Kitobni o'qish: «В погоне за памятью. История борьбы с болезнью Альцгеймера»

Посвящается моему дедушке

Joseph Jebelli, Dr.

IN PURSUIT OF MEMORY: THE FIGHT AGAINST ALZHEIMER’S DISEASE

Впервые публиковано на английском языке издательством Hodder & Stoughton Limited.

Печатается с разрешения Hodder & Stoughton Limited.

Все права защищены.

© Joseph Jebelli 2017

© Оформление, перевод на русский язык. ООО «Издательство АСТ»

Предисловие
«Особая болезнь»

Наука – не сакральное знание, а достояние общественности.

Роберт Кинг Мертон.

Наука, техника и общество в Англии XVII века (1988)

Когда мне было двенадцать, у дедушки появились чудачества. Я привык, что Аббас Джебелли – человек сильный и самостоятельный. Он очень любил детей и внуков и поэтому то и дело прилетал из неспокойного Ирана в Англию и объявлялся на нашей тихой бристольской улочке. Дедушка всегда привозил полные чемоданы фисташек и восточных сладостей и раздавал подарки с широкой улыбкой, от которой в уголках глаз собирались морщинки.

Все началось с необъяснимых уходов из дома. Когда дедушка бывал у нас в гостях, то вдруг вставал из-за обеденного стола – а когда мы через полчаса находили его, оказывалось, что он бесцельно бродит по окрестностям. «Прошу тебя, прекрати!» – умолял отец. «Бебакшид (прости меня)», – только и отвечал Аббас на своем родном фарси. В его ясных глазах мало-помалу поселились страх и замкнутость, как будто он утратил что-то невосполнимое. А очень скоро он перестал узнавать родных.

С ним произошло что-то странное, непонятное, «особое».

Но тогда я считал, что Аббас просто стареет. Продолжительность жизни человека вот уже много десятков лет неуклонно увеличивается. В 1940-е годы считалось, что тебе повезло, если ты дожил до 50 лет, говорил отец, но сейчас 1990-е, и дедушке было уже 74 года, он стал морщинистым старичком, и разум покидал его, как и зрение и почти все остальное.

Однако что-то в этом объяснении меня не убеждало. Я был еще маленьким и не представлял себе, как хитроумно устроен человеческий мозг, не знал, что призрачный покров, который мы зовем памятью, соткан из 85 миллиардов клеток. Возможно, меня смущало, что это странное расстройство затрагивало все без разбора. Если это «нормально», почему с бабушкой не происходит ничего подобного? Почему выступления королевы по телевизору по-прежнему яркие и увлекательные, а Аббас уже не понимает, что показывают часы? Если уж на то пошло, почему такое происходит не со всеми стариками?

Миновало семнадцать лет, и вот я стою в маленькой полутемной комнате в Неврологическом институте при Университетском колледже в Лондоне. Стеклянные мензурки, пипетки, полки с реагентами и химикатами, большая серая центрифуга. В каморке витает резкий запах этанола и слышно тихое жужжание – это волны стерильного воздуха отделяют меня от компьютеров по соседству. Я смотрю в маленький оптический микроскоп, вглядываюсь в изображение, пока не проступают контуры многочисленных круглых телец. Это мозговые клетки крысы, которые, как я надеюсь, помогут прояснить, что произошло с моим дедушкой и миллионами ему подобных, пораженных едва ли не самым страшным недугом современности – болезнью Альцгеймера.

Клетки, на которые я смотрю, уже были поражены, когда я высеял их две недели назад; они взяты у трансгенных животных, у которых болезнь прописана в ДНК. Как я и ожидал, между ними начали формироваться печально знаменитые в наши дни бляшки, темные пятна, которые наблюдают в мозге при болезни Альцгеймера – бляшки, которые четверть века назад назвали главной причиной недуга. Однако в дебрях этого неврологического кошмара таятся иммунные клетки мозга – микроглиальные клетки, или микроглия. И если действует иммуностимулятор, который я ввел в препарат, микроглия развернет мощную химическую атаку на бляшки, физически поглотит их и разрушит: этот механизм клеточной защиты называется фагоцитоз. Но вот произойдет ли это – пока под вопросом.

Такова одна из множества теорий, которые проверяют современные ученые, поскольку болезнь Альцгеймера приобретает особое значение в масштабах всей планеты. Она поразила 47 миллионов человек во всем мире и более 800 000 только в Великобритании¹. Население Земли стареет, и к 2050 году, как ожидается, болезнь Альцгеймера затронет уже 135 миллионов человек и станет второй по распространенности причиной смерти после сердечно-сосудистых заболеваний, опередив рак². Дошло до того, что практически у каждого есть знакомые – родные или друзья, – пораженные этой болезнью.

В последние годы до нас стали доходить и истории о заболевших знаменитостях. Рита Хейворт, Питер Фальк, Чарлтон Хестон, Роза Паркс, Маргарет Тэтчер – у них у всех на закате дней была болезнь Альцгеймера. Когда этот диагноз в ноябре 1995 года поставили президенту Рональду Рейгану, он опубликовал собственноручное письмо американскому народу: «Сейчас я чувствую себя превосходно. Я намерен прожить отпущенные мне Господом годы, продолжая заниматься тем же, что и всегда… К сожалению, когда болезнь Альцгеймера прогрессирует, это зачастую тяжким бременем ложится на родных. Я могу лишь надеяться, что мне удастся каким-то образом уберечь Нэнси от этих мучений»³.

Как понимает каждый, кто видел таких больных, болезнь Альцгеймера не знает жалости. Она вырывает из памяти десятилетия драгоценных воспоминаний, сформировавшихся и укорененных глубоко в нашем мозге. Медленно, но верно она пожирает автобиографию человека, то самое повествование, которое делает нас теми, кто мы есть. В своей книге «Царь всех болезней. Биография рака» Сиддхартха Мукерджи пишет, что рак – это «искаженная версия нас самих», «личность – загадочное, хотя и искаженное, отражение в зеркале»⁴. А болезнь Альцгеймера, пожалуй, можно тогда уподобить полному отсутствию отражения, мрачной бездне, отделяющей человека от внешнего мира.

Изучать болезнь Альцгеймера я начал по сугубо личным причинам. Конечно, я не рассчитывал, что сам найду лекарство от этого недуга, однако хотел разобраться, что случилось с моим дедушкой: ведь я своими глазами видел, как улетучивается его память. Мне сразу объяснили, что наука пока мало что знает о причинах болезни: они окутаны завесой тайны. Профессор Алоис Альцгеймер, в честь которого и названа болезнь, немецкий психиатр, первым описавший ее в 1906 году, назвал ее «особой болезнью». В основном он имел в виду патологию, которая лежит в основе болезни Альцгеймера. Под микроскопом доктор Альцгеймер обнаружил многочисленные бляшки и клубки волокон неизвестного вещества.

Но он не знал, что перед ним: главная причина болезни или лишь ее последствия. Этот вопрос остался без ответа, и мы до сих пор знаем очень мало о том, почему клетки мозга отмирают в таких масштабах.

Вот что нам известно. При болезни Альцгеймера человек не просто «стареет». Его мозг подвергается массированной атаке. Его одолевает целое войско белков-убийц, из них и состоят коварные черные пятна – бляшки и клубки. Они накапливаются и зреют в мозге много лет, а возможно, и десятилетий, а затем распространяются – и разъедают мозг. В гиппокампе, отделе мозга, отвечающем за память, эти бляшки нарушают электропроводимость нейронных связей и тем самым не дают мозгу создавать новые воспоминания. Когда бляшек становится больше, они запускают рост клубков – деформированных белков, которые полностью разрушают внутренний транспортный механизм нейронов. В результате начинается нейротоксическая буря, активирующая иммунную систему мозга. Однако нанесенный ущерб невосполним, и как бы ни старался наш мозг исцелиться и исправить нарушения, ничего не получается. Нейроны сдаются один за другим, будто рушится цепочка домино. Не проходит и нескольких лет с появления первых симптомов, как нейроны лобных долей и коры головного мозга начинают гибнуть, а это вызывает перепады настроения, нарушает ориентацию в пространстве, умение распознавать лица и долговременную память. Обычно для этого достаточно шести-восьми лет. В результате мозг уменьшается в размерах втрое сильнее, чем при обычном старении, и весит не больше апельсина.

Однако надежда есть. Достижения современной генетики и цитологии меняют всю картину болезни Альцгеймера. Набирают размах совместные исследования, например, в 2013 году более 200 ученых со всей Европы и из США вместе провели генетическое исследование на выборке в 70 000 больных⁵. В результате было выявлено 11 новых генов, связанных с болезнью Альцгеймера, и целая армия ученых со всего мира мобилизуется, чтобы общими усилиями разоблачить и разоружить этот страшный недуг. Эта книга отчасти и посвящена обзору их удивительных и невероятно важных трудов.

Но мне этого было мало. Шло время, я поднимался по ступенькам врачебной карьеры – последипломная практика, докторская степень по нейрофизиологии, независимые исследования по нейродегенеративным заболеваниям, научное руководство собственными студентами – и пришел к убеждению, что изучение болезни Альцгеймера не может ограничиваться лабораторными экспериментами. Парадокс биологических исследований состоит в том, что они неизбежно приводят к сужению поля зрения: чем глубже погружаешься в изучение своей задачи, тем хуже ориентируешься в области в целом. Я хотел встречаться и общаться с людьми вроде моего дедушки и его родных, изучать болезнь Альцгеймера здесь и сейчас, рассказывать об этой болезни не только с научной, но и с общечеловеческой точки зрения.

Ведь болезнь Альцгеймера, в отличие от многих других недугов, поражает не отдельного человека, а всю его семью. Ее симптомы не могут не влиять на окружающих, а потому становятся настоящей эмоциональной пыткой для родных и близких, которые вынуждены беспомощно смотреть, как те, кого они любят, постепенно уходят навсегда, хотя сердце у них бьется, легкие дышат, глаза открыты. Мне было интересно, как справляются с этим другие. Чем их истории напоминают все то, через что пришлось пройти моим родным? Чтобы ответить на этот вопрос, я искал и самих больных, и их родных, в том числе и тех, у кого диагностировали редкую раннюю форму болезни Альцгеймера, – они унаследовали болезнь от родителей и были вынуждены всю жизнь принимать мучительные решения и приносить немыслимые жертвы.

Среди первых больных, с которыми я познакомился, был Арнольд Леви. Ему восемьдесят четыре года, у него типичный случай болезни Альцгеймера, и я слушал, как сам он и его помощник Дэни рассказывают о последствиях массированной атаки на мозг Арнольда – до ужаса осязаемых последствиях. Поначалу все происходило медленно. Арнольд забывал все то, что обычно забывают старики: имена и даты, покупать продукты и оплачивать счета. Мелочи. Пустяки. Никто не придавал этому особого значения, особенно сам Арнольд. Но прошло несколько лет, и близкие поневоле задумались, что происходит. Друзья Арнольда стали замечать резкие необратимые перемены в его поведении. Ему стало трудно самостоятельно одеваться. Он забывал закрывать краны и выключать плиту, не запирал входную дверь. И разумеется, ему уже нельзя было садиться за руль.

И это было только начало. Через несколько лет стало заметно, что Арнольд часто тревожится и плохо ориентируется в обстановке. Он с каждым днем становился все забывчивее и рассеяннее, интеллект его стремительно угасал, и Арнольда это глубоко огорчало. Он перестал узнавать давних знакомых. Иногда он даже силой выгонял их из дома, перепуганный, что к нему «вломились чужие».

А скоро Арнольд уже не сможет ни говорить, ни есть, ни пить, ни глотать. Близким останется только надеяться, что прикованный к постели страдалец чуть пошевелится или вздрогнет, узнав нежное прикосновение или любимый голос. Непреодолимая сила отнимет у Арнольда последние годы жизни, и он, скорее всего, умрет от пневмонии или истощения, поскольку его разум утратит способность подчиняться даже самым простым законам выживания.

Такова жуткая реальность болезни Альцгеймера. Ученые рассказывают об этом недуге, словно детективы о преступлении, которое никак не удается раскрыть: данные против спекуляций, дедукция против предположений, истина против обмана. Мы по крупице собираем знания, а потом клетки мозга, которые мы изучаем, исчезают без следа. На конференциях мы задаем вопросы об оговорках, погрешностях и статистической значимости. Но для семей, куда пришла болезнь Альцгеймера, все совсем не так. Для нас это что-то страшное, но абстрактное – невидимый вор, затянувшееся прощание, которое, как мы теперь знаем, не объясняется старостью, но о котором почти никто больше ничего не знает. Когда я разговаривал с родными больных, то видел, что они ждут от меня ответов на свои вопросы так же отчаянно, как я – ответов на свои.

Одно было ясно: если они просветят меня, я обязан вернуть им долг. И я погрузился в изучение литературы о болезни Альцгеймера, читал все, что только мог найти. Стол был завален стопками последних новинок и кипами статей из самых авторитетных научных журналов. Я расспрашивал всех своих коллег-ученых, как меняется положение дел в этой области, ведь все развивается с быстротой молнии, и очень важно не отстать. Я объехал всю планету, побывал в самых разных лабораториях, разговаривал с учеными, беседовал с больными и их родными. Проверял собственную память. Подвергал испытаниям собственные способности к критическому мышлению, свои знания, накопленные за десять лет в научном мире. Короче говоря, я был одержим.

Это книга о прошлом, настоящем и будущем болезни Альцгеймера. Я начал исследования с самого начала, с первого описанного случая, а это было больше ста лет назад, и дошел до самых передовых исследований, ведущихся в наши дни. Это сюжет не хуже любого детектива. Я побывал и в Германии середины XIX века, и в послевоенной Англии, и в джунглях Папуа – Новой Гвинеи, и в передовых научно-исследовательских институтах Японии, в Америке, Индии, Китае, Исландии, Швеции и Колумбии, в башнях из слоновой кости – элитных академических учреждениях. Герои моей книги – эксперты-ученые со всего мира, со многими из которых мне выпала честь сотрудничать, и поразительно храбрые больные и их близкие, перевернувшие представления ученых о болезни Альцгеймера, – люди, благодаря которым мы осознали масштабы пандемии, скрывавшейся от нас столетиями, а главное – осознали, что к нашей памяти, главной нашей драгоценности, «самой чудесной» способности, по словам Джейн Остин, нельзя относиться как к данности.

Аббас прожил со своей болезнью недолго. В Иране его разум потускнел и угас, словно свеча, всего за семь лет. Он достиг неведомой цели, очутился там, куда направлялись все больные, с кем я разговаривал, там, где окажется каждый третий из тех, кто родился в 2015 году⁶. Дня не проходит, чтобы я об этом не задумался. Это и придало мне сил двигаться вперед.

О конфиденциальности

Все истории, рассказанные в этой книге, подлинные. Некоторые больные уже обрели известность из-за своей болезни и поэтому не возражали, что я привожу их настоящие имена. Однако ради соблюдения анонимности, а также потому, что в некоторых странах болезнь Альцгеймера по-прежнему приводит к стигматизации, некоторые больные предпочли остаться неизвестными. В этих случаях мне пришлось изменить имена и опустить характерные подробности. Прошу читателей уважать их право на конфиденциальность.

Часть I
Истоки

Глава первая
Психиатр с микроскопом

 
…Смешно!
Он удержать старается права,
Что сам нам отдал. Да, клянусь я жизнью,
Впадают старцы в детство.
 

Уильям Шекспир.

Король Лир (пер. Б. Пастернака)

Закончив доклад, Алоис повернулся к аудитории. В зале было почти сто человек, что обычно сулило оживленную дискуссию. Алоис – серьезный, властный, с суровым лицом, щегольскими усами, пронзительным взором и царственной осанкой, – подождал, уверенный, что вот-вот градом посыплются вопросы. Но никто не подал голоса. Неужели его не поняли? Когда молчание стало неловким, вмешался председательствующий:

– Что ж, уважаемый коллега Альцгеймер, благодарю вас за сообщение, очевидно, вопросов ни у кого не возникло.

Дело было 3 ноября 1906 года. Доктор Алоис Альцгеймер, психиатр из Мюнхена, выступал на Конференции психиатров Юго-Западной Германии в Тюбингене. В своем докладе он описал больную пятидесяти шести лет с особым, необъяснимым душевным расстройством. Звали несчастную Августа Детер.

Августу привел к Альцгеймеру четыре года назад ее муж Карл, железнодорожник, который уже восемь месяцев наблюдал, как меняется и ухудшается поведение его жены. Супруги прожили в браке 28 лет, у них была дочь; до этого момента они были здоровы и счастливы и жили совершенно нормальной жизнью.

Но все изменилось. Августу одолела необъяснимая паранойя: она почему-то решила, что у Карла интрижка с соседкой.

Однако еще сильнее Карла беспокоило, что у Августы стремительно ухудшалась память. Раньше она была образцовой немецкой домохозяйкой, поэтому Карл сразу заметил, что она пренебрегает хозяйством и ошибается, когда готовит еду. Прошло несколько месяцев, и Августа стала бесцельно бродить по квартире, прятать ценности и говорить что-то зловещее о смерти. Бред привел к панике: Августа решила, что к ним в дом хочет пробраться некий извозчик.

Карл был в полной растерянности. В то время подобные расстройства у таких молодых больных были редкостью, как и в целом по популяции, поскольку перевалить за 60 лет в 1901 году удавалось далеко не всем. Карл не знал, как быть, и привел жену в одну из самых солидных психиатрических клиник в мире – лечебницу для душевнобольных и эпилептиков во Франкфурте, которую в народе прозвали замок безумцев, что многое говорит об отношении к психическим болезням в те времена.

Недуг Августы стал первым известным нам описанным случаем заболевания, которое мы называем болезнью Альцгеймера – самой распространенной разновидностью деменции. Деменция – общий термин, охватывающий целый ряд заболеваний мозга: это и сосудистая деменция, и деменция с тельцами Леви, и лобно-височная деменция; для всех этих состояний характерна постепенная утрата когнитивных способностей в нескольких областях – в том числе памяти, речи, внимания, ориентации в пространстве и умения решать задачи. Проявлениями деменции зачастую служат изменения личности, депрессия, паранойя, возбуждение, бред и даже галлюцинации.

Когда сталкиваешься с человеком, страдающим болезнью Альцгеймера, зачастую теряешься из-за того, как огромен масштаб поражений. У моего дедушки было именно так. Четверо его детей, в том числе мой отец, так и не смирились с диагнозом. Они считали, что Аббас – просто не в меру скаредный старый чудак. Само словосочетание «болезнь Альцгеймера» было для них чем-то отвлеченным: какая-то непонятная путаница в угасающем уме. Несомненно, наша семья плохо представляла себе, что такое деменция и чем она вызывается, не говоря уже о том, сколько у нее разновидностей. Теперь мы знаем, что сказать, что у кого-то деменция, – все равно что сказать, что у человека рак, не уточняя, какой именно. Болезнь Альцгеймера – это разновидность деменции, как меланома – разновидность рака.

Теперь мы понимаем, что болезнь Альцгеймера отличается от других типов деменции, поскольку воздействует именно на те отделы мозга, которые отвечают за память и мыслительные процессы, а также обладает характерным набором структурных и химических изменений, которые заметны и на МРТ мозга, и при исследовании тканей после смерти: катастрофическая гибель нервных клеток, при которой весь мозг заполняют бляшки и клубки токсичных белков. С чисто биологической точки зрения эти бляшки – клейкие белки, которые заполняют пространство между нервными клетками. Клубки – это тоже комки клейких белков, но они формируются уже внутри нервных клеток и нитевидные по форме. Считают, что и то и другое – это своего рода молекулярный «шлак», мешающий здоровому функционированию мозга, что в конце концов приводит к болезни Альцгеймера. Но на самом деле мы вовсе не уверены, что это за бляшки и клубки, как они возникают и каким образом вызывают болезнь. Это нельзя так оставлять. По данным Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) болезнь Альцгеймера в наши дни составляет 70 % всех случаев деменции¹.

Но даже такой скромный прогресс в изучении этого недуга занял много времени.

Столетиями душевные болезни считали делом рук духов и богов. В книге «Второзаконие» древнееврейские мудрецы считали душевные расстройства карой Божией за непокорность: «Поразит тебя Господь сумасшествием, слепотою и оцепенением сердца»². Природу деменции понимали настолько плохо, что к ней относились примерно так же: если у человека деменция, он либо безумен, либо просто глуп. Тогда никто не пытался подвести под свои убеждения научную основу, и подобные болезни лечили трепанацией черепа – сверлили в нем отверстия, чтобы выпустить злых духов. А философы Древней Греции и Рима пытались добиться перемен при помощи наблюдений и научно-рационалистического подхода.

Одно из первых описаний деменции в нашем понимании этого слова оставил нам математик Пифагор, живший в VI веке до нашей эры. Он писал о неизбежной дряхлости, о периоде, когда, по его словам, «Зрелище смертного существования приходит к завершению после долгих лет жизни, до которых, к великому счастью, доживают лишь немногие из рода человеческого. Тогда организм возвращается к скудоумию самой что ни на есть младенческой поры»³. По Пифагору, человеческая жизнь разделяется на четыре сезона, подобно временам года, и старость – это зима, поэтому перемены, которые она приносит, естественны, даже если они тяжелы и неприятны. Но многим казалось, что все не так просто.

Среди самых пламенных сторонников противоположной точки зрения был римский философ Цицерон. Он считал, что «старческое слабоумие, обыкновенно называемое сумасбродством, свойственно только пустым старикам, а не всем», что можно предотвратить деменцию, если укреплять волю и дух⁴. Разумеется, эта теория – заблуждение, однако здесь мы видим первый намек на мысль, что деменция – не неизбежный результат старения. Более того, Цицерон предположил, что для профилактики деменции хороши физические упражнения, а это, как мы увидим впоследствии, весьма прогрессивная идея. Великий римский врач греческого происхождения Гален также развенчивал распространенные в те времена представления: он описывал больных, страдающих расстройством, которое сам Гален называл «дебильностью» – «медленностью ума»: это были пожилые люди, у которых «полностью исчезла грамотность и представления об искусстве. Они не в силах вспомнить даже собственное имя»⁵. Гален опроверг иррациональные древние воззрения своих предшественников и показал, что деменция – это медицинская проблема, достойная более пристального изучения.

Однако последующие века стали в этой сфере настоящей катастрофой. В Средние века вернулась вера в сверхъестественную природу болезней: деменция была карой за вероотступничество, кознями дьявола, которого надо было изгнать, последствиями «первородного греха»⁶, многих больных считали ведьмами и колдунами и обращались с ними соответственно. Однако иудеохристианская культура вдохновляла просвещенных мыслителей на создание более гуманных теорий. К заболеваниям мозга относились с состраданием, а уход за душевнобольными считался религиозным долгом. Появились различные рациональные методы лечения, в том числе диеты, ванны, травяные сборы: например, вместо красного мяса и вина рекомендовали зелень, ячменный отвар с фруктовыми соками и молоко, советовали сбор из алоэ, морозника черного и арбуза колоцинта⁷.

С началом эпохи Просвещения целый ряд открытий в физике, химии и медицине, которые сделали Исаак Ньютон, Джозеф Пристли, Джон Дальтон, Луиджи Гальвани, Алессандро Вольта и Эдвард Дженнер, указали на то, что душевные расстройства могут быть вызваны и физическими причинами. Французский философ Рене Декарт считал, что пережитые впечатления проделывают в мозге крошечные дырочки, словно иглы в льняном полотне⁸. Дэвид Хартли, английский врач XVIII века, утверждал, что ощущения и память создаются вибрациями нервов, а если вибрации очень сильны, это вызывает душевную болезнь⁹. При всей своей неполноте и нечеткости подобные теории были избавлены от мистицизма и веры в сверхъестественное.

Переломный момент наступил, когда французский психиатр Филипп Пинель первым разделил все то, что без разбору называли «безумием», на различные типы душевных заболеваний; он говорил, что называть всех таких больных «сумасшедшими» неправильно и неточно. Пинель работал в парижской лечебнице Бисетр и призывал сочувствовать несчастным душевнобольным и отказаться от насилия по отношению к ним. Он часами разговаривал со своими пациентами и потребовал, чтобы с них сняли железные кандалы. Душевными болезнями Пинель начал заниматься после самоубийства близкого друга и в 1797 году ввел термин «деменция» (фр.démence – «нарушение ума»), положив начало современной психиатрии¹⁰. В 1838 году самый одаренный ученик Пинеля Жан-Этьен Эскироль решительно осудил все оставшиеся стигмы: «Если у человека деменция, он лишился благ, которыми когда-то наслаждался, он богач, превратившийся в нищего. А идиот, напротив, всегда был несчастным нищим»¹¹.

Спустя 36 лет, 14 июня 1864 года, родился Алоис Альцгеймер.

Рос Альцгеймер в маленьком баварском городке Маркбрайт, где на мощенных булыжником улочках стояли сказочные домики, высились замки в романском стиле и царило католическое право. Отец Алоиса Эдуард Альцгеймер был нотариусом; его первая жена умерла от родильной горячки. После года траура Эдуард женился на ее сестре Терезии, и у супругов было шестеро детей. Алоис был старшим.

В 1883 году в возрасте девятнадцати лет он первым в семье подал документы в медицинскую школу и поступил в Берлинский университет, где величайшие светила того времени уже творили историю науки. Именно там в 1858 году застенчивый энциклопедист Рудольф Вирхов добился прорыва в нашем понимании основ биологии. Вирхов утверждал, что причина любой болезни – в клетках, основной структурной единице всех организмов. «Организм, – писал Вирхов, – это государство клеток, где каждая клетка – гражданин. Болезнь – это всего лишь ссора граждан государства, вызванная воздействием внешних сил¹².

После пяти лет обучения в соответствии с этими идеями доктор Алоизиус Альцгеймер – он же просто Алоис – получил лицензию на право вести медицинскую практику в Германской империи. Он интересовался психиатрией, поэтому подал заявление на место интерна во Франкфуртской лечебнице для душевнобольных и получил должность в тот же день. Когда Альцгеймер пришел на службу, оказалось, что работы и в самом деле невпроворот. Директор лечебницы Эмиль Сиоли отчаянно нуждался в помощи: единственный фельдшер ушел на покой, а единственный дежурный врач, оказывавший симптоматическую помощь, получил должность в другом месте. Альцгеймеру было всего 24 года, ему предстояло отвечать за 254 больных, а наставник у него был только один, и тот падал с ног от усталости.

Снаружи здание лечебницы выглядело помпезно, однако внутри все было совсем иначе. Как и почти все в Германии в те годы, заведение претендовало на особый подход к лечению и поэтому придерживалось современного принципа ухода за пациентами – «режима нестеснения», который придумал английский психиатр Джон Конолли ради более гуманного обращения с душевнобольными. Смирительные рубашки были под запретом. Однако, как выяснил Альцгеймер, у этого подхода были свои недостатки: ведь «нестеснение» означало и отказ от насильственного кормления и гигиены. А поскольку больных было так много, а персонала так мало, условия в лечебнице давно вышли из-под контроля. Вот как писал об этом сам Альцгеймер:

Повсюду по углам сидели больные, плевались и ругались, они вели себя отвратительно, были странно одеты и совершенно не слушались врача. Распространены были самые грязные привычки. Карманы некоторых больных были набиты всевозможным мусором, у кого-то везде были тайники с бумагой и письменными принадлежностями, кто-то носил кипы бумаги под мышками. А убедить больного следовать правилам гигиены и сделать что-то, чтобы грязи стало меньше, было возможно только скандалами, преодолевая упорное сопротивление¹³.

Альцгеймер тут же взялся за реформы. Он предписывал особенно неподатливым больным продолжительные ванны, чтобы успокоиться, оборудовал просторные консультационные кабинеты, где врачи могли поговорить с больными, наладить какой-то диалог, и особые комнаты, предназначенные исключительно для изучения тканей мозга под микроскопом. Там Альцгеймер погрузился в исследования. Вдохновленный годами обучения в Берлинском университете, молодой доктор часами просиживал над микроскопом и проанализировал сотни проб, взятых у больных. Началась охота на биологические причины заболеваний мозга.

Однако Альцгеймеру недоставало нужного инструментария, и он получил его от коллеги и единомышленника Франца Ниссля. Ниссль, мюнхенский врач, которому было тогда 29 лет, разрабатывал методику, придуманную еще на студенческой скамье полдесятка лет назад. Ниссль окрашивал образцы тканей мозга различными химическими красителями с экзотическими названиями вроде «крезиловый фиолетовый» и «толуидиновый синий» и смотрел, не проявятся при этом ранее незамеченные структуры тканей. В результате он получил просто поразительные изображения. Теперь при ярком свете даже человеческий глаз различал детали отдельных нервных клеток – размеры, форму, расположение, внутреннее устройство. «Окрашивание по Нисслю» стало настоящей сенсацией, и ученые по всему миру с его помощью выявили самые разные структуры мозга. Сам Альцгеймер называл этот метод «прямо-таки великолепным».

Благодаря преобразованию лечебницы, микроскопическим исследованиям и множеству сторонников среди величайших мыслителей Альцгеймер сделал блестящую карьеру. Он читал лекции по всей стране – описывал интересные случаи и показывал прекрасные изображения, полученные под микроскопом благодаря окрашиванию по Нисслю. Коллеги называли его «психиатр с микроскопом».

В 1894 году весьма состоятельная дама по имени Сесилия Гейзенгеймер, вдова торговца бриллиантами, набралась отваги и сделала Альцгеймеру предложение. Альцгеймер познакомился с ней в Алжире, куда его позвали лечить ее мужа Отто Гейзенгеймера. Отто и Сесилия путешествовали по Северной Африке с научной экспедицией, когда несчастного Отто постиг прогрессивный паралич (неврологическое расстройство, вызванное последней стадией сифилиса). Положение было серьезное, поэтому Альцгеймера, чья репутация теперь говорила сама за себя, попросили сопровождать супругов домой, в Германию. Они добрались лишь до юга Франции, где Отто скончался в больнице Святого Рафаэля. В последующие годы Альцгеймер опекал вдову Отто, и между ними возникла взаимная симпатия. Сесилия была «женщиной высокообразованной и отличалась добросердечием», как писала впоследствии одна из ее внучек¹⁴. 14 февраля 1895 года Алоис и Сесилия поженились, у них было трое детей. Альцгеймер еще никогда не был так счастлив – и в личной, и в профессиональной жизни.

Шесть лет спустя Сесилия умерла – предположительно от болезни почек. Ей был 41 год. Альцгеймер был в отчаянии. Все складывалось так прекрасно – а теперь он остался один с тремя маленькими детьми на руках. На помощь ему пришла его незамужняя сестра Элизабет.

Прошло девять месяцев. 26 ноября 1901 года убитый горем Альцгеймер прилежно исполнял свои обязанности в лечебнице. Он искал утешения в работе: принимал еще больше больных, позднее прежнего засиживался в больнице по вечерам. И не подозревал, что больная, благодаря которой его имя войдет в историю, сидит перед ним и ест на обед свинину с цветной капустой.

Августа Детер поступила в лечебницу недавно, и ее случай заинтересовал Альцгеймера. Больная то была спокойна и безмятежна, то вдруг пугалась, терялась, металась по палате и царапала лица другим больным. Альцгеймер подробно расспрашивал ее, показывал различные предметы – книгу, карандаш, связку ключей – и просил их назвать. Всем, кто замечал первые признаки болезни Альцгеймера у родных и близких, зачастую особенно бросаются в глаза подобные мелкие оплошности – когда ключи от машины почему-то оказываются в холодильнике, одежда – в кухонном шкафчике, а, скажем, чайник или почтовые конверты вдруг пропадают, а потом находятся в совершенно неожиданных местах. Альцгеймер просил Августу написать, как ее зовут, та выводила «Фрау», а потом вдруг забывала, что дальше, и такого Альцгеймер еще никогда не видел. Поначалу он назвал состояние Августы «амнестическое расстройство письма».

Прошло несколько месяцев; Августа все сильнее теряла ориентацию, становилась все забывчивее, у нее появились различные чудачества. И то и дело она настойчиво заглядывала Альцгеймеру в глаза и повторяла: «Я, так сказать, потеряла себя».

Альцгеймера все это очень интересовало. Состояние Августы совпадало с прежними описаниями деменции, расстройства, при котором больной терял ориентацию в окружающем мире; пока что этому недугу не нашли никакого объяснения, кроме того, что больной так «стареет». Но Августе исполнился всего 51 год, и для этого она явно была слишком молода. Альцгеймер осматривал Августу ежедневно, искал в ее поведении хотя бы какие-то намеки, которые пролили бы свет на глубинную причину болезни. Однако состояние Августы неуклонно ухудшалось, и в конце концов Альцгеймеру уже не удавалось добиться от нее внятных ответов. В мае 1902 года в ее истории болезни была сделана последняя запись: «Августа Д. агрессивна, кричит и машет руками при любой попытке ее осмотреть. Кроме того, она иногда принимается кричать спонтанно и не может успокоиться по несколько часов, и приходится держать ее в постели. Насколько можно судить, она больше не соблюдает принятый в лечебнице распорядок приемов пищи. На спине у нее образовался нарыв»¹⁵.

Альцгеймер в этом непостижимом случае сделал все, что мог, и решил, что пора двигаться дальше. Он не мог больше ничего выяснить, пока Августа жива. К тому же ему предложили место в клинике всемирно известного психиатра Эмиля Крепелина в Мюнхене. Алоис ушел из франкфуртского «Замка безумцев», где проработал пятнадцать лет.

Это было мудрое решение. Крепелин был старше Альцгеймера всего на шесть лет, однако уже стяжал всемирную славу, поскольку написал несколько учебников по психиатрии, где выражал убежденность, что все душевные болезни имеют биологическую природу, а Альцгеймер и сам склонялся к такому выводу.

Были у этой идеи и противники. Воображением немцев – и ученых, и простых обывателей – завладели теории Зигмунда Фрейда, а это привело к расколу в научном сообществе, из-за которого и потерпел неудачу доклад Альцгеймера в ноябре 1906 года. Представления Зигмунда Фрейда о работе мозга и ее нарушениях, неординарные и элегантные, были очень притягательны. Подавленные детские воспоминания, эдипов комплекс, ид, эго и суперэго – вот лишь несколько понятий, при помощи которых Фрейд объяснял причины психиатрических болезней, которые, по его словам, способно полностью исцелить тонкое искусство психоанализа. А в то время на излечение от психических расстройств было так мало надежды, что неудивительно, что новый подход австрийского доктора оказался таким соблазнительным.

Между тем Сиоли во франкфуртской лечебнице не спускал глаз с главной пациентки Альцгеймера. Однако бесприютный разум Августы достиг конца пути. 6 июня 1906 года Альцгеймеру сообщили, что Августа скончалась. Тогда Альцгеймер попросил прислать ему мозг Августы на исследование в Мюнхен, в новую лабораторию.

Первым, что бросилось в глаза Альцгеймеру, когда он увидел на своем лабораторном столе маленький комок мягкой беловатой ткани, было именно то, какой он маленький. Кора головного мозга, его верхний слой, лишилась огромного количества ткани, как видно, в результате массовой гибели нервных клеток. Эти биологические руины окаймляло что-то вроде шрамов из клеток других типов. Но самое зловещее и удивительное Альцгеймер увидел, когда посмотрел в микроскоп.

Мозг был испещрен черными частичками неведомого вещества. Они пристроились в пространстве между нервными клетками. Иногда они были гораздо больше окружающих клеток, иногда меньше. И в отличие от съежившихся умирающих клеток мозга, текстура этих образований была шероховатой, неоднородной, что, несомненно, говорило об их независимой природе. Из чего состояли эти частички – или бляшки, как их стали называть впоследствии – и откуда они взялись, оставалось загадкой. Альцгеймер назвал их продуктами развития <болезни>.

Однако по наличию этих бляшек можно было заключить – или, по мнению Альцгеймера, по меньшей мере обоснованно предположить, – что расстройство мозговой деятельности, которое до этого считали чисто психологическим, имеет сугубо биологические причины. Преисполнясь решимости, Альцгеймер продолжил изучение проб ткани и обнаружил еще одну поразительную особенность. Среди остатков погибших нервных клеток было и другое темное вещество – на сей раз не комки, а скорее нити. Как будто внутри остова мертвой клетки скопились неоднородные клубки какой-то субстанции. Но был ли это тот же враг в ином обличье или совсем другая его разновидность, оставалось совершенно неясным.

Когда Альцгеймер показал свои находки Крепелину, ученые поняли, что стоят на пороге открытия. С клинической точки зрения заболевание Августы напоминало форму деменции, однако очень странный, неестественный характер патологии указывал на то, что это какое-то особое, самостоятельное заболевание. Альцгеймеру не терпелось поделиться с миром своим открытием, и он начал готовиться к докладу на Конференции психиатров Юго-Западной Германии, до которой оставалось всего несколько месяцев.

Звучали негромкие голоса, поскрипывали стулья – это звезды первой величины в интеллектуальном мире рассаживались в старинном университетском зале. Возможно, Альцгеймер волновался перед выступлением, однако ничем этого не показал. И очень хорошо, если учесть, кто собрался слушать его: среди слушателей был и легендарный Ганс Куршманн, описавший наследственную мышечную дистрофию, которую в наши дни называют миотонической дистрофией, и Роберт Гаупп, достигший революционного прорыва в изучении психозов благодаря исследованию случая Эрнста Вагнера, немецкого серийного убийцы, и Карл Юнг, самый верный ученик и последователь Зигмунда Фрейда, которому в ближайшем будущем предстояло стать знаменитым наследником фрейдистской психологии. Однако все они нервировали выступающего гораздо меньше, чем сам председательствующий – Альфред Хохе, стяжавший сомнительную известность мнением, что душевнобольных следует убивать, если они не приносят пользы обществу (в дальнейшем эта «очаровательная» идея распространилась и на представителей «низших рас», что позволило нацистам подвести под свои зверства научную основу). Однако Альцгеймер был убежден, что его находки вызовут интерес. Он перевел дух и начал доклад под названием «Особая болезнь коры головного мозга».

С медицинской точки зрения случай моей больной Августы Д. отличался настолько особой клинической картиной, что его нельзя было отнести ни к одной известной болезни…

…У нее были тяжелейшие нарушения памяти. Если ей показывали предметы, в целом она называла их точно, но затем тут же снова все забывала…

…По всей коре головного мозга, особенно в верхних слоях, обнаруживаются повреждения размером с просяное зерно, для которых характерно отложение особого вещества в коре…

…с учетом всего этого перед нами, очевидно, особый болезненный процесс¹⁶.

Последовавшее молчание огорчило, но не удивило Альцгеймера. Нейрофизиология была еще в зачаточном состоянии, а ученые были увлечены фрейдистскими психоаналитическими теориями. Более того, остаток конференции был в основном посвящен фрейдистской психологии, вызвавшей оживленную дискуссию. И хотя председательствующий обычно приходит на выручку оратору, очутившемуся в таком неловком положении, неудивительно, что Хохе, сторонник евгеники, предпочел промолчать. В сборнике материалов конференции выступление Альцгеймера было названо «не вполне соответствующим требованиям к краткому докладу» – едва ли заслуженно.

Но ведь мы знаем, что когда речь идет о восприятии новых идей, у науки плохая репутация. Мы, ученые, тешим себя мыслью, будто мы холодные, объективные и беспристрастные исследователи данных. Однако когда эти данные меняют устоявшуюся парадигму, это зачастую подрывает основы трудов, которым иные гордецы посвятили всю жизнь. Так было в 1906 году, и так происходит и сейчас.

Альцгеймер умер от сердечного приступа в 1915 году, в 51 год. После Тюбингенской конференции он продолжал исследования и выявил еще четыре случая, похожих на случай Августы. В 1910 году Крепелин воздал должное стараниям Альцгеймера в своем последнем учебнике «Руководство по психиатрии», где «особая болезнь» впервые была названа болезнью Альцгеймера.

Значение трудов Альцгеймера невозможно переоценить. Он связал физическое состояние мозга Августы с ее непостижимым поведением и тем самым заставил коллег пересмотреть свои представления. Альцгеймер ясно показал, что причины деменции – не в психологии, что ее загадочная природа, вероятно, лежит в области биологии. И эту загадку необходимо срочно решить.

Глава вторая
Настоящая эпидемия

У историка науки возникает искушение воскликнуть, что при перемене парадигмы меняется весь мир.

Томас Кун.

Структура научных революций (1962)

В течение десятилетий после того, как баварский врач впервые описал болезнь, получившую его имя, ученые, патофизиологи и психиатры жарко спорили о том, что же Альцгеймер на самом деле открыл. Одно несомненно: Альцгеймер обнаружил уникальную разновидность патологии мозга, для которой характерны «особые» бляшки и клубки среди остатков мертвых нервных клеток. Но сложность состояла в том, что эти так называемые «характерные признаки» болезни Альцгеймера обнаруживаются и в мозге людей, у которых не было ни малейших умственных отклонений, если они прожили достаточно долго. Более того, при вскрытии у четверти покойников старше шестидесяти обнаруживают бляшки и клубки, даже если на момент смерти они были в здравом уме и твердой памяти. А Августе Детер было всего 56 лет. Может быть, ее мозг просто преждевременно состарился по какой-то причине? Если так, то дело жизни Альцгеймера оказывалось под вопросом – ведь старение мозга никак нельзя назвать болезнью.

Здесь и таится проблема. При деменции, в отличие от рака или инфекционных болезней наподобие туберкулеза или оспы, нет очевидных физических отклонений, которые можно было бы лечить терапевтически – ни злокачественной опухоли, ни чужеродного патогена. Не с чем бороться. Как будто мозговые клетки отмирают по собственной воле.

Многие исследователи считали, что из-за этого загадка не имеет решения. Болезнь Альцгеймера пряталась за дымовой завесой нормального старения, подобно тому как в пору младенчества медицины истинные причины болезней скрывались под покровом мифологии и суеверий.

Возникшая неопределенность раздражала сторонников Альцгеймера, и в середине 1920-х годов они решили дать окончательный ответ на этот вопрос. Если болезнь Альцгеймера – это болезнь, прежде всего нужно определить ее симптомы. Среди единомышленников Альцгеймера был и Эрнест Грюнталь, немецко-швейцарский психиатр, ученик Крепелина, впоследствии вынужденный бежать из Германии из-за своего еврейского происхождения. В 1926 году Грюнталь описал самые, по его мнению, бесспорные отличительные черты болезни. В их число вошли постепенная потеря памяти, нарушения восприятия, небрежность в работе, неряшливость и неопрятность, дезориентация в пространстве и времени, сокращение словарного запаса, нечеткая речь, притупление когнитивных навыков, крайняя раздражительность, беспорядочные движения¹.

При такой пестроте симптомов не приходится удивляться, что труды Грюнталя не стали особенно авторитетными. У разных больных эти симптомы проявлялись по-разному, а иногда и вовсе отсутствовали. С учетом этого некоторые психиатры предположили, что болезнь Альцгеймера и деменция – одно и то же с той лишь разницей, что первая протекает гораздо тяжелее и поражает относительно молодых людей. Кто-то считал, что у болезни Альцгеймера много подтипов, которые зависят от личности и условий жизни больного. Начали появляться размытые, произвольные возрастные критерии болезни. Считалось, что верхний предел болезни Альцгеймера – 55 лет, а если подобные симптомы проявляются в более пожилом возрасте, это уже деменция. В 1940-е годы планку подняли до 65 и даже 70 лет, но пределы были так расплывчаты, что договориться о классификации не удавалось.

Фрейдисты воспользовались этой неопределенностью, чтобы в очередной раз заявить, что биологические причины играют незначительную роль, и подчеркнуть главенство своих представлений. Дэвид Ротшильд, американский психиатр, учившийся психоанализу, в 1941 году заявил, что деменция вызывается «факторами в основном личностной природы»².

Возникшая путаница сильно подорвала уверенность школы Альцгеймера и грозила вернуть исследования деменции в средневековье, а между тем именно в те годы психиатрические больницы Европы и Америки отмечали, что количество больных с этим диагнозом резко повысилось. «Наши учреждения с годами превратятся в обширные лазареты, где молодым людям с излечимыми заболеваниями останется сравнительно мало места», – предупреждал Ричард Хатчингс в своем президентском обращении к Американской психиатрической ассоциации в 1939 году.

В здравоохранении назревал кризис, поэтому нужно было как можно скорее изменить представления общества об этом заболевании. Пришло время для появления новой породы исследователей.

«Ну и что мне со всем этим делать?» – думал Майкл Кидд, выходя с собеседования. Он-то хотел обсудить свои последние находки в области заболеваний сетчатки – он был положительно очарован простотой и элегантностью ее слоистой клеточной структуры, – а теперь его наставник требовал, чтобы он изучал мозг при помощи сложного новомодного устройства под названием электронный микроскоп.

Дело было в октябре 1961 года. Кидд, врач, завершавший исследования по нейрофизиологии в Университетском колледже в Лондоне, наотрез отвергал все советы, связанные с карьерным продвижением. Он учился в Эшфорде, маленьком кентском городке, и сначала поступил в ВВС Великобритании, где служил операционным медбратом, после чего получил высшее медицинское образование в престижном Университетском колледже, а затем был принят туда на должность исследователя. Но теперь его контракт заканчивался, и оставался только один вариант – попробовать перейти в больницу на Мейда-Вейл на севере Лондона, где собирались при помощи последних достижений техники изучать разновидность деменции, так называемую болезнь Альцгеймера, о которой Майкл не имел ни малейшего представления, так что перед собеседованием пришлось восполнять пробелы³.

А Роберт Терри ни в чем не сомневался. Он был на десять лет старше Кидда и уже провел несколько лет в Париже – учился работать с электронным микроскопом в рамках курса патологии. Во время Второй мировой войны он служил в Восемьдесят второй Воздушной дивизии. Коллеги считали его человеком «сильным», «серьезным», «исключительно дельным»⁴. А теперь он работал в Нью-Йорке, в Медицинском колледже имени Альберта Эйнштейна в Бронксе, и ему не терпелось испытать микроскоп в чем-нибудь новом и оригинальном. Именно такой ему и виделась болезнь Альцгеймера – нехоженое поле, задача, которую никто в его области не пытался решать, насколько ему было известно.

Электронный микроскоп – трехметровая махина весом в полтонны – больше напоминал перископ подводной лодки, а не обычный микроскоп. При таких габаритах под него в большинстве лабораторий отводили отдельное помещение. Он был изобретен в 1930-е годы, а до этого ученые полагались на оптический микроскоп, который придумал голландский биолог-любитель Антони ван Левенгук (открывший с его помощью красные кровяные тельца). Оптический микроскоп собирает видимый свет при помощи системы линз и добивается увеличения до 1000 раз. А электронный микроскоп, который изобрели немецкие физики Эрнст Руска и Макс Кнолль, строит изображение при помощи пучка электронов и способен увеличивать предметы в два миллиона раз, то есть в 2000 раз сильнее прежнего. В 1937 году венгерский физик Ладислав Мартон начал с его помощью делать изображения биологических образцов и опубликовал первые снимки бактерий, полученные на электронном микроскопе. Вскоре после этого и другие исследователи получили фото крылышек мухи, вирусов и клеток кожи.

Для исследований болезни Альцгеймера это была настоящая революция. Под обычным микроскопом клетки мозга похожи на скопление планет на ночном небе, а под электронным получается словно бы съемка со спутника: на каждом небесном теле видны континенты, горные кряжи, раскинувшиеся города. В европейских и американских лабораториях без электронного микроскопа было уже не обойтись. И вот тогда Кидд и Терри и приступили к изучению подробностей ландшафта мозга, пораженного болезнью Альцгеймера.

Кидд и Терри независимо брали пробы мозговой ткани у живых больных болезнью Альцгеймера и при помощи электронного микроскопа рассматривали бляшки и клубки⁵. Ни тот, ни другой не представляли себе, чего можно ожидать. Они тщательно нацеливали электронный душ – и в поле зрения выползал призрачный темный силуэт. Бляшки Альцгеймера, еще недавно такие далекие и непонятные, уже не напоминали россыпь маленьких безобидных частичек. Теперь стало видно, что каждая бляшка – это огромный ком переплетенных черных нитей, спутанных, будто моток колючей проволоки. Теперь стало понятно, откуда взялась их разрушительная сила. Эти темные нити сокрушали нервные клетки, а иногда прямо-таки прошивали их насквозь.

Еще пристальнее вглядевшись в эти руины, ученые вскоре натолкнулись еще и на какие-то узлы вещества, которые словно бы душили клетки изнутри. И почти сразу стало понятно, что этот враг совсем иного рода. Эти волокна были на удивление аккуратно скручены в жгуты, очень похожие на двойную спираль ДНК, которую открыли десятью годами раньше Уотсон и Крик.

«Хочешь понять функцию – пойми структуру», – учил, как известно, Крик. Кидд и Терри мыслили в этом же ключе и начали изучать атомную архитектуру бляшек и клубков, сравнивали с тем, что они уже знали о поведении органических молекул. Они и не подозревали, что только что заключили важнейший союз со стремительно развивающейся наукой биохимией.

Ученые единодушно заключили, что компоненты бляшек очень напоминают вещество под названием амилоид. Этот термин ввел в обращение Рудольф Вирхов в 1854 году – латинское словоamylum («крахмал») с греческим суффиксом «-оид» – «подобный»; Вирхов принял это вещество за разновидность сахара. К тому времени, как Кидд и Терри приступили к исследованиям, уже было установлено, что на самом деле амилоиды состоят из больших белков.

Белки – это химические рабочие лошадки живой материи. В любой клетке организма тысячи разных белков. Одни, простые и маленькие, и исполняют рутинные задачи – например, поддерживают структуру клетки, – другие, большие и сложные, играют множество ролей в различных задачах: обеспечивают мобильность клетки, коммуникацию и защиту от рака. Белки состоят из цепочек аминокислот, свернутых в сложные трехмерные структуры, и служат в клетке «актерами» (а, скажем, гены просто пишут «сценарий», «инструкции», по которым строятся белки). То есть гены – источник жизни, однако состоит она из белков. Но иногда какой-нибудь белок ломается, пропадает с радара и откладывается в органах и вокруг них. К шестидесятым годам ученые начали замечать интересную особенность амилоидных отложений: их много при многих заболеваниях, в том числе при диабете, почечной недостаточности и некоторых сердечно-сосудистых болезнях. Видимо, болезнь Альцгеймера тоже следовало включить в этот список.

Однако между учеными вышел спор по поводу структуры клубков. Кидд был поражен ее сходством с ДНК и на этом основании назвал ее «двойными спиральными волокнами». А Терри, напротив, полагал, что каждая нить – это тонкая трубочка, «скрученная нейротрубка». Я видел эти нити в лаборатории и, признаться, часто думаю, что и то, и то – правда. Казалось бы, мелочи, но правильный ответ был необходим как воздух: такого рода дотошность в свое время помогла ученым понять, как ведут себя вирусы.

В течение ближайших тринадцати лет ни Кидд, ни Терри не могли разобраться, кто же прав. А затем, в 1976 году, опираясь на данные новейших моделей электронного микроскопа и достижения биохимии, Терри обнаружил, что прав был Кидд: волокна действительно представляют собой странную двойную спираль, по структуре похожую на ДНК.

Знать структуру клубков было очень важно, поскольку стало ясно, что они фундаментально отличаются от бляшек – те были сферическими и содержали будто бы стопки амилоида, сложенные друг на друга, словно ступени на лестнице. Это дало основу для дальнейших вопросов о взаимоотношениях бляшек и клубков. Что появляется сначала, а что потом? Может быть, одно – причина другого? И нужно ли наличие и бляшек, и клубков, чтобы возникла болезнь?

Теперь нужно было сдернуть с болезни Альцгеймера покров «нормального» старения. «К старческому слабоумию нужно было подойти серьезно, а для этого, кроме всего прочего, осознать, что это не социальная, а скорее научная проблема, – писал историк науки Джесс Бэллинджер. – Следовало изучать не столько процесс старения как таковой, сколько непосредственную реальную угрозу – страшную болезнь»⁶. Иначе говоря, то, что болезнь Альцгеймера свойственна пожилым, было не так уж и важно. Это болезнь, и ее требовалось распознать и четко определить. Но для этого необходимо было провести корреляцию между болезнью Альцгеймера и патологией мозга: ученым предстояло доказать, что болезнь Альцгеймера можно выявить и количественно оценить при изучении тканей мозга.

Задача оказалась не из легких. Биология старения мозга остается одной из главных тайн нейрофизиологии. Здоровый мозг между 50 и 80 годами уменьшается в размерах и теряет в весе примерно на 10 %. В ходе этого процесса какое-то количество клеток отмирает естественным образом, но в основном они просто уменьшаются и начинают медленнее функционировать – вот почему у пожилых людей часто наблюдается легкая забывчивость и иногда возникают сложности с речью и повседневными делами. Но по-прежнему неясно, почему бляшки и клубки накапливаются и при нормальном старении. Поэтому главная загадка, на которую должны были ответить первые исследователи, заключалась в том, чтобы разобраться, почему у некоторых людей есть бляшки и клубки, но при этом нет никакой болезни Альцгеймера.

В 1966 году группа английских ученых из Университета Ньюкасла во главе с уроженцем Венгрии Мартином Ротом придумала именно такой эксперимент. Рот полагал, что главная причина, по которой попытки первых исследователей связать бляшки и клубки с физическими проявлениями болезни Альцгеймера потерпели неудачу, состояла в том, что мы подходили к задаче не с той стороны. Он сказал, что сначала проводить посмертное исследование ткани мозга, а затем ретроспективно пытаться объяснить полученными данными клиническую картину при жизни пациента – это ошибка. К тому же это ненаучно: клиническая картина при болезни Альцгеймера строилась на больничных медицинских картах, записи в которых делали люди, которые, как бы они ни старались, наверняка описали бы одного и того же пациента по-разному. Нужен был более объективный метод, позволяющий точно оценить состояние больного с подозрением на болезнь Альцгеймера при жизни, наблюдать за состоянием его мозга вплоть до вскрытия и лишь тогда искать биологические корреляции.

Рот заручился помощью патофизиолога Бернарда Томлинсона и психиатра Гэри Блессида, которые, как и сам Рот, полагали, что деменцию так долго упускали из виду в основном потому, что методы ее определения были очень грубыми. Для начала ученые разработали «шкалу деменции» – тест для оценки когнитивных способностей пациента. Каждые полгода какой-нибудь близкий родственник больного должен был поставить страдальцу баллы по целому ряду вопросов, касавшихся повседневных привычек, домашних дел, изменений личности и памяти. Например, как больной управляется с небольшими денежными суммами, помнит ли, что нужно купить в магазине, может ли без посторонней помощи одеться и поесть, в состоянии ли назвать дату начала Второй мировой войны и сказать, кто сейчас премьер-министр. А главное, исследование охватило и пожилых людей, у которых, как считалось, не было когнитивных нарушений: тогда стало возможным понять, какие симптомы связаны с болезнью Альцгеймера, а какие объясняются просто старческой забывчивостью. А когда мозг испытуемого оказывался на лабораторном столе, исследователи считали бляшки и сравнивали тяжесть поражения с оценками по шкале деменции, собранными за последние несколько лет жизни пациента.

Результаты говорили сами за себя: налицо однозначное соответствие между оценками по шкале деменции и количеством бляшек. Чем выше первые, тем, как вы сами догадались, больше второе. В своей фундаментальной статье, опубликованной в журналеNature, Рот, Томлинсон и Блессид заключили: «Бляшки не просто ответственны за патологию старческого психического расстройства: доказано, что плотность образования бляшек в мозге тесно связана с количественными оценками интеллектуальных и личностных нарушений у пожилых испытуемых»⁷.

А главное – ученые обнаружили, что само по себе старение не объясняет количества бляшек, наблюдаемого при болезни Альцгеймера. Поэтому ученые закончили свою статью не без ложной, как сейчас представляется, скромности: «Факты говорят о том, что бляшки и связанные с ними процессы, вероятно, также заслуживают изучения при помощи более точных методов измерения, чем те, которые применялись в этом исследовании».

Историк науки и философ Томас Кун, живший в ХХ веке, как-то заметил, что великие научные открытия редко совершаются шаг за шагом, стабильно и последовательно. Скорее, они происходят в виде «сдвигов парадигмы»: одна понятийная картина мира сменяется другой⁸. Пробные микроскопические исследования Кидда и Терри в сочетании с переломной работой Рота, Томлинсона и Блессида, которым удалось сдернуть завесу тайны, и обеспечили сдвиг парадигмы в представлениях о деменции. Ученые изобразили бляшки и клубки в виде резкого рельефа на фоне остальной мозговой ткани и при помощи технологических новинок, а также строгих научных методов и тщательности в исследованиях обеспечили радикальную перемену в определении проблемы и подходе к ней. Они ясно показали, что болезнь Альцгеймера – страшный недуг, требующий таких же срочных мер, как и рак или инсульт. И если больные, страдающие иными заболеваниями, свойственными старческому возрасту, достойны точной диагностики и лечения, то к болезни Альцгеймера это относится в той же степени. Исследователи заставили медиков разрабатывать терапию, которую раньше было принято считать бесполезной.

Вскоре раздались и другие голоса. В числе прочих это был врач и ученый Роберт Кацман, который своими глазами наблюдал, как борется с этой болезнью его теща, и стал непреклонным лидером движения за изучение болезни Альцгеймера. В 1976 году он опубликовал в журналеArchives of Neurology эпохальную редакционную статью под названием «Широкая распространенность и злокачественность болезни Альцгеймера» (The prevalence and malignancy of Alzheimer’s disease), где утверждал, что настало время отказаться от представлений, будто болезнь Альцгеймера и деменция – это совершенно разные заболевания.

«Эти болезни не могут различить ни врачи-клиницисты, ни невропатологи, ни электронный микроскоп, единственный критерий – возраст больного, – писал Кацман. – Мы убеждены, что настала пора отказаться от произвольного различия по возрасту и принять единое обозначение – болезнь Альцгеймера»⁹. В этом контексте Кацман высказал предположение, что болезнь Альцгеймера – биологическое нарушение, наблюдающееся по всему возрастному континууму. Дебют болезни в редких случаях наблюдается у больных средних лет, до шестидесяти, после чего его вероятность предсказуемо повышается с каждым десятилетием.

Многие ученые согласились с такой точкой зрения, и тогда стало очевидно, что болезнь Альцгеймера – одна из основных причин смерти: в одной только Америке она занимает четвертое место. Так что это гораздо более грозная болезнь, чем мы думали. Население планеты неуклонно стареет, и теперь к болезни Альцгеймера относятся по заслугам: это неотвратимая глобальная эпидемия.

Глава третья
Лекарство для памяти

Жизнь – это химия.

Я. Б. ван Гельмонт.

Ortas Medicinae (1648)

5 ноября 1986 года президент Рональд Рейган обратился к американскому народу с призывом изучать болезнь Альцгеймера и распространять знания о ней: «Пока не существует никаких методов лечения, никаких лекарств… но мы надеемся, что исследования помогут нам преодолеть это бедствие, которое, как мы теперь знаем, представляет собой болезнь»¹. Те ученые, кто уже давно стремился доказать, что болезнь Альцгеймера – это отнюдь не нормальный процесс старения, сочли, что публичное признание эпидемии этого недуга стало переломным моментом. За три года до этого президент Рейган объявил ноябрь Национальным месяцем борьбы с болезнью Альцгеймера в США. Впоследствии этот недуг постиг и самого Рейгана.

В тот же ноябрьский день телефон в кабинете Уильяма Саммерса, нейрофизиолога из Университета Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе, раскалился от звонков журналистов. Репортерам попал в руки сигнальный экземпляр статьи Саммерса вNew England Journal of Medicine, где, по утверждению автора, предлагался метод лечения болезни Альцгеймера.

Современные исследования по анатомии и функционированию мозга в целом предполагают выделение отдельных частей мозга, их изучение, а затем поиск их места в общей картине; в философии это называется редукционизмом. Хотя сегодня многие полагают, что пора отходить от подобного образа мыслей, поскольку мозг гораздо сложнее, чем сумма его частей, редукционизм обеспечил нам колоссальный запас знаний, на которых и основывается большая часть исследований по борьбе с болезнью Альцгеймера.

Вообще говоря, мозг состоит из двух основных типов клеток – нейронов и глиальных клеток. Нейроны – это электрические клетки, которые посылают химические сообщения друг другу, через специальные контакты – синапсы. Их часто сравнивают с деревьями в лесной чаще или с электропроводкой. А можно назвать их и «тысячниками» в социальных сетях: у каждого из них около 85 миллиардов «френдов», и все они входят в мощную «сеть» из 100 триллионов участников. А значит, каждую секунду в глубинах вашего мозга миллиарды нейронов шлют триллионы синаптических сообщений.

Глиальные клетки (от греч. γλία – «клей») – это неэлектрические клетки, защищающие и поддерживающие нейроны. Раньше считалось, что других функций у них нет, отсюда и пренебрежительное греческое название. Однако сейчас появились надежные данные, что глиальные клетки играют в мозге куда более заметную роль. Теперь сонмы нейрофизиологов на переднем крае исследований болезни Альцгеймера усердно пытаются выяснить, что это за роль, уповая на то, что это может оказаться полезным для терапии.

Согласно британскому биологу Льюису Уолперту, чтобы оценить сложность работы нейрона, полезно представить себе, что он размером с человека. В таком масштабе мозг займет площадь в десять квадратных километров, почти с Манхэттен, и достигнет десяти километров в высоту. Население Манхэттена – около 1,6 миллиона человек, однако это пространство займут миллиарды «людей-нейронов», громоздящихся друг на друга, и каждый будет разговаривать с соседями, от сотни до тысячи². Если вы сумеете вообразить такую картину, у вас появится представление о том, как хитроумны функции нейрона.

Основные части нейрона

Типичный нейрон состоит из тела клетки, многочисленных тонких отростков – дендритов, – и одного длинного отростка – аксона. В теле клетки есть несколько «внутренних органов» – органелл: это, в частности, ядро, вместилище ДНК нейрона, митохондрии, обеспечивающие нейрон энергией, и рибосомы – микроскопические фабрики белков. Вдоль дендритов тесно нанизаны синапсы, и каждый налаживает контакт с другими нейронами, практически дотрагиваясь до кончика его аксона. Так нейроны создают жесткую, но при этом весьма динамичную сеть взаимодействий.

Некоторые отделы мозга

Теперь поднимемся уровнем выше: мозг состоит из нескольких анатомических отделов, словно витраж из стекол. Каждый отдел контролирует определенные функции³. Например, продолговатый мозг расположен у основания ствола головного мозга и исполняет скучные, но необходимые обязанности – регулирует сердечный ритм, артериальное давление и дыхание. Мозжечок, расположенный над стволом, помогает в координации движений. Зрительный бугор – таламус, – прячущийся в самом центре мозга, контролирует сон и бодрствование. Кора головного мозга – живописный складчатый внешний слой мозга – обеспечивает высшую нервную деятельность человека, в том числе язык, эмоции и сознание. А гиппокамп (это греческое слово означает «морской конек»), один из первых отделов мозга, поддающийся болезни Альцгеймера, играет важнейшую роль в преобразовании кратковременной памяти в долговременную.

Освобождение нейромедиаторов в синаптическую щель

Работа мозга строится на постоянной передаче химических посланий по синапсам. Когда подобное послание доставляется по адресу, нейрон реагирует, и начинается бесчисленное множество разных процессов – от контроля над тем, чтобы вы продолжали дышать, до приказа пальцам делать то, что вы им велите. Эти послания мы называем нейромедиаторами, и по большей части это химические соединения. Например, главный нейромедиатор – глутамат; еще один нейромедиатор называется ацетилхолин.

Сигналы, которые переносят эти молекулы, закладывают основу многих аспектов нормального функционирования мозга: эмоций, обучения, памяти. Разумеется, найти в мозге точку, где зарождается мысль, – это все равно что искать дерево, с которого начался лес, но в целом мысли генерируются нейронами, которые запускают освобождение нейромедиаторов. Так что неудивительно, что в семидесятые годы ученые насторожились, когда узнали, что при болезни Альцгеймера в мозге резко падает уровень нейромедиатора ацетилхолина.

Настал 1978 год, и практически одновременно вышли три революционных исследования независимых рабочих групп британских биохимиков, изменившие ландшафт исследований болезни Альцгеймера. Одним руководил Питер Дэвис из Эдинбургского университета⁴, вторым – Элейн и Роберт Перри из Университета Ньюкастла⁵, а третьим – Дэвид Боуэн из Лондонского института неврологии⁶.

С точки зрения внимания общественности к проблеме деменции семидесятые оказались плодотворным десятилетием. Американка Флоренс Махони, выдающийся реформатор здравоохранения, создала политическое лобби за создание нового института, который специализировался бы на заболеваниях старческого возраста, в дополнение к уже существующему Национальному институту здоровья. Заручившись ее помощью, конгресс в 1974 году убедил президента Никсона принять Акт об исследованиях старения, и был создан Национальный институт старения. В США реформатор здравоохранения Питер Кэмпбелл основал Союз психически больных, боровшийся против тогдашней психиатрической системы, которая строилась на культуре лечебниц, где постоянно вскрывались случаи плохого ухода и дурного обращения с больными деменцией⁷, а в 1979 году небольшая группа здравомыслящих медицинских работников вместе с родственниками больных основала Общество болезни Альцгеймера (в наши дни – Альцгеймеровское общество). По всей Европе, в Берлине, Париже, Риме и Стокгольме, престижные академические институты собирали ученых из различных областей знания и открывали университетские кафедры с единственной целью – выявить непостижимые причины этой болезни.

В Великобритании биохимики отметили загадочную связь между последствиями анестезии в родах и формированием памяти. С начала века до шестидесятых годов матерей избавляли от боли в родах при помощи препарата под названием скополамин. А до этого единственным вариантом был хлороформ, практически единодушно осуждаемый медицинским сообществом из-за опасных побочных эффектов вплоть до остановки сердца. Скополамин получали из азиатского цветкового растенияScopolia tangutica, и это был значительный шаг вперед, поскольку с его помощью пациент впадал в «сумеречный сон» – состояние, когда не ощущаешь боли, но остаешься в сознании. Была у него и одна поразительная особенность: когда действие препарата заканчивалось, матери зачастую вообще не помнили, как проходили роды. Это было необъяснимо. Однако ученые установили, что скополамин нарушает передачу нервных сигналов через ацетилхолин.

Точный механизм формирования и хранения воспоминаний был и остается Святым Граалем нейрофизиологии. Мы до сих пор не знаем, как устроена память. В семидесятые годы норвежские ученые Пер Андерсон и Терье Лёму выдвинули теорию, которая и по сей день остается самой правдоподобной. Они утверждали, что воспоминания создаются и утрачиваются при укреплении и ослаблении нейронных синапсов соответственно. Свою модель они назвали «долговременная потенциация»⁸. Ученые заметили, что это явление возникает после того, как синапс получает высокочастотную электростимуляцию. Это вызывает долговременное укрепление связи между нейронами. Как и почти все в науке, истина (а в данном случае – гипотеза) так поразительна, что ее трудно понять, но Андерсон и Лёму предположили, что эти связи, если говорить упрощенно, и есть наши воспоминания. Они совсем не такие, какими мы их воспринимаем, ничуть не напоминают образы и чувства, возникающие в нашем сознании. Память закодирована физически.

Поэтому, когда зарождается, например, воспоминание о том, как ты с кем-то познакомился, информация сначала отправляется в гиппокамп и там кодируется в сеть из синапсов. Часть информации сохранится в виде кратковременной памяти, которая сохранится примерно на полминуты, но если встреча была чем-то важна или оказались задействованы сильные эмоции, информация передается в синапсы коры, где остается в качестве долговременных воспоминаний. Если читателю кажется, что научная основа здесь довольно шаткая и неточная, он не ошибся. Мы знаем, что долговременную память можно грубо подразделить на процедурную и непроцедурную. Непроцедурная память – это знания, накопленные за всю жизнь: как зовут твою собаку, сколько у тебя детей. Процедурная память – это память о том, как что-то делается: как завязывать шнурки или водить машину. Но с точки зрения нейрофизиологических механизмов, стоящих за памятью, теория долговременной потенциации Андерсона и Лему в сочетании с наблюдением, что в этом как-то участвует передача сигналов при помощи нейромедиаторов, была (и остается) лучшей теорией памяти в нейрофизиологии.

Тогда британские биохимики тут же задали очевидный вопрос: может быть, причина потери памяти при болезни Альцгеймера – дефицит ацетилхолина? Это была крайне соблазнительная гипотеза. Если удастся доказать, вся загадка, весь паззл сведется к одной детали: ученым нужно будет разработать лекарство, восполняющее утраченный ацетилхолин. Именно таков был триумф исследований болезни Паркинсона в шестидесятые, когда оказалось, что этот недуг вызывается снижением уровня нейромедиатора дофамина, и ученые придумали, как его восполнять при помощи препарата леводопа. Полного исцеления препарат не обеспечивал, но в значительной мере облегчал состояние больных.

Однако в случае болезни Альцгеймера ответ оказался не таким прямолинейным, и успех теории зависел от целого ряда вопросов. Во-первых, действительно ли в образцах тканей мозга, взятых у больных болезнью Альцгеймера после смерти, выявляется недостаток ацетилхолина? Несколько рабочих групп в Великобритании провели обширные исследования образцов тканей, взятых при вскрытии больных, и к 1978 году получили и опубликовали единодушный ответ: да.

Следующий вопрос: если искусственно блокировать ацетилхолин у здоровых молодых людей, вызовет ли это ту же потерю памяти, какую мы наблюдаем у пожилых? Здесь ученым повезло: ответ у них уже был. В 1974 году Дэвид Драчман и Дженет Ливитт из Северо-Западного университета в Чикаго набрали группу молодых добровольцев из числа студентов, дали им дозу «сумеречного сна» (скополамина) и проверили способность запоминать и вспоминать новое⁹. Например, удастся ли им запомнить и повторить случайную последовательность чисел, записанную на магнитофон? Сколько они смогут перечислить существительных в категориях «животные», «фрукты», «женские имена»? Потом те же тесты провели со здоровыми добровольцами в возрасте от 59 до 89 лет, которые не получали этого препарата. Как ни поразительно, хотя студенты, не получившие препарат, далеко опередили пожилых испытуемых по результатам всех тестов, студенты под воздействием скополамина показали такие же скромные результаты, как и их пожилые товарищи. Так что ответ снова был утвердительный.

Последний вопрос – разумеется, самый важный – гласил: улучшится ли память при болезни Альцгеймера, если повысить выработку ацетилхолина в мозге больного? Проверить это было проще всего при помощи диеты. Для выработки ацетилхолина нейронам прежде всего необходим холин, витамин, циркулирующий в кровотоке. Этот витамин в значительных количествах поступает в организм с пищей, в частности, его много в яйцах, рыбе и говядине.

С 1978 по 1982 год в Европе и Америке прошел целый ряд клинических испытаний влияния пищевых добавок с холином на состояние страдающих болезнью Альцгеймера¹⁰. Они получали дозы, превышающие среднесуточную для обычного человека до 50 раз, ежедневно в течение нескольких месяцев подряд; исследования охватили сотни больных разного возраста, ученые применили десятки новых методов оценки памяти и когнитивных способностей. Эти исследования стали вершиной коллективной работы более десятка исследований, в которых участвовали в целом почти сто лучших ученых со всего мира. Это была первая веха на пути превращения данных исследований в практические методы лечения болезни Альцгеймера. И новый прецедент в истории отношения человечества к этой болезни.

Однако ничего не получилось. Итоги почти всех исследований говорили, что холин не влияет на память и не улучшает результаты тестов на когнитивные способности. Некоторые группы сообщили, что заметили какое-то улучшение, однако данные, которые это подтверждали, оказались ненадежными. Нейроны прекращали вырабатывать ацетилхолин по неизвестной причине, и надежда на то, что огромные дозы холина перезапустят механизм и он снова заработает, не оправдалась.

Однако рано было опускать руки. Как писал австрийский зоолог Конрад Лоренц, «истину в науке можно понимать как рабочую гипотезу, которая лучше всего подходит, чтобы открыть дорогу следующей, более совершенной». Некоторые исследователи задались вопросом, что будет, если вместо того, чтобы пытаться создать новый нейромедиатор с нуля, просто заставить ацетилхолин, уже имеющийся в мозге, там задержаться?

Вечером 16 марта 1988 года в небо над небольшим городком Халабджа у подножия гор Хавраман в Иракском Курдистане поднялись огромные облака желтого дыма. Испуганные жители бросились в дома и попрятались по подвалам, кто-то закрылся в машине, подняв стекла. То, что они видели, не укладывалось в голове. Прохожие, оказавшиеся на окутанных дымом улицах, непроизвольно мочились и испражнялись, их рвало, а потом они падали на землю в жестоких конвульсиях. От газовой атаки погибло пять тысяч человек, в основном мирных жителей. Эту бойню устроили силы Саддама Хусейна в последние дни Ирано-иракской войны. Для этого они выбрали смертоносный нервно-паралитический газ зарин.

Зарин в двадцать раз токсичнее цианида. Он вмешивается в работу нейромедиатора ацетилхолина. Точнее, он связывает и блокирует фермент, отвечающий за разложение ацетилхолина – ацетилхолинэстеразу. От этого накапливаются излишки ацетилхолина, и в нервной системе наступает хаос, поскольку сигналы, передающиеся при помощи ацетилхолина, отвечают еще и за контроль над сокращением мышц. В результате у жертвы наблюдаются внезапные и унизительные выделения изо всех отверстий на теле, а затем поражаются межреберные мышцы и диафрагма, и несчастный не может дышать. Смерть зависит от дозы и наступает в считаные минуты.

Страшное и смертоносное воздействие зарина на человека было известно задолго до бойни в Ираке, которая донесла эту жуткую реальность до всего мира. Еще в пятидесятые зарин получил известность как самое страшное нервно-паралитическое оружие, и именно тогда СССР и США начали запасать его в военных целях. Поэтому когда в 1981 году нейрофизиолог Уильям Саммерс предложил применять для лечения болезни Альцгеймера лекарство, связывающее и блокирующее ацетилхолинэстеразу, он понимал, что ступает на зыбкую почву.

Саммерса заинтересовал препарат такрин (он же 1,2,3,4-тетрагидроакридин-9-амин), который синтезировал один австралийский химик еще в годы Второй мировой войны в попытке разработать антисептик для лечения раненых солдат, но затем появился пенициллин, и о такрине благополучно забыли. Однако испытания такрина на животных еще во время войны выявили одно интересное свойство этого лекарства: оно всегда препятствовало действию наркоза, который ученые давали животному, обычно мыши, чтобы оно уснуло. Это заинтересовало другого австралийца, психиатра Сэма Гершона, в конце пятидесятых. Возбуждающий эффект такрина, судя по всему, объяснялся именно его способностью блокировать ацетилхолинэстразу: в сущности, такрин делал то же самое, что газ зарин, но был гораздо безопаснее.

Саммерс вырос на тенистой окраине маленького городка в центральной части Миссури и относится к ученым совсем иной породы. Прагматический, но при этом неожиданный и новаторский подход он, видимо, унаследовал от предков: его отец и дед тоже были врачами, и юный Саммерс, которому предстояло продолжить династию, часто сопровождал их на местную свиноферму, где они собирали щитовидные железы свиней. Железы развешивали в саду, сушили, а затем делали из них экстракт для лечения больных гипотиреозом – вполне эффективный метод, который впоследствии заменили терапией синтетическими препаратами. Болезнью Альцгеймера Саммерс заинтересовался, когда изучал психиатрию в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. В те годы ученые уже начали склоняться к мысли, что болезнь Альцгеймера – это разновидность деменции.

Однако популярное представление о том, что болезнь вызывают бляшки и клубки, вызывало у Саммерса сомнения.

– Думаю, они просто скапливаются там, где раньше были мертвые нейроны, – рассказывал он мне во время долгой беседы в его кабинете в Альбукерке, в штате Нью-Мексико, где Саммерс ведет частную практику. – Может быть, отчасти они тоже вызывают гибель нейронов, но я считаю, что на самом деле это механизмы защиты от чего-то другого. Возможно, у них полсотни разных целей, а болезнь Альцгеймера – только финал некоего конечного общего пути.

С точки зрения Саммерса, целью должна быть ацетилхолинэстераза, а такрин для этого – идеальное оружие.

В феврале 1981 года он ввел лекарство внутривенно 12 страдающим болезнью Альцгеймера¹¹. Дозы были разными, ведь никто, в сущности, не представлял себе, какое количество будет эффективным, вредным или даже смертельным. Но, невзирая на страх и трепет, результаты оказались явно положительными. У 9 больных спустя всего несколько часов после процедуры было отмечено значительное улучшение когнитивных навыков. А побочные эффекты – большая удача! – свелись к легкой тошноте и потливости.

– Меня потрясло, что при соответствующих обстоятельствах яд может стать лекарством, – говорит Саммерс.

Саммерсу не терпелось продолжить исследования, однако его коллеги-врачи были настроены скептически. Поскольку Саммерс работал на полную ставку в клинике Университета Южной Каролины, его рабочий день был в основном посвящен осмотру больных, и времени на исследования оставалось мало. Однако он преисполнился решимости, уволился из клиники и занялся частной практикой:

– Я подумал – черт побери, я стану работать частно, заработаю денег, оплачу собственные исследования, а в Национальных институтах здравоохранения пусть думают что хотят!

По натуре Саммерс был человек волевой и прямолинейный. Он заплатил 90 000 долларов из своего кармана (на наши деньги – 300 000 долларов) за разработку такрина в таблетках. Помогали ему единомышленники из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и химической компанииAldrich в Милуоки. Проводились испытания на мышах и приматах, затем Управление по контролю над продуктами и лекарствами одобрило испытания на людях, и к 1986 году Саммерс опубликовал данные по 17 больным, получавшим лекарство орально, в журнале New England Journal of Medicine¹².

Его результаты сразу стали сенсацией: лекарство и в самом деле временно улучшало память и когнитивные навыки при болезни Альцгеймера. Это не было лечение, но для миллионов, вынужденных смотреть, как их родные и близкие тают и угасают, этот маяк надежды сиял ослепительным светом.

– Как будто джинн из бутылки, – рассказывал Саммерс. – Нашелся какой-то саудовский принц, у которого была болезнь Альцгеймера, и за мной хотели прислать самолет, чтобы я полетел в Саудовскую Аравию лечить его высочество. Честно говоря, я сам не знал, во что ввязался.

Однако многие продолжали сомневаться, несмотря на всеобщее ликование. В частности, коллег-нейрофизиологов и Управление по контролю над продуктами и лекарствами беспокоило, что Саммерс проводил исследование в собственной частной психиатрической клинике, а не под присмотром врачебного и научного сообщества, и при этом делал очень высокие ставки на положительный результат. Это вызывало подозрения. И в самом деле, другие исследователи не сумели повторить результат. Вскоре Саммерс оказался под следствием, которое длилось целый год.

– С изобретениями всегда так, – говорил он мне. – Львиная доля изобретений делается не там, не теми, не вовремя и не по тем причинам. Я проходил по всем параметрам. Открыть первый препарат для лечения болезни Альцгеймера, несомненно, должны были Национальные институты здравоохранения, а не какой-то одиночка с частной практикой в Лос-Анджелесе, и на деньги крупных государственных грантов, а не на собственные гроши.

Управление по контролю над продуктами и лекарствами заявило, что выводы статьи в журналеNew England Journal of Medicine преувеличенны и ошибочны. И техника эксперимента, и результаты полны погрешностей, так что в конфузе виноваты и рецензенты New England Journal of Medicine, которые это просмотрели.

В дальнейшем Саммерса оправдали. Особая комиссия, состоявшая из сотрудников Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, скрупулезно изучила его работу, сообщила в Управление по контролю над продуктами и лекарствами, что проверка не нашла никаких недочетов, и 10 сентября 1993 года такрин стал первым препаратом для лечения болезни Альцгеймера, получившим одобрение Управления по контролю над продуктами и лекарствами. Чем больше больных получали лечение, тем яснее становилось, что такрин, конечно, помогает, но не очень сильно. Но этого было достаточно, чтобы подхлестнуть надежду, что болезнь в принципе поддается лечению и оно будет найдено, – а ведь раньше научное сообщество не допускало и мысли об этом.

Сегодня существует четыре лекарства от болезни Альцгеймера, получившие международное одобрение. Это донепезил («Арисепт»^ТМ), ривастигмин («Экселон»^ТМ), галантамин («Разадин»^ТМ) и мемантин («Наменда»^ТМ). Первые три действуют потому же научному принципу, что и такрин. Если больной их принимает, то ухудшение симптомов откладывается на 6–12 месяцев, что помогает справляться с простыми повседневными делами: одеваться, покупать продукты, соблюдать личную гигиену. С несколько радикальными методами Саммерса можно не соглашаться, но именно он стал первопроходцем в современных исследованиях болезни Альцгеймера. Его труды указали долгожданный путь в мире, где заболеваемость этим недугом стремительно растет. А главное – его работа стала первой крупной атакой на болезнь Альцгеймера, основанной на научной гипотезе и подкрепленной данными, а это придало другим ученым отваги, чтобы отстаивать свои механистические теории. Решился бы он на такое еще раз?

– Конечно! Ни на секунду не задумаюсь. Только посмотрите – у людей появилась надежда, им становится легче. Игра стоит свеч.

Со времен Саммерса и его предшественников мир стал совсем другим. Их труды по болезни Альцгеймера научили нас, что память материальна, что это изысканный, тонкий продукт здоровых мозговых клеток. Они научили нас, что вместилищем памяти могут быть лишь сети устойчивых связей и нейромедиаторных систем между этими клетками. И если мы способны выявить и исправить ритм больного сердца, значит, и память тоже лечится. Эти ученые показали, что болезнь Альцгеймера можно искоренить.

Часть II
Исследования

Мой отец заподозрил, что Аббас болен, после телефонного разговора зимой 2003 года. Тетя Масумех обнаружила, что Аббас забыл, где живет. Она сказала, что он уже месяцами постоянно либо забредает в старое фамильное гнездо на севере Тегерана, откуда его выставляют новые жильцы, либо кружит по ближайшему парку, мучительно вспоминая новый адрес. Более того, когда он все-таки вспоминал дорогу домой, его не раз выгоняла на улицу жена Афсана, потому что он звал ее Пери – именем своей первой жены. Отец уговорил Афсану показать Аббаса врачу. Он понимал, какой у старика трудный характер, но теперь Аббас вел себя как приезжий на собственной улице и чувствовал себя новобрачным после 18 лет семейной жизни.

До этого я убеждал себя, что поведение Аббаса укладывается в норму, и считал, что ничего не изменится. Но в тот день, когда отец положил трубку, я понял, что все не так. Назавтра отец вылетел в Иран.

Восемь лет спустя мы с отцом были на банкете – праздновали персидский Новый год – в гостинице в центре Бристоля. За соседним столиком сидела компания пожилых иранцев – смеялись, не спеша пили чай, болтали о родных и близких.

– Знаешь, папа, а я уже и не помню, когда дедушка был таким, – сказал я, когда официант наполнил наши бокалы.

– Ты был маленьким. До болезни Альцгеймера он был очень общительным.

– Как ты узнал, что это именно болезнь Альцгеймера?

– Мы сделали ему тесты на память и сканирование мозга, и врачи сказали, что это, вероятно, болезнь Альцгеймера.

– Вероятно?! – Размытость диагноза меня удивила. – А что еще сказали?

– Да почти ничего, мол, точно определить очень трудно.

Мне стало интересно, как с этим обстоят дела сейчас. Когда деду ставили диагноз, я едва окончил первый курс магистратуры и думал исключительно о молекулах и как их оттаскивать друг от друга, поэтому, узнав, чем дедушка болеет, не особенно об этом задумывался. Кроме того, это была епархия медиков, а не ученых. А я принадлежал к тем, кто изучает мозг изнутри и смотрит наружу, а не снаружи и заглядывает внутрь. Но теперь мне захотелось выяснить подробности. И я понял, что хочу познакомиться с человеком, только-только ступившим на этот путь вниз, во мглу, и понять, какие меры мы принимаем первым делом и что это значит для таких невежд, каким был я когда-то. А еще я хотел разобраться, какова нынешняя картина болезни Альцгеймера, до чего дошел прогресс в этой области. Как считают мои коллеги и другие ученые, какова ее причина? Как обстоят дела с эффективным лечением?

На этих страницах вы познакомитесь с критическим и беспристрастным отчетом о поисках ответов на эти вопросы и с довольно неожиданными житейскими сюжетами, благодаря которым мы теперь лучше понимаем, что такое болезнь Альцгеймера. Иногда я опасался, что упорство сослужит мне медвежью услугу и что я своими изысканиями напоминаю отцу о тяжелой поре в его жизни. Но отец сказал, что все нормально. Старость должна быть такой, как у этих пожилых иранцев: смеяться, попивать чаек, болтать о родных и близких. Делиться опытом, накопленным за долгую-долгую жизнь.

Глава четвертая
Диагноз

Один верный друг стоит десяти тысяч родственников.

Приписывается Еврипиду

Однажды утром в конце 2014 года Арнольд Леви, бывший кинорежиссер родом из Южной Африки, которому было 82 года, пришел на прием к своему лечащему врачу в лондонскую клинику в сопровождении Дэни, сына своего лучшего друга. Они знали друг друга более 30 лет, а отец Дэни учился с Арнольдом в пансионе неподалеку от Йоханнесбурга. Арнольда отправили в школу в пять лет, и они с отцом Дэни сразу подружились.

– Отец был одним из трех братьев, – рассказал мне Дэни. – Думаю, Арнольд полюбил его, потому что они опекали его в школе. Они для него как родные.

Вот уже год с Арнольдом происходили небъяснимые вещи. В декабре 2013 Дэни обнаружил неприятные перемены в его поведении. Арнольд был человеком блестящего ума, уверенным в себе и находчивым, так что с перемещениями в лондонской подземке у него никогда не возникало ни малейших затруднений; раз в несколько месяцев он садился в метро у своего дома в Вест-Энде и ехал в Сити, чтобы пообедать с Дэни.

Но теперь все изменилось. Дэни заметил, что Арнольд переносит дорогу все тяжелее. И вот однажды, когда они встретились у выхода из метро, Дэни увидел, что Арнольд «нервничает», «волнуется», «сердится». Это было совсем на него не похоже, сказал Дэни.

Арнольд перебрался в Лондон в 20 лет, поскольку мечтал стать актером. Он сыграл несколько небольших ролей, но вскоре решил пойти другим путем: один коллега попросил его поучить певцов актерскому мастерству. Арнольд согласился – и после этого сделал карьеру режиссера. Он никогда не был женат, детей у него не было, но связь с другом детства из Йоханнесбурга не прерывалась. Прошло двадцать лет, и Дэни переехал в Лондон и стал брокером на бирже.

– Когда я только приехал, то поселился неподалеку от Арнольда, и он присматривал за мной. «Если тебе негде остановиться, поживи у меня», – говорил он. Я знал, что он мне всегда поможет.

А когда Арнольд состарился, Дэни точно так же опекал друга детства своего отца.

После того случая у метро Дэни начал замечать, что Арнольда подводит память. Поначалу это были мелочи – забыл паспорт, когда улетал в Нью-Йорк, забыл, что Дэни уехал в отпуск. Очень типично. Нетипичной была частота и природа этих провалов в памяти. Теперь-то понятно, что в истории Арнольда нет ничего удивительного. Когда симптомы болезни Альцгеймера только начинают проявляться, практически невозможно понять, что эти эпизоды – признаки болезни.

– У меня самого с памятью просто беда, – говорил Дэни. – Иногда я буквально не могу вспомнить, чем занимался в выходные. Оперативка перегружена, так сказать. Поэтому если кто-то чего-то не помнит, меня это не настораживает. Но эти мелкие эпизоды – они какие-то… страшноватые. Ненормальные. Как-то не вписываются в картину.

Перед следующим совместным обедом Дэни нанял Арнольду машину с водителем. Но когда машина подъехала, оказалось, что Арнольда нет дома. Водитель позвонил Дэни, а тот – Арнольду. Нет ответа. Дэни припомнил, что несколько дней назад, когда они договаривались о встрече, Арнольд никак не мог понять, какой у них план, и считал, что Дэни будет ждать его на прежнем месте работы, в студии на севере Лондона.

– Я сказал – нет-нет, за вами приедут, так что никуда не ходите, хорошо? А он все про студию. Я подумал – да что же это такое творится? Сидите дома, и все! Ничего не нужно делать! Вас привезут куда надо! Да что с вами такое?

Час спустя Дэни снова позвонил Арнольду домой. Опять никто не подошел. Тогда он забеспокоился. Набрал номер студии – и Арнольд нашелся там.

Как выяснилось, Арнольд начисто забыл о разговоре про водителя. Дэни попросил его не волноваться и предложил Арнольду поймать такси, чтобы добраться до места. Арнольд согласился – и Дэни не без облегчения списал это недоразумение на очередной безобидный «стариковский случай».

Однако радовался он недолго: Арнольд не приехал. Через два часа он позвонил Дэни из дома.

– Позвонил и говорит: «Послушай, прости меня, я сам не знаю, как так вышло… помню, как свернул за угол… не понимал, где нахожусь… а тут увидел метро и добрался домой».

Впоследствии Дэни узнал, что Арнольд вышел из студии, но забыл, что делать дальше, и некоторое время в растерянности бродил по городу. Тогда младший друг Арнольда понял, что надо показать его врачу.

Когда они шли по коридорам клиники Ричфорд-Гейт – просторного четырехэтажного кирпичного здания, стоявшего на тихой вест-эндской улице среди жилых домов, с ними поздоровался Йенс Фелль, врач из Германии. Арнольд неожиданно представил Дэни как Мэтью, своего соседа. Они посмеялись над его оплошностью, после чего прошли в кабинет Фелля и сели. Доктор Фелль уже понимал, зачем к нему пришли, но вежливо спросил, чем может помочь.

Тогда Арнольд сказал:

– Понимаете, это все Мэтью…

– Нет, Арнольд! – перебил его Дэни. – Это же я, Дэни!

– У него появились жалобы, – продолжил Арнольд.

Повисла пауза, и доктор Фелль, не вполне понимая, кто из них больной, посмотрел на Дэни.

– Арнольд, – сказал Дэни. – Доктор нужен вам, а не мне.

– Правда? – удивился Арнольд. – А я и не знал.

В августе 2015 года я приехал на метро домой к Арнольду в Ноттинг-Хилл, привез пакет свежего винограда и коробку швейцарских шоколадных конфет. День был теплый, но пасмурный, многие выходили перекусить на улицу в надежде застать солнышко. Об Арнольде я услышал за несколько месяцев до этого от коллеги-врача. Я спросил, нет ли у него больных, которым недавно поставили диагноз и которые были бы не против поделиться своей историей. И добавил, что мне нужен классический случай – я еще не знал, как зыбко определение «классический», когда речь идет о болезни Альцгеймера, – а он в ответ дал мне телефон Дэни. Я позвонил, и Дэни охотно согласился побеседовать со мной. Сказал, что ему одиноко.

Дэни встретил меня у крыльца дома Арнольда и кратко ввел в курс дела. Он объяснил Арнольду, кто я и зачем приехал, хотя, признаться, вероятность, что Арнольд это запомнит, была невелика.

Мы позвонили. Сначала в доме было тихо, и Дэни испугался, что Арнольд ушел куда-то без присмотра – сам Дэни на выходные уезжал отдохнуть. Однако вскоре дверь открылась, и меня представили Арнольду. У него была кудрявая седая шевелюра, льдисто-голубые глаза и широкая сердечная улыбка, от которой сразу теплело на душе. Худой, элегантный, он был одет просто, но со вкусом – темно-лиловая рубашка, клетчатые брюки, остроносые кожаные туфли. Он предложил мне выпить – я вежливо отказался – и мы сели в гостиной, рядом с кухней.

В огромные окна лился дневной свет, на полу лежали восточные ковры, на старинных деревянных комодах с зеркалами стояли живописные антикварные статуэтки, стены были увешаны полотнами XVIII века. На полках стояли монографии о Моцарте, Микеланджело и Вагнере, собрания сочинений Диккенса и Дж. А. Генти. Здесь жил человек образованный, настоящий библиофил, подумал я. Какая жестокость – отнять у него и это: когда человек любит книги и знания, терять память еще больнее. А рядом со мной на письменном столе – фотографии в рамках: родители Арнольда и отец Дэни в Йоханнесбурге. Как будто я очутился в капсуле времени, хранитель которой оставил там небольшое подобие себя самого.

Началась беседа. Арнольд говорил медленно, голос у него был низкий, звучный; с приобретенным за долгие годы британским акцентом – какой контраст с отрывистым южноафриканским говором Дэни! Я расспрашивал Арнольда о его жизни, о дружбе с Дэни и его отцом. О работе, об истории некоторых прелестных безделушек, окружавших нас. Отвечал Арнольд красноречиво и многогранно – да, он явно был человеком блестящего ума. Более того, если бы мы и дальше придерживались подобных тем, я и не заметил бы, что с ним что-то неладно. Тогда я стал задавать другие вопросы – о настоящем. Кто его соседи? Есть ли у него друзья поблизости? Тут картина прояснилась.

– Странно, что вы об этом спрашиваете, – заметил Арнольд. – Это же было во время войны… Мне бы не хотелось об этом распространяться.

Я сменил тему и спросил, как Арнольд предпочитает проводить время теперь, когда он ушел на покой.

– Мне нужно было ухаживать за матерью и сестрой… во время войны, разумеется… но это не слишком подходящий предмет для разговора.

Тут вмешался Дэни:

– Арнольд, мне кажется, Джозефу интересно, чем вы занимаетесь именно сейчас.

– Ах да, конечно, приношу свои извинения. Ну, мне всегда нравилось жить одному. Не терпелось уехать [из Южной Африки]… и не забывайте, был конец войны… Я бы предложил вам выпить, но, наверное, не стану.

– Почему? – спросил Дэни.

– Ну… честно говоря, не знаю.

Меня поразила разница между тем, как Арнольд вспоминал прошлое, все то, от чего его отделяла бездна пространства и времени, и его полной неспособностью осознать настоящее. Дэни несколько раз уговаривал его точнее отвечать на мои вопросы, ненавязчиво подсказывал то там, то сям. Но сомнений не оставалось: Арнольд угасает. Первой жертвой болезни пал участок мозга рядом с гиппокампом – так называемая парагиппокампальная извилина. Там хранятся и оттуда извлекаются новые воспоминания. Вот почему первый симптом болезни Альцгеймера – утрата памяти о недавних событиях. Здесь воспоминания обрабатываются, чтобы затем переместиться в лобную кору на долговременное хранение. Почему эта область поражается первой, мы не знаем. В конце концов бляшки и клубки заполонят и другие отделы мозга Арнольда, в том числе и лобную кору, но пока болезнь их пощадила.

– Давайте я покажу вам дом, – предложил Арнольд. Мы просидели у него в гостиной уже с полчаса, и за это время я отметил и его искрометное лукавое чувство юмора. Зачастую он шутливо упрекал Дэни в забывчивости или в каком-то плутовстве у него за спиной.

– Вы со мной, пожалуйста, без фокусов, молодой человек! – предостерегал он.

Затем Арнольд провел нас в мансарду. По словам Дэни, там он проводил почти все время. Обстановка в мансарде напоминала гостиную, только картины были масштабнее и книг больше. Дэни и самому хотелось там побывать именно сегодня, чтобы понять, сильно ли протекает крыша: по сводчатому потолку медленно растекались пятна сырости, прямо над комодами и столиками, уставленными фотографиями, штукатурка грозно набухла. В ванной, по соседству, потолок кое-где и вовсе обвалился.

– Арнольд! – крикнул Дэни из ванной. – Я опять буду звонить подрядчику! Тут срочно нужен ремонт!

Еженедельно к Арнольду приходили социальные работники из Национальной службы здравоохранения. Я спросил, что он о них думает.

– Социальные работники? – удивился он. – Ах, нет… я об этом ничего не знаю.

– Ну как же! А Том? – напомнил ему Дэни, деловито осматривая карнизы у нас над головами. – Тот парнишка, который к вам приходит, вы же его знаете.

– Том? А, Том… Да-да… приятный человек… правда, он, вероятно, моложе меня лет на двадцать, не меньше.

Пока Дэни осматривал потолок, мы с Арнольдом вышли на балкон, откуда открывался вид на скромные квадратные садики вдоль улицы. Небо было по-прежнему затянуто облаками. Арнольд показал мне на высокий ясень.

– Это мое любимое дерево на нашей улице, – сказал он. – Такое красивое. Видите, там на самом деле два дерева? – Рядом с ясенем и в самом деле росло другое дерево, потемнее. И тут, не сводя глаз с деревьев, Арнольд вдруг проговорил: – У меня много воспоминаний, которые дороги мне… Меня это беспокоит… Но что поделаешь? – Он посмотрел на меня, обреченно пожал плечами и добавил: – Ничего.

Я не знал, как относиться к этим словам Арнольда. До этого у меня была возможность беседовать о состоянии больных только с их друзьями и родными, с теми, кто за ними ухаживает; дедушка к следующему своему визиту из Ирана уже не осознавал, что у него провалы в памяти. Самая, пожалуй, жестокая каверза, которую проделывает болезнь Альцгеймера – причем даже не с самими больными, а с их родственниками, – в том и состоит, что чем сильнее она прогрессирует, тем меньше больной осознает свое бедственное положение. Тем важнее для меня был момент просветления у Арнольда, и у меня возникло сильнейшее искушение надавить и копнуть поглубже.

Но когда мы спускались по лестнице, Арнольд уже забыл, что говорил, и попросил меня напомнить, кто я. Я ответил, что я друг Дэни и пишу книгу о памяти.

– О, как чудесно! – воскликнул Арнольд. – Но… должен сказать, по-моему, Дэни мне в этом не помощник.

Пока что у Арнольда первая стадия болезни, самая легкая, сказал мне доктор Фелль, когда мы беседовали у него в кабинете. Фелль – типичный чудаковатый доктор с прямой и простой манерой говорить. Он эмигрировал в Англию вскоре после падения Берлинской стены и последние лет тринадцать работает врачом общей практики. Ростом он под метр восемьдесят и на удивление спортивный, даже в кабинете сидит на надувном гимнастическом мяче, а проблемы своих больных решает с ходу, по-деловому, – бросается на них, будто гепард. Мне он сразу понравился.

Со дня моего визита к Арнольду прошло месяца полтора, и мне хотелось больше узнать о том, как человеку ставят диагноз «болезнь Альцгеймера».

– Хороший вопрос, – признался Фелль. – Я обычно говорю, что лучший способ поставить точный диагноз – убить больного, а потом препарировать мозг и узнать, много ли там клубков и бляшек. Но ведь это не поможет!

На самом деле, пояснил Фелль, диагностика – не разовая акция, а процесс.

Сначала у Арнольда исключили целый ряд других болезней, вызывающих нарушения памяти, в том числе депрессию, инфекции, инсульт и рак. Для этого собрали анамнез, провели осмотр и назначили анализы крови. Далее Феллю было необходимо убедиться, что Арнольд в безопасности. Он должен был точно знать, что до их следующей встречи с Арнольдом не случится ничего плохого. Поэтому он задает таким больным вопросы вроде «Где вы были?», «Что вы делали?», «Как вы ухаживаете за собой?», «Можете ли рассказать, как у вас обычно проходит день?», «Не случалось ли вам выйти и захлопнуть дверь, оставив ключи дома?», «Не забываете ли вы выключать кухонную плиту?»

– Меня очень беспокоит, что Арнольд живет один, – серьезно заметил Фелль. – Если бы у него не было Дэни, сына его друга, организовать безопасный быт было бы невозможно.

Диагноз «болезнь Альцгеймера» впервые ставят кому-то на планете каждые четыре секунды, и это лишь по самым скромным оценкам¹. В Англии, к примеру, этот диагноз, как считается, получают 48 % больных деменцией². Не исключено, что оставшиеся 52 % – это больные, чьи симптомы ошибочно списывают на что-то другое – стресс, побочные эффекты лекарств, нормальное старение, – либо старики, которые живут одни. Одинокие больные иногда годами живут без диагноза, поскольку некому поднять тревогу. Остается лишь гадать, сколько больных так и не диагностированы, по последним оценкам, их может быть до 28 миллионов³. Масштабы проблемы огромны, это очевидно, однако, как мы узнаем из восьмой главы, ее все же удается постепенно решать.

Удостоверившись, что условия жизни Арнольда не представляют опасности, доктор Фелль направил его в так называемую клинику памяти – выдающееся достижение современности.

– Лимон, ключ, мяч.

«Лимон, ключ, мяч. Лимон, ключ, мяч». Эти слова я твержу про себя снова и снова, будто придавливаю воспоминания тяжелым пресс-папье. Я прохожу тест по Адденбрукской когнитивной шкале в кабинете Карен Магорриан, старшей медсестры в Клинике памяти при Чаринг-Кросской больнице на западе Лондона. Именно там, именно у Карен, по-настоящему началось путешествие Арнольда по пути болезни Альцгеймера, и я хотел по возможности пройти по его следам.

– Можете из ста вычесть семь? – спрашивает Карен своим особым, успокаивающим голосом, выработанным за двадцать лет работы с больными, страдающими деменцией.

– Да, – отвечаю я.

– И сколько будет?

– Девяносто три.

– А если и дальше вычитать по семь?

– Восемьдесят шесть. Семьдесят девять. Семьдесят два. Шестьдесят пять…

– Прекрасно. Спасибо. А какие три слова я просила вас запомнить?

– Лимон, ключ, мяч.

– Отлично. Теперь я попрошу вас запомнить имя, фамилию и адрес: Гарри Барнс, Девон, Кингсбридж, Орчард-Клоуз, 73.

Ох, и влип же я!.. Ну ладно.

– Повторите, пожалуйста.

– Гарри Барнс, Девон, Кингс… Орчард-Клоуз…

– Попробуйте еще разок.

– Гарри Барнс, Девон, Кингс…бридж? Орчард-Клоуз, семьдесят три.

– Прекрасно! Молодец! А кто сейчас премьер-министр, помните?

– Дэвид Кэмерон.

– А нашу единственную женщину-премьера можете назвать?

– Маргарет Тэтчер.

Наверняка ей в последние годы жизни тоже пришлось проходить похожие тесты, подумал я. Ведь у нее была деменция.

Карен продолжала в том же духе; в тесте были разделы и на внимание, и на зрительно-пространственное восприятие. Она попросила меня нарисовать циферблат, называть животных на картинках, угадывать частично закрытые буквы. Я получил 93 балла из 100.

Стыдно признаться, но я провалил ту часть теста, где проверялся словарный запас. Карен попросила меня назвать как можно больше существительных – нарицательные, имена и географические названия нельзя – на букву П. Я начал с «птицы», «парохода», «плота» и «поезда», а потом перешел к ученым словам: «перспектива», «пальпация», «полимер». Выдавил еще несколько – и впал в полный ступор. Я так разнервничался из-за завышенных ожиданий (ведь я как-никак пишу книгу!), что мозг попросту оцепенел. Хуже того, в голову лезли имена и названия – Питер, Перу, Патагония – как будто стоит мне их прогнать, и это как-то поможет мне выполнить задание. Но этот раздел составлял ничтожную долю теста. Я поневоле задумался, каково это, когда мозг цепенеет на каждом разделе, как у многих больных. Однако я не мог представить себе, как перестать думать то, что я думаю, как разорвать логические цепочки, как превратить все это в туманную, недостижимую абстракцию. Человек в ясном уме по определению не может понять, что чувствует больной.

Цель подобных тестов – не поставить диагноз, а получить некоторое представление о памяти и умственных способностях человека. Например, запоминание трех слов или адреса – хороший критерий оценки рабочей памяти, разновидности кратковременной памяти, которая помогает выполнять повседневные дела. Способность вспоминать исторические факты или названия животных – критерий оценки декларативной памяти: это разновидность долговременной памяти, где хранятся знания и понятия, накопленные в течение жизни (мы упоминали об этом в третьей главе). Разделы теста, требующие наибольшей активности больного – нарисовать ключи, вспомнить арифметику и оживить лексикон – определяют так называемые исполнительные функции, когнитивные процессы, которые мы задействуем, чтобы достичь определенной цели.

Затем Карен рассказала мне, что бывает, если испытуемый получает совсем мало баллов. Соберется группа неврологов, психиатров и медсестер и устроит мозговой штурм в стиле «Доктора Хауса», чтобы поставить диагноз. Задания в тесте дают представление о том, какая область мозга поражена, а если у больного наблюдаются признаки депрессии, стресса или тревожности, рассматривают и психиатрические расстройства. Но если, как в случае Арнольда, больной уже в преклонных летах и у него глобально отказывают память и когнитивные способности, главным подозреваемым становится болезнь Альцгеймера. А когда это подозрение подтверждают данные сканирования мозга – на них видно, что клетки отмирают быстрее возрастной нормы, особенно в гиппокампе, – а это, в свою очередь, подтверждается дальнейшими проверками памяти, «ставят диагноз “подозрение на болезнь Альцгеймера”, организуют соответствующий уход и прописывают ингибиторы ацетилхолинэстеразы. Вот и все. С точки зрения терапии мы застряли в восьмидесятых. Мы широко применяем арисепт (донепезил) и, должна сказать, примерно у 60 % больных удается стабилизировать состояние на два-три года. Их родственники приходят и рассказывают, что больные меньше беспокоятся и лучше спят. Но на некоторых больных он просто не действует, и все».

Одним из таких неподдающихся оказался Арнольд. К началу 2016 года, всего через два года после того, как Дэни заметил у него первые симптомы, состояние Арнольда продолжало неуклонно ухудшаться. Рассеянность уже балансировала на грани катастрофы. Арнольд заметно ослабел, нетвердо держался на ногах, прямо-таки «ссохся», по выражению Дэни. К тому же он забывал поесть и все чаще перекладывал заботы по хозяйству и приготовлению еды на приходящих социальных работников.

С точки зрения невролога в такой хронологии нет ничего удивительного: средняя ожидаемая продолжительность жизни больного после постановки диагноза – восемь лет, большую часть из которых занимает умеренная стадия болезни. Именно это и происходило с Арнольдом. С точки зрения нейрофизиолога все свидетельствовало о том, что клубки и бляшки все-таки заполонили и другие отделы мозга Арнольда, в том числе лобные доли, что лишило его возможности строить логические цепочки, а также височные и теменные доли, что усилило страх и тревогу. Поскольку лобные и височные доли перерабатывают информацию от органов чувств, их повреждения зачастую приводят и к параноидальному бреду. Старый знакомый покажется чужаком, от которого ничего хорошего не ждешь, и родственники больных часто вспоминают, как их близкие и любимые встречали их подозрительными враждебными взглядами исподлобья.

Поскольку у Арнольда не было традиционной семьи и помогать ему было некому, он стал опасным сам для себя. Однажды социальные работники обнаружили, что он забыл выключить газ и едва не отравился насмерть. В другой раз они увидели у него на руке цепочку синяков, и оказалось, что он среди ночи упал с лестницы. Дэни очень хотел, чтобы Арнольду жилось как можно удобнее, поэтому нанял круглосуточных сиделок и постоянно отвлекался от собственной жизни и работы, чтобы получить от них отчеты.

Прилетел отец Дэни из Южной Африки и все время, пока гостил у старого друга, вспоминал истории из их йоханнесбургского детства. Арнольд слушал его со смесью радости и недоумения. Но с точки зрения отца Дэни, его старый друг был еще здесь, несмотря ни на что.

Но вскоре случилось то, чего приемные родственники Арнольда опасались больше всего. Когда Дэни приехал за Арнольдом в клинику памяти после очередного приема, Арнольд встретил его как совершенно чужого человека.

– Я мог быть кем угодно, любым случайным прохожим, – горько пожаловался мне Дэни, когда мы с ним встретились за чашкой кофе. Мы сидели в крошечной кофейне в районе Мейфэр, где работает Дэни, ясным весенним утром. – Я назвался, чтобы подхлестнуть его память, и он вроде бы узнал меня. То есть он знает, что мы знакомы, но не помнит, кто мы друг другу.

Я спросил Дэни, как дела дома.

– Господи боже мой, да он как ребенок, – признался он. – С чайником у нас вышла целая эпопея: я же отобрал у Арнольда обычный чайник и купил электрический. У него чуть ум за разум не зашел! Не желал им пользоваться, и все тут. И чайник подевался куда-то, и я купил другой – уже несколько чайников ушло. Я купил Арнольду новую настольную лампу – а через месяц и она исчезла. Будто это какие-то захватчики, которые вторгаются в его жизнь. На выходных я купил ему тостер, поставил в кухне и сам начал им пользоваться, потому что, если завести с Арнольдом разговор об этом, я в конце концов и его задушу, и сам повешусь. Мне же и самому хорошо бы не спятить.

Дэни совсем не улыбалась мысль отправить Арнольда в дом престарелых, но все разваливалось на глазах. Чтобы разведать обстановку, он свозил Арнольда посмотреть один дом престарелых, который посоветовали друзья. Это было частное заведение, к тому же недалеко от дома Арнольда. Там было два отделения для больных деменцией, оборудованных для средней и последней стадии болезни Альцгеймера.

– Потрясающе, – сказал Арнольд, когда им провели экскурсию. В отделении для средней стадии Арнольд был, как всегда, бодр и весел. Пожимал руки тамошним обитателям, обменивался с ними любезностями, восторженно осматривался, будто турист в зоопарке, – так рассказывал Дэни, которого, наоборот, увиденное привело в ужас.

– Мне там было тошно, – признался он. – Персонал и правда очень милый, но обитатели – в основном старушки – были с виду как под кайфом. Я подумал: «Нет, ты-то явно не на этой стадии. Я не могу отправить тебя сюда».

А потом Дэни и Арнольд перешли в крыло для больных на последней стадии. Палаты были просторные, красиво отделанные, а атмосфера мирная и успокоительная. Но настроение пациентов тоже приходилось учитывать. Когда я слушал рассказ Дэни об этом этапе экскурсии, то невольно вспомнил деда. Ближе к концу он почти все время сидел, обмякнув, в кресле и молчал – лишь иногда испускал горестный вопль, оплакивая давно покойную жену. От него осталась одна оболочка. Последнюю стадию болезни Альцгеймера называют «смертью прежде смерти». К этому времени болезнь систематически уничтожает огромные участки мозговой ткани, стирая, в сущности, способность говорить, есть, глотать, даже улыбаться. Больной на последней стадии нуждается в круглосуточном уходе, он не может ни одеться, ни сходить в туалет. Больные во всем зависят от окружающих; если оставить их одних, они будут целыми днями глядеть в пустоту, пока не погибнут от голода или инфекции.

Арнольд прочувствовал эту трагедию в полной мере. Когда они очутились в отделении для таких больных, жизнерадостность покинула его.

– О боже! – простонал он в ужасе от увиденного. – Нет, я не хочу, чтобы такое случилось со мной!

Дэни поблагодарил персонал за то, что им уделили время, и поспешил отвезти старого друга домой.

Раньше он иногда подумывал, что поместить Арнольда в какой-нибудь дом престарелых было бы верным решением, но после этого визита дал себе зарок посвятить себя уходу за Арнольдом. Он сделает все, чтобы Арнольд оставался дома, пока болезнь это позволяет.

– Это трудно. Очень трудно. Надо заранее подготовить ответы на все вопросы, а я их не знаю. Иногда я вынужден засиживаться на работе до восьми, а потом несусь проверить, как там Арнольд. В результате домой я попадаю к десяти и только тогда могу поужинать. Но это лишь моменты слабости, вообще-то я только рад ему помогать.

Мне уже давно было непонятно, как быть больному, у которого нет родственников. Ведь родные не просто поддерживают больного эмоционально, но и следят за всеми мелочами повседневной жизни. В некоторой степени это могут и наемные сиделки, но они, конечно, не смогли бы заменить трех дочерей моего дедушки, которые остались в Иране, когда мой отец и дядя уехали изучать английский и получать хорошее образование. В последние годы жизни деда тетушки кормили и мыли его, покупали ему продукты, управляли его имуществом и часы напролет – пусть и без особых результатов – показывали ему фотоальбомы, рассказывали про каждый снимок, напоминали, какая у него семья и какой раньше была его жизнь. Такова сила семейных уз. Они все связывают, помогают держаться на плаву.

Подобной опеки у Арнольда не было, но все равно Дэни был ему поразительно верным другом. Я сделал себе заметку навестить Арнольда еще раз через несколько месяцев. Современные методы лечения не помогали ему, зато этот обаятельный старик на девятом десятке показал врачам, специалистам по памяти и ученым, что такое деменция в реальной жизни. В романах и популярных документальных фильмах много говорится о ранней болезни Альцгеймера, но ведь на самом деле большинство больных – старики вроде Арнольда. Его история – одна из миллионов, финал которых мы обязаны переписать. А для этого, убеждены ученые, нужно досконально изучить природу болезни, иначе невозможно подобрать действенное лечение. И это нам даст лишь новая, бурно развивающаяся отрасль медицинской науки – медицинская генетика.

Глава пятая
Ген Альцгеймера

Я не могу думать. Но я все чувствую. И почти все время мне страшно. Страшно, потому что это так скоро. А мне еще столько нужно сделать.

Никола Уилсон.

Бляшки и клубки

Три тети, один дядя и теперь еще и отец. 30-летней учительнице Кэрол Дженнингс из Ноттингема было о чем задуматься. 11 апреля 1986 года она села за стол, достала лист плотной голубой бумаги для писем и начала писать.

«Уважаемый сэр! – вывела она твердым учительским почерком синими чернилами. – Я с большим интересом прочитала о вашем исследовании в “Вестнике Альцгеймеровского общества” и думаю, что история моей семьи может быть вам полезной». На отдельном листе Кэрол набросала генеалогическое древо, где указала родственников из поколений отца и деда. «Я дочь Уолтера, – продолжала она, – которому, как видно из генеалогического древа, 63 года, и у него болезнь Альцгеймера, как и у его сестры Одри. Возможно, эта же болезнь и у его брата Артура… Если вы считаете, что мы можем быть вам полезны, пожалуйста, напишите по приведенному адресу».

Письмо было адресовано в больницу Святой Марии в Лондоне, где группа исследователей искала ответ на вопрос, который многим казался чересчур смелым: может быть, болезнь Альцгеймера – генетическая?

Эта радикальная идея завладела умами медицинского сообщества, когда Леонард Хестон, врач из Миннесоты, опубликовал в октябре 1981 года неожиданные наблюдения¹. Он собрал образцы мозговой ткани, взятые при двух с лишним тысячах вскрытий в государственных больницах Миннесоты, и обнаружил, что у родственников больных ранней формой болезни Альцгеймера, то есть людей средних лет, с большей вероятностью обнаруживается болезнь Альцгеймера, когда они сами достигают зрелого возраста. Признаки наследственности находились и у тех, кто утверждал, что ничего не знает о своей генетике, так что Хестон выдвинул это предположение не первым: еще в пятидесятые врачи из Швеции и Швейцарии отметили подобную тенденцию, когда изучали медицинские карты семей, в которых была история деменции. Однако в то время считалось, что гены отвечают лишь за основные аспекты человеческой биологии – рост, телосложение, цвет глаз. И никому и в голову не приходило, что они имеют какое бы то ни было отношение к причудам разума. Тем более что молекулярная структура генов была еще не изучена, поэтому врачей больше интересовала химическая основа болезни.

Но к восьмидесятым годам уже многое было известно о двойной спирали ДНК и полным ходом разрабатывались технологии генетического секвенирования. Джордж Гленнер, специалист по молекулярной патологии в Национальном институте старения США, тут же заинтересовался результатами Хестона.

Гленнер – спокойный, собранный, с несколько холодной и официальной манерой держаться, копной снежно-седых волос и застенчивым взглядом, начал изучать болезнь Альцгеймера в 1983 году. Тогда он еще не очень много знал о работе мозга. Многие нейрофизиологи считали его непрофессиональным. Гленнер учился в Университете Джонса Хопкинса и сразу заинтересовался развитием болезней на клеточном уровне, а поэтому решил специализироваться по патологии. В частности, Гленнера очень занимал амилоид, который он называл «дьявольски мерзкой субстанцией»². Вскоре доктор Гленнер преисполнился не менее дьявольской решимости выяснить, что же это такое на самом деле.

История Гленнера – наглядный пример уверенности в том, что главная надежда медицины – изучение бляшек. На самом деле никто не знал, вызывают ли они болезнь и когда именно формируются – до или после того момента, когда нейроны начинают гибнуть. И никто не знал, в какой степени они повинны в образовании клубков, которые находят внутри нейронов. Тем не менее бляшки в тканях наличествовали, и это требовало объяснений, и доказать, что они не играют важной роли, было не менее важно, чем доказать, что они и есть главная причина болезни. Получив в свое распоряжение морозильные камеры, набитые образцами донорских мозговых тканей – это был один из первых «банков мозга» для изучения болезни Альцгеймера, – Гленнер принялся за работу. Он механически нарезал и измельчал каждый образец, извлекал кровеносные сосуды, отсеивал соединительную ткань, а все прочее химически распылял, пока не оставалось ничего, кроме амилоида. Через год, в мае 1984 года, Гленнер сумел наконец выделить белок, из которого состоят ядра бляшек. Он назвал его бета-амилоидом – и этот термин не сходит с языка нейрофизиологов вот уже 30 лет³.

А затем Гленнер осуществил квантовый скачок. В исследовании Хестона отмечалось, что в семьях, где есть болезнь Альцгеймера, часто встречался и синдром Дауна. Более того, врачи приходили к убеждению, что практически каждый человек с синдромом Дауна, доживший до средних лет, погибал от деменции, до жути, напоминавшей болезнь Альцгеймера. Связь налицо – но какая именно?

Синдром Дауна – генетическое нарушение, возникающее при возникновении аномальной дополнительной копии двадцать первой хромосомы. Кроме болезни Альцгеймера, это единственная известная болезнь, при которой в мозге накапливается большое количество амилоида. А когда Гленнер стал изучать амилоид в мозге больных с синдромом Дауна, он обнаружил, что он состоит из того же белка, что и в пробах мозговых тканей при болезни Альцгеймера⁴. Напрашивался совершенно неожиданный вывод. Вероятно, у некоторых людей есть «ген Альцгеймера», и таится он где-то в двадцать первой хромосоме.

Поэтому, как только стали известны результаты Гленнера, ученые начали собирать пробы ДНК в семьях, где, вероятно, наблюдалась наследственная форма болезни Альцгеймера, которую так и назвали – «семейной» болезнью Альцгеймера. Обширный материал предоставила большая семья канадцев британского происхождения, предки которых эмигрировали в Канаду в 1837 году; всего за восемь поколений болезнь Альцгеймера была зарегистрирована у 54 человек! В одном немецком семействе было 20 случаев за 6 поколений. В одном русском – 23 случая за 6 поколений. В огромной итальянской семье, члены которой перебрались и во Францию, и в США, за восемь поколений было 48 случаев.

Семейная форма болезни Альцгеймера проявляется точно так же, как и более распространенная ненаследственная форма, во всем, кроме возраста дебюта: при ней симптомы возникают гораздо раньше, обычно на шестом, пятом, а иногда и в конце четвертого десятка. Открытие семейной формы болезни Альцгеймера стало революционным не только потому, что доказало, что болезнь может иметь генетическую природу, но и потому, что ее генетическая природа стала первой настоящей подсказкой для ученых, как проявляется обычная форма болезни с поздним дебютом. Отталкиваясь от определенного гена, ученые получили бы возможность выяснить, с какими еще молекулами он взаимодействует, и тем самым мало-помалу составить биохимическую причинно-следственную сеть. Словно детективы, которые, пришпилив на доску фото какого-нибудь мафиозо, понемногу составляют схему целого преступного синдиката.

К 1986 году на основании находок Гленнера несколько групп американских исследователей успешно расшифровали последовательность ДНК, отвечающую за бета-амилоид⁵. Этот ген окрестили предшественником бета-амилоида. Теперь у ученых, они же «детективы», появился «подозреваемый». Но самого по себе предшественника бета-амилоида недостаточно. Ученым предстояло выяснить, виновен ли ген, а для этого установить, есть ли в нем необратимые отличия от нормы. То есть выявить мутацию.

Кэрол Дженнингс – высокая, темноволосая, с тонкими, немного птичьими чертами лица и узкими проницательными глазами, – была женщиной чрезвычайно ответственной и сразу понимала, когда сталкивается с настоящей проблемой. Ее отец Уолтер был старшим из пятнадцати детей, родившихся в протестантской семье из рабочего класса. По профессии Уолтер был молочником, а во время войны служил на флоте; честный и порядочный, он души не чаял в Кэрол. Уолтер отличался добродушием и разговорчивостью, а также дотошным вниманием к семейным финансам: он скрупулезно записывал расходы и доходы и прилежно собирал ежемесячные взносы у членов жилищного кооператива в Ноттингеме.

Однако к 58 годам Уолтера словно подменили: он стал тихим, замкнутым и, как ни странно, утратил способность управлять деньгами. Иногда он пасовал перед самыми обычными задачами: в магазине то и дело брал с полок ненужные товары и складывал их в чужую тележку. Родные показали его врачу, а тот сказал, что у Уолтера деменция, а возможно, болезнь Альцгеймера. И не стал обсуждать ни возможные причины, ни совершенно не соответствующий диагнозу возраст больного.

Но Уолтер был не один такой: четверо из его младших братьев и сестер, достигнув возраста под 60 лет, стали жаловаться на такие же симптомы. Как ни парадоксально, многие из них не видели в этом ничего необычного, ведь в семье было много таких ранних случаев болезни Альцгеймера. Однако Кэрол так не считала. Вскоре ее письмо благополучно дошло в больницу Святой Марии. А там в лаборатории работала Элисон Гоути, молекулярный генетик двадцати восьми лет.

Гоути входила в большую рабочую группу, изучавшую мутации, сопровождающие болезнь Альцгеймера.

– Все понимали, что иногда в семьях наблюдается разновидность болезни Альцгеймера, очевидно, имеющая генетическую природу, – рассказывает мне Элисон со своим мелодичным заокеанским акцентом. Я позвонил ей в Нью-Йорк, где теперь она работает директором Исследовательского центра болезни Альцгеймера при больнице Маунт-Синай. – Но такие семьи встречаются очень редко, поэтому в те времена никто особенно не задумывался о роли генетики в болезни Альцгеймера.