда племен, расселившихся в процессе миграций на территории Италии, Франции, Испании и Британии, – и согласно этим источникам, положение германских женщин было далеко не столь радужным. С одной стороны, «варварские правды» предусматривают особую защиту слабого пола и нередко устанавливают за ущерб женщине повышенныйвергельд (денежный штраф за убийство или изувечение, выплачиваемый преступником родичам жертвы), с другой – ясно дают понять, кому принадлежит реальная власть. Дееспособность женщин предельно ограничена, и в этом смысле германское право близко греческому и раннеримскому. Так, например, по нормам Лангобардской правды женщина юридически приравнивалась к несовершеннолетнему ребенку. Она пожизненно состояла под опекой мужа или родственника мужского пола и при совершении любых сделок обязана была получать его согласие. Саксонский капитулярий 785 года содержит сходные положения: вдова поступает под опеку ближайшего родственника умершего мужа, а если вторично вступает в брак, то под аналогичную опеку отдаются ее дети.

У большинства германских племен существовало многоженство. Брак был подобием торговой сделки: мужчина покупал жену, а ее отец или родные ее продавали; изнасилование трактовалось как кража. Свобода разводов понималась односторонне, как право мужа «отпустить» от себя жену, без распространения на нее такого же права уйти от мужа. Франкский король Хлодвиг принял христианство на рубеже V и VI веков, но еще долгое время спустя его преемники вовсе не считали зазорным жить по старым языческим обычаям: они имели несколько жен (не считая конкубин, то есть наложниц) и разводились, когда им заблагорассудится, не смущаясь церковными запретами. Так, у младшего сына Хлодвига, Хлотаря I, было семь жен (с некоторыми он жил одновременно) и целый «гарем» конкубин. Однажды его жена Ингунда обратилась к супругу с просьбой найти для ее сестры Арегунды «уважаемого и состоятельного мужа». «Этим я не буду унижена, но скорее возвышена и сумею еще более преданно служить вам», – сказала она. Услышав эти слова, король, «человек весьма распутный», внезапно начал проявлять к Арегунде недвусмысленный интерес. Посетив девушку на вилле, где она жила, он вернулся к Ингунде и заявил: «В поисках богатого и умного мужа для твоей сестры я не нашел никого лучше, чем я сам. Так знай, что я взял ее в жены, и я не думаю, чтобы это тебе не понравилось». Ингунде только и оставалось, что смиренно ответить: «Пусть мой господин делает то, что ему кажется хорошим, лишь бы твоя служанка [Ингунда] была в милости у короля»²⁴.

За исключением лангобардов с их консервативной правовой системой, общественные порядки большинства германских племен испытывали на себе влияние римской цивилизации и эволюционировали в сторону расширения прав женщин. Примером может служить Бургундская правда, записанная в 474–561 годах, когда контакты с римлянами насчитывали уже три века. В этом своде законов зафиксировано, в частности, что «если мать пожелает иметь опеку [над своими детьми], никто из родственников не может оспорить у нее этого права»²⁵, а «если кто не оставил сыновей, пусть тогда дочь вступит в наследство»²⁶. Близкая по времени Вестготская правда несет на себе следы столь же продолжительного взаимодействия с римскими юридическими институтами и является, пожалуй, наиболее либеральной. Она устанавливает право мужа и жены совместно управлять земельной собственностью – как добрачной, так и нажитой в браке. Последняя считается общим имуществом супругов, и жена может претендовать на свою долю. Если женщина овдовела, за ней остается право распоряжения семейным имуществом и наследством несовершеннолетних детей. Дочери равноправны с сыновьями в вопросе наследования даже в том случае, если родители умерли, не оставив завещания.

Со временем заметное влияние на германское законодательство стало оказывать не только римское право, но и этические принципы, исходившие от церкви (даром что первые христианские правители вроде Хлотаря преспокойно их игнорировали). На женщину уже не смотрели как на вещь, а брак приобретал черты относительно равноправного и устойчивого союза. Закрепленная в Салической правде норма об устранении женщин от наследования была скорректирована в VI веке, когда эдикт короля Хильперика разрешил наследовать землю дочерям (при отсутствии наследников-сыновей). К VIII столетию – концу правления Меровингской династии – взрослые женщины во Франкском государстве освобождаются из-под мужской опеки. Ограничения их прав в области наследования и распоряжения собственностью уходят в прошлое.

Многоженству церковь тоже положила конец. Фриульский собор, созванный по инициативе Карла Великого в 796 году, постановил, что даже супружеская измена не является основанием для расторжения «священных уз»: неверную жену могли подвергнуть наказанию (иногда достаточно суровому), муж имел право ее прогнать, но повторный брак, пока она жива, был исключен. В 802 году Карл Великий распространил действие этого правила на всю свою державу.

При этом самого Карла едва ли можно назвать эталоном семейной морали. Первую жену он по неизвестной причине «отослал», а после смерти пятой предпочел не обременять себя новым браком, а завести четырех наложниц. И тем не менее основатель империи Каролингов обычно изображается как почтенный семьянин, всячески заботившийся о своих многочисленных детях. Он никогда не садился без них за стол и не отправлялся без них в путь: сыновья ехали верхом рядом с отцом, а дочери следовали чуть поодаль. Эйнхард в своей биографии Карла Великого сообщает, что дочери его были очень красивы и он «сильно их любил», однако, «представьте себе, ни одну из них не пожелал отдать в жены ни своим людям, ни чужеземцам; всех он удерживал дома, вплоть до своей смерти, говоря, что не может обойтись без их близости»²⁷. Дочери недалеко ушли от отца: замуж они хотя и не вышли, но вели бурную личную жизнь и произвели на свет несколько незаконнорожденных детей.

Если перенестись на Британские острова, то мы увидим, что ранние англосаксонские кодексы следуют в русле той же традиции: невеста является предметом торговой сделки, женщина воспринимается как собственность. Так, судебник кентского короля Этельберта, составленный около 597 года, вводит дифференцированную шкалу штрафов за внебрачные связи. Человек, обесчестивший²⁸ девушку из королевской челяди, должен уплатить 50 шиллингов. Если речь идет о служанке эрла (представителя знати), взыскание составляет 12 шиллингов, а если о служанке кэрла (рядового свободного общинника), то деяние карается суммой всего в 6 шиллингов. Во всех этих случаях штраф взимается в пользу хозяина служанки. Если же «свободная женщина, носящая локоны [длинные волосы отличали свободную женщину от рабыни²⁹], совершит бесчестящий ее поступок»³⁰, назначается штраф в 30 шиллингов. Наконец, если женщина замужем, то согрешивший с ней мужчина обязан не только уплатить потерпевшему супругу штраф, но и купить ему новую жену. Расторгнуть же брак позволяется по обоюдному согласию: «Если [жена] желает уйти [выделиться из хозяйства мужа] с детьми, она получит половину имущества…Если супруг хочет оставить [детей] при себе, [она получит] такую же часть [имущества], какая полагается каждому ребенку». Если жена родит живого ребенка и муж умрет прежде нее, она получит половину движимого имущества³¹.

Дочери в англосаксонском обществе обладали правом наследования наряду с сыновьями. Так, король Альфред Великий, завещание которого датируется приблизительно 873–888 годами, разделил свои земельные владения между сыновьями и дочерьми, женой, племянником и другими родственниками. Кроме того, он отписал по 500 фунтов двум своим сыновьям и по 100 фунтов жене и трем дочерям. Одновременно он высказывает пожелание, чтобы земли и в дальнейшем оставались в руках родичей: «Мне более всего угодно… чтобы они перешли к отпрыску с мужской стороны, буде найдется достойный. Ведь мой дед завещал землю свою не по женской линии, но по мужской». Король также оговаривает, что родичи мужского пола могут при желании выкупить земли, завещанные женщинам, при жизни последних; если же этого не произойдет, то после смерти женщин земля обычным порядком перейдет к потомкам по мужской линии. Альфред считает нужным прописать условие о денежной компенсации женщинам-наследницам, подчеркивая, что хочет иметь возможность завещать свои земли «как по женской, так и по мужской линии, по своему желанию»³².

По меньшей мере с X века англосаксонские женщины обладали достаточно широкими имущественными правами и выступали в качестве завещательниц, свободно распоряжаясь своим состоянием. До нас дошло завещание вдовы по имени Уинфледа – богатой аристократки, владевшей имениями в пяти графствах. Документ составлен около 950 года. Часть земельных владений она оставляет дочери, часть – сыну. Вдобавок к этому дочери она отдает двух мастериц-рабынь (ткачиху и швею), а также скот, крепостных, разные предметы обихода и затем еще «книги и всякие мелкие вещи»³³. Другая англосаксонская дама, Вульфвару, распределяет свои земельные владения «со скотом, людьми и урожаем» между сыновьями и дочерьми, а одно имение делит между старшим сыном и младшей дочерью, оговаривая, что оба они «должны поделить главное жилище между собой как можно более справедливо, дабы каждый получил равную долю»³⁴.

Несмотря на некоторые улучшения в положении слабого пола, лишь в XI веке, когда Англией завладел датский король Кнуд, в стране появился свод законов, запрещавший куплю-продажу женщин: «Ни вдова, ни девица не может быть принуждаема к браку с мужчиной, который ей самой не по нраву, а равно и быть отдаваема замуж за деньги, хотя он [жених] по собственному желанию и может что-нибудь подарить»³⁵. Любопытно взглянуть на круг ситуаций, когда жена разделяла вину мужа, уличенного в воровстве. На этом примере становится ясно, что женщина в доме пользовалась известной хозяйственной самостоятельностью. Если украденные вещи обнаруживались в кладовке или ларе, «ключи от которых держит жена», супруга признавалась соучастницей; в противном случае обвинения снимали, ибо «никакая жена не может запретить мужу приносить в дом, что ему заблагорассудится». «Ей [жене] надлежит хранить ключи от следующего: своей кладовой, своего сундука и своего шкапа; и если оное [краденое] найдено в одном из сих мест, то, стало быть, она виновна»³⁶.

Другим ярким примером может служить история одной дамы из Херефордшира, которая завещала все свое имущество – «свои земли, свое золото, одежды и наряды, всё, что имею», – родственнице, а сыну не оставила ничего. Сын начал тяжбу. Для прояснения обстоятельств дела к женщине были направлены трое тенов². На вопросы посланцев она решительно ответила: «Действуйте, как подобает тенам, и по правде объявите мои слова собранию перед всеми достойными мужами и скажите им, кому я оставила свои земли и все имущество, а моему сыну – ни единой вещи; и просите их всех, чтобы это засвидетельствовали»³⁷. Тены повиновались, и по окончании разбирательства воля завещательницы была записана «на страницах Евангелия» Херефордского собора³⁸.

Несмотря на ограниченную законами дееспособность, отдельные представительницы слабого пола играли заметную роль в общественной жизни германских государств раннего Средневековья. Когда епископ VI века Григорий Турский в своей «Истории франков» рисует картину той бурной и жестокой эпохи, он изображает мир, где женщины сильно ущемлены в правах, и тем не менее королевы становятся полноценными историческими субъектами. В их числе – королева Радегунда, одна из семи жен уже знакомого нам Хлотаря I, удивительным образом сумевшая отстоять свои идеалы и устремления. Радегунда была тюрингской принцессой, которая в возрасте двенадцати лет попала к Хлотарю в плен, а затем против воли была с ним обвенчана. Внешне смирившись, она не переставала пассивно сопротивляться своей участи, чем страшно раздражала венценосного супруга. Вела она себя скорее как монахиня, а не королева, предавалась делам милосердия, под пышными одеждами носила грубую власяницу и удалялась молиться в самое неподходящее время – в часы застолья или ночью, когда надо было ложиться с мужем в постель. Когда Хлотарь коварно убил ее брата (о причине историк умалчивает), Радегунда решилась на побег и, отправившись в Нуайон, приняла постриг, исполнив свою давнюю мечту. Разгневанный король пытался ее вернуть, но вмешался епископ Парижа (святой Герман Парижский), уговоривший его выделить средства на строительство монастыря Святого Креста в Пуатье, основательницей которого и стала Радегунда. Известный поэт Венанций Фортунат, впоследствии епископ Пуатье, долгие годы поддерживал с Радегундой и аббатисой ее монастыря дружеские отношения и обменивался подарками: получал гостинцы в виде молока, яиц, чернослива, а взамен посылал фиалки и стихотворные посвящения. После того как в 587 году Радегунда скончалась, Фортунат написал ее биографию – одно из многочисленных сочинений агиографического жанра, созданных в VI–X веках.

Куда более мрачные страницы в повествовании Григория Турского посвящены двум франкским королевам, состоявшим в браке с внуками Хлодвига – Хильпериком I и Сигибертом I. Фредегонда, девушка незнатного происхождения, была простой служанкой при королеве Авдовере, первой жене Хильперика. Путем интриг она добилась того, чтобы ее госпожу удалили от двора и отправили в монастырь (где она впоследствии была убита по приказу Фредегонды). Фредегонда сошлась с королем и приобрела над ним огромное влияние, что положило начало череде кровавых преступлений, совершенных по ее наущению. Сначала была задушена вторая супруга Хильперика – вестготская принцесса Галесвинта, затем погублено множество политических противников, включая Сигиберта I. Кроме того, Фредегонда запятнала себя убийствами сыновей Хильперика от других жен и наложниц, не говоря уже о всевозможных отравлениях и пытках. Ее соперница Брунгильда, жена Сигиберта I и сестра Галесвинты, была женщиной не менее властной, пусть и не столь кровожадной. Находясь в статусе регентши, а позднее королевы-матери в Австразии, она развернула самую настоящую войну против Фредегонды, франкской знати, а затем и своего племянника Хлотаря II. Финал был для Брунгильды плачевен: арест, долгие истязания и мучительная казнь.

Другая знаменитая королева эпохи – дочь короля остготов Теодориха Великого по имени Амаласунта, ставшая после смерти отца в 526 году регентшей при своем сыне, десятилетнем наследнике. Женщина весьма образованная, она правила Италией толково и мудро, выделяясь, по словам византийского историка Прокопия Кесарийского, «разумом и справедливостью и являя по своей природе вполне мужской склад ума»³⁹. Однако националистически настроенную готскую знать, привыкшую к варварским обычаям, возмущали ее провизантийские симпатии. В результате Амаласунта была свергнута собственным двоюродным братом (Теодахадом) и сослана на уединенный остров. Там ее вскоре и умертвили, заперев в жарко натопленной бане.

Была в Италии и собственная «Фредегонда» – патрицианка начала X века Марозия, в течение нескольких десятилетий правившая Римом совместно с отцом и матерью. Она устранила папу Иоанна X (в свое время состоявшего, как считают, в любовной связи с ее матерью), приказав бросить его в темницу, где понтифик вскоре и умер (или ему помогли), а на его место возвела Иоанна XI. Последний, по слухам, был внебрачным сыном Марозии от папы Сергия III. Дважды овдовев, Марозия вышла замуж за итальянского короля Гуго Арльского. Однако ее сын от первого брака Альберих поднял против матери и нового отчима бунт. Он завладел замком Святого Ангела, изгнал Гуго и низложил Марозию.

В Германии X века на политической арене действовала по меньшей мере одна сильная правительница – супруга императора Оттона I Адельгейда Бургундская. После смерти Оттона I на престол взошел их сын Оттон II, и Адельгейда была провозглашена вице-королевой Италии. Когда же Оттон II скончался, она добилась, чтобы корону унаследовал ее трехлетний внук Оттон III, и в течение восьми лет успешно правила страной как регентша в тандеме с его матерью, императрицей Феофано. В 991 году Феофано умерла, после чего власть полностью перешла к Адельгейде, и она оставалась вершительницей судеб империи еще три года – пока Оттон не достиг совершеннолетия. Тогда она оставила двор, посвятив себя церковной работе и благотворительности, и впоследствии была канонизирована.

В некоторых случаях женщины раннего Средневековья проявляли себя даже как военачальницы. Немалую славу на этом поприще снискала дочь Альфреда Великого Этельфледа – правительница англосаксонской Мерсии, которая сумела дать отпор викингам, укрепила рубежи своего королевства и восстановила римские оборонительные сооружения. Некоторые выстроенные по приказу Этельфледы форты, например Уорик и Стаффорд, превратились в важные административные и торговые центры. К концу жизни – а умерла она в 918 году – под ее контролем находилась основная часть Восточной Англии вплоть до реки Уэлланд на севере (почти до северной границы Норфолка). Во многом благодаря умелым действиям Этельфледы ее брат Эдуард Старший стал самым могущественным правителем на Британских островах.

В военно-политической истории средневековой Италии одной из самых ярких героинь явилась маркграфиня тосканская Матильда, известная как «Великая графиня»(la Gran Contessa). Наследница обширных владений, простиравшихся от северных склонов Апеннин до предгорий Альп, она была энергичной союзницей римских пап в их борьбе с императорами на рубеже XI–XII столетий и нередко сама облачалась в доспехи и вела за собой войска. Название ее замка Каносса, куда император Генрих IV в 1077 году пришел просить прощения у папы Григория VII, стало нарицательным как синоним униженного покаяния.

Настоящей воительницей была лангобардская принцесса Сишельгаита – женщина волевая, рослая и крепкая. Выйдя замуж за известного политического авантюриста, норманнского завоевателя Роберта Гвискара, эта неистовая валькирия сопровождала его в большинстве походов и, как сообщает византийская писательница-историк Анна Комнина, «в доспехах представляла собой устрашающее зрелище»⁴⁰. В критический момент битвы при Диррахии (1081), когда византийцы захватили инициативу, Сишельгаита сумела остановить бегство норманнских воинов. Вот что рассказывает та же Анна: «В этот момент… бегущих увидела Гаита, жена Роберта, сопутствовавшая ему в военном походе, – вторая Паллада, хотя и не Афина. Она сурово взглянула на них и оглушительным голосом, на своем языке произнесла что-то вроде гомеровских слов: „Будьте мужами, друзья, и возвысьтесь доблестным духом“. Видя, что они продолжают бежать, Гаита с длинным копьем в руке во весь опор устремилась на беглецов. Увидев это, они пришли в себя и вернулись в бой»⁴¹. Роберт скончался в 1085 году. Сишельгаита до последнего часа оставалась рядом с мужем. После его смерти она прожила еще пять лет, продолжая активно участвовать в политической борьбе.

В Византии – восточной части Римской империи, продолжавшей существовать еще почти тысячу лет после того, как рухнула западная, – обычаи в отношении женщин имели свою специфику. Императрицы традиционно пользовались широкими правами и полномочиями. Хотя им и полагалось жить в гинекее в окружении ближних придворных, изоляция в данном случае служила скорее целям безопасности, чем дискриминации. На женской половине дворца императрица обладала всей полнотой власти, могла свободно отлучаться по делам и даже не пускать в личные покои мужа. Красноречивый штрих: когда в 548 году после смерти своей супруги Феодоры Юстиниан I вошел в гинекей, то обнаружил в ее тайной келье патриарха-еретика Анфима. Как выяснилось, императрица приютила его после низложения и благополучно укрывала в течение двенадцати лет.

Для выбора будущей императрицы существовал особый ритуал – смотр невест, своего рода «конкурс красоты», в котором участвовали родовитые претендентки со всех провинций. Ничто, впрочем, не мешало императору найти суженую и менее мудреным способом: просто влюбиться, причем не обязательно в женщину благородной крови. Та же Феодора не могла похвастать знатным происхождением: в юности она была актрисой, а если верить ее современнику историку Прокопию, то еще и гетерой. Случалось, что в игру вступали политические или идеологические соображения. Например, императрица Ирина сама выбрала жену для своего сына Константина VI (правил в 780–797 годах). Для предварительного отбора кандидаток по стране были разосланы особые чиновники, которые оценивали девиц по таким параметрам, как рост, длина стопы и внешние данные. Но в итоге решающим фактором оказалась не красота, а принадлежность к «хорошей семье»⁴².

Сестра, дочь или мать императора могли короноваться наряду с его женой и брать на себя часть церемониальных функций. Нередко императрица назначалась регентшей и правила страной от имени малолетнего или, наоборот, престарелого – а то и выжившего из ума – императора. Супруга императора являлась его соправительницей (та же Феодора регулярно присутствовала на заседаниях Государственного совета наравне с Юстинианом). Она сопровождала мужа в военных кампаниях, была активной участницей придворных заговоров и интриг, свободно вмешивалась в церковные дела и богословские споры. Некоторые императрицы царствовали полноправно. Например, вышеупомянутая Ирина в 797 году свергла своего сына Константина VI и приказала выколоть ему глаза, а сама сделалась единодержавной властительницей и в этом статусе находилась во главе Византии в течение пяти лет. Можно еще вспомнить дочерей и преемниц Константина VIII – Зою, управлявшую империей с 1028 по 1050 год совместно с тремя своими сменными мужьями, и Феодору, которая была пострижена в монахини, но затем вернулась к политической жизни и после смерти сестры примерно два года занимала престол единолично. Или, скажем, византийская принцесса Анна Комнина, дочь императора Алексея I Комнина, царствовавшего в 1081–1118 годах: править она никогда не правила, но зато проявила себя как крупный хронист и одна из немногих женщин-историков, творивших до Нового времени.

Основная часть доступных нам сведений о женщинах раннего Средневековья касается представительниц привилегированных слоев. Однако начинают появляться работы, освещающие и роль женщин из других социальных классов. Весьма интересно, например, исследование историка-медиевиста Дэвида Херлихи, основанное на большом корпусе архивных материалов – актов купли-продажи, обмена, аренды за 700–1200 годы. Оказывается, в целом ряде случаев участники сделок именуются в документах не отчеством («Петр, Сильвестров сын»), а «матчеством» («Петр, Матильдин сын»). Распространенность матронимов зависит от конкретного региона и исторического периода, но они составляют довольно заметный, пусть и не слишком большой, процент. Некоторые женщины, очевидно, пользовались в своей среде такой известностью и влиянием, что их детей обозначали по имени матери, а не отца. Так случалось в силу разных причин: например, если мать происходила из почтенной или состоятельной семьи, обладала выдающимися личными качествами или распоряжалась семейным имуществом. Вторая часть исследования посвящена вопросам землевладения. Как явствует из частноправовых актов, связанных с отчуждением имущества, женщины регулярно фигурировали в качестве земельных собственников. (Конкретный процент опять же разнится в зависимости от места и времени. Пик приходится на XI век.) Феномен этот объясняется, несомненно, тем, что мужчины часто находились в отъезде по случаю войн и иных важных дел, оставляя женщин управлять имением. Вот к какому выводу приходит в итоге профессор Херлихи: «Творцами крупнейших историко-политических событий эпохи, как то войн и крестовых походов, выступали деятельные мужчины. Но их подвигам сопутствовали – и, думается, в немалой степени способствовали – усилия не менее энергичных женщин. Достижения обоих полов являют собой слитый воедино результат общего труда, результат сам по себе впечатляющий и знаменательный для западной цивилизации»⁴³.

Глава III. Женщины и феодализм

Куда менее прогрессивные тенденции в положении женщин обозначились с началом феодализма – системы, которая возникла во Франции в IX веке и в последующие столетия распространилась по всему европейскому континенту (на Британские острова эти порядки пришли в результате нормандского завоевания). Суть феодализма в том, что сеньор (крупный землевладелец) жалует земельные наделы своим вассалам (низшим собственникам), а те взамен соглашаются оказывать определенные услуги, чаще всего – военные. Вполне естественно, что такая система порождает военизированную социальную организацию с культурой сугубо мужского типа. Собственно говоря, дофеодальное общество и без того уже подчинялось «мужскому» принципу верховенства силы и доминирования; феодализм же только усугубил бесправие женщин, сделав военную службу условием землевладения. Феодальные вотчины и связанные с ними военные повинности, как правило, переходили безраздельно к старшему наследнику мужского пола. Женщина могла претендовать на наследство только в случае отсутствия наследников-мужчин.

Вообще женщина в условиях феодализма почти всю жизнь находилась под опекой мужчины: сначала, пока не выйдет замуж, – отца (а если он умирал, то отцовского сеньора), затем, пока не овдовеет, – мужа. Подопечная не могла распоряжаться своим наследством: доходы от него шли в карман опекуну, и он же выбирал ей жениха. Девушка, вступавшая в брак самовольно, лишалась всех прав на соответствующее имущество. Такой правовой режим существовал повсеместно и во многом сохранялся даже в позднее Средневековье. В одном из английских кодексов, относящихся к годам правления Генриха II, читаем: «Даже если наследница достигла совершеннолетия, она должна оставаться под опекой сеньора, пока не выйдет замуж сообразно с его советом и волей. <…> Если же девица… выйдет замуж без согласия своего сеньора, то она, согласно закону и обычаю королевства, по справедливости лишается наследства…»⁴⁴

Аналогичным образом французский король Филипп Август в своем обещании жителям нормандских городов Фалез и Кан делает следующую важную оговорку: «Мы не будем выдавать замуж девиц и вдов вопреки их воле, по крайней мере тех, кому мы не давали целиком или частично военного феода [fief de haubert]»⁴⁵ (имеется в виду земельный надел, держатель которого обязан был нести рыцарскую службу – сражаться в кольчуге).

Иногда право сеньора выдавать замуж опекаемую им девушку превращалось в «товар». В таком случае феодал не настаивал на браке с конкретным женихом, но оговаривал денежный эквивалент, который должен быть уплачен будущим мужем за возможность распоряжаться владением наследницы. Помимо прочего, эта «брачная пошлина» компенсировала сеньору потерю дохода. Выражаясь современным языком, можно сказать, что опекунство рассматривалось как разновидность инвестиций и, подобно ценным бумагам, являлось предметом купли-продажи. Показателен пример Изабеллы Глостерской, первой жены английского короля Иоанна Безземельного. Их брак был аннулирован в 1200 году. Когда же четырнадцать лет спустя Изабелла вышла замуж вторично – за Джеффри де Мандевиля, 2-го графа Эссекса, – король продал этому вельможе руку своей бывшей супруги за гигантскую сумму в 20 000 марок. Граф погиб на турнире в 1216 году, не успев полностью расплатиться, так что с долгами пришлось разбираться его наследникам. Ту же модель, только в более скромных масштабах, можно наблюдать на других уровнях социальной иерархии. Согласно отчетам королевского казначейства за 1207 год, один вассал уплатил сбор в размере «100 марок и двух верховых лошадей» за право женитьбы на некой вдове, владеющей «наследством, приданым и вдовьей долей», а другой внес «1200 марок и две верховые лошади» за брак с какой-то богатой наследницей⁴⁶.

Пока Великая хартия вольностей не ограничила возможность короля наживаться на праве распоряжаться повторным замужеством вдов, эта «торговля» оставалась для Иоанна весьма доходной статьей. Мзда взималась в самых разных случаях: если вдова хотела защититься от принуждения к повторному браку, получить позволение выйти замуж по собственному выбору или сохранить опеку над личностью и имуществом своих малолетних детей. В том же отчете 1207 года зафиксирован платеж в размере 20 марок, внесенный некой вдовой «за то, чтобы не приневоливаться к вторичному браку». Незамужние девушки точно так же несли денежную повинность за право самим выбирать себе женихов: «Квенильде, дочери Ричарда Фиц-Роджера, надлежит внести 60 марок и две верховые лошади за позволение вступить в брак с кем ей будет угодно, по совету друзей, при условии, что избранный ею в супруги не есть враг короля»⁴⁷.

При всех явных и скрытых тяготах своего положения женщины все же не были совершенно лишены личных и имущественных прав и социального влияния. Ряд факторов противодействовал силам феодализма. Позитивную роль сыграло, в частности, стремительное развитие торговли и урбанизации в период Высокого Средневековья. Оживленные города вырастают вокруг старых крепостей, ярмарочных пунктов, на пересечении торговых путей; планомерно застраиваются и новые, еще не обжитые места. В результате возникает прослойка трудящихся горожанок, которые, как позднее будет показано на конкретном примере, добиваются новых важных прав и привилегий.

Более того, несмотря на очевидную суровость феодальных законов, даже в сельской местности женщина никогда не была полностью бесправна. Если она вступала в брак, имея собственное наследство (скажем, была дочерью зажиточного крестьянина или аристократкой, унаследовавшей отцовские земли ввиду отсутствия наследников-мужчин), то муж не мог продать это имущество без ее согласия. Если супруг неумело распоряжался угодьями жены, ничто не мешало ей обратиться в суд и защитить право собственности, отстояв свою законную возможность пользоваться всеми преимуществами землевладения. Вообще женщина – хоть состоящая в браке, хоть незамужняя – была наделена довольно широким комплексом прав: могла владеть землей, продавать ее и дарить, владеть движимым имуществом, составлять завещание, заключать договоры, выступать истицей и ответчицей в суде, причем все это касалось как континентальной Европы, так и Англии.

В теории базовый постулат феодализма гласил, что земля принадлежит только верховному сюзерену, а уже от него подвластные вассалы получают пожизненные наделы. Более крупный феодал жалует землю в лен более мелким, а те, в свою очередь, сдают ее в аренду. Предполагалось, что рядовые сеньоры, вассалы и арендаторы являются не собственниками, а скорее «держателями» земли. Однако под влиянием хозяйственной практики и житейской психологии эти нюансы стирались. Никто, конечно, не спорил с тем, что в случае смерти вассала его преемник обязан проделать ритуал оммажа, чтобы юридически подтвердить свою зависимость от сеньора и «переоформить» право на землю. И тем не менее в общественном сознании – сверху донизу социальной лестницы – господствовала идея о наследственном характере землевладения: представление о том, что земельный участок есть собственность конкретной семьи. А коли так, то сохранить землювнутри рода, возможно, даже важнее, чем передать ее просто мужчине. Едва ли требуется пояснять, какое значение этот вывод имел для экономической самостоятельности женщин.

При этом классик британской юриспруденции XVIII века Уильям Блэкстон, описывая положение женщин в системе английского общего права, в принципе отказывает им в субъектности:

По супружеству муж и жена считаются в законе за единую персону, так что даже и самое существование или законное бытие жены раздельное останавливается в продолжение супружества, а соединяется… во единое бытие мужа, под которого покровом она разумеется делающею всякую вещь… <…>…Муж не может назваться дарящим жену свою чем-либо и не может с нею входить ни в какие договоры и обязательства; в противном случае мужнино дарение предполагало бы самое бытие жены отделенным…

Поскольку жена абсолютно лишена дееспособности, – а значит, у нее нет ни прав, ни обязанностей, – то муж оплачивает ее долги и отвечает за ее дурные поступки. Отсюда же и его власть над женой в смысле телесных наказаний. Блэкстон всячески восхваляет такой социальный порядок: «Сии суть законные следствия… происходящие в продолжение их супружества, о которых… до́лжно примечать, что в законе нашем даже и самые воспящения и неспособности по большей части с намерением предписаны для пользы и покровительства жен. Толико благоприятствуют, – елейно заключает он, – у нас женскому полу законы!..»⁴⁸

С точки зрения Блэкстона, «общее право» – нечто вроде универсального естественного закона. На самом же деле то было лишь нормандское феодальное законодательство, перенесенное на английскую почву Вильгельмом Завоевателем. Юридический статус женщин – как в Англии, так и на континенте – далеко не исчерпывался этими законодательными нормами, что бы ни говорил Блэкстон. Во-первых, упорно сохранялись дофеодальные пережитки. Во-вторых, в законе находились лазейки. Родители выделяли дочерям имущество, частным образом оформляя дарственные. Эта практика бытовала повсеместно, и прибегать к ней не возбранялось даже в нарушение норм общего права (за исключением случаев судебной тяжбы между сторонами). Кроме того, появлялись новые юридические доктрины. Как дополнение к системе общего права в Англии сложился набор иных правовых принципов, построенных не только на прецедентах, но и на идее справедливости, – так называемое «право справедливости». Происхождение его связано с тем, что в какой-то момент количество жалоб лорд-канцлеру от людей, недовольных решениями судов общего права, необычайно возросло, и тогда был создан особый судебный орган, призванный руководствоваться не писаными формальностями, а «совестью». Суд справедливости не зависел от системы общего права и работал под председательством лорд-канцлера, обладавшего широкими полномочиями по отправлению правосудия. Этот суд обеспечивал признание трастов и других юридических механизмов, предоставляющих замужней женщине права собственности, которых она была лишена по общему праву. Право справедливости позволяло мужу составить после бракосочетания акт, по которому в пользу жены учреждался траст, и за счет этого она могла гарантированно получить земельные владения или деньги, значительно превосходившие то, что полагалось бы ей по умолчанию.

Феномен теснейшей связи брака и землевладения – отнюдь не изобретение феодализма, и с разложением феодального строя, как хорошо известно читателям Джейн Остин, эта связь по-прежнему никуда не исчезла. В средневековую эпоху, как и столетия спустя, родители обычно сами устраивали брак своих детей: находили подходящую партию и согласовывали имущественные вопросы. Семья невесты выделяла ей приданое, состоявшее у знати и торгового сословия в основном из земельных владений или денег, а у крестьян – из предметов одежды, мебели и утвари. В случае расторжения брака или смерти мужа до рождения ребенка приданое чаще всего возвращалось жене. Супруг, со своей стороны, назначал жене вдовью часть, обыкновенно опять-таки в виде земельных угодий. По общему праву это могла быть треть или половина имущества, которым владел муж либо какой-то конкретный феод в составе его владений. Вдовья часть торжественно «вручалась» невесте у дверей церкви во время свадьбы, но по существу представляла собой не подарок, а скорее обеспечение на будущее: единственным распорядителем этого имущества в течение совместной жизни оставался муж; к жене оно переходило, только если она его переживет. Учитывая, что при разделе имения умершего супруга львиная доля доставалась наследнику мужского пола, вдовья часть может рассматриваться как своеобразная форма социальной защиты женщины. Если же вдова вступала во второй брак, то вдовья часть, как правило, возвращалась родне ее покойного мужа. Стоит еще сказать, что в большинстве случаев вдова допускалась лишь к пожизненному пользованию вдовьей частью: собственность оставалась за семьей мужа, и вдова не имела права отчуждать эти земли.

Важную роль в средневековых брачных обычаях играла помолвка, или обручение. Соответствующая церемония восходила, по-видимому, к древним языческим ритуалам и во многом напоминала обряд церковного венчания. Помолвка обладала почти такой же юридической силой, как сам брак. Нередко молодые начинали совместную жизнь сразу после помолвки. По нормам общего права дети, рожденные от такого сожительства, признавались незаконными (и даже последующий брак молодых родителей не мог изменить этого положения), но трезвая жизненная практика водворяла свои правила.

Важнейшая часть свадебного обряда происходила на паперти у церковных дверей. Объявив о составе вдовьей части, жених в знак неразрывного союза надевал невесте на палец кольцо и подносил ей подарок, состоящий из золотых или серебряных монет. Затем молодые давали взаимные обеты верности. Кольцо и денежный подарок выполняли функцию залога или поручительства (на древнеанглийском языке –wed; отсюда английское слово wedding, «свадьба»). После этого жених и невеста проходили в церковный предел, где совершалось собственно венчание. В конце венчальной церемонии новобрачные становились на колени, и на них сверху раскрывали полотняное покрывало (бывало, что под него залезали уже успевшие родиться дети, приобретавшие тем самым законный статус).

Разводов в современном понимании в Средние века не существовало, но пара могла, во-первых, разойтись (в таком случае повторный брак был исключен), а во-вторых, добиться признания брака недействительным (что открывало дорогу к новому супружеству). Аннулирование брака было процедурой хлопотной и затратной, поскольку требовало обращения в церковный суд. Главными основаниями для расторжения брака служили родство супругов, прелюбодеяние, половое бессилие мужа и постигшая одного из супругов проказа. В категорию «родства» включалось не только кровное родство, в том числе весьма отдаленное, но и свойство́ (иначе – родство через брак) и даже родство духовное (через крещение). Благодаря такому расширительному толкованию «родство» было удобным поводом для избавления от надоевших или невыгодных супружеских уз. Вообще, хотя формально браки между родственниками до определенного колена были запрещены, на практике это правило нередко нарушалось, и супружество продолжалось до тех пор, пока та или иная сторона не пожелает его прекратить. Происходить это могло, если в браке не родилось наследника мужского пола, а также из политических или экономических соображений – а то и просто, если неудержимо «потянуло на сторону».

Например, Иоанн Безземельный и его первая жена Изабелла Глостерская приходились друг другу троюродными братом и сестрой, что считалось недопустимо близкой степенью родства. Узнав о свадьбе, архиепископ Кентерберийский запретил им сожительство и вдобавок наложил на владения будущего короля интердикт, который, впрочем, был снят папским легатом: последний играл на опережение, рассчитывая, что Иоанн обратится за официальным разрешением в Ватикан. Тот, однако, с ходатайством не спешил. Когда же Изабелла оказалась бесплодной, Иоанн нашел полдюжины епископов, согласившихся объявить брак недействительным по причине кровного родства супругов. Изабелла не возражала и впоследствии успела побывать замужем еще дважды.

Сегодня для нас привычны романтические (и в перспективе, возможно, перетекающие в супружеские) отношения, основанные на свободном выборе и обоюдной симпатии. Средневековое общество было устроено иначе: ни социальных институтов, ни обычаев, способствующих «браку по любви», попросту не существовало. Случалось, конечно, что родители прислушивались к желанию детей, но в целом личная привязанность не была достаточной причиной для вступления в брак. Официальная церковь допускала брак лишь с двумя целями: для производства потомства и во избежание греха блудодеяния (читай: не освященных венчанием половых связей). Богослов XII века Петр Ломбардский помимо этого указывает еще три «уважительных» мотива: примирение враждующих семей, накопление богатства и, наконец, нечто близкое к любовным чувствам – очарование красотой.

Несмотря на все сказанное, многие средневековые браки складывались удачно, перерастая в прочные сердечные союзы. Проповедник XV века Бернардин Сиенский, увещевая братьев по вере, говорит, что «главное украшение дома» и «самое в нем полезное» – это «красивая, рослая супружница, которая разумна, добродетельна, умеренна и чадородна. <…> Женщина с готовностью принимается за все, в чем есть нужда. Будучи беременна, она несет все тяготы своего положения; она терпит жестокие муки во время родов; на ней лежат труды по воспитанию и обучению детей; печется она и о муже, если он захворал или имеет в чем нужду».

Неженатый мужчина, убежден Бернардин, обречен на полнейшую бытовую неустроенность. Некому заниматься его домом и следить за хозяйством. Воробьи и мыши пожрали его зерно. Сосуды с растительным маслом треснули и потекли; обручи винных бочек лопнули, а вино превратилось в уксус или заплесневело. Спит такой холостяк в «канаве» (углублении, проделанном в кровати его телом), поскольку постель никогда не встряхивают и не перестилают, а простыни не меняют, пока они не порвутся от старости. «То же и в комнате, где он ест. На полу валяются дынные корки, кости, объедки и всякий сор, который бросают со стола и никогда не выметают». Скатерть служит до тех пор, пока не истлеет. «Тарелки он почти не моет; их лижет и очищает своим языком собака. А кухонные горшки – вы только посмотрите, до чего они засалены! Как, спрашиваю я вас, живет этот человек? Как скотина!» (В этом месте проповеди Бернардин решил предостеречь своих слушательниц, чтобы они не впали в грех в гордыни, и потому строго добавил: «Женщины, склоните головы!»)⁴⁹

Величайший средневековый теолог Фома Аквинский писал, что «плотское соитие даже у животных рождает нежную приязнь»⁵⁰, а «главной причиной, по которой человек любит свою жену, является телесное соединение с нею»⁵¹. Залог «величайшей приязни»⁵² между мужем и женой – совместная забота о хозяйстве, добродетельность обоих супругов и удовольствие от полового общения⁵³. Современник и друг Аквината святой Бонавентура замечает: «В браке… царит взаимная любовь, а значит, взаимная привязанность, а значит, нераздельность. <…> Ибо есть нечто чудесное в том, что одна женщина мужчине несравненно угоднее и милее всех прочих»⁵⁴. Средневековый человек редко вступал в брак по любви, но нередко находил любовь в браке.

Глава IV. Ева и Дева Мария

Горы книг и статей написаны о специфической двойственности средневекового отношения к слабому полу. Женщину одновременно возводили на пьедестал и клеймили как средоточие всех пороков. Проповедники на все лады препарировали историю о соблазнительнице Еве и вместе с тем возвели в культ поклонения Деве Марии. Та же полярность была выражена в мирской культуре: с одной стороны – куртуазная лирика трубадуров, труверов и миннезингеров, с другой – скабрезные фаблио, где женщинам отводилась самая неблаговидная роль.

В кругах духовенства мизогиния существовала с самого зарождения церкви. В немалой степени эти воззрения явились реакцией на либертинизм и бездуховность верхушки римского общества. Наблюдая такое развращение нравов, правоверные христиане в ужасе отворачивались от всего, что связано с чувственностью, плотским наслаждением и женским полом, – и в этом пункте стоики и гностики были солидарны с представителями новой религии. Все они проповедовали строгий аскетизм, что было созвучно эсхатологическим настроениям раннего христианства, жившего ожиданием второго пришествия. «Время уже коротко», – напоминает единоверцам апостол Павел⁵⁵. «Мы обременительны миру, – полтора века спустя пишет Тертуллиан, словно предвосхищая демографическую концепцию нулевого прироста населения, – нам едва хватает средств к существованию, и нужда стала сильнее… Действительно, зараза, голод, войны, гибель городов при землетрясениях должны считаться лекарством, словно подрезание разросшегося человеческого рода»⁵⁶. К чему верующему обременять себя детьми? В Судный день они будут ему «в великую тягость». Мысль «жениться для потомства» и ради желания иметь детей, «желания иногда весьма горького», не приличествует христианину⁵⁷.

Если апостол Павел лишь призывает к безбрачию («Желаю, чтобы все люди были, как и я»⁵⁸, «Хорошо человеку не касаться женщины»⁵⁹) и требует от женщин беспрекословной покорности («Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу»⁶⁰), то Тертуллиан идет дальше и обрушивается на слабый пол с обличительными речами: «Всякая жена не может не сознать в лице своем первопреступной Евы… <…> Как же, несчастная жена! Ты была, так сказать, дверью для диавола, ты получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества; наконец, исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию…»⁶¹ Впрочем, эти гневные инвективы следует воспринимать с оговорками. Ведь сам Тертуллиан, как и многие другие деятели начального христианства, был человеком женатым, причем к супруге своей обращался нежно и уважительно: «Любезная подруга моя в служении Господу!»⁶²

Женоненавистнические выпады можно отыскать не только в трудах выдающихся теологов, но и в сочинениях многих клириков той эпохи. Вот что пишет, например, Марбод, состоявший епископом Реннским на рубеже XI–XII веков: «Из бесчисленных силков, которые коварный враг [сатана] закидывает на землю… хуже всех… женщина, проклятое отродье, источник зла, сосуд всех пороков… отравленный мед»⁶³. В «Хронике» Салимбене Пармского, составленной в XIII веке, мы находим целую подборку характерных высказываний, принадлежащих разным церковным авторам: «[Женщина]… это смрадная грязь, злоуханная роза, отрава сладкая»; «женщина – источник греха, орудие диавола, изгнание из рая, мать преступления…»⁶⁴ и т. д.

Современные исследователи цитируют такого рода сентенции, желая показать предрассудки средневековой церкви. Но это дает искаженную картину. Скажем, приведенные выше строки Марбода Реннского взяты из его поэмы «Книга десяти глав»(Liber decem capitulorum), а именно из главы с говорящим названием «О блуднице» (De meretrice). Если же мы заглянем в главу «О честной жене» (De matrona), то увидим, что его тон меняется до неузнаваемости. «Из всего, что дано Господом на пользу человеку, нет ничего столь же прекрасного и благого, как добрая жена», – говорит Марбод. Он восхваляет женщину как утешительницу и мать, заботливую и умелую хозяйку, которая стряпает, прибирается в доме, прядет и ткет, ухаживает за больными, растит детей. Даже среди худших женщин не найти ни одной столь же преступной, как Иуда. И наоборот: разве есть мужчина, способный сравниться с Девой Марией? В подтверждение своих слов Марбод приводит имена прославленных ветхозаветных героинь и раннехристианских мучениц.

Что касается Салимбене, то он был францисканским монахом и, вероятно, писал в расчете на таких же братьев-миноритов, как он сам. Средневековая церковь – не хуже любой другой политической организации – умела сдвигать идеологические акценты в зависимости от аудитории, к которой адресовалась. Монахи давали обет целомудрия, обрекая себя на подвиги самоограничения, и церковники не жалели сил и красок, чтобы поддержать «воинов Христовых» в этой борьбе. При обращении к мирянам интонация оставалась суровой, но несколько смягчалась. К примеру, богатых женщин порицали за кокетство и непомерное увлечение дорогими нарядами, украшениями и косметикой. Так, парижский проповедник XIII века Жиль Орлеанский напоминает пастве, что парики – это волосы мертвых людей, чьи души, возможно, пребывают в аду или чистилище. Его возмущают модницы, щеголяющие в поясах из золота и серебра и шелковых кушаках, какие «Иисус Христос и его блаженная мать, хотя и были королевской крови, никогда и не помыслили бы надеть»⁶⁵.

Если же аудитория состояла из одних женщин, риторика менялась еще более существенно. Среди сочинений генерального магистра ордена доминиканцев Гумберта Романского (XIII век) есть проповедь «Ко всем женщинам»(Ad omnes mulieres), служившая образцом жанра для многих его сподвижников и последователей. Вот показательная выдержка из этого текста:

«Заметим, что женский пол по воле Божией многим превосходит не только прочих живых тварей, но и самый пол мужской. Преимущества сии дарованы Господом: (1) в творении, (2) в благодати и (3) во славе небесной.

(1) Жена превосходит мужа веществом и местом творения. Ибо мужа Господь сотворил в простом поле, а жену в раю. Адам соделан из ила земного, Ева же из ребра мужнина. Не из ступни или другой нижней части тела образована она, но из ребра, то есть части срединной, а посему не служанкой назначена быть мужу, но спутницей. Оттого и сказано в Писании: „Сотворим человеку помощницу, соответственную ему“. <…>

(2) Получила она превосходство и во времена благодати [воплощения и смерти Сына Божия]… В Писании не сказано, чтобы какой-нибудь муж страстям Господним пытался воспрепятствовать, но сказано о жене – супруге Пилатовой, старавшейся удержать мужа от столь великого нечестия…⁶⁶ Так и, воскресши, Господь явился сперва одной из жен, Марии Магдалине. <…>

(3) То же и во славе небесной, ибо владычествует в той стране не муж безгрешный, но жена безгрешная – Царица Небесная. Никакой праведный муж не превыше ангелов и всех горних воинств, но только жена праведная; и потому никакой праведный муж такой власти в небесных чертогах не имеет, как жена праведная – Дева Пречистая. Так превосходство женского пола явлено в лице Пресвятой Богородицы и по величию, и по достоинству, и по могуществу. Все сие должно побудить женский пол любить Бога… и устранять от себя всякое зло…»⁶⁷

Даже Тертуллиан смягчает формулировки, когда апеллирует исключительно к женщинам. Осуждая женский пол за суетное пристрастие к румянам и белилам, он тем не менее называет своих читательниц «знаменитыми служительницами Бога живого, любезнейшими во Христе сестрами»⁶⁸.

Два образа-символа – легкомысленная соблазнительница Ева и непорочная Дева Мария – были очень удобны для пропагандистских целей церкви, воплощая собой противоположные этические начала. В целом отношение к женщине со стороны духовенства мало чем отличалось от мирских воззрений. Необходимость подчинения мужской воле оправдывалась моральной и физической слабостью женщин, их умственным несовершенством. В то же время признавалось, что женщина обладает собственным «я», отдельным от личности мужа, наделена душой и является носительницей определенных прав и обязанностей. Как видим, тогдашние взгляды можно назвать относительно либеральными, особенно в сравнении с теми, что проводил в XVIII веке Блэкстон. Брак средневековые мыслители рассматривали как благо: он есть установленное Христом таинство, а женщина создана мужчине в помощницы как «часть природной интенции, направленной на порождение»⁶⁹ (слова Фомы Аквинского), хотя «мужчина является началом и целью женщины подобно тому, как Бог является началом и целью всего сотворенного»⁷⁰.

В светской лирике рыцарей-труверов возлюбленная описывается в приподнято-романтическом и одновременно чуть ироничном ключе. «Ей равной в целом свете нет»⁷¹, она несказанно хороша собой и добродетельна. «Приятна речь ее и нежен взор, / И легок шаг, и обхожденье мило, / Во мне она зажгла страстей костер, / И сердце мне навеки опалила»⁷². О своем чувстве к недосягаемой даме один такой поэт говорит: «Но право, как смешны мои мечты! / Капризное дитя, – ни дать ни взять, – / Что тщится с недоступной высоты / Звезду красы невиданной достать»⁷³. Преданный почитатель своей «госпожи», лирический герой готов «служить ей безупречно и вечно обожать»⁷⁴. Наряду с воспеванием возвышенной любви встречаются в такой литературе и наставления практического свойства, касающиеся галантных манер. «Не до́лжно рыцарю ругаться / И словом грязным забавляться. / С почтеньем к дамам относись / И помогать им не ленись», – читаем в знаменитой поэме XIII века «Роман о Розе»⁷⁵.

Совсем иной жанр – грубоватые фаблио, являющиеся достоянием уже не элитарной, а массовой городской культуры. Многие из них посвящены адюльтерным сюжетам, причем жены вилланов и ремесленников изображаются коварными, похотливыми изменницами, которые напропалую обманывают своих мужей с клириками, вагантами, подмастерьями… – и почти всегда благополучно выпутываются.

К той же сатирической традиции примыкает анонимное произведение «Пятнадцать радостей брака»(Les Quinze Joies du Mariage), в заглавии которого не слишком благочестиво обыгрывается название молитвы «Пятнадцать радостей Богоматери». Сквозной мотив книги – война полов, а главный герой – почтенный бюргер, страдающий от прихотей вздорной и лукавой жены, которая транжирит его деньги, уклоняется от супружеских обязанностей и всячески помыкает своим благоверным, превращая его жизнь в сущий кошмар. Забеременев («Да еще не от мужа, – и такое частенько случается»), она принимается привередничать и требовать самых причудливых и невиданных яств. Несчастному приходится, сбиваясь с ног, разыскивать то, что ей по вкусу. После появления на свет ребенка жена заставляет отвезти ее в паломническую поездку, которая обходится мужу в целое состояние. Вдобавок она постоянно жалуется, как тяжко ей пришлось во время родов, хотя «для женщины они такой же труд, как для курицы или гусыни, что извергают яйцо с кулак величиною оттуда, куда, кажется, и мизинца не засунешь. Так уж природа устроила – что для женщины, что для курицы, а поглядите-ка на эту последнюю: она знай себе только жиреет, неся яйца каждый Божий день; это ведь глупому петуху забота – с утра до ночи искать для курицы корм да совать ей в клюв, а той и делать больше нечего, кроме как есть, да кудахтать, да довольною быть». Вконец задавленный заботами, муж хиреет и впадает в дряхлость, «чего не скажешь о его половине: она-то еще и теперь в самом соку». Супружеская жизнь становится все скуднее, и жена приходит к мысли, «что муж ее самый слабый да немощный из всех мужчин». А бывает, что какая-нибудь из женщин «решается испробовать, так же ли слабы чужие мужчины, как ее собственный супруг».

Именно это и происходит далее по сюжету: неудовлетворенная дама начинает искать забав на стороне. Когда же муж однажды застает ее в объятиях «милого дружка», то на защиту изменницы встают подученные ею мать, товарки и даже исповедник. Совместными усилиями они убеждают легковерного супруга, что все это ему померещилось. Во всех прочих стычках с женой муж точно так же остается в дураках. Временами он пробует поднять на нее руку, но последнее слово всегда остается за ней. Описание каждой «радости» завершается однотипным рефреном: злополучному бедняге суждено до самой смерти маяться в брачных сетях, «в таковых напастях пребудет он вечно и в горестях окончит свои дни»⁷⁶.

Противоречие между двумя литературными традициями, как и в случае с проповедями, – только кажущееся. И трубадуры, и авторы фаблио обращаются к теме прелюбодеяния, просто у одних портреты героев даются в идеализированном, а у других в сатирическом преломлении. В куртуазной поэзии прекрасная дама часто оказывается чужой женой, ее муж – «жестокосердым ревнивцем»⁷⁷, а любовь носит неприкрыто чувственный характер. Поэтесса XII века графиня де Диа, одна из двух десятков известных женщин-трубадуров, тоскуя о своем рыцаре, пишет:

 
Напомнить бы ему сполна
Прикосновением нагим,
Как ласково играла с ним
Груди пуховая волна!
О нем нежней могу мечтать я,
Чем встарь о Бланкафлоре Флор³, —
Ведь помнят сердце, тело, взор
О нем все время, без изъятья.
 
 
Вернитесь, мой прекрасный друг!
Мне тяжко ночь за ночью ждать,
Чтобы в лобзанье передать
Вам всю тоску любовных мук,
Чтоб истинным, любимым мужем
На ложе вы взошли со мной, —
Пошлет нам радость мрак ночной,
Коль мы свои желанья сдружим!⁷⁸
 

Различаются, по сути, лишь сословная принадлежность и понятия о морали. Подобное расхождение трактовок – свойственная элите поэтизация внебрачной любви и острая критика таких отношений в простонародных кругах – не новость в мировой литературе.

Куртуазная этика «недозволенной страсти» в систематическом виде изложена в трактате XII века «О любви»(De amore), написанном Андреем Капелланом в подражание Овидию. По мысли автора, «меж состоящими в супружестве» любви не существует по определению. Подлинное чувство возможно лишь «вне брачных уз»⁷⁹.

Ученые до сих спор спорят, был ли трактат Капеллана рассчитан на буквальное прочтение или задумывался как сатира. Так или иначе, выраженные в нем идеалы – как и вообще куртуазная концепция любви – явно противоречат нормам тогдашней житейской морали. Не секрет, что в вопросах прелюбодеяния средневековое общество упорно держалось унаследованных от античности двойных стандартов. Короли, бароны, рыцари и бюргеры открыто заводили интрижки на стороне и плодили незаконнорожденных отпрысков, тогда как оступившихся жен клеймили позором и изгоняли из лона семьи, а их любовников подвергали кастрации или лишали жизни. Вина прелюбодейки состояла не в попрании нравственности как таковой, а в оскорблении чести супруга. В Испании XIII века был, например, закон, по которому муж или жених, умертвивший «свою» женщину и ее любовника, освобождался от всякой ответственности: «не платил штрафа за человекоубийство и не приговаривался к смерти»⁸⁰. В XIV веке в некоторых частях Италии обличенную в прелюбодеянии женщину публично пороли, проводили по улицам и изгоняли из города.

Трубадуры могли сколько угодно воспевать рыцарское отношение к прекрасному полу («С почтеньем к дамам относись» и т. д.) – это никак не отменяло того факта, что женщины повсеместно страдали от домашнего насилия. «Хоть взбалмошна жена, хоть благонравна, но палку заслужила равно!» – гласила флорентийская поговорка⁸¹. В сборнике обычаев французского права XIII века «Кутюмы Бовези» сказано: «В некоторых случаях мужчина может употреблять к жене истязание, и вмешательство правосудия тут излишне. Если последствием не является смерть или увечье, то наказывать жену за дурное поведение есть законное право мужа»⁸². Согласно английскому кодексу, составленному столетием позже, мужу дозволялось «давать жене законное и умеренное исправление»⁸³. В сиенской книге наставлений XV века «Правила супружеской жизни» находим такие рекомендации мужьям:

«Коли видишь, что жена твоя учинила проступок, не спеши ее бранить, колотить да побоями наказывать; сперва мягко, ласково и снисходительно укажи ей на провинность, дабы она больше так не делала… <…> Но если жена твоя бестолкова, груба и невежественна, так что учтивыми словами ее не исправить, тогда отругай ее крепко, подвергни упрекам и устраши всякого рода угрозами. Если же и этого окажется мало… проучи ее хорошенько палкой… <…>…Бить жену надо не в гневе, но с ревностью о благе и радением о ее душе…»⁸⁴

Автор одного английского руководства того же времени, напротив, не советует молодым людям обижать своих супруг, ссылаясь на следующее обстоятельство:

 
Пускай жена – служанка нам почти,
Но ведь она и друг, как ни крути⁸⁵.
 

Что касается куртуазной литературы, то в плане содержания она, конечно, не вполне точно рисует жизнь тогдашних знатных дам, и все-таки сам факт ее появления кое-что говорит о социальной роли женщины в эпоху Высокого Средневековья. Зародившись на волне растущего благосостояния служилого рыцарства, эти лирические жанры явились выражением утонченных вкусов и запросов нового «праздного класса», и основную массу читателей этих модных сочинений составляли именно женщины. Несмотря на присущее феодализму доминирование мужского начала, в куртуазной традиции уже различимы черты будущей придворной и салонной культуры. Как рассказывает биограф короля Людовика IX Святого Жан Жуанвиль, во время битвы при Эль-Мансуре один из крестоносцев крикнул ему: «Клянусь Господом, нам еще приведется рассказывать об этом деньке в дамских покоях!»⁸⁶ Надо полагать, рыцарь ярко представил себе, как обсуждают и восхваляют его подвиги на светском собрании в доме какой-нибудь госпожи. Примерно то же самое будет потом происходить в парижских салонах XVIII века или, скажем, в вашингтонских гостиных века двадцатого.

Совсем в ином ракурсе место и роль женщины предстают в зеркале средневековой науки, бившейся над разгадкой механизма человеческого воспроизводства. Если необходимость мужского семени для зачатия была очевидна и известна из практических наблюдений, то участие материнского организма в этом физиологическом процессе было по-прежнему покрыто тайной. Пройдет еще много столетий, прежде чем изобретут микроскоп, и только после этого будет открыта яйцеклетка млекопитающих – и человека в том числе.

За неимением микроскопа средневековым мыслителям не оставалось ничего лучшего, как полагаться на умозрения античных авторов, пытавшихся в меру сил объяснить тот наглядный факт, что потомство – как у животных, так и у человека – наследует черты обоих родителей. Уже Аристотель, чей авторитет был непререкаем во всех сферах знания, предполагал, что некоторое отношение к феномену воспроизводства имеют месячные выделения самок. Но в чем конкретно состоит репродуктивная функция женского организма? На этот вопрос не мог внятно ответить даже Аристотель, отчего и отводил женщинам второстепенную роль. Вывод философа состоит в том, что именно самец есть активное «действующее» начало, важнейшая порождающая сила в акте зачатия. Мужской пол является «движущим и действующим», тогда как женщина привносит во время полового сношения лишь некую «материю».

Вот как рассуждает Аристотель:

Если, по мнению некоторых, самка привносит во время полового сношения семя, так как иногда женщины испытывают то же удовольствие, что и мужчины, и вместе с тем у них появляется жидкое отделение, то ведь эта жидкость не семенная… <…> Женский пол характеризуется известного рода слабосилием, именно неспособностью варить семя… <…> Так как самец доставляет форму и начало движения, а самка… материю, то как при свертывании молока телом является молоко, а сок, или сычужина, – тем, что содержит в себе свертывающее начало, также действует начало, исходящее из самца в самку… <…>…Из них может возникнуть единое только таким образом, как из плотника и дерева – ложе, или как из воска и формы – шар⁸⁷.

Кроме того, женщины, уверен Аристотель, «слабее и холоднее по природе, и женственность следует рассматривать как некий природный недостаток»⁸⁸. Отталкиваясь от идей великого грека, Фома Аквинский считает само собой разумеющимся, что «женщина несовершенна и неудачна». Активная сила мужского семени направлена на воспроизводство «совершенного подобия», то есть зачатие ребенка мужского пола; если же рождается девочка, это связано с «каким-то изъяном в активной силе»⁸⁹.

Немецкий ученый Альберт Великий, бывший наставником Фомы Аквинского в Парижском университете, по-своему интерпретирует и перерабатывает аристотелевские аргументы. Рассматривая природу женской сексуальности, он выдвигает по этому предмету собственную концепцию – надо сказать, весьма нестандартную по меркам тогдашней научной мысли. Путем «безупречных» логических выкладок схоласт приходит к выводу, что женщины испытывают большее половое влечение, чем мужчины, и получают более сильное наслаждение от любовного акта. В отличие от Аристотеля, Альберт убежден, что при оргазме женщины, подобно мужчинам, выделяют семенную жидкость, а раз они ее одновременно и выбрасывают и принимают, значит и удовольствие получают двойное. Менструальная кровь – это женское семя, которое накапливается в утробе в промежутках между месячными очищениями и разжигает плотское желание. Разрядка напряжения происходит с наступлением очередных месячных. Отсюда Альберт заключает, что по сравнению с мужчинами, испытывающими лишь краткий всплеск удовольствия, приятные ощущения у женщин значительно растянуты во времени. Пиком женского вожделения философ считает период беременности, когда менструации прекращаются, поскольку материя требуется для формирования и питания развивающегося эмбриона. Зададимся, однако, вопросом: на чем в конечном счете строятся эти «строгие» тезисы о повышенном женском либидо? Нетрудно заметить, что в основе лежит старое как мир представление о превосходстве сильного пола: женщина, существо по природе своей слабое и ущербное, жаждет соединения с мужчиной как существом полноценным, ибо все несовершенное в мире стремится к совершенному. Вполне понятно, что при такой логике именно женщине приписывается большее удовольствие от соития и заинтересованность в нем.

Выражаясь научным языком, Альберт считал половую активность благотворной и даже необходимой для женского организма. Объяснял он это «недугом», который происходит «от избытка испорченной и ядовитой менструальной крови». «А посему таким женщинам хорошо… часто вступать в половое общение с мужчинами, чтобы освободиться от этого вещества. Особенно полезно сие женщинам молодым, так как тела их полны влаги. <…> И действительно, молодые женщины, ввиду обилия в них этого вещества, большую тягу к соитию имеют…»

«Следовательно, – заключает ученый муж, – грешно и природе противно удерживать [женщину] от этого и воспрещать совокупляться с тем, кто ей мил, хотя такое поведение и предосудительно с точки зрения нравственности. Но здесь речь не об этом»⁹⁰.

Куда более достоверная физиологическая теория, чем все описанные, принадлежит выдающемуся продолжателю Аристотеля – великому врачу и мыслителю II века н. э. Галену. Другое дело, что широкая европейская общественность познакомилась с его медицинскими трактатами лишь в XIV столетии – главным образом благодаря переводам с арабского⁹¹. Именно Гален предвосхитил догадку знаменитого английского анатома XVII века Уильяма Гарвея о существовании яйцеклетки⁹², высказав мысль, что у женщин имеются внутренние «яички», расположенные по обеим сторонам матки «и доходящие до ее рогов». По мнению классика античной медицины, эти анатомические структуры меньше мужских яичек, но, «точно как у мужчин», предназначены для выработки семени⁹³.

Впоследствии влияние взглядов Галена на Западе было необычайным, но многие ученые опасались, как бы слабый пол не приобщился к этим знаниям и не возомнил себя равным сильному. «Женщина – самое спесивое и в высшей степени непокорное животное, – писал в XVI веке один итальянский медик. – Даже страшно подумать, во что бы она превратилась, если б узнала, что не уступает телесным совершенством мужчине и не хуже его пригодна для ношения штанов. <…> Природа, дабы обуздать постоянную охоту женщины верховодить, предусмотрительно устроила так, что при всякой мысли о своей мнимой⁹⁴ неполноценности женщина становится покорной, кроткой и стыдливой…»⁹⁵ Автору вторит его испанский коллега и современник, по словам которого идеи Галена необходимо держать в тайне от слабого пола, иначе женщины «еще пуще возгордятся от сознания того, что они… не только терпят тяготы, вынашивая существо в утробе своей… но и сами принимают участие в [его] зарождении»⁹⁶.

Оставаясь в неведении относительно «опасного» галеновского открытия, лучшие европейские умы Средневековья уверенно отводили женскому организму пассивную, второстепенную роль в процессе зачатия. Правда, это ничуть не мешало им настаивать на исключительной порочности слабого пола. Альберт Великий тут был не одинок. Взять, к примеру, знатоков канонического (то есть церковного) права, которые с принципиальным недоверием относились к женщине, подозревая в любой похотливую кокетку. Авторитетный итальянский канонист XIII века Генрих Сузанский (Энрико ди Суза), кардинал-епископ Остии, приводит историю о священнике, который путешествовал в сопровождении двух девушек. Одна ехала на лошади впереди него, вторая сзади. Когда в конце паломничества его спросили о целомудренности его спутниц, он мог поклясться лишь относительно первой⁹⁷.

«Муж, оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу», – учит апостол Павел⁹⁸. Средневековые теологи однозначно трактовали это предписание в том смысле, что соитие является обязательным, если того желает один из супругов. Женщина, утверждает Остиец, непомерно сластолюбива, а долг мужа (моральный и юридический) – удовлетворять ее аппетиты. В противном случае слабое безвольное создание легко может впасть в прелюбодеяние, причем некоторые женщины до того невежественны, что даже не видят в такой распущенности никакого греха.

Жизнелюбивая Батская ткачиха из «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера тоже ссылается на Священное Писание:

 
Иначе в книгах почему б стояло:
«Муж да воздаст свой долг жене». Но чем?
Итак, те части создал Бог зачем?
Не ясно ль, что для мочеотделенья
Ничуть не боле, чем для размноженья⁹⁹.
 

К понятию супружеского долга церковь относилась предельно серьезно. Яркой тому иллюстрацией служит высказывание монаха-хрониста Гвиберта Ножанского, являвшегося в XII веке настоятелем аббатства Девы Марии в Ножан-су-Куси. Рассказывая об одной знатной даме, известной множеством любовных похождений, – жене графа Намюра Сибилле де Порсьен, – благочестивый автор задается вопросом: «Смогла бы она блюсти себя, если бы он [граф] выполнял свой супружеский долг так часто, как она того хотела?»¹⁰⁰

Гвиберт прекрасно знал, что далеко не все женщины распутны и бесчестны. У него перед глазами был пример собственной матери – женщины красивой, знатной, умной и ревностной в вере. «Едва достигнув брачного возраста», она была выдана замуж за дворянина, но до консумации союза прошло еще несколько лет: на почве обостренного благочестия юной жены, панически боявшейся греха, у мужа развилось половое бессилие. В семье поговаривали, что все дело в происках мачехи, которая навела на него порчу. Родственники молодого человека сначала пытались добиться расторжения брака, потом уговаривали его постричься в монахи (но «не для пользы его души, а с целью завладения его собственностью»). Видя тщету своих усилий, они переключились на девушку и принялись ее травить, чтобы она сама сбежала от мужа. Кроме того, богатые соседи стали осаждать ее в надежде соблазнить. «Колдовские чары» мачехи удалось преодолеть лишь после того, как по чьему-то «подлому совету» муж вступил в связь с другой женщиной и та прижила от него ребенка. С той поры препятствия для законной близости супругов были сняты, и мать Гвиберта «исполняла обязанности жены столь же покорно, как и [до того] хранила свою девственность»¹⁰¹.

Официальная позиция церкви заключалась в том, что сексуальные отношения в браке дозволительны лишь с целью продолжения рода. Что же до соития ради «утех» и потакания позывам плоти, то таковое признавалось грехом, хотя и не самым страшным (при условии, что пара не прибегала к противозачаточным средствам). Блаженный Августин, например, отмечает, что проступок этот весьма распространен и искупить его можно обычными богоугодными делами вроде раздачи милостыни. «Припомните доверительную беседу с теми, кто состоит или ранее состоял в браке, – говорит он. – Разве станет кто из них утверждать, что всегда вступает в плотское общение с женой исключительно из желания зачать потомство?»¹⁰² Смертный грех, по мнению Августина, не в этом, а в «неумеренной похоти»¹⁰³.

Правовед начала XIII века Угуций Пизанский указывал, что половое сношение, с какой бы целью оно ни осуществлялось, неизбежно сопровождается «известным зудом и известным удовольствием… известным возбуждением», а значит, оно по определению есть грех, хотя «грех малый и простительный»¹⁰⁴. Другие теологи выделяли в любовном акте отдельные стадии, допуская, что вступить в соитие с женой человек может ради благой цели (к «благим», помимо репродуктивных целей, относились избежание прелюбодеяния и исполнение супружеского долга). Однако нельзя поручиться, что в какой-то момент, чрезмерно распалившись, супруг не «уступит плотскому наслаждению»¹⁰⁵ и тем самым не впадет в грех, пусть и простительный. Находились и такие схоласты, которые проводили еще более тонкую границу, различая «удовольствие, которому предаются», и «удовольствие, которое терпят»¹⁰⁶.

Подобно позднейшим учреждениям, призванным заботиться о половой морали граждан, средневековая церковь считала своим долгом раздавать предписания относительно правильной позы в сексе. Здесь рекомендации богословов вполне совпадали с представлениями, которые бытовали тогда (да и много позже) среди широких масс: единственно приемлемой признавалась поза, которую мы сейчас называем миссионерской. Этот «канонический» вид полового акта рассматривался как естественный и подобающий, поскольку, во-первых, отражал главенствующую роль мужчины по отношению к женщине, а во-вторых, как считалось, повышал шансы на зачатие, то есть исполнение основной цели брака. Любое отклонение от «нормы» есть грех, причем смертный. На нерадивых прихожан, позволивших себе прибегнуть в спальне к «недозволенному» варианту, исповедник налагал епитимью. В период раннего Средневековья существовала целая система таких наказаний с разбивкой по категориям нарушений – будь то поза «женщина сверху», оральный секс, сношения через задний проход, прерванный половой акт или употребление противозачаточных снадобий. В зависимости от тяжести содеянного полагалось провести столько-то дней на хлебе и воде.

В более поздних пособиях для исповедников грехи, связанные с половой сферой, уже прямо не называются – чтобы священник ненароком не навел прихожан на непотребные мысли. Согласно одному из таких пенитенциалиев (покаянных книг), датируемых второй половиной XII века, для начала следовало обратиться к кающемуся со словами: «Любезный сын (дочь), тебе, быть может, трудно сразу припомнить всё тобою совершенное, а потому я задам тебе несколько вопросов». Затем надлежало расспросить человека по схеме семи смертных грехов, не задавая, однако, конкретных вопросов о его сексуальном поведении, ибо «нам доводилось слышать о мужчинах и женщинах, чрез одно только называние неведомых им преступлений впадавших в грехи, коих прежде они не знали»¹⁰⁷. Ученый XIII века советует священникам во время исповеди использовать предельно обтекаемую формулировку: «Ты согрешил против природы, если познал женщину иначе, чем требует природа». Не нужно, подчеркивает автор, говорить открытым текстом, что́ имеется в виду, следует лишь намекнуть: «Ты прекрасно знаешь, какой способ естественен», – и допытываться дальше в том же духе, исподволь и деликатно¹⁰⁸.

Многих мужей по понятным причинам возмущало, что исповедники расспрашивают их жен о столь интимных материях. Уже знакомый нам проповедник XV века Бернардин Сиенский рассказывает: «Бывает, глупая женщина, желая показаться порядочной, поведает мужу: „Священник спросил у меня об этом постыдном деле и захотел знать, чем я с тобой занимаюсь“, – а глупый муж приходит в негодование». Исповедники, которые на себе познали, что такое гнев взбешенных мужей, становились осторожней и сдержанней в расспросах. Бернардин этого не одобрял, призывая коллег не давать слабину и исправно исполнять свой профессиональный долг¹⁰⁹.

Что касается различных средств контрацепции, то церковь их сурово осуждала, иногда приравнивая к убийству, иногда – рассматривая как презрение к воле Божией или отрицание истинной цели брачного союза. Французский теолог начала XV века Жан Жерсон в одной из своих проповедей обрушивается на супружеские «беззакония и грешные измышления» с такими речами: «Мыслимо ли, чтобы человек, вступая в брачное сожитие, препятствовал плодам своего брака? Говорю вам: часто сие есть грех, вечного огня достойный. Коротко сказать, любой способ, употребляемый против порождения потомства от союза мужа и жены, нечестив и предосудителен»¹¹⁰. Бернардин Сиенский выражается еще более резко: «Внемлите! Всякий раз, когда вы сходитесь с женой так, что не можете породить, всякий раз это смертный грех. <…> Я веду речь о способе. Всякий способ сношения, от которого не могут быть зачаты и рождены дети, есть грех. Велик ли сей грех? О, велик необычайно! Сие есть грех весьма тяжкий и ужасный!»¹¹¹

Насколько соблюдались предписания относительно репродуктивного назначения брака – можно только гадать. Люди подлинно благочестивые, по всей видимости, старались им следовать. Например, жена французского короля Людовика IX Святого Маргарита Прованская поведала своему духовнику Гийому де Сен-Патю, что в периоды воздержания супруг из целомудрия избегает на нее смотреть, ибо «человеку не пристало смотреть на то, чем он не может овладеть». Исповедник королевы оставил нам агиографию Людовика Святого, из которой можно почерпнуть и другие подробности. Желая впечатлить читателя нравственной чистотой христианнейшего государя, Гийом сообщает, что Людовик первые три ночи после свадьбы провел в молитвах, не дотронувшись до новобрачной. Воздерживался король и в другое время: в период Адвента и Великого поста, а также в определенные дни каждой недели (по четвергам и субботам), накануне больших праздников и в сами праздничные дни и, наконец, в течение нескольких дней до и после причастия¹¹².

О Ядвиге, супруге князя Силезии Генриха I Бородатого, известно, что, «будучи в тягости», она «уклонялась от супружеской близости и твердо отказывалась от соития до разрешения от бремени». Набожная княгиня неукоснительно соблюдала это правило во время вынашивания всех своих детей – трех сыновей и трех дочерей, а затем (очевидно, с согласия мужа) и вовсе «избрала целомудренную жизнь». Впоследствии Ядвига была канонизирована¹¹³.

Обычные люди такой строгостью нравов не отличались и, надо полагать, регулярно совершали сексуальные действия, расцениваемые как грех – смертный или простительный («отпустимый»). Провинности, за которые назначалось покаяние в виде поста и молитв, конечно, были далеко не редкостью – в противном случае их не стали бы заносить в пособия для исповедников. Каждая эпоха вырабатывает собственное отношение к человеческой сексуальности и стремится как-то ее регулировать. Средневековье здесь не изобрело почти ничего нового и во многом опиралось на опыт предшествующих эпох.

Проституция процветала в Европе с незапамятных времен, и государство с большим или меньшим успехом всегда пыталось ее контролировать. В период Высокого Средневековья этот вид деятельности в значительной степени подчинялся регламентации со стороны закона. Особенно это касалось больших городов, рынков и ярмарок – всех тех мест, где служанки, торговки и крестьянские дочки могли подзаработать древнейшим женским ремеслом. Бывало, что власти вводили для профессионалок своеобразный дресс-код: скажем, предписывали ходить в одежде с капюшоном или отличительным знаком на рукаве либо запрещали носить определенные аксессуары и украшения. В некоторых крупных поселениях, например Бристоле, проституток наряду с прокаженными выдворяли за пределы городских стен. Впрочем, продажные женщины чаще имели право жить в черте города, но только в определенных районах (так было заведено, например, в Лондоне). В Париже, как предполагают, существовала самая настоящая гильдия жриц любви, избравшая себе в покровительницы святую Марию Магдалину. Рекордное количество «лавочек» этих девиц находилось в Латинском квартале. Бордели вплотную соседствовали с хаотично разбросанными университетскими аудиториями и общежитиями, и, случалось, жаркие ученые диспуты на верхнем этаже перекрывались звуками перебранки снизу, где шлюхи ссорились между собою, с сутенерами или клиентами. Знаменитый французский проповедник Жак де Витри с негодованием описывает, как парижские блудницы приставали на улицах к клирикам, завлекая их «почти силою в свои дома разврата», а если те отказывались, насмешливо кричали им вслед, «называя содомитянами»¹¹⁴.

Церковь, как и вообще все политические и идеологические структуры, в теории осуждала торговлю телом, однако на практике не только ее терпела, но даже защищала право проституток получать плату за свои услуги. Считалось, что на панель женщин толкает слабоволие, присущее самой их природе, а потому для них предусматривались менее суровые наказания, чем для их клиентов, сутенеров и содержателей публичных домов. Отражением общественного презрения к проституткам было их ничтожное правовое положение, восходившее еще к римской эпохе: они не могли наследовать имущество, не могли самостоятельно выступать истицами и ответчицами в суде, но при этом никто не мешал им заниматься своим промыслом.

И все-таки Средневековью принадлежит одно замечательное начинание в сфере борьбы с этим социальным злом. В XI веке византийский император Михаил IV соорудил в Константинополе, который тогда был наводнен множеством публичных женщин, «монастырь величины несказанной и красоты неописуемой». Об этом сообщает современник тех событий, хронист Михаил Пселл. Своим указом самодержец объявил «всем женщинам, торгующим своими прелестями», что если они пожелают оставить свое ремесло, то могут облачиться в монашеское платье и жить в новом прибежище, не страшась нужды. Огромная толпа падших женщин стеклась туда, они «сменили одежду и нрав и стали юным воинством Божьим на службе добродетели»¹¹⁵. Начиная с XII века подобные инициативы стали возникать и на Западе. В 1227 году папа римский Григорий IX официально утвердил орден святой Марии Магдалины, помогавший кающимся грешницам начать новую жизнь. Сестринские обители возникли в десятках городов Европы. Монахини этого ордена носили строгие белые одеяния, отчего заслужили прозвище «белые дамы». По тому же пути социальных преобразований пошел Людовик IX Святой: убедившись в тщете своих усилий по искоренению проституции, он выделил средства на учреждение такого рода монастырей и приютов.

Другим возможным вариантом для женщин, желавших порвать с порочным прошлым, был брак. Правда, в эпоху начального христианства церковь такие союзы не одобряла, но со временем взгляды смягчились. Монах-правовед XII века Грациан в своем авторитетнейшем «Декрете» формулирует следующее правило: жениться на блуднице, не оставившей своего занятия, христианин не может, но если он берет ее в жены с намерением вывести из греха, такой брак допустим и даже похвален.

Повсеместная мужская мизогиния вызывала протест у многих средневековых женщин, независимо от сословия. Яркий пример – уже знакомая нам Батская ткачиха из «Кентерберийских рассказов» Чосера, женщина бойкая и непокорная. Пятый муж этой дамы по вечерам развлекался тем, что читал ей толстенную книгу, обличавшую «развратниц, женщин злых»:

 
Сперва про Еву, как с ее душой
Чуть не погиб навеки род людской.
(Чтоб искупить греховную любовь,
Потом свою пролил Спаситель кровь.)¹¹⁶
 

Вслед за тем муж прочел ей о коварной Далиле, погубившей силача Самсона; о Деянире, из-за которой Геркулес «на костер полез» и умер в страшных мучениях; о сварливых женах Сократа:

 
Муж злой жены – сколь жребий сей жесток!
Ведь вот Ксантиппа свой ночной горшок
Ему на голову перевернула,
И спину лишь покорнее согнул он,
Обтерся и промолвил, идиот:
«Чуть отгремело, и уж дождь идет».
 

Потом читал про Пасифаю, «королеву Крита, которая распутством знаменита»; про «сущего демона», мужеубийцу Клитемнестру; про Эрифилу, выдавшую врагам Амфиарая; про Люцию и Ливию, отравивших своих мужей…

 
Насобирал он в книгу этих тварей
Со всех народов и со всех времен.
Читал еще он про каких-то жен,
Которые, мужей убив в постели,
С любовниками до утра храпели,
Меж тем как труп у ног их холодел.
<…>
И столько в этой книге было зла…
 

Ткачиха долго крепилась, но в итоге не выдержала и дала мужу затрещину:

 
И в этот раз поняв, что нет конца
Проклятой книге и что до рассвета
Он собирается читать мне это, —
Рванула я из книги три страницы
И, прежде чем успел он защититься,
Пощечину отвесила я так,
Что навзничь повалился он в очаг.
 

Муж не растерялся и ответил увесистым ударом «в ухо», после чего супруги долго дулись друг на друга, но в конечном счете «был восстановлен мир». Договорились, что отныне всем будет заправлять жена: муж передал в ее руки власть над «землей и домом», позволив распоряжаться своей «жизнью и кровом», а проклятую книгу бросили в огонь. «Мы с той поры не ссорились ни разу», – торжествующе заключает жена¹¹⁷.

Часть вторая. Женские портреты

Глава V. Аббатиса: Хильдегарда Бингенская

В 1098 году в местечке Бёкельхейм¹¹⁸ на реке Наэ, относившемся к территории графства Спонхейм (в нынешней земле Рейнланд-Пфальц), на свет появилась девочка, которую нарекли Хильдегардой. Из какой семьи она происходила, точно не известно¹¹⁹, но родители ее были состоятельными землевладельцами. В детстве Хильдегарда часто и подолгу болела. Кроме того, ее посещали диковинные видения: мерцающие огни, движущиеся по кругу звезды… Возможно, эти необычайные способности как раз и побудили родителей дать дочери религиозное воспитание: по некоторым сведениям, уже на восьмом году жизни она поступила послушницей в монастырь Дизибоденберг. Впрочем, ее биограф дает более простое объяснение: Хильдегарда была десятым ребенком в семье, а потому отец и мать сочли себя обязанными заплатить своеобразную «десятину», посвятив свое дитя Богу.

Монастырь Дизибоденберг, в стенах которого Хильдегарда начала свой духовный путь, был основан ирландским монахом и миссионером, проповедовавшим христианство в этих краях четырьмя столетиями ранее. В начале XI века обитель была преобразована в бенедиктинское аббатство, и тогда же на территории появился отдельный женский скит, которым руководила Ютта из графского рода Спонхейм. Именно она стала наставницей одаренной послушницы. Вверенная ее опеке, Хильдегарда не только освоила обязательные предметы (Священное Писание, богослужебные книги, пение псалмов), но и приобрела приличные познания в латыни, превзойдя даже многих опытных монахинь. Вдобавок к этому, отличаясь пытливым умом, она много читала «не по программе». В возрасте около четырнадцати лет девушка приняла постриг, и ее судьба была окончательно решена.

Подавляющее большинство тогдашних монахинь, подобно Хильдегарде и Ютте, происходило из знатных семей. В позднее Средневековье социальный состав стал менее однородным: добавились представительницы мелкопоместного дворянства и крупной буржуазии. Дочери крестьян и ремесленников монахинями становились редко, сервов – почти никогда (правда, при условии уплаты штрафа сеньору серв мог послать сына учиться на священника). Вообще говоря, основным цензом для вступления в общину была даже не сословная принадлежность, а финансовые возможности. И не важно, что брать мзду от послушниц строго возбранялось каноническим правом и монастырскими уставами. Настоятельницы издревле научились обходить этот запрет, требуя от родителей давать за дочерьми «приданое» в виде земельных владений (или иного имущества, приносящего ренту) либо денег, а в некоторых случаях и бытовых вещей вроде одежды и мебели.

Уход в монастырь был привлекателен для девушек из высших слоев общества по нескольким причинам. Во-первых, он выступал альтернативой семье и браку для тех, кому родные не могли найти подходящую партию. Во-вторых, это был хороший вариант для женщин, которых в принципе не привлекало замужество и жизнь в миру, – тех, кто испытывал отвращение к браку, чувствовал призвание к духовному служению или видел в монашеской стезе способ самореализации, а может, и самоутверждения. Не будем еще забывать, что монастыри (как мужские, так и женские) являлись центрами учености, своего рода замкнутыми сообществами людей книжной культуры. Среднестатистическая насельница, правда, широким кругозором не отличалась, и все-таки не случайно, что большинство ярких интеллектуалок Средневековья, проявивших себя в сфере литературы и искусства, философии и естествознания, были именно монахинями. Соответствующие традиции были особенно развиты в Германии, где как раз и подвизалась Хильдегарда.

В отличие от позднейших эпох, в Средние века в монашеском контингенте преобладал сильный пол. Скажем, в Англии в начале XIII века к августинскому и бенедиктинскому ордену относилось свыше 600 мужских обителей с общим количеством насельников около четырнадцати тысяч и только 140 женских, объединявших порядка трех тысяч сестер. Кроме того, мужские монастыри (которые иногда еще именуют конвентами) почти всегда располагали более обширной недвижимостью и получали более щедрые пожертвования, тогда как многие женские существовали на грани нищеты.

Незавидное положение женских общин объясняется не только консервативным отношением к ним со стороны церкви, но и ограниченной ролью монахинь в тогдашнем обществе. Сегодня для нас привычно, что сестры активно вовлечены в социальную работу – занимаются преподаванием, уходом за больными, попечением о нуждающихся. В Средние века основное монашеское служение состояло в праведном образе жизни и молитве. Хотя женская община могла охотно принимать детей на обучение и воспитание, педагогика не входила в число ее основных функций. На первом плане стояла благотворительность; другое дело, что ее масштабы и формы непременно должны были подчиняться клерикальным взглядам на женщину как существо слабое и подверженное пороку. Что же касается обязанностей сестер милосердия, то монахини довольно редко выступали в этом качестве. Лишь немногие передовые подвижницы посвящали себя уходу за престарелыми и неимущими пациентами, да, собственно говоря, и сами больницы – они же приюты и богадельни – в Средние века лишь только начинали появляться.