Kitobni o'qish: «Раненый разум. Пройти через боль, чтобы её преодолеть»

Shrift:

© 2020, Adriano Salani Editore

© 2024-25, ООО «И-трейд»

Глава 1
Опыт, который ранит: взгляд с точки зрения эволюции

Опыт – это драгоценность, и так и должно быть, поскольку часто его приобретают по очень высокой цене.

Уильям Шекспир

Агате тринадцать лет, она учится в восьмом классе и, возможно, пользоваться смартфоном она начала слишком рано. Девочка получила его в качестве подарка за успехи в учебе и, как и все подростки, использует им в основном для общения. Однажды Агата получает от одноклассницы скриншот переписки между самой этой девочкой и еще одной их общей подругой, и среди сообщений Агата находит следующее: «Агата так смешно одевается. Если она сама этого не понимает, значит, она просто глупая».

С этого дня девочка больше не может думать ни о чем другом. В течение многих месяцев она отказывается ходить на учебу в школу и постоянно плачет, у нее появляются проблемы с приемом пищи. Обычное сообщение в WhatsApp – и столь невообразимые последствия.

Утром 29 мая 2012 года Джанни был на работе, когда внезапно затряслась земля, и за показавшиеся бесконечными двадцать секунд обрушилась бо́льшая часть здания, в котором он в тот момент находился. Когда он обратился к нам за помощью, он также не мог думать ни о чем другом. Мужчина уже много месяцев не ходил на работу и испытывал приступы сильной тревоги, когда находился выше уровня первого этажа.

В рейтинге десяти самых сильных травмирующих переживаний землетрясения занимают верхние позиции, в то время как сообщения из мессенджеров типа WhatsApp в таком контексте даже не рассматриваются.

Возможно, сказанное нами звучит провокационно, но оно служит определенной цели. Во-первых, это позволяет сразу четко дистанцироваться от подхода, направленного на то, чтобы с этиологической точки зрения определять, что можно или нельзя назвать травмирующим событием (если использовать популярную сейчас терминологию) или во всяком случае таким опытом, который способен полностью разрушить нашу жизнь. А, во-вторых, оно с первых же строк этой книги обращает внимание читателя на видение последствий события, которое зависит от восприятия человеком себя, других и окружающего его мира, и вследствие которого субъективный опыт может быть трансформирован (неосознанно) в нечто глубоко болезненное. Поэтому мы не сможем решить, можно ли определить конкретный опыт как травмирующий, если не будем учитывать особенности восприятия человека, который с ним столкнулся.

Сильвии тридцать три года, у нее двое детей. У женщины рак молочной железы, он уже прооперирован и, по словам врачей, успешно удален. Диагноз был поставлен за год до того, как она обратилась к нам. Сильвия очень хорошо помнит свое состояние шока в момент оглашения диагноза, во что была одета врач, сообщившая ей о нем, и какая у нее была прическа, и ощущение удара в живот, которое она тогда испытала. Этот спазм в животе с тех пор не оставлял ее; она чувствует его каждое утро, просыпаясь, и только перед сном он проходит. Сильвия никогда не думает о прошлом. Она проживает каждый день с мыслью о том, что у нее больше нет будущего. Её будущее стерто одним словом: рак.

У Марии, наоборот, больше нет настоящего. Она потеряла его в тот день, когда её бывший муж, узнав о её новом романе, начал преследовать её с целью вернуть их отношения. Ее состояние на момент начала терапии у нас в центре можно сравнить с разгаром шторма. Марию мучает непрекращающаяся тахикардия и страх выйти одной из дома, но она чувствует себя обязанной продолжать жить и быть рядом со своим десятилетним сыном. Потеряв удовольствие ко всему, Мария приходит вечером домой без сил, с нетерпением ожидая, когда она сможет скрыться ото всех и пойти спать.

Что общего у всех этих случаев? После события, которое порой кажется весьма тривиальным (например, получение сообщения), порой является действительно катастрофическим (землетрясение или раковая опухоль), а иногда – жизненным опытом, считающимся теперь нормой (конфликтный развод), люди больше не могут воспринимать прошлое, настоящее и будущее, как они воспринимали их до этого момента.

Более или менее внезапное событие, кажущийся банальным опыт становятся демаркационной линией, разделяющей их жизнь; и неважно, остается ли человек в ловушке прошлого, лишенный видения будущего, или становится жертвой настоящего, с которым он больше не может справляться, одно можно сказать наверняка: этот опыт переживается и воспринимается им как переломный момент его существования. У нас всех были такие события, и мы прекрасно их помним, храня в памяти мельчайшие детали, которые в ином случае даже не запомнили бы.

Мы помним, как мы были одеты в тот день, когда нас бросили или предали, а мы об этом узнали; мы помним, где мы были, когда нам позвонили по телефону, чтобы сообщить, что нашего близкого человека больше нет; мы помним, с кем мы были, когда нам огласили страшный диагноз; мы помним каждый раз, когда в нашу жизнь вторгалась боль. Иногда это происходило внезапно, иногда постепенно, порой подавая какой-то предупреждающий сигнал. Боль всегда оставляет свой отпечаток. В лучшем случае мы сохраняем память о ней, осознавая, что мы такие, какие мы есть, в том числе и благодаря ей. В худшем случае она наносит нам незаживающую рану, вызывая у нас реакции, которые в долгосрочной перспективе становятся дисфункциональными и могут даже привести к формированию настоящих расстройств. Эти раны не зарубцовываются, они никогда не заживают и вызывают боль и связанные с ней сложные эмоции. Мы называем такие состояния «травмами», ранами, так как эта боль ранит и терзает человека, и, как и настоящие раны, если их не лечить должным образом, травмы также могут привести к самым различным последствиям.

Эти последствия всегда являются результатом, прежде всего, нашего эмоционального и когнитивного багажа, который каждый из нас постоянно конструирует и моделирует на протяжении всей своей жизни, поскольку мы не можем оставаться неизменными и являемся совокупностью наших биологических и биографических факторов, взаимно влияющих друг на друга на протяжении всей жизни до самой смерти (LeDoux, 2002).

Таким образом, говорить о болезненных и травмирующих событиях означает, прежде всего, говорить об изменениях и эмоциональном корректирующем опыте (Alexander, French, 1946). Те, кто проживают такой опыт, иногда внезапно, иногда более постепенно испытывают сильное потрясение от одного или нескольких событий, провоцирующих изменения в их эмоциональном восприятии реальности, которой они с этого момента также будут управлять по-иному.

Читатель, уже хорошо знакомый с нашим подходом, сможет познакомиться с операциональным методом, который мы обычно используем в своей практике и который позволяет нам с самого начала осуществлять терапевтическое вмешательство наиболее эффективным способом (Nardone, Watzlawick, 1990, 2000; Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Balbi, 2008; Нардонэ Дж., Балби Э., 2019). В случае проблем такого рода применяется прямое исследование – вмешательство в систему, целью которого является изменение функционирования этой системы за счет разрушения механизмов, поддерживающих сохранение проблемы. То есть мы изучаем проблему через её решение. Именно благодаря этой методологии исследования-вмешательства, которой по её природе свойственны постоянные самокоррекция и эволюция, уже в первом десятилетии 2000-х годов в Центре стратегической терапии в Ареццо был разработан протокол вмешательства при терапии посттравматического стрессового расстройства (Nardone, Cagnoni, Milanese, 2007; Cagnoni, Milanese, 2009). В процессе этой работы мы продемонстрировали, как болезненный опыт постоянно возвращается и вторгается в настоящее человека, который, пытаясь избавиться от травмировавшего его воспоминания, подтверждает и фиксирует его, еще больше усугубляя его последствия. Как и при многих других видах психопатологий, также и для рассматриваемого вида расстройства исследование-вмешательство позволило нам получить более глубокое представление о том, как оно поддерживается, и это привело нас, в частности, к выявлению дисфункциональных реакций, осуществляемых субъектом сознательно или неосознанно в попытке совладать с ситуацией (так называемых “coping reactions”1). Именно эти защитные стратегии, лишь частично осознаваемые, загоняют жертву травмирующего опыта в ловушку его собственных воспоминаний и приводят к созданию новых ограничений, принося с собой страдания, страх, боль и гнев.

Так было и с Джанни, которого по прошествии многих месяцев все еще преследуют навязчивые образы землетрясения, сопровождаемые состоянием сильной тревоги, или с Пьетро, который резко просыпается посреди ночи, когда ему кажется, что он слышит звонок телефона, как в тот вечер, когда полиция позвонила ему, чтобы сообщить о том, что его сын попал в аварию. Такие воспоминания иногда остаются неизгладимыми в сознании людей, вызывая в памяти не только содержание события, но и то эмоциональное потрясение, которое оно вызвало. Прошлое буквально наводняет настоящее, подобно полноводной реке, приносящей обломки и оставляющей их повсюду. Событие напоминает молнию, пронзающую небо и мешающую смотрящему на него человеку видеть его, как раньше. Результатом проживания такого опыта являются внезапные, «катастрофические», изменения на уровне перцептивной системы, происходящие молниеносно и способные вызвать немедленное изменение восприятия реальности.

Но болезненный опыт может иметь и другие последствия, отличающиеся от описанных. Он может заблокировать нас в настоящем, заложниками которого мы станем, не имея пути выхода. Например, во многих случаях землетрясения, когда после первого толчка происходит много слабых, можно наблюдать «экспоненциальный» эффект роста тревожности, вызванный первым толчком, который, не приводя к катастрофе, запирает человека в ловушке постоянного беспокойства и тревоги в ожидании того, что «что-то случится». То же самое относится и ко многим случаям сталкинга2, при котором каждое преследующее событие производит «эффект накопления», блокируя жертву в её настоящем и превращая его в ежедневный кошмар, отнимая прошлое и будущее; и этот процесс также характеризуется экспоненциальным ростом.

Самым важным в таких случаях становится управление настоящим, во-первых, чтобы сдерживать имеющееся эмоциональное потрясение и избегать возможного ухудшения как ситуации, так и симптоматики; а, во-вторых, с целью профилактики. Действительно, могут быть самые разные ситуации, в которых человек испытывает сильное эмоциональное потрясение в течение продолжительного времени, что производит эффект, который можно назвать «накопительным», в результате чего иногда формируется настоящее расстройство. Поэтому мы не можем недооценивать то влияние, которое изменение восприятия своего настоящего, долгое время переживаемого в качестве источника боли, беспокойства, тревоги, иногда чувства вины или гнева, может оказать на модальность восприятия. Мало того, что погруженный в травмирующую ситуацию человек больше не воспринимает себя так, как раньше, но и другие люди, и то, во что он верил, его ценности, значение, которые он придавал проживаемому опыту и окружающему миру, также не будут восприниматься им прежним образом.

А что происходит, когда событие отнимает у нас будущее? Также как некоторые переживания в конечном итоге неизменно фиксируются в нашей памяти из-за травмирующего воздействия, которое они оказали на нашу жизнь, другие лишают нас возможности воспринимать то будущее, которое мы раньше считали само собой разумеющимся.

Например, то же самое землетрясение, возвращающееся в виде флешбэков3 и ночных кошмаров, кого-то может заточить в тюрьме настоящего, а у кого-то может отнять будущее. Так происходит и с теми, кто теряет свой дом или работу, или, что еще хуже, своих близких. При таком сценарии флешбэки отсутствуют, но остаются тоска и неспособность реагировать. Как будто переключатель выключился, погрузив в полную тьму все, что до недавнего времени имело четкие границы и очертания.

Сейчас, когда мы работаем над этой книгой, в полном разгаре бушует пандемия Covid-19, и уже на данный момент мы можем наблюдать многочисленные случаи психопатологических последствий этого события. Среди них одно из самых коварных, заключающееся в том, что люди чувствуют себя лишенными возможности планировать свое будущее. Это те случаи, когда помимо страха заражения, который может быть более или менее сильным, возникает боль от утраты картины своего будущего в сочетании с мучительной тревогой, вызванной невозможностью определить, когда пандемия закончится и все снова будет как раньше, что стало особенно актуальным после второй волны осеннью и зимой.

Проживать настоящее, не имея будущего, в течение более или менее длительного периода времени оказывает влияние на наше восприятие реальности. Имеет место настоящий «эффект лавины»: происходящие одно за другим события вызывают экспоненциальный рост изменений в восприятии реальности вследствие эффекта накопления травмирующих переживаний.

Если мы уверены, что будущее уже не может быть таким, как раньше (например, в случае трагической утраты, инвалидности в результате тяжелого несчастного случая, безнадежного диагноза или потери работы), то восприятие реальности может резко измениться и привести к очень опасным последствиям. В таких случаях событие, приносящее с собой катастрофические изменения, не возвращается постоянно в память, как при чисто посттравматическом расстройстве, но производит столь разрушительный эффект в жизни человека, что он уже не может представить такой образ себя в будущем, который не вызывал бы у него невыносимой боли, отчаяния, страха или гнева. При подобных состояниях вполне возможны и попытки самоубийства, порой удавшиеся.

Таким образом, есть три временных измерения, в которых эмоционально разрушительный опыт может вызвать свои последствия: прошлое, настоящее и будущее. Существует не только прошлое, возвращающееся в виде кошмара или навязчивого образа, прошлое, которое нельзя изменить, но можно архивировать; есть также настоящее, которое превращается в ежедневный мучительный кошмар, и будущее, внезапно теряющее смысл, исчезающее или сулящее невыносимые потери.

В связи с этим важно подчеркнуть не только то, что события, резко отличающиеся друг от друга, могут привести к аналогичным последствиям, но и то, что одно и то же событие может запустить совершенно разные сценарии. Так, в случае Covid-19 мы можем наблюдать людей, попавших в ловушку прошлого, к которым относятся, например, многие врачи, сообщающие о том, что не могут выбросить из головы образы пациентов с введенными интубационными трубками, или тех, кто стали заложниками настоящего, подвергаясь интенсивному стрессу и борьбе, кажущейся бесконечной, или потерявших будущее, кому пандемия не дает увидеть будущую жизнь «после пандемии», которую мы всегда воспринимали как нечто само собой разумеющееся до того, как на нас обрушилась эта чрезвычайная ситуация.

Одно и то же событие – и столь разные последствия, разные перцептивно-реактивные системы, над которыми нужно работать, используя разные техники, а иногда и разные способы коммуникации.

Одно можно сказать наверняка: на какой бы временной оси ни формировались расстройства, боль всегда будет красной нитью, являющейся общей для всех них. Страдание вряд ли будет существовать само по себе, довольно часто его спутниками будут страх и тревога, иногда – гнев или ряд других сложных эмоций, столь же мучительных.

Таким образом, работа с расстройствами, связанными с потенциально травмирующими и болезненными переживаниями, предполагает умение целенаправленно вмешиваться в перцептивно-эмоциональный механизм человека, помогая ему в зависимости от обстоятельств перенести пережитые события в прошлое, управлять тревожащим и пугающим настоящим (иногда предотвращая формирование настоящего расстройства) или увидеть проблеск света в отношении будущего.

Глава 2
Эмоции раненого разума

Не будем забывать, что эмоции – великие капитаны нашей жизни, и что мы подчиняемся им, сами того не осознавая.

Винсент Ван Гог

1. Если вы лечите разум, вы лечите мозг

За последние тридцать лет огромный прогресс нейробиологии, ставший возможным, прежде всего, благодаря развитию современных методов нейровизуализации (функциональная магнитно-резонансная томография и позитронно-эмиссионная томография), не только позволил нам значительно продвинуться в изучении механизмов, регулирующих функции мозга, но также предоставил нам возможность увидеть и задокументировать, какие эффекты на уровне мозга производят психотерапевтические вмешательства (Pagani, Carletto, 2019). Как демонстрирует недавний обзор по этой теме (Emmelkamp et al., 2014), эффективность психотерапии при лечении широкого спектра психических расстройств научно подтверждена. Успешное психотерапевтическое вмешательство вызывает серьезные изменения не только на уровне симптоматики расстройства, но и на уровне нейрофизиологии, что приводит к восстановлению корректного функционирования мозга. Многочисленные исследования посредством нейровизуализации, проведенные до и после психотерапии, показывают, что мозг пластически перестраивается в ходе лечения и что значимость этого изменения определяется тем, насколько успешно лечение (Furman et al., 2002; Paquette et al, 2003; Goldapple et al., 2004; Martin et al., 2004). Таким образом, психотерапия не только вызывает изменения на перцептивно-эмоциональном и когнитивно-поведенческом уровнях, но также способна «перемонтировать» мозг (Kandel, 1998; Etkin et al, 2005; Doidge, 2015).

Однако не все виды психотерапии одинаково эффективны в производстве подобных эффектов, и именно функционирование нашего мозга помогает нам понять причину этого. Наша самая древняя часть мозга (палеоэнцефал4, место обработки эмоций) и самая современная (неокортекс5, место осуществления познавательных процессов) сообщаются друг с другом двумя путями: нисходящим (сверху вниз, идущим от неокортекса к древней коре) и восходящим (снизу вверх, то есть в обратную сторону) (Kock, 2012). Эти две части находятся в постоянной коммуникации и оказывают взаимное влияние друг на друга: исследования с помощью нейровизуализации показали, что у людей, имеющих измененные эмоциональные состояния (гнев, страх или боль), активация подкорковых областей древней коры всегда совпадает с гипоактивацией областей лобных долей коры больших полушарий головного мозга (Van Der Kolk, 2006). Однако эти два пути не эквивалентны с точки зрения эффективности терапевтического вмешательства. Как подчеркивает один из самых влиятельных нейробиологов Джозеф Леду (Joseph LeDoux, 2002), древний мозг оказывает значительно большее влияние на наш современный мозг (неокортекс), но не наоборот; другими словами, эмоциональные переживания решающим образом детерминируют наш опыт и наши представления на уровне сознания, в то время как последние в очень малой мере детерминируют наши эмоциональные реакции. Таким образом, канал сверху вниз, от современного к древнему мозгу, очень мало способен на реализацию тех изменений, которые осуществляются в обратном направлении, то есть при реакциях, определяемых передачей импульсов снизу вверх.

Это особенно заметно, когда речь идет о вмешательстве в травмирующий опыт, где эмоциональный компонент определенно имеет приоритет над когнитивным, а рациональность не может ничего противопоставить постоянному вторжению эмоций в сознание. Поэтому крайне важно оказывать вмешательство в первую очередь в отношении основных эмоций (страх, удовольствие, боль, гнев), то есть тех эмоций, которые находятся вне контроля нашего сознания и являются немедленным адаптивным ответом на внутренние и внешние стимулы (Nardone, 2019). Мы говорим о том, чему Дэниэл Деннет (2018) дал название «умения без понимания», которая позволяет нам выживать и быстро адаптироваться к окружающей среде без необходимости вмешательства, опосредованного сознанием. Начав с управления базовыми эмоциями, затем, благодаря своего рода «эффекту домино», мы сможем эффективно вмешаться также и во все остальные. Когда наш разум «ранен» слишком болезненными или пугающими переживаниями, то эмоции, которые мы привыкли испытывать в повседневной жизни, и с которыми мы в большинстве случаев научились справляться, могут стать неуправляемыми. Таким образом, мы сталкиваемся со взрывом трех из четырех базовых эмоций: боли, страха и ярости. Не во всех случаях будут присутствовать все три; чаще всего будут превалировать одна или две, к которым нередко будут добавляться физиологические компоненты тревоги или подавленности.

Невыносимая боль может возобновляться всякий раз, когда всплывает воспоминание о прошлом, как в случае со страдающими посттравматическим стрессовым расстройством, при котором воспоминания заставляют человека повторно проживать то же эмоциональное воздействие, которое было испытано им во время травмы. Если человек повторно проживает травмирующий опыт, то парализующая тревога может вторгаться в настоящее, создавая сильную эмоциональную перегрузку, что было свойственно продолжающейся пандемии. Наконец, опыт может внезапно изменить наше восприятие реальности, как в случае неблагоприятного диагноза у нас самих или у наших близких, внезапно лишая нас нашего сценария будущего. В таких ситуациях нашей жизнью начинают управлять горе от потери, гнев по отношению к причине утраты и страх двигаться дальше.

Учитывая, что эмоции не находят выхода (как хотелось бы) и не поддаются контролю (как того требует их адаптивная природа), крайне важно научиться распознавать их и управлять ими. Кроме того, эмоции не соблюдают требований рациональной логики, но требуют умственных действий и поведения, часто противоречащих ординарной логике (Nardone, 2019). В силу всех этих причин, психотерапия, опирающаяся исключительно на когнитивные процессы, имеет очень ограниченное влияние на тех, кто испытывает или пережил травмирующие и болезненные эмоциональные переживания, поскольку она сосредотачивается в основном на процессах, опосредованных на уровне коры головного мозга и имеющих мало возможностей для вмешательства в подкорковые области, связанные с эмоциями и вовлеченные в эти расстройства (Manna, Daniele, 2014). Таким образом, когда разуму «нанесены раны», вмешательство должно быть в первую очередь ориентировано на создание так называемого «эмоционального корректирующего опыта» (Alexander, French, 1946), то есть организацию проживания человеком определенных переживаний, связанных с чувствами, а не с разумом, способных активировать новые функциональные психофизиологические реакции, и только после этого можно начать действовать на когнитивном уровне (Nardone, Milanese, 2018). На самом деле, если верно, что базовые эмоции являются универсальными адаптивными механизмами, то их выражение отличается у каждого из нас, поскольку оно меняется в зависимости от приобретенного опыта и, следовательно, может подвергаться формированию путем повторяющегося опыта. Как утверждал Фома Аквинский: «Ничто не достигает ума, не проходя сначала через чувства», это подтверждается многими нейробиологами, продемонстрировавшими, что все, что может вызывать сильные эмоциональные переживания, в конечном итоге влияет не только на нейропластическую реорганизацию мозга, но даже и на экспрессию генов (Gabbard, 2000).

Эмоциональный корректирующий опыт может быть получен с помощью конкретных указаний, предписаний, которые должны выполняться между сеансами, а также может быть результатом внушения, осуществленного во время сеанса посредством суггестивной коммуникации, апеллирующей к ощущениям, как мы увидим позже.

Только после того, как эта первая важная цель будет достигнута, мы будем должны приступить к реализации всех дальнейших изменений, необходимых для достижения конечной цели вмешательства, действуя также и на когнитивном уровне (Nardone, Milanese, 2018).

И последнее важное замечание. Когда мы говорим о «раненом разуме», мы имеем в виду не только людей, у которых уже сформировалось психопатологическое расстройство, как, например, в случае посттравматического стрессового расстройства, но и тех, кто проживают повторяющиеся переживания, оказывающие сильное эмоциональное воздействие, в отношении которых вмешательство будет иметь профилактический характер для избегания формирования каких-либо расстройств. В обоих случаях терапевтическая работа будет иметь в качестве отправной точки именно управление базовыми эмоциями с помощью стратегий, в точности соответствующих механизмам их функционирования.

2. Боль как главное действующее лицо

Боль красной нитью сопровождает все травмирующие переживания, независимо от последствий, которые они имеют как во временном измерении, так и для нашего способа восприятия реальности. Даже там, где есть другие опустошающие эмоции, боль никогда не прекращается, и даже в тех случаях, когда преобладающей базовой эмоцией изначально является страх (как во многих случаях посттравматического стрессового расстройства, при котором случаются панические атаки), после его преодоления появляется боль, которую скрывал страх.

Слово «боль» идет рука об руку со словом «потеря». Мы можем чувствовать боль из-за потери чего-то важного (например, дома или веры), нашей роли (например, работы) или кого-то дорогого нам (будь то смерть или уход). Но мы также можем чувствовать боль, видя, как сильно страдают другие. Такую боль ощущает тот, кто находится рядом со своим любимым человеком, в течение его продолжительной болезни, приносящей сильные страдания и заканчивающейся смертью.

Боль представляет собой отвергаемый опыт, её отсутствие уже считается источником благополучия, потому её постоянно пытаются устранить, как если бы она была худшим из несчастий, являясь противоположностью желаемому удовольствию (Nardone, 2020b). Но это не так, и работа с пациентами ежедневно нам это доказывает. У тех, кто преодолел боль, есть ресурсы, которых нет у других, например, такие как чувствительность, способность адаптироваться и амортизировать другие жизненные потрясения. Тот, кто никогда не испытывал боли и всегда избегал сильных эмоциональных переживаний, кто сумел ускользнуть от них, он отнюдь не сильнее испытывавших боль, наоборот, потенциально он более хрупок и подвержен дестабилизизации.

Л. Толстой в романе «Война и мир» пишет: «Ежели бы не было страдания, человек не знал бы своих ограничений, не знал бы себя самого». Наша боль показывает нам, кто мы есть, заставляет нас размышлять и подвергать сомнению наши убеждения. Эта эмоция служит караульным, предупреждая нас о том, от чего мы должны защищаться, и её же мы должны использовать для нашего исцеления. Но все это становится понятным только после того, как вы её преодолеете. Размышлять о своем болезненном опыте мы можем только после того, как прошли через него.

Пока же мы страдаем, мы не можем видеть ясно. Точно так же, как когда мы испытываем страх. И так же, как иногда нас парализует от страха, так же нас может парализовать и боль. В отличие от того, что предлагает нам героический взгляд на боль (герой реагирует на боль силой и гневом), эта эмоция, подавляя испытывающего её человека, отнимает у него силы и деморализует его, сводя на нет все его способности к реакции. Чтобы не страдать, мы готовы сделать что угодно, даже отказаться от жизни. Чтобы не испытывать боль потери, мы можем оставаться с людьми, которые плохо с нами обращаются. Чтобы не зацикливаться на размышлениях о том, что нас угнетает, мы можем стать гиперактивными и постоянно находиться в поиске действий, которые отвлекали бы нас от мыслей, или погрузиться в сон, действующий подобно анестезии чувств и ума, отключаясь от реальности, чтобы больше ничего не чувствовать. Мы можем даже навсегда отказаться от удовольствия, лишь бы не страдать. Или начать принимать лекарства, которые притупят наши ощущения и сделают нас менее чувствительными к боли. Во всех этих случаях результат действий будет один: развитие психопатологии и, следовательно, новые страдания. Мы – поколение стремящихся обезболить душу, которое отняло у боли его великую чудотворную силу. Как превосходно выразился Эмиль Чоран: «Мужество, которого не хватает большинству людей, состоит в том, чтобы страдать ради того, чтобы перестать страдать».

Через боль необходимо пройти, её нужно прожить полностью, её необходимо прочувствовать, испытать, отстрадать; боль лечится болью, и именно благодаря боли рана становится шрамом. Подобно кислороду, она дезинфицирует и лечит, но иногда, чтобы не чувствовать ее, мы изобретаем уловки, которые на мгновение создают у нас иллюзию, что мы можем избежать ее, но на самом деле эти уловки никогда не работают. Мы можем пытаться «не думать», прилагать усилия, чтобы отвлечься от того, что вызывает боль, или подавить её лекарственным путем, превратив её в итоге в бесконечную агонию, на которую мы больше не сможем реагировать. Таким образом, одна из целей терапевтического вмешательства – заставить человека признать, что боль должна быть прожита, и это станет важнейшей отправной точкой на пути к исцелению.

Говоря о боли и переживаниях, оставляющий свой след, мы не можем не упомянуть чувство вины (Nardone, Cagnoni, Milanese, 2021). Каким бы некомфортным оно нам ни казалось, чувство вины служит сигналом и предупреждает нас, когда мы рискуем выйти за пределы наших моральных или этических границ, и отводит нас от принятия решений, которые могут привести к таким последствиям для нас самих или для других, о которых мы, возможно, будем сожалеть в будущем. Однако эта неудобная эмоция часто выходит за рамки её адаптивной функции, которая должна состоять в том, чтобы сохранять память о совершенных ошибках таким образом, чтобы мы не повторяли их в будущем, и постепенно превращается в навязчивое и всепроникающее чувство, ограничивающее нас и мешающее продолжать спокойно жить. Например, представим женщину, которая в молодости приняла решение сделать аборт, будучи уверенной, что у нее еще достаточно времени в будущем, чтобы завести ребенка, и которая в определенный момент с сожалением обнаруживает, что это больше невозможно. Отсутствие детей и необходимость смириться с этим могут пробудить у нее чувство вины за аборт, сопряженное с болью потери. В этом случае работа с раскаянием и угрызениями совести должна будет стать неотъемлемой частью терапевтической работы, поскольку вина в прошлом связана с болью и гневом в настоящем.

Довольно часто бывает так, что некая ситуация в настоящем внезапно напоминает о выборе, совершенном в прошлом, и взгляд на нее через призму последствий приводит к болезненным и разрушительным ощущениям. Это относится и к чувству сожаления. Часто это чувство переживается в ситуации недостатка чего-либо в настоящий момент, что заставляет всплыть на поверхность что-то «незавершенное», не достигнутую цель, отсутствие удовлетворения или опыт, прожитый не в полной мере в прошлом. Часто даже в случае горевания из-за смерти близкого присутствует сожаление о том, что человек слишком мало наслаждался обществом любимого человека, которого больше нет, и если эта утрата произошла в травмирующей ситуации, то сожаление становится топливом для огня боли.

Испытывая сожаление, люди живут, полагая, что настоящее хуже, чем могло бы быть, если бы только у них была смелость, воля или способность сделать что-то по-другому. «Если бы я закончил учебу», «если бы я принял то предложение работы» – вот пара типичных сожалений, которые люди носят на своих плечах как тяжелый груз. В этих случаях именно отсутствие того опыта, который мог бы быть, но которого не было, парадоксальным образом создает в жизни человека жгучее ощущение упущенного. Сожаления часто приходят в жизнь людей в моменты затруднений, неудовлетворенности или фрустрации. Это бумеранги, брошенные задолго до этого момента, которые теперь возвращаются, чтобы напомнить нам о том, что мы не сделали.

Несмотря на то, что на них нет ответственности за реально принесенный вред или нарушение моральных или этических правил, как, например, в случае с угрызениями совести, испытывающие сожаление часто становятся жертвами сильного чувства вины и ощущают всю тяжесть ответственности. На самом деле, не надо сожалеть по тому, что мы все равно не могли бы сделать по-другому, чем сделали. Это также подтверждается рядом исследований, проведенных с помощью методов нейровизуализации. Так, одно из недавних исследований показало, что эмоции, связанные с чувством вины у человека за то, что он сделал что-то, что причинило вред другому, локализуются в области мозга, отличной от той, которая активируется, когда мы видим страдания других людей, которым мы не были причиной (Mancini et al., 2011).

Чувство вины часто приводит к постоянному болезненному процессу руминации6. Этот механизм является общим для всех ситуаций в нашей жизни, сопровождаемых болью, и приводит к настоящему чувству бессилия, не позволяющему избавиться от определенных болезненных и мучительных мыслей. Похоже, разум обречен постоянно вспоминать то, что он хотел бы забыть. Эта тенденция к руминации в случае негативных событий, как бы она ни была связана по большей части с патологическими механизмами, по-видимому, имеет адаптивную функцию (Milanesi, 2019). Действительно негативный опыт, много раз подряд перерабатываемый высшими и контролирующими структурами сознания, должен понемногу усваиваться (доказывая тот факт, что простая многократная переработка опыта может привести к переработке боли). Но когда обращение к памяти снова вскрывает старые раны (и связанные с ними эмоции), то наблюдается экспоненциальный рост интенсивности самих этих эмоций, что приводит к необходимости все больше и больше «перерабатывать» событие. Из-за этого порочного круга адаптивная функция вины утрачивается, и верх берут дисфункциональные и болезненно патологические процессы.

Чувство вины имеет над нами власть и способно заблокировать нас в парадоксальной ловушке, оказавшись в которой мы ощущаем себя так, что одна только мысль о том, что мы можем освободиться от чувства вины, в конечном итоге подпитывает его все больше и больше. Подобно тому, как невозможно переработать боль, не прожив её полностью, невозможно переработать и раскаяние или ряд совершенных катастрофических действий, не созерцая их с болезненностью. Поэтому важно осознать свою ответственность, реальную или предполагаемую, приняв её как неизбежную часть своей жизненной истории, и иногда это даже даст возможность обнаружить, что мучающее нас чувство вины – это не только наша вина, или что, возможно, наши ошибки не так серьезны, как мы воспринимали их раньше.

Когда мы чувствуем вину не за то, что мы сделали или упустили, а потому, что в результате нашего действия мы изменяем в негативную сторону восприятие себя, мы проживаем еще одну эмоцию – стыд. Это универсальная эмоция, обозначающая крах нашего достоинства, образа себя в наших собственных глазах и глазах других людей. Нам может быть стыдно за то, что мы сделали, даже если другие не знают об этом, мы можем испытывать чувство неадекватности, с которым нам никак не удается справиться. Предательство чьего-то доверия может заставить нас испытать эту глубокую эмоцию как нечто непоправимое, создавая у нас самих образ нас как отвратительных людей, недостойных любви и уважения другого человека. Стыд отличается от вины именно этим: несмотря на то, что мы не причинили другим ничего конкретного, нам стыдно быть тем, кем мы никогда не хотели быть или каким мы себя не считали.

Когда стыд спровоцирован ситуацией, внешней по отношению к нам самим, например, унижением, которое мы испытываем, он стыкуется с гневом, запуская процесс руминации, в котором посредством гнева мы пытаемся делегировать ответственность вовне, но это не дает эффекта. Хотя мы можем и не иметь отношения к его проблемой того, кто его созданию, стыд остается испытывает.

С точки зрения адаптации, стыд должен защищать нас от того, чтобы мы не совершали таких действий, за которые мы могли бы себя осудить, но довольно часто он становится источником ограничений и патологий. В нашей клинической деятельности мы наблюдаем все больше и больше расстройств, основанных на страхе стыда или неспособности преодолеть эту эмоцию. Так, например, люди стыдятся того, что их бросили, так как не могут переработать боль потери здоровым образом, и испытываемое ими чувство стыда за ситуацию блокирует их поведение. Жертвы насилия могут проживать парадоксальный стыд, делающий их жертвами дважды. То же самое касается тех, кто заразился болезнями, влияющими на образ человека в социуме, например, такими как ВИЧ: этих больных часто помимо горя от имеющегося заболевания также тяготит бремя стыда.

Таким образом, боль может иметь много лиц, и поэтому очень важно уметь распознавать их, чтобы помогать людям с помощью терапии полностью пройти через боль. Вспомним слова Германа Гессе: «Я также начал понимать, что боль, разочарования и тоска посылаются нам не для того, чтобы сломить наш дух, лишить нас ценности и достоинства, а для того, чтобы преобразить нас и приблизить нашу зрелость».

3. Страх

Страх, безусловно, представляет собой главную базовую эмоцию, поскольку он напрямую связан с инстинктом выживания. Это чрезвычайно мощная древняя эмоция, которая активируется за тысячные доли секунды в ответ на восприятие опасности и способна вызвать множество других вторичных эмоциональных реакций. Именно страх позволяет нам моментально броситься в сторону от внезапно появившейся машины или быстро восстановить равновесие, если мы споткнулись. Именно эти важные характеристики страха при превышении им порога функциональной физиологической активации превращают его в ограничение и приводят к появлению инвалидизирующих реакций (Nardone, 2019).

Перед лицом травмирующего события страх выступает как эмоция, которая активируется первой; он может внезапно самым шокирующим образом ворваться в нашу жизнь или коварно подкрасться и остаться в нашей повседневной жизни, как это бывает с теми, кто чувствует угрозу со стороны другого человека, болезни или непредвиденных обстоятельств. В подобных случаях может возникнуть состояние постоянной повышенной бдительности, что со временем может привести к приступам паники, а также к другим типам расстройств.

Естественной физиологической реакцией на страх является тревога. Это здоровая и функциональная реакция, направленная на то, чтобы дать человеку возможность реагировать на опасность благодаря физиологическим изменениям, которые она вызывает (ускорение частоты сердечных сокращений, ритма дыхания и психогальванического рефлекса), это позволяет активировать организм за тысячные доли секунды для вероятного бегства или борьбы. Тревога становится патологической только тогда, когда она превышает порог функциональности, поскольку избыточный психофизический стресс делает нас неспособными адекватно реагировать и вызывает сильные страдания. Ряд исследований показывает, что в состоянии гиперактивации амигдалы (когда субъект испытывает постоянный страх) непрерывный выброс адреналина приносит вред на соматическом и психическом уровне и что со временем эти люди начинают испытывать трудности с управлением и регулированием своей тревоги в различных жизненных условиях, даже там, где тревогу можно определить как физиологическую.

Когда этот механизм неоднократно запускается, появляется извращенная взаимосвязь между страхом и тревогой, при которой страх вызывает тревогу, которая, в свою очередь, усиливает страх (так называемый «страх страха») – и так вплоть до потери контроля над реакциями и запуска реального психофизиологического короткого замыкания – паники. Однако даже в этих случаях важно помнить, что страх – это форма восприятия, а тревога (и паника) – это реакция. Это различие имеет решающее значение с точки зрения лечения, поскольку, если бы тревога и страх были одним и тем же явлением, то для погашения страха было бы достаточно снизить реакцию тревоги у пациентов (Nardone, 2000). Но уже есть множество доказательств, что снижение тревоги у субъекта может подавлять его реакции, но не изменять его восприятие; таким образом, страх остается, и расстройство не проходит (LeDoux, 2015). Поэтому для эффективного вмешательства в состояние тревоги, с терапевтической точки зрения, необходимо сначала произвести изменение восприятия страха, вызывающего тревогу; как только это будет достигнуто, в качестве эффекта мы также получим перестройку физиологических параметров активации организма (то есть тревоги) в пределах функциональных пороговых значений (Nardone, Watzlawick, 1990, 2000; Nardone, 1993, 2000, 2003a, 2016).

4. Терзания

Терзания – это чрезвычайно неприятное эмоциональное состояние, смесь страха и боли, характеризующееся сильно выраженным чувством опасения по поводу угрозы, которой человек, по его ощущениям, не может избежать и перед которой он чувствует себя беспомощным. В отличие от тревоги, которая, как мы видели, является здоровой и адаптивной реакцией организма при условии, что она остается в пределах функциональных параметров, терзание всегда представляет собой состояние дискомфорта, и никогда не может быть процессом позитивной активации. Это состояние негативного ожидания в отношении будущих событий, основанное на уверенности в том, что все идет к худшему, без возможности что-либо изменить. С тех пор, как разразилась пандемия Covid-19, эта эмоция, к сожалению, продолжает поражать все больше и больше людей. Столкнувшись с невидимым врагом, от которого до сих пор нет эффективных лекарств и который погружает нас в неестественные жизненные обстоятельства, многие люди переходят от страха – эмоции, преобладавшей в начале пандемии, – к терзаниям, характеризующимся отчаянием и безысходностью. В отличие от человека, испытывающего страх, который при столкновении с опасностью активируется, чтобы сражаться или защищаться каким-либо образом, человек в состоянии отчаяния чувствует, что он приговорен к чему-то, чего невозможно избежать. Это может быть ощущение, что вирус неизбежно рано или поздно поразит нас или наших близких, или ощущение, что прежняя жизнь ушла навсегда и мы отныне навечно обречены жить изолированно друг от друга, или что ничему из того, что мы планировали осуществить в будущем, никогда не суждено сбыться. В терзаниях нет надежды, она похожа на конусообразную тень, покрывающую наше настоящее и будущее и не пропускающую даже самый тонкий луч света.

Но чтобы мы испытали терзания, нет необходимости в пандемии; чтобы нас захватила эта эмоция, достаточно почувствовать в чем-то свою «обреченность» и отсутствие возможности спасения. Эта обреченность может быть связана с тем, что уже произошло в прошлом и чего уже нельзя исправить, или с тем, что мы проживаем в настоящем и не можем изменить, или же с тем, что произойдет в будущем, и что мы не в силах предотвратить. Так было с Бруно, который слишком поздно осознал, что ошибся с выбором факультета в университете, и теперь уверен, что эта ошибка помешает ему реализовать себя в жизни. Для него теперь «жребий брошен», ошибка оказалась фатальной и повергла его в состояние глубокой депрессии. Он проводит свои дни, размышляя о совершенной ошибке, погруженный в терзания из-за того, что у него теперь нет будущего, а потому ему иногда кажется, что единственным выходом могло бы быть самоубийство. В истории Эммы «приговором» стала рекомендация терапевта. Отец Эммы умер несколькими годами ранее от рака толстой кишки, и у мамы также только что обнаружили новообразование. «Я советую вам проверяться каждый год, поскольку у вашей семьи есть предрасположенность к таким болезням», – сказал ей её врач в конце обычного планового визита. С этого момента жизнь Эммы превратилась в медленную агонию в ожидании постановки зловещего диагноза. Подобно тому, кто получил предсказание оракула и теперь может лишь ждать, когда оно осуществится, женщина больше ничего не планирует и проживает свои дни в муках приговоренного к смерти, которому не оказано милости знать, когда она наступит. У нее не хватает смелости посещать врача из-за страха увидеть исполнение пророчества, но она живет так, как будто пророчество уже осуществилось. Ее жизнь проходит в состоянии глубокого отчаяния.

В отличие от тревоги, которая активирует организм, терзание угнетает его и толкает к отказу. Если битва уже проиграна на старте, то нет смысла сражаться, и единственный вариант – это полная или частичная капитуляция. По этой причине терзание никогда не бывает полезной или адаптивной эмоцией.

Исследования по нейровизуализации показали, что области мозга, которые активируются у людей, испытывающих терзания, связаны с физической болью. Это не должно вызывать удивления, поскольку ощущение, что человек каким-то образом обречен, аналогично тому, что происходит в других ситуациях, когда человек чувствует сильную боль, например, скорбь по умершему, это предполагает ощущение физической боли. Это может быть ситуация, связанная с утратой той жизни, которой мы жили или которой хотели бы жить, потерей нашей самооценки, уверенности в том, что мы живем в справедливом или безопасном мире, или утратой чего-либо еще из-за безжалостного и необратимого «приговора». При этом человек ощущает, что он физически раздавлен и испытывает огромные трудности с восстановлением активности; наиболее частым симптомом безысходности и терзаний является депрессивное состояние и постоянное стеснение в груди, как будто бы на ней лежит огромный камень, сдавливая её и мешая дышать. Изменения носят характер тотальных, проявляясь не только на уровне психики, но и затрагивая соматический и органический уровни. Часто возникают эмоциональные реакции раздражения, руминация, психосоматические эффекты и нарушения сна и аппетита. Продолжительные и чрезмерные терзания могут приводить к фобическо-обсессивным расстройствам, параноидальным или депрессивным расстройствам, злоупотреблению психоактивными веществами, а также вызывать приступы булимии, провоцировать поиск ярких удовольствий или возврату прежних психологических симптомов в попытке избежать постоянного ощущения напряжения от приговоренности. Чувство беспомощности является достаточно тревожным фактором, поскольку оно также коррелирует с угнетением иммунной системы и худшим прогнозом в случае заболевания. Этим фактом ни в коем случае нельзя пренебрегать, если говорить о терзаниях, которые часто вызывает неблагоприятный диагноз, как, например, в случае некоторых онкологических заболеваний, или о терзаниях, которые многие люди испытывают в серьезных чрезвычайных ситуациях, таких как пандемия, которую мы сейчас наблюдаем.

Как и в случае с тревогой, терапевтическое вмешательство должно быть сосредоточено на восприятии, которое вызывает реакцию, а не на реакции как таковой. Поэтому в случае терзаний необходимо осуществить вмешательство, чтобы изменить восприятие человеком сковывающего его «приговора» и снова открыть перед ним дверь к надежде и возможности перемен. Как гласит прекрасный афоризм Святого Франциска: «Достаточно одного луча света, чтобы рассеять тьму».

1.Англ. “coping reactions” – действия, предпринимаемые человеком, чтобы справиться с трудной ситуацией (прим. пер.).
2.Сталкинг (от англ. stalking – преследование) – нежелательное навязчивое внимание к человеку со стороны другого человека или группы людей. Сталкинг является формой домогательства и запугивания; как правило, выражается в преследовании жертвы, слежении за ней (прим. пер.).
3.«Флешбэк» (англ. flashback) представляет собой психопатологическое переживание или непроизвольное рецидивирующее воспоминание, когда у человека возникают внезапные, обычно сильные, повторные переживания прошлого опыта или его элементов (прим. пер.)
4.Древний мозг состоит из голубого пятна (лат. locus coeruleus), гиппокампа, островка (лат. insula), амигдалы, орбитофронтальной коры и передней поясной коры. Амигдала является важнейшей структурой для обработки эмоций и особенно страха, и, похоже, играет первостепенную роль в запоминании и закреплении травмирующих воспоминаний (прим. авторов).
5.Неокортекс представляет собой самую молодую часть мозга и состоит из коры головного мозг двух полушарий. Особое значение имеют лобные доли, которые можно считать рациональной частью нашего мозга и с помощью которой мы придаем смысл вещам, планируем, размышляем и представляем последствия наших действий (прим. авторов).
6.Руминация – непрерывное прокручивание в голове одних и тех же тревожных или депрессивных мыслей или воспоминаний (прим. пер.).

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
02 may 2024
Tarjima qilingan sana:
2024
Yozilgan sana:
2020
Hajm:
150 Sahifa 1 tasvir
ISBN:
978-5-00144-631-6
Mualliflik huquqi egasi:
И-трейд
Yuklab olish formati: