Kitobni o'qish: «Искусство быстрых изменений»

© G. Nardone, P. Watzlawick

© ООО «И-трейд»

* * *

 
Если нужно что-то сократить,
То заранее расширь его.
Если нужно что-то надорвать,
То сначала подкрепи его.
Если нужно что-то опустить,
То сначала подними его.
Если что-либо захочешь взять,
То сначала уступи его.
Никакой науки в этом нет.
Мягкому и слабому порой
Сильные проигрывают бой.
 

Лао Цзы. Дао Де Дзин¹

Предисловие к русскому изданию

Я горжусь оказанной мне честью и рад возможности предложить российскому читателю книгу, которая представляет собой манифест усовершенствованной модели краткосрочной стратегической терапии. Данная работа привнесла в традиции так называемой школы Пало Альто новаторские методологии клинического исследования, на основе которых были разработаны более эффективные и экономичные стратегии терапевтического вмешательства.

Эта книга является плодом тесного сотрудничества между Полом Вацлавиком – самым видным из занимающихся изучением коммуникации представителем системного подхода – и тем, кто в период написания книги был молодым исследователем в области клинической психологии; она объединяет в себе традицию и новаторство в области психотерапии и коммуникации. И действительно, в работе описываются как зарекомендовавшие себя теории и техники вмешательства, разработанные в Институте исследований психики в Пало Альто, так и усовершенствованные теории и новаторские техники, разработанные в Центре стратегической терапии в Ареццо.

В данной работе впервые опубликованы протоколы усовершенствованной модели вмешательства в случае фобических и обсессивных расстройств, которые впоследствии стали ориентирами международного уровня для теоретических исследований и для практики терапевтического вмешательства при данных расстройствах. Кроме того, в книге представлены результаты статистической оценки эффективности и экономичности терапевтических вмешательств, использовавших эту передовую технологию. Приведенные результаты неоспоримо показывают почти «магический» эффект такого подхода.

Еще большее удовольствие доставляет мне тот факт, что настоящее издание станет первой книгой в целой серии книг, в которую войдут переводы наиболее важных и передовых исследований, выросших из нашей практической работы в области клинической психологии.

Издание этой книги на русском языке вызывает у нас особую гордость и из-за того, что мы с Полом Вацлавиком находимся в большом долгу перед русскими традициями: мы являемся большими поклонниками произведений Федора Достоевского, который, по нашему мнению, был одним из самых великих психологов и знатоков человеческой души.

И, наконец, хочу заметить, что лично я провел одиннадцать замечательных лет в компании великолепного, бесстрашного и нежного существа, вывезенного из России, по кличке Борзой, которого я до сих пор вспоминаю с ностальгией.

Позвольте заранее поблагодарить российских коллег и читателей, которые приняли нас в свои ряды.

Джорджио Нардонэ, Ареццо

Примечание итальянского издателя

Представляемая в новом издании книга Джорджио Нардонэ и Пола Вацлавика переведена на все основные иностранные языки и входит в классику краткосрочной терапии и стратегического подхода ‘problem solving’, который в последние годы нашел широкое применение в области психологии и в смежных ей контекстах: предпринимательском, педагогическом, социальном.

Большой успех книги объясняется предлагаемым в ней подходом, дающим самые быстрые и эффективные результаты в решении разного рода психологических проблем: фобических и обсессивных состояний, паники, нарушений питания.

Введение

Я рад, что мне представилась возможность написать введение к этой книге, которую я считаю фундаментальным вкладом в современное усовершенствование системной и эриксоновской психотерапии, и что теперь уже принято называть стратегической терапией. Мне также очень приятно осознавать свой собственный вклад в эту важную книгу, ставшую результатом нашей совместной работы с Джорджио Нардонэ. Кроме того, большое удовольствие я получил, наблюдая как он, – опираясь на свою специализацию по системному подходу, полученную в MRI² в Пало Альто у моих коллег и у меня лично, – сумел развить полученные идеи и разработать совершенно оригинальные стратегии, интегрируя нашу модель системного подхода в рамки своей личной работы.

Данная книга представляет собой настоящее учебное руководство по стратегическому подходу, поскольку является его углубленным и подробным изложением. Изложение стратегического подхода начинается с теоретических посылок и эпистемологического фундамента модели, продолжается презентацией многочисленных стратегий, направленных на изменение человека, и заканчивается скрупулезным статистическим исследованием результатов, полученных при применении представленной терапевтической модели на практике.

Сказанное выше не означает, что данная работа является чем-то вроде обычной «поваренной книги» с поверхностным описанием рецептов, готовых для употребления терапевтами. Она представляет собой комплексное теоретическое и прикладное изложение данного подхода, возникшего относительно недавно, к решению человеческих проблем.

Книга открывается написанным мною обзором современной психотерапии. Затем следует определение теоретических и прикладных особенностей, отличающих стратегический подход от других форм психотерапии (глава первая). Во второй главе описываются четыре основных концептуальных особенности, характеризующие предлагаемую модель (они названы четырьмя «ересями» – за то, что они идут вразрез с общепринятыми в традиционной психотерапии «истинами»): это теоретическая системно-конструктивистская база модели, ее обращение к специфической теории устойчивости и изменения, и вытекающая из этой теории концептуализация возникновения и решению человеческих проблем.

В третьей главе читателю предлагается исторический эволюционный обзор, подчеркивающий эриксоновские и системные истоки стратегической терапии. Здесь же приводятся некоторые концептуальные различия, которые в настоящий момент присутствуют в формулировках основных авторов стратегического подхода.

Четвертая, самая объемная глава, посвящается изложению принятому терапевтическому процессу от начала до завершения терапии и объяснению основных процедур (стратегий), применяемых для разблокирования и решения человеческих проблем. Это объяснение не ограничивается простым описанием процесса и стратегий терапии – показана также их эффективность в изменении поведения и представлений людей. Кроме того, приводятся примеры исследований, эксперименты и случаи, взятые из научной сферы и из различных психотерапевтических контекстов.

В следующей (пятой) главе представлены два оригинальных протокола специфического терапевтического вмешательства; один из них относится к тяжелым формам фобических расстройств, другой – к расстройствам обсессивного типа. При описании обоих протоколов подробно анализируются четыре стадии терапии, каждая из которых характеризуется специфическими целями и специфическими стратегиями для достижения результа. Оба представленных протокола демонстрируют эффективность этого подхода и показывают, что терапия может стать краткосрочным и хорошо спланированным путешествием, для которого предусмотрены не только пункт отправления, но и все промежуточные остановки, пункт прибытия и длительность пути. Все это прямо противоположно традиционному пониманию психотерапии как «путешествия впотьмах», когда известен только пункт отправления и невозможно предсказать ни промежуточные этапы, ни конечный пункт, ни – тем более – длительность пути.

После представления двух упомянутых моделей специфического терапевтического вмешательства, состоящих из запланированной последовательности действий (что подчеркивает системность и методологическую корректность работы), в следующей шестой главе излагаются четыре интересных и необычных клинических случая. Их пример показывает, что в процессе поиска решения человеческих проблем терапевту необходимо сочетать знание системных техник с изобретательностью и пластичностью мышления. Бывают случаи, когда терапевту приходится отходить от традиционных концептуальных схем, от своего привычного восприятия пациента и способов взаимодействия с ним, чтобы прекратить прежние неэффективные попытки решения проблемы пациентом для нахождения новых и эффективных.

Чтобы подчеркнуть главные отличия в поведении терапевта стратегического направления от поведения психотерапевтов традиционых направлений, проведем аналогию между стратегическим подходом к терапии и игрой в шахматы. Сначала – как в руководстве по шахматной игре – излагаются правила игры и принятая последовательность ходов, ведущая к объявлению «мата». Затем описываются эффективные ходы и возможные стратегии, после чего предлагается два способа достижения «мата», которые в определенных шахматных партиях можно осуществить за несколько ходов. И, наконец, описываются несколько нетипичных шахматных поединков, показывающих, как в результате взаимодействия между предпринятыми и ответными ходами игра становится чрезвычайно сложной, с бесчисленной гаммой всевозможных тактик. Проводя такую аналогию, автор подчеркивает, что терапия, в отличие от шахматной партии, не является игрой с нулевой суммой, где всегда есть победитель и побежденный, а является игрой, которая заканчивается либо победой обоих игроков – терапевта и пациента, либо их совместным поражением. Это наводит на мысль о том, что, какое бы средство ни использовал терапевт для выигрыша, даже если это средство кажется преднамеренно манипулятивным, оно имеет глубокое этическое значение, поскольку нацелено на быстрое и эффективное решение проблемы, приносящей страдание пациенту. Все это снимает обвинения в некорректной манипуляции человеком, которые часто выдвигаюися традиционными терапевтами в адрес стратегических.

Книга заканчивается редким для психотерапии систематическим и скрупулезным статистическим анализом результатов применения данной терапевтической модели на большой и дифференцированной выборке субъектов за более чем двухлетний период. Результаты показывают несомненную эффективность данного подхода: он позволяет решить проблему и достичь желаемых результатов в более сжатые сроки по сравнению с общепринятой длительностью психотерапии.

Я считаю, что прочтение данной работы необходимо всем профессионалам, интересующимся психотерапией, основанной на системных и эриксоновских принципах. Но столь же решительно я рекомендую эту книгу и всем тем, кто интересуется, как возникают и решаются человеческие проблемы, поскольку, несмотря на свою профессиональную ориентацию, книга доступна и приятна для чтения, а описанные в ней стратегии применимы не только в психотерапии, но и в других, не только клинических, но и более обыденных межличностных контектах.

Пол Вацлавик

Пало Альто

Глава 1. Если хочешь увидеть, научись действовать

Название этой главы взято из эссе знаменитого кибернетика Хайнца фон Форстера, который считает эту фразу своим эстетическим принципом. Хотя она и была сформулирована в другом контексте (Foerster 1973), тем не менее она содержит в себе то, что я считаю важным аспектом эволюции терапии (пропуск приставки психо перед словом терапия не является ошибкой по невнимательности, что я надеюсь объяснить по ходу изложения).

Не знаю, как могло случиться, что в нашей научной дисциплине появилась и затем приняла догматическую ценность идея, прямая противоположная принципу фон Форстера, а именно: чтобы действовать по-другому, нужно сначала научиться видеть мир по-другому. Какими бы разными и даже противоречащими друг другу ни были классические школы психотерапии и их философские основы, одним из убеждений, которое все они решительно разделяют, является следующее: познание истоков проблемы и ее развития в прошлом является обязательным условием для ее решения в настоящем. Несомненно, одна из причин, по которой этот тезис не оспаривается, состоит в том, что он основан на линейной модели научного мышления и исследования. Именно этой линейной модели наука обязана своим головокружительным прогрессом за последние три столетия.

До середины нашего века лишь относительно немногие сомневались в окончательной, по общему мнению, ценности научной концепции мира, основанной на линейной, строго детерминистской причинности. Фрейд, например, не видел причин для сомнений в подобной концепции: «По крайней мере в наиболее древних и наиболее зрелых разделах науки еще и сегодня существует крепкий фундамент, который следует только модифицировать и улучшать, но никак не разрушать» (Freud, 1964). Это утверждение имеет не только исторический интерес. Рассматривая его с перспективы 1989 года, мы осознаем затухание научных парадигм, независимо от того, читали ли мы Куна (Khun, 1970) или нет.

Можно было бы наивно считать, что история ХХ века не оставила у нас никаких сомнений в том, что иллюзия «обретения окончательной истины» и, следовательно, иллюзия «окончательного решения» порождает ужасные последствия. Однако, эволюция нашего сектора, обычно запаздывающая лет на тридцать, вовсе не пришла еще к такому заключению. До сих пор еще бесчисленные часы «научных» дискуссий и десятки тысяч книжных страниц и научных публикаций тратятся на доказательство того факта, что, поскольку лишь собственный способ видения реальности является правильным и верным, то любой другой человек, видящий реальность по-другому, следовательно, не прав.

Хорошим примером подобной ошибки является книга Эдварда Гловера «Фрейд или Юнг?» (Glover Е. Freud or Jung, 1956), в которой уважаемый автор занимает около двухсот страниц, чтобы сказать то, что можно было бы выразить одной фразой, а именно, что Юнг был неправ, поскольку не соглашался с Фрейдом. Именно это Гловер, в конце концов, утверждает на стр. 190, где пишет: «Как мы увидели, самая существенная тенденция юнгианской психологии заключается в отрицании ею всех важных аспектов теории Фрейда.» Ясно, что написание таких книг должно бы считаться потерей времени, но только подобные авторы и их читатели слишком убеждены в том, что их точка зрения верна и поэтому любая другая точка зрения ложна.

Есть и еще кое-что, что эволюция нашей профессии не может оставить без внимания – это догматическое допущение, что раскрытие реальных причин проблемы является conditio sine qua non³ для изменения. Философ Карл Поппер (Karl Popper) назвал автоиммунизирующей предпосылкой, то есть гипотезой, подтверждающейся как собственным успехом, так и собственным провалом, тем самым она становится невозможной для фальсификации. На практике, если в результате того, что в классической теории называется инсайтом (insight), происходит улучшение состояния пациента, этот факт становится доказательством гипотезы, согласно которой необходимо найти в бессознательном подавленные, забытые причины. Отсутствие улучшений в состоянии пациента доказывает, что поиск таковых причин углубился в прошлое недостаточно. В любом случае гипотеза побеждает.

Последствием убеждения в обладании истиной в последней инстанции является легкость, с которой верящий в нее человек может отказаться от любой очевидности, этой истине противоречащей. Задействованный здесь механизм хорошо известен философам науки, но обычно игнорируется клиницистами. Хорошим тому примером является рецензия на книгу, посвященную поведенческой терапии фобий: ее кульминацией является утверждение рецензента о том, что автор книги определяет фобии «способом, приемлемым только для теоретиков обусловленности и не удовлетворяющим критериям этого расстройства в психиатрии. Следовательно, его утверждения должны бы применяться не в случае фобий, а в каких-то других условиях» (Salzman, 1968, 476)

Неизбежным становится следующее заключение: если в результате поведенческой терапии наступает облегчение фобического состояния, то данное состояние, по этой причине, фобией не является. Возникает ощущение, что иногда более важно спасти теорию, нежели пациента, и приходит на ум высказывание Гегеля: «Если факты не соответствуют теории, тем хуже для фактов» (Возможно, ум Гегеля был слишком возвышен, чтобы не сформулировать подобное утверждение в ироническом тоне. Конечно, я могу и ошибаться, но гегелианский марксизм, безусловно, принимает его трагически всерьез).

И, наконец, мы уже не можем больше не видеть другой эпистемологической ошибки, как назвал бы ее Грегори Бейтсон. Уж слишком часто обнаруживается, что ограничения, присущие какой-либо гипотезе, приписываются феномену, который, как предполагается, эта гипотеза должна бы объяснять. Например, в рамках психодинамической теории удаление симптома должно непременно привести к замещению и ухудшению этого симптома не потому, что такое осложнение каким-то образом свойственно природе человеческого мышления, но потому, что оно с необходимостью, логически задается, исходя из предпосылок этой теории.

Углубляясь в подобные сложные размышления, невозможно не пасть жертвой потрясающей фантазии: а что, если этот знаменитый зеленый человечек с Марса действительно появится и попросит объяснить ему наши техники вызывания изменений в людях, и когда мы представим ему объяснения, не начнет ли он чесать голову (или ее эквивалент) от удивления и не спросит ли, почему мы пришли к таким сложным, запутанным и малоубедительным теориям, вместо того, чтобы сначала исследовать, как изменения происходят в человеке естественным образом – спонтанно, в повседневной жизни? В ответ на этот вопрос я хотел бы указать ему, кто был историческим предшественником этой разумной и практичной идеи, которую фон Форстер так хорошо резюмировал в своем эстетическом императиве.

Одним таким предшественником является Франц Александер, которому мы обязаны важным понятием эмоционального корректирующего опыта; он разъясняет (1964): «Во время лечения не является необходимым – да это и невозможно – вызвать каждое вытесненное чувство. Можно достичь терапевтического результата без того, чтобы пациент вспомнил все важные детали своей прошлой истории; на практике хороший терапевтический эффект достигается и тогда, когда не было вытащено на поверхность ни одного забытого воспоминания. Ференци и Ранк одними из первых признали этот принцип и применили его в терапии. Тем не менее, старое убеждение о том, что пациент страдает из-за воспоминаний, так глубоко проникло в головы аналитиков, что и сегодня еще многим трудно признать, что пациент страдает не столько из-за своих собственных воспоминаний, сколько из-за своей неспособности справиться с актуальными проблемам. Безусловно, события прошлого проложили дорогу существующим в настоящий момент трудностям, но, в конце концов, любая реакция человека зависит от сформировавшихся в прошлом моделей поведения.»

Далее он утверждает, что «этот новый корректирующий опыт может быть предоставлен трансфертом, новым жизненным опытом или ими обоими» (Alexander e French 1946, 22). Хотя Александер и придает гораздо большее значение опыту пациента в ситуациях трансферта (поскольку такой опыт не является серией случайных событий, но вызывается отказом аналитика возложить на себя роль родителя), тем не менее он признает, что именно внешний мир поставляет те непредвиденные события, что способны вызвать глубокие и длящиеся во времени изменения. И в самом деле, в своей работе «Психоанализ и психотерапия» (Alexander 1956, 92) Александер особо подчеркивает, что «таковой интенсивный и раскрывающий эмоциональный опыт дает нам ключ к пониманию тех загадочных терапевтических результатов, которые достигаются в значительно более короткие сроки по сравнению с обычно принятыми в психоанализе».

В связи с этим Александер (Alexander e French 1946, 68-70) вспоминает знаменитый рассказ Виктора Гюго о Жане Вальжане в «Отверженных». Вальжана, жестокого преступника, выпущенного на свободу после долгого пребывания в тюрьме, сделавшей его еще более жестоким, застали за кражей серебра в епархии. Его привели к епископу; но вместо того, чтобы осудить вора, епископ очень доброжелательно спрашивает Вальжана, почему тот забыл взять два серебряных подсвечника – часть дара, который епископ ему предназначил. Эта любезность радикально меняет точку зрения Вальжана; все еще под влиянием смятения, вызванного «реструктурированием» ситуации, которое сделал епископ, Вальжан встречает мальчика Жервэ, который, играя с монетами, теряет одну монету в сорок су. Вальжан наступает на монету и не дает Жервэ забрать ее. Тот плачет, в отчаянии просит вернуть ему монету и, в конце концов убегает. И только тогда Вальжан понимает, насколько его поведение, которое лишь час назад было бы для него очевидным, теперь, в свете щедрости епископа представляется отвратительно жестоким. Он бежит вслед за Жервэ, но не может найти его.

Гюго объясняет: «Он смутно сознавал, что милость священника была самым сильным наступлением, самым грозным натиском, какому он когда-либо подвергался; что если он устоит перед этим милосердием, то душа его очерствеет навсегда, а если уступит, то придется ему отказаться от той ненависти, которой в течение стольких лет наполняли его душу поступки других людей и которая давала ему чувство удовлетворения; что на этот раз надо было либо победить, либо остаться побежденным, и что сейчас завязалась борьба, титаническая и решительная борьба, между его злобой и добротой того человека. […] Одно было достоверно, в одном он не сомневался: он стал другим человеком, все в нем изменилось, и уже не в его власти было уничтожить звучавшие в нем слова епископа, коснувшиеся его сердца».⁴

Нам нужно иметь в виду, что «Отверженные» были написаны в 1862 г., за полвека до появления психоаналитической теории, и было бы смешно утверждать, что епископ был просто-напросто предшественником психоаналитиков. Скорее всего, Гюго показывает нам извечный человеческий опыт глубокого изменения, возникающий в результате чьего-нибудь неожиданного и непредвиденного действия.

Мне не известно, было ли понятие эмоционального корректирующего опыта (Александер) явным образом использовано в работах другого видного психиатра и ученого, Микаэля Балинта. Тем не менее, в своей книге «Базисный дефект» (1968, 128-129) он упоминает классический случай – кувырок, прекрасно иллюстрирующий подобный опыт. Балинт работал с одной пациенткой, «привлекательной, живой, скорее кокетливой девушкой тридцати лет, главным страданием которой была неспособность достигнуть какой-либо цели». Это отчасти вызывалось ее «парализующим страхом и неуверенностью, которые овладевали ею, когда ей приходилось брать на себя какой-либо риск, как, например, в случае принятия решения». Балинт описывает, как после двух лет психоаналитического лечения «… девушке объяснили, что, по всей видимости, ей было очень важно сохранять совершенно прямую осанку и хорошую опору ступней о землю. На что она ответила, что никогда, начиная с раннего детства, ей не удавалось перекувыркнуться через голову, хотя в течение жизни многократно пыталась это сделать. Я спросил ее: «А теперь?»; и тогда девушка поднялась с дивана и, к своему большому удивлению, сделала совершенный кувырок без всяких затруднений.

Это оказалось настоящим прорывом. За ним последовали многие изменения в ее эмоциональной, социальной и профессиональной жизни, все – в сторону большей свободы и пластичности. Кроме того, она смогла подготовиться и успешно выдержать очень трудный экзамен по профессиональной специализации, нашла себе жениха и вышла замуж».

Балинт на протяжении еще нескольких страниц старается показать, что это значимое немедленное изменение тем не менее не противоречит теории предметных отношений. «Я хочу подчеркнуть – заключает он – тот факт, что удовлетворение не заместило интерпретацию, а было добавлено к ней» (стр. 134).

Первое значительное отклонение в эволюции нашего понимания того, как изменяется человек, произошло в 1937 г., когда Жан Пиаже опубликовал свою основную работу «Конструирование реальности в детском сознании».⁵

В этой работе Пиаже на основании тщательных наблюдений показывает, что ребенок, вместо того чтобы формировать у себя образ мира при помощи восприятия, а затем действовать в соответствии с ним, в буквальном смысле строит свою реальность с помощью исследовательских действий. Для иллюстрации этого тезиса здесь будут приведены лишь немногие моменты огромной, детальной работы Пиаже. В тот период, который Пиаже называет третьей стадией развития представлений о предмете, в возрасте от трех до шести месяцев, «ребенок начинает хватать то, что видит, подносить к глазам предметы, которые он трогает; короче говоря, он начинает координировать свой визуальный мир с осязательным» (Piaget 1973, 13).

Далее Пиаже утверждает, что эти действия приводят к более высокому уровню постоянства объекта. «У ребенка начинает формироваться более высокий уровень постоянства образов исчезнувших предметов, поскольку он ожидает вновь найти их не только в том же самом месте, где они были оставлены, но и по ходу траектории их движения (реакция на падение, прерванный захват и т. д.). Однако при сравнении данной стадии с последующими, нами выявлено, что этот феномен постоянства объекта остается связанным исключительно с проделываемым действием и не подразумевает еще идею существования объекта самого по себе, независимого от сферы активности организма. Единственное, что может предположить ребенок, это то, что, продолжая поворачивать голову или наклоняя ее, он увидит некий, только что исчезнувший образ, что опуская свою руку, он опять встретит испытанное им незадолго до этого тактильное впечатление и т. д.»

И дальше (стр. 42-43): «Действительно, на этой стадии ребенок не знает механизма собственных действий и, следовательно, не отделяет их от самих предметов; он знает лишь их общую и недифференцированную схему (которую мы назвали схемой ассимиляции), включая в единичный акт как данные внешнего восприятия, так и внутренние впечатления, которые являются по своей натуре аффективными, кинестетическими и т. д.

[…] Мир ребенка являет собой еще только общность фигур, которые возникают из ничего в момент действия, чтобы вернуться в ничто в тот момент, когда действие окончено. К этому добавляется лишь то обстоятельство, что образы сохраняются дольше, чем раньше; расширяя их, он или вновь открывает исчезнувшие образы, или предполагает, что они доступны в такой же ситуации, в которой началось проходящее действие».

Трудно переоценить значение открытий Пиаже для нашей работы. В последовательном представлении результатов своих исследований Пиаже показывает, что результатом исследующих действий является не только идея внешнего мира, существующего независимого, самого по себе, но и развитие основных понятий (таких как причинность, время), и, наконец, как он это называет, построение реальности. В этом случае становится очевидным, что различные действия могут привести к построению различных реальностей. Тем не менее, прежде чем рассматривать этот аргумент, необходимо упомянуть о некоторых вехах эволюционного развития терапии.

Может показаться слишком вычурным, если я для этого вернусь в те времена, когда Блэз Паскаль в «Мыслях» развил аргументацию, известную сегодня под названием пари Паскаля. Она интересна для нас, психологов, поскольку, несмотря на теологическую формулировку, взята из проблемы, очень близкой к нашей области. Паскаль рассматривает древний вопрос, каким образом верущий может прийти к вере, и отвечает: с помощью самого себя или через самого себя. Его совет очень интересен: веди себя так, как будто ты уже веришь, например, молись, пользуйся святой водой, участвуй в таинствах и так далее. Вера придет в результате этих действий. И, поскольку есть хотя бы малая вероятность того, что Бог существует, не говоря уже о потенциальной выгоде (умственная умиротворенность и конечное спасение), ставка в этой игре очень мала. «Что вам терять?», риторически спрашивает он.

Пари Паскаля дает начало многочисленным аргументациям, спекуляциям и трактатам. Позвольте мне упомянуть один из них.

В своей завораживающей книге «Улиссы и сирены» норвежский философ Йон Элстер (Elster J., 1983, 47-54) подхватывает мысль Паскаля и идет еще дальше, чтобы подчеркнуть тот факт, что невозможно принять решение верить во что-то без необходимости забыть об этом решении: «Следствие этого утверждения заключается в том, что решение верить может быть успешно претворено в жизнь, только если оно сопровождается решением забыть, а именно: решением забыть о решении верить. Оно так же парадоксально, как и решение верить […]. Самой эффективной процедурой было бы начать один случайный процесс с двойным эффектом: заставить верить и сделать так, чтобы забыть о том, что подобный процесс когда-то был начат. Просьба загипнотизировать себя служит одним из подобных механизмов […]» (стр. 50)

Это является узловым моментом моей темы. Забыть сознательно является чем-то невозможным. Однако сделать так, чтобы причина, импульс или подсказка для этого действия происходила извне, как бы являясь не своим сознательным действием, а скорее результатом случайного события или подсказкой другого человека – другими словами, в комуникативном взаимодействии с другим человеком, – это уже совсем другой разговор.

Теперь мне следовало бы рассмотреть эволюцию современной системной терапии, которая больше не задает вопрос: «Почему конкретный пациент ведет себя таким странным, иррациональным образом?», но скорее спрашивает: «В каком типе человеческой системы это поведение имеет смысл и, может быть, является единственно возможным поведением?», и еще: «Какие попытки решения данной проблемы до сих пор предпринимала система?». Однако рассуждения на эту тему сделали бы беспредельным мое изложение. Я ограничусь только подчеркиванием того, что в этом случае терапия мало имеет – если вообще имеет – дело с понятиями, выраженными в терминах, начинающихся с приставкой психо, такими как психология, психопатология, психотерапия. Поскольку здесь в игру вступает не только индивидуальная, монадическая psiche, но и те надиндивидуальные структуры, которые рождаются из взаимодействий между индивидами.

Я хочу сказать этим, что в подавляющем большинстве случаев проблемы, которые мы хотим решить путем изменений, не являются проблемами, относящимися к свойствам предметов или ситуаций – к реальности первого порядка, как было предложено ее называть (Watzlawick 1976, 140-142). Они относятся к значению, смыслу и ценности, которые мы придали этим предметам или ситуациям (их реальность второго порядка). «Мы озабочены не вещами самими по себе, а мнением, которое мы имеем об этих вещах», говорил Эпиктет уже 1900 лет назад. Мало кому из нас не известен ответ на вопрос о разнице между оптимистом и пессимистом: о заполненной до половины бутылке оптимист говорит, что она наполовину полная, а пессимист утверждает, что она наполовину пуста. Реальность первого порядка – содержащая вино бутылка – одна и та же, но две реальности второго порядка сильно различаются и фактически представляют два разных мира.

С этой точки зрения можно сказать, что всякая терапия заключается в привнесении изменений в те способы, которыми люди построили свои реальности второго порядка (реальности, в истинности которых они целиком и полностью уверены).

В традиционной психотерапии стараются достигнуть этого результата с помощью использования языка индикативов, то есть языка описания, объяснения, сравнения, интерпретации и так далее. Это язык классической науки и линейной причинности. Однако, этот язык не очень подходит для описания феноменов нелинейных, системных (например, человеческих отношений). Еще меньше этот язык подходит для сообщения о новом опыте и его осмыслении, которые находятся за пределами индивидуальной реальности, постороенной человеком на основе прошлого опыта.

Но существует ли какой-либо другой язык? Ответ на этот вопрос дает, например, Джордж Спенсер Браун (Brown G.S., 1973) в своей книге «Законы формы», в которой он почти между строк определяет концепцию языка предписаний. Беря за точку отправления математическое сообщение, он пишет (стр. 77): «На этом этапе может помочь констатация того, что первичной формой математического сообщения является не описание, а предписание. В этом смысле можно провести сравнение с таким практическим искусством, как кулинария, где вкус пирога, хотя и не поддающийся словесному описанию, может быть передан читателю в форме набора инструкций, называемого рецептом. Музыка является подобной формой искусства: композитор даже не пытается описать набор звуков, о которых он думает, и еще менее того – описать совокупность чувств, вызываемых с их помощью, но он пишет комплекс команд, которые, если читатель им следует, могут привести его к воспроизведению изначального опыта композитора.»

Далее Браун комментирует роль языка предписаний в формировании ученого: «Даже естественные науки кажутся гораздо больше зависящими от предписаний, чем мы готовы признать. Инициация человека науки состоит не столько в чтении соответствующих текстов, сколько в следовании предписаниям типа: посмотри в этот микроскоп. Тем не менее для ученого является совершенно нормальным, что после того, как он посмотрит в микроскоп, он может описать другому ученому и обсудить с ним то, что он увидел, а также писать статьи и книги, посвящая их описаниям увиденного» (с. 78).

Иначе говоря, если нам удается мотивировать субъекта к осуществлению действия, которое само по себе кажется выполнимым, но которое он не выполнял, потому что в его реальности второго порядка выполнение данного действия не имеет никакого смысла и причины, тогда реализуя это действие субъект испытает нечто такое, что никакое объяснение и никакая интерпретация не смогли бы заставить его увидеть и испытать. И тем самым мы дошли до Хайнца фон Форстера и до его императива: «Если хочешь увидеть, научись действовать».

Бессмысленно говорить о том, что люди могут упорно сопротивляться выполнению подобного действия. Классическим тому примером являются современники Галилея, которые отказывались смотреть в его телескоп, поскольку они знали и не глядя: утверждения Галилея о том, что он видит в телескопе, не могут соответствовать их представлениям об устройстве мира (в их реальности второго порядка это была идея геоцентризма). Помните, «если факты не подходят к теории, тем хуже для фактов»?

Для тех, кто знаком с работами Милтона Эриксона, концепция языка предписаний не представляет собой ничего нового, если не считать ее предназначения. Во второй половине своей профессиональной карьеры Эриксон в целях достижения терапевтического изменения все чаще использовал прямые предписания поведения, не вводя пациента в состояние транса. Будучи настоящим мастером по обходу сопротивления, он оставил нам важнейшее правило: «Изучи и используй язык пациента».

Это тоже является радикальным отклонением от классической психотерапии, в которой на начальном этапе лечения большое количество времени посвящается попыткам обучить пациента новому «языку» – системе понятий той школы терапии, к которой относится терапевт. Только когда пациент начнет мыслить в терминах этой эпистемологии, формируя на ее основе представления о самом себе, своих проблемах, своей жизни, – в результате, таким образом, структурированной работы можно будет добиться терапевтических изменений. Что и говорить, подобный процесс может занять много времени. В гипнотерапии имеет место обратное явление; терапевт изучает язык пациента, его конструкцию реальности (как мы сегодня можем это назвать) и затем дает внушение на этом же языке, сводя таким образом сопротивление (и затраченное время) до минимума.

Изучение языка предписаний – за пределами его использования в терапии – мы находим в работах австрийского философа Эрнста Малли. В своей книге Grundgesetze des Sollens (1926) Малли развил теорию желаний и предписаний, которую он назвал «деонтической» логикой. Другой важный вклад в развитие этого предмета можно найти в работе британского философа Джона Л. Остина (Austin J.L., 1962). В своих знаменитых Гарвардских лекциях (1955) он выделил определенную форму коммуникации, которую назвал «перформативным⁶ речевым актом» («Performative speech acts») или «перформативным высказыванием» («Performative sentences»). «Термин перформативный может быть использован множеством способов и в различных сочетаниях, так же как и термин императивный. Естественно, термин происходит от глагола perform⁷, который обычно сопровождает существительное action: это означает, что произнесение высказывания уже само по себе является выполнением действия, а не только, речью в ее обычном понимании» (стр. 6).

Например, когда я говорю, что он обещает вернуть мне книгу завтра, я описываю (на языке индикатива⁸) действие, речевой акт, осуществленный этим человеком. Но если я говорю «я обещаю вернуть книгу завтра», утверждение «я обещаю» само по себе является обещанием, действием. В терминологии Остина первый пример (описание) определяется как констатация, в то время как второй пример – исполнительный вербальный акт. В четвертой лекции Остин подчеркивает разницу между утверждениями «я бегу» и «я извиняюсь». Первое является простым вербальным отчетом об определенном действии; второе является само по себе действием, является извинением. Можно привести и другие примеры из повседневной жизни: «я беру эту женщину в законные супруги»; «я называю этот корабль «Королева Елизавета»», «я оставляю эти часы в наследство моему брату». Во всех этих перечисленных вербальных актах, и в бесчисленном множестве других, им аналогичных, достигается конкретный результат, в то время как высказывание «наступает зима» не вызывает реального наступления зимы. Естественно, для того чтобы осуществить и сделать эффективным «перформативный» вербальный акт, необходимо конкретизировать много предварительных условий. Например, разочарования и обманы из прошлой жизни могут вызвать у меня сомнения в обещании; нельзя просить извинения в саркастическом, высмеювающем тоне; церемония названия корабля должна быть процедурой, принятой в данной культуре. Но в том случае, когда эти условия реализуются, тогда посредством перформативного высказывания в буквальном смысле создается реальность; и любой человек, который впоследствии, говоря о корабле «Королева Елизавета», называл бы его «Иосифом Сталиным», считался бы в некотором смысле ненормальным.

Здесь я лишь поверхностно коснулся работы Остина в этой специфической сфере лингвистики, то есть только слегка намекнул на его идею о том, «как словами делать вещи». Однако я надеюсь, что и такое краткое цитирование показало плодотворность идей Остина и их значение для нашей работы.

Удивительным феноменом человеческого ума эффектом являются так называемые «предсказания, которые самореализуются», известные неортодоксальным терапевтам и агентам биржи, но не тем, кто занимается составлением метеорологических прогнозов: воображаемый эффект вызывает конкретные последствия; будущее (а не прошлое) определяет настоящее; предсказание события приводит к его осуществлению (Watzlawick 1988).

Я уверен в том, что язык предписаний будет играть центральную роль в структуре современных терапевтических техник. Естественно, он всегда занимал это место в гипнотерапии. В самом деле, что есть гипнотическое внушение, если не предписание вести себя «как если бы» что-то действительно имело место? В результате это «что-то» возникает (то есть становится реальным), как будто оно было действительно выполнено. Но это же эквивалентно заявлению, что предписания могут в буквальном смысле конструировать реальность и что именно они – как это происходит со случайными событиями, – могут оказывать воздействие не только на человеческие жизни, но и на космическую, и на биологическую эволюцию. В связи с этим многое можно было бы сказать по поводу самоорганизации, то есть о том, что Пригожин (Prigogine, 1980) называет рассеивающими структурами; однако этот предмет превосходит мою компетенцию и выходит за рамки данной работы. Но почему же существует такое значительное различие между тем, что возникает изнутри меня самого, и тем импульсом, что приходит извне? На этот вопрос можно ответить по-разному, но ни один из ответов не является убедительным. То, что это так, не является секретом: в нашей собственной жизни нам случается создавать те же самые проблемы, которые наши так называемые пациенты создают в своей жизни.

Тем не менее, вернемся к Паскалю – в его поведенческой норме есть три слова, заслуживающие внимания. «Веди себя так, как если бы ты уже верил». Эти слова ясно показывают немного притворный характер начального этапа вмешательства подобного типа. И именно этот притворный характер порождает сомнения. В основном, выдвигается следующее возражение: даже если вмешательство и окажется успешным, тем не менее его эффект не может быть длительным. Это же только притворство! Рано или поздно, и скорее – рано, оно столкнется с жесткими фактами реальности и будет побеждено. А вот и контр-аргумент: идея ввести внутрь ситуации гипотезу «как если бы» и тем самым достигнуть конкретных результатов совсем не нова. Она относится как минимум к 1911 году, когда немецкий философ Ханс Вайхингер опубликовал свою работу, название которой переводится «Философия «как если бы»»⁹.

Если бы важность этих идей не была признана Альфредом Адлером (и, в меньшей степени, Фрейдом), то их применение в нашей сфере могло бы быть названо терапией как если бы, или терапией «запланированных случайных событий».

То, что Вайхингер излагает примерно на восьмистах страницах, содержит в себе поразительное количество примеров, взятых как из разных отраслей науки, так и из повседневной жизни. Эти примеры показывают, как мы всегда действуем, опираясь на недоказанные положения, которые, несмотря на это, приводят к конкретным, практическим результатам. Не существует и никогда не будет найдено никакого доказательства того, что человек действительно обладает свободным суждением и, следовательно, отвечает за свои действия. Как бы то ни было, мне не известно ни одного общества, культуры или цивилизации, прошлой или настоящей, в которой люди не вели бы себя как если бы это было на самом деле, поскольку без такого практичного притворного положения был бы невозможен сам социальный порядок. Идея квадратного корня из минус единицы является совершенно притворной. Ее не только невозможно интеллектуально вообразить, но она и нарушает основные принципы арифметики; тем не менее математики, физики, инженеры, компьютерные программисты и другие специалисты без особых волнений включили это притворство в свои уравнения, приходя к очень конкретным результатам, таким как, например, современная электроника.

Правила и модели взаимодействий, которые семейный терапевт или системный терапевт думает, что наблюдает, со всей очевидностью, лишь читаются им в наблюдаемых феноменах – они не присутствуют там на самом деле. Тем не менее, проведение терапии как если бы эти модели существовали, может привести к конкретным и быстрым результатам.

Таким образом, вопрос больше не заключается в том, «какая терапевтическая школа права?», а в том, «какое положение как если бы приводит к лучшим конкретным результатам?».

Возможно, мы близки к упадку догмы. А может быть, и нет. Во всяком случае, можно заявить, что в эволюции нашей науки этот способ концептуализации и попытки решения человеческих проблем перспективен и начинает завоевывать внимание, поскольку традиционные техники решения проблем, кажется, достигли пределов своей полезности.

Мы начинаем применять такие методы и в том случае, который может быть определен как специфическая патология больших систем. Их применение к некоторым самым срочным и угрожающим проблемам нашей планеты – поддержание мира или сохранение биосферы – кажется не такой уж утопией.

Тем не менее, подобные попытки слишком часто компрометируются теми же основными ошибками, которые обуславливают провал клинической работы, а именно: представлением о том, что раз проблема имеет такие гигантские пропорции, то некоторые шансы на успех может иметь лишь в такой же степени титаническое и трансцендентное решение. Но все как раз наоборот! Если посмотреть на историю последних веков, начиная с Французской революции или даже с Инквизиции, то мы увидим, что всякий раз без исключения прямым результатом грандиозных и утопических попыток улучшить мир становились наихудшие жестокости. То, что Карл Поппер называет политикой маленьких шагов, неприемлемо для идеалистов и идеологов. Помните афоризм, который часто цитировал Грегори Бейтсон: «Кто хочет делать добро, должен делать его в маленьких частностях. Всеобщее благо – это алиби патриотов, политиков и мошенников». Чтобы убедиться в этом, достаточно понаблюдать за природой. Большие изменения всегда приводят к катастрофам.

Негэнтропия (или анотропия, как предпочитает называть ее, во избежание двойного отрицания, мой афинский друг Георг Василиу) работает терпеливо, молчаливо, маленькими шагами; тем не менее, она является силой, поддерживающей эволюцию, самоорганизацию и все увеличивающуюся сложность вселенной. Я думаю, что если мы, терапевты, начнем считать себя «служителями негэнтропии», то мы выполним нашу функцию оптимальным образом – лучше, чем когда мы выполняем ее в качестве предполагаемых «улучшителей мира» или «гуру». Хайнц фон Форстер (1973) определил эту функцию в своем этическом императиве: «Действуй всегда так, чтобы увеличить возможность выбора».

Много веков назад эта точка зрения была выражена в одной замечательной истории. Суфий Абу Бакр после своей смерти является во сне одному из своих друзей. «Как обошелся с тобой Бог?», – спросил его друг. Суфий ответил: «Как только я предстал перед Его троном, Он спросил меня: «Знаешь, почему я прощаю тебя?» Я сказал: «Из-за моих добрых деяний?» – и Бог ответил: «Нет, не за это». Я спросил: «За мое искреннее обожание?» – и Бог сказал: «Нет». Тогда я спросил: «Из-за моего паломничества и моих странствий в поисках знаний и с целью просвещения других людей?» – и Бог вновь ответил: «Нет, не за все это». Тогда я спросил Его: «Господи, почему же тогда Ты простил меня?». И Он ответил: «Ты помнишь, как однажды морозным зимним днем ты гулял по улицам Багдада и увидел голодного котенка, который отчаянно искал защиты от ледяного ветра, и ты пожалел его, поднял его, положил себе за пазуху и принес к себе домой?». Я ответил: «Да, Господи, помню». И Бог сказал: «Поскольку ты был добр к этому котенку, Абу Бакр, я прощаю тебя». (Schimmel 1983, 16)

Глава 2. «Ереси» стратегического подхода: основные характеристики стратегической терапии

Золотое правило:

Не должно судить людей по их мнениям, но по тому, что эти мнения из них делают.

Г. К. Лихтенберг, Книжечка утешений

Настоящая тайна мира заключается не в невидимом, а в том, что на виду.

О. Уайлд, Афоризмы

Думаем, что на данном этапе читателю уже стало ясно, насколько изложенное выше вступает в прямой конфликт с традиционными концепциями психотерапии, и насколько тот, кто руководствуется представленными идеями и теоретическими перспективами, является самым настоящим «еретиком» по отношению к теории и практике классической психотерапии.

Именно так оно и есть, мы тоже считаем, что стратегический подход к терапии психических и поведенческих расстройств является «ересью» по отношению к большей части психотерапевтических моделей.

В связи с этим, прежде чем углубиться в детальное изложение, представляется необходимым четко отметить на карте точки главных отличий этого «еретического» способа мышления по отношению к теоретико-прикладной ортодоксальности, присутствующей в современной панораме психотерапии.

Первая ересь

Чтобы познать истину, необходимо представить себе множество фальши. Ибо что такое истина? В религии – это просто пережившее других мнение. В науке – это последнее сенсационное открытие. В искусстве – это наше последнее состояние души.

О. Уайлд, Афоризмы

Терапевт, следующий стратегическому подходу к человеческим проблемам, может справедливо считаться «еретиком» (еретик, в этимологическом смысле слова, есть «тот, кто имеет возможность выбора»), поскольку он не позволяет заключить себя ни в клетку ригидной модели, интерпретирующей «человеческую натуру», ни в клетку ригидного и ортодоксального психологического и психиатрического моделирования. Стратегический подход к терапии, прямо обращаясь к современной конструктивистской философии (Bannister, 1977; Elster, 1979; Von Glasersfeld, 1979, 1984; Von Foerster, 1970, 1973, 1974, 1987; Kelly, 1955, Maturana, 1978; Piaget, 1970, 1971, 1973; Riedl, 1980; Stolzenberg, 1978; Varela, 1975, 1979, и в Watzlawick, 1981; Watzlawick, 1976, 1981) основывается на констатации невозможности любой отрасли науки предложить какое-то одно абсолютно «верное» и «окончательное» объяснение реальности, и на констатации того, что эта реальность, напротив, в значительной степени определяется пунктом наблюдения исследователя (субъекта).

Существует не одна единственная реальность, но множество реальностей, в зависимости от пункта наблюдения и от инструментов, использованных для этого наблюдения. С точки зрения этой эпистемологической перспективы отвергается любая модель, интерпретирующая и нивелирующая в абсолютистском смысле натуру и поведение человека, поскольку любая модель этого типа попадает в ловушку «автореферентности» (самооправдания). Говоря словами эпистемолога Поппера, никакая теория не может найти подтверждение внутри самой себя с помощью своих собственных инструментов и избежать при этом «невозможности фальсификации».¹⁰ Кроме того, с помощью термина «автоиммунизирующие теории и постулаты» Поппер элегантно выразил феномен, относящийся к тем теоретическим моделям, которые иммунизируют сами себя от возможности фальсификации. Это такой тип теорий, которые являют собой самые настоящие замкнутые, всевключающие системы, внутри которых можно найти объяснение всему. Однако именно в силу этой их характеристики такие теории возвышаются до уровня религиозных концепций, но не являются моделями научного познания. Как заметил Бейтсон (1984): «Наука – это способ восприятия, организации и осмысления наблюдаемого при построении субъективных теорий, ценность которых не является окончательной».

Для клинициста теория должна быть не неопровержимой истиной, а серией гипотез относительно окружающего мира, частичными точками зрения, полезными для описания и организации наблюдаемых фактов и для воспроизведения терапевтического успеха, но подлежащими коррекции в случае неуспеха. В связи с этим полезно вспомнить, что «именно психологами, посвятившими себя изучению того, как мы познаем, введено понимание того, что человеческие существа в качестве «мыслящих организмов» воздействуют не непосредственно на встречаемую ими реальность, а на перцептивные преобразования, формирующие их опыт в окружающем мире. Следовательно, «категоризации», «схемы», «определения», «выводы», «эвристика» и язык составляют различные системы представлений, с помощью которых мы можем реализовать различные конфигурации и объяснения мира. Так же как – если этот пример допустим – телескоп и радиотелескоп предлагают различное представление об одних и тех же небесных телах и об их свойствах». (Salvini в Fiora et al. 1988, 7).

Стратегическое мышление не основывается на теории, которая, описывая «человеческую натуру», развивает понятия поведенческого и психиатрического «здоровья» или «нормы» в отличие от патологии, как это происходит в традиционных теориях психотерапии. Напротив, стратегическое мышление интересует функциональность человеческого поведения в случае экзистенциальных проблем и проблем взаимоотношений с другими индивидами, в терминах восприятия и отношений, которые каждый индивид переживает по отношению к самому себе, к другим людям и к окружающему миру. Стратегическое мышление интересуется объектами (субъектами) не «в себе», а «в отношениях», поскольку мы убеждены в невозможности изъятия субъекта из контекста взаимодействий. Обращаясь к знаменитой метафоре фон Глазерсфельда: находясь перед замочной скважиной, нас интересует не замочная скважина «в себе» – ее натура и внутренняя конституция, нам интересно лишь найти ключ, который ее открывает.

В фокусе внимания стратегического терапевта находятся отношения, или, лучше сказать, взаимозависимые отношения, которые каждый человек переживает с самим собой, с другими людьми и с окружающим миром. Заданной целью является их хорошее функционирование не в общих и абсолютных терминах нормальности, а в терминах персональной реальности, различающейся от индивида к индивиду и от контекста к контексту.

Таким образом, стратегии всегда приспосабливаются к ситуации, а не ситуация адаптируется к соответствующим теориям.

Следовательно, «ересь» заключается в переходе от «закрытых» теоретических систем к «открытым» теоретическим системам, от концепции «научной истины» к концепции «вероятности»; от детерминизма «линейной зависимости» к пластичности «круговой зависимости»; от «ортодоксальности» к «методологическому сомнению».

Другими словами, по нашему мнению, совершается переход от подхода верующего фидеиста к подходу свободного от иллюзий исследователя, убежденного в том, что главный критерий оценки и проверки терапевтической модели заключен не в ее «теоретической архитектуре» или в «глубине» предпринятого ею анализа, но в ее эвристической ценности и ее способности к реальному вмешательству, измеряемой в терминах эффективности и быстроты решения проблемы, к которой она применяется.

Вторая ересь

Человек в такой степени совершенствуем и подкупаем, что может сойти с ума с помощью своего разума»

Г.К. Лихтенберг, Книжечка утешении

С этой точки зрения (следующая ересь) задача терапевта заключается не в анализе «глубинного» и не в поиске причин проблемы с целью выявления скрытых истин, а в том, чтобы понять, как действует проблема и как можно изменить затруднительную для субъекта, пары или семьи ситуацию. Осуществляется переход от содежания к процессам, для чего важно скорее знать, как делать, нежели знать, почему.

Иначе говоря, роль терапевта заключается в том, чтобы помочь пациенту решить проблему и чтобы пациент с помощью этого опыта стал способным адекватно решать другие проблемы, которые он может встретить в дальнейшем.

Сначала разрушается «колдовство» проблемы, а затем пациент обучается построению собственных способностей не поддаваться другому «колдовству» или дисфункциональным системам восприятия и действия.

В этой связи в зоне особого интереса находятся исследования и теории, относящиеся к «изменению», к тому, как оно происходит спонтанно и как его можно вызвать осознанно (Watzlawick at all. 1967, 1974). Следовательно, особое внимание уделяется нашему восприятию реальности и практическим аспектам наших взаимоотношений с этой реальностью; тому, как с помощью этих процессов создаются проблемные ситуации и, наконец, тому, как с помощью тех же самых процессов становится возможным эти проблемные ситуации разрешить. Отправным пунктом служит убеждение в том, что психическое или поведенческое расстройство субъекта определяется его восприятием реальности: его точкой зрения, которая обуславливает, как он воспринимает (или лучше – конструирует) реальность, на которую он реагирует дисфункциональным или так называемым «психопатологическим» поведением. Зачастую дисфункциональное поведение является, по мнению субъекта, его наилучшей возможной реакцией в определенной ситуации.

Это означает, что зачастую именно «предпринятые попытки решения» поддерживают или обостряют проблемы (Watzlawick at all. 1974).

Терапевтическое вмешательство заключается в сдвиге точки зрения субъекта с её изначальной ригидной и дисфункциональной перцептивно-реактивной позиции на позицию более гибкую, неригидную и с большими перцептивно-реактивными возможностями. (Здесь уместно вернуться к конструктивисткому и «этическому» императиву фон Форстера: «Всегда веди себя так, чтобы увеличить возможность выбора».)

Изменение перспективы приводит к изменению в восприятии реальности, которое изменяет саму эту реальность, определяя таким образом изменение всей ситуации и реакции на неё. Вышесказанное означает, что следует сделать более пластичным, неабсолютистским восприятие и реакции субъектов – таким образом, чтобы они были в состоянии решать проблемные ситуации, избегая ригидности и упорного повторения ошибок. Иначе говоря, субъект приобретает способность бороться с проблемой, разрабатывая целый спектр различных возможных стратегий ее решения, начиная с применения той стратегии, которая кажется наиболее подходящей, но оставляя за собой право заменить ее другой, если первая не действует, пока не будет достигнуто решение проблемы. Как уже хорошо было известно Ницше много десятилетий назад: «Все, что абсолютно, принадлежит патологии», – следовательно, даже если в определенной ситуации некий способ показал себя эффективным в решении проблемы, в другой, новой ситуации он может только усложнить ее.

И действительно – ригидная перцептивно-реактивная система проблемного субъекта часто проявляется в упорном использовании одной стратегии, которая кажется ему способной решить проблему или которая в прошлом была эффективной при решении схожих проблем, но это приводит лишь к постоянному воспроизведению самой проблемы.

Такая ригидная перцептивно-реактивная система¹¹ может также выражаться в использовании одного или нескольких «хороших» решений, которые универсально применяются к различным проблемам с очевидным результатом нерешенности последних, все более осложняющихся растущей неуверенностью в возможности их решить. Может показаться странным и парадоксальным, но часто именно усилия, направленные на изменение ситуации, поддерживают ее неизменной или усугубляют ее проблематичность. В обоих случаях, человек ведет себя как герой следующего анекдота. Пьяный человек ищет под фонарем потерянный ключ. Прохожий предлагает ему свою помощь, и они долго и безуспешно ищут ключ под фонарем. Немного утомившись, прохожий спрашивает у пьяного, потерял ли он ключ именно здесь. «Нет, я потерял его там», – отвечает пьяница и показывает в темноту. «Тогда почему ты ищешь его здесь?» – спрашивает прохожий. «Потому что здесь светлее», – отвечает пьяный. Как писал Оскар Уайльд: «Именно наилучшие намерения приводят к наихудшим последствиям».

Из вышеизложенного становится ясно, что первой терапевтической акцией должно стать разрушение ригидной перцептивно-реактивной системы пациента через разрушение механизма «предпринятых попыток решения», поддерживающих проблему, и разрушение запутанности межличностных взаимодействий, выстроенных на этой основе. В результате этого изменения происходит когнитивная переоценка ситуации и пережитого опыта.

Что касается терапевических процедур и процессов, то на этом этапе мы добрались до следующей «ереси» по отношению к ортодоксальной психотерапевтической теории и пректике.

Третья ересь

Чтобы подвергнуть испытанию реальность, ее нужно заставить ходить по натянутой проволоке, и только тогда будет можно ее судить, когда она станет акробатом.

Оскар Уайльд. Афоризмы.

Представляется очевидным, что там, где используется радикально отличающаяся от классических психологических и психиатрических концепций теория относительно устойчивости и изменяемости человеских проблем, становятся также совершенно отличными от классических форм психотерапии сответствующие ей процедуры (стратегии, направленные на провоцирование изменений) и процессы (эволюционные фазы изменения).

Это различие объясняется тем фактом, что на уровне терапевтических процедур и процессов стратегический подход является результатом применения в области клинической практики математической теории логических типов (Whitehead, Russel, 1910-1913), теории систем и современной кибернетики (Wiener, 1947; Ashby, 1954, 1971; Bateson, 1956, 1964, 1967,1972; Foerster, 1974), и он основывается на концепции круговой причиности, обратной связи между причиной и следствием и на принципе прерывистости изменения и роста.

С этой точки зрения, которую из-за ограниченного объема книги мы не можем здесь изложить¹², представляется абсурдным общепринятое убеждение в том, что проблемы и трудности, созревшие в течение длительного периода, требуют для своего решения столь же длительного терапевтического вмешательства. Абсурдно и убеждение в том, что приносящие множество страданий, сложные человеческие проблемы требуют столь же сложного и выстраданного решения. В то время как за основу берется уверенность в том, что система не может найти решения проблемы внутри самой себя, не избегая периодического повторения и производя при этом только изменение первого типа, но не изменение второго типа¹³, которое и является конкретным решением проблемы. Такое изменение требует выхода из системы, скачка на другой уровень, который невозможно осуществить внутри самой системы, где действут проблема.

Здесь мы, чтобы прояснить данный «концентрат» концепций и ссылок и наше понимание термина «изменения» в терапии, неизбежно рискуя повториться, должны привести цитату из книги «Изменения» (Watzlawick, Weakland, Fisch 1974), тем более что эта работа является основополагающей для стратегического подхода к терапии. Для более углубленного теоретического знания рекомендуется чтение данной работы.

По нашему мнению, не существует лучшего примера, иллюстрирующего стратегический подход к решению проблем и его фундаментальное отличие от других форм терапии, чем «задача с девятью точками».

В задаче дается девять точек, (см. рис. 1). Точки нужно соединить четырьмя прямыми линиями, ни разу не отрывая карандаша от бумаги. Читатель, который никогда не встречался с этой задачей, может взять лист бумаги и попытаться найти ответ, не продолжая чтения и не заглядывая в приведенное на рис. 2 решение.

Рис. 1

«Почти все те, кто пытается в первый раз решить эту задачу, вводит в качестве необходимой части ее решения гипотезу, которая делает ее решение невозможным.

Эта гипотеза заключается в том, что точки образуют квадрат, и что решение должно находиться внутри этого квадрата; это условие самозадается решающим задачу субъектом, и никоим образом не присутствует в инструкции». Этот квадрат является частью ригидной логической схемы субъекта, заключающей в себе систему возможных решений внутри квадрата. «Следует искать причину неуспеха не в невозможности решения задачи, а скорее в выбранном способе решения. После того как создается эта проблема, в каком бы порядке и направлении ни проводились линии, в конце концов всегда остается хотя бы одна несоединенная точка. Это означает, что можно пройти всю гамму возможностей изменения первого типа, существующих внутри квадрата, но задача в результате остается нерешенной. Её решением является изменение второго типа, которое предусматривает выход за пределы поля: решение не может заключаться внутри самого себя, поскольку, выражаясь языком Principia Matematica, предполагает все элементы коллекции и, следовательно, не может быть ее частью». (Watzlawick, 1974, 39). Чтобы решить проблему девяти точек, субъект должен выйти за пределы собственной логической схемы, которая запирает его внутри заданного им самим квадрата.

«Лишь немногим удается самостоятельно решить задачу девяти точек. Те, кто пасует после неудачных попыток решения, обычно поражаются его простоте. Нам кажется здесь очевидной аналогия со многими ситуациями реальной жизни. Каждый из нас уже побывал запертым в подобных ситуациях, и не имеет никакого значения, пытались ли мы найти решение спокойно и рассудительно или же, что более вероятно, в поиске решения мы исступленно ходили по замкнутому кругу. Но, как уже было упомянуто, только находясь внутри «клетки», только с точки зрения изменения первго типа решение может показаться неожиданным, удивительным, неконтролируемым. С точки зрения изменения второго типа для решения необходимо просто переструктурировать множество исходных данных в другое множество такого же логического типа. Первое множество содержит в себе правило, что задача должна быть решена внутри предполагаемого квадрата; тогда как второе множество такого правила не содержит. Другими словами, решение можно найти, исследуя гипотезы о точках, а не сами точки. Или же, пользуясь философскими терминами, становится очевидным, что совсем не одно и то же – считать себя пешками в игре, правила которой мы называем реальностью, или же считать себя игроками в игре, правила которой, как нам известно, являются «реальными» только в той мере, в которой мы их установили и приняли, да к тому же еще нам известно, что мы можем их изменять». (Watzlawick at al., 1974, 39).

Рис. 2. Решение

Здесь будет полезно сравнить этот тип изменений и решения проблем с гипотезами классических школ психотерапии. «Обычно считается, что изменение достигается благодаря инсайту – внезапному озарению в понимании причин, которые в прошлом определили существующую в настоящий момент проблему. Однако, как было показано на примере «задачи девяти точек», нет никакой действительной причины для того, чтобы осуществить эту экскурсию в прошлое; генезис той гипотезы, при помощи которой субъект сбивается с верного пути, исключая для себя возможность найти решение задачи, не имеет решающего значения; проблема решается здесь и сейчас, выходом за пределы «клетки». Кажется, что клиницисты все больше осознают тот факт, что даже если инсайт и способен дать очень утонченные объяснения системы, то его вклад в улучшение системы очень невелик. Это ставит перед нами важный эпистемологический вопрос. Известно, что ограниченность любой теории вызывается постулатами, на которые она опирается. В психиатрических теориях чаще всего таковые ограничения приписываются человеческой натуре. К примеру, в психоаналитическом подходе избавление от определенного симптома, без разрешения относящегося к нему конфликта, который определяет данный симптом, должно привести к замещению симптома. И не потому, что подобное осложнение заложено в натуре человеческой психики, а потому, что оно заложено в натуре теории, то есть в логических умозаключениях, вытекающих из теоретических предпосылок». (Watzlawick at al., 1974, 40).

Стало быть, со стратегической точки зрения, человеческие проблемы могут быть решены с помощью сфокусированных, целенапрвленных стратегий, которые разрушают круговую систему взаимодействий, поддерживающую существование проблемы. При таком разрушении дисфункционального равновесия произойдет изменение в поведении и в представлениях субъекта, запутавшегося в проблемной ситуации. Это будет вызвано изменением точки наблюдения реальности, и, как следствие, модификацией перцептивно-реактивной системы, которая поддерживалась в действии «попытками решения», предпринятыми самим же субъектом для избавления от дискомфортной ситуации.

Необходимо «заставить» пациента уйти от ригидной перспективы восприятия, подведя его к другим возможным перспективам, определяющим новую реальность и новые решения, как было показано на примере задачи с девятью точками.

Чтобы добиться этого, нет необходимости в длительных и трудоемких глубинных раскопках в поиске предполагаемой – всегда требующей подтверждения – «изначальной травмы», по устранении которой проблемы пациента тоже должны исчезнуть. Не является необходимым также медленный и прогрессивный процесс «подготовки» инсайта в поиске гипотетической стадии высшего самоосознания, представляющего собой конечное решение всех проблем. Такие процедуры основываются на представлениях о линейной причинности и на детерминистском отношении между причиной и следствием, которое, между прочим, уже преодолено во всех продвинутых научных дисциплинах – от биологии до физики.

Небходимыми же являются прямые и непрямые предписания поведения, парадоксы, поведенческие ловушки, внушение и рестуктурирование, которые, разрушая ригидность когнитивной системы и системы отношений, поддерживающей проблематичную ситуацию, позволяют совершить скачок логического уровня, необходимый для открытия новых путей к изменению, с вытекающим из него личностным развитием и новым психологическим равновесием. Как утверждает Милтон Эриксон (1973 в Watzlawick at al, 1974, 7), «психотерапия не ставит перед собой основной целью осветить прошлое, являющееся неизменным, но ею движет скорее неудовлетворенность настоящим положением дел и желание предложить лучшее будущее. Каким должен быть радиус действия и направление терапии, не могут знать ни терапевт, ни пациент. Известно, однако, что необходимо изменить данную ситуацию, и, когда удается добиться одного изменения, даже очень небольшого, становятся необходимыми дальнейшие изменения меньшей важности, цепная реакция которых вызывает последующие более важные изменения в соответствии с потенциалом данного пациента. Чтобы понять собственное поведение и поведение других людей, жизненно важным представляется установить, идет ли речь о временных изменениях, или же о завершенных стабильных изменениях, или же о феноменах, которые могут еще развиваться, вызывая последующие изменения. Я рассматриваю большую часть моей работы как содействие изменениям, уже бродящим внутри одного человека или семьи, однако нуждаются в «неожиданном», «нелогичном», «внезапном» толчке, если желательно, чтобы они вылились в конкретный результат».

Следствием этой перспективы (абсолютная ересь) является тот факт, что терапевт берет на себя ответственность прямого влияния на поведение и представления субъекта, пришедшего за помощью. С этой целью, в интересах пациента, терапевт пользуется наиболее эффективными методами и стратегиями коммуникации для изменения предъявленных пациентом проблемных ситуций. Мы специально остановимся на этой теме в четвертой главе. Тем не менее, уже сейчас необходимо прояснить следующее:

1. В стратегической терапии терапевт берет на себя инициативу во всем, что происходит во время лечения, и разрабатывает особую технику при работе с каждой отдельно взятой проблемой. Для него главным практическим вопросом должен стать следующий: какая стратегия будет лучше действовать в данном конкретном случае? (Haley, 1976, 1).

2. Мы убеждены в том, что если терапия эффективна, то некоторые изменения должны проявиться быстро, уже на первых шагах терапевтического вмешательства. Если этого не происходит, очень вероятно, что используемая терапевтическая стратегия не действует и необходимым заменить ее другой, которая представляется более функциональной.

3. От терапевта требуется большая умственная пластичность, объединенная с широким репертуаром стратегий и техник терапевтическорго вмешательства, которые, как мы увидим, происходят из различных прикладных секторов классической психотерапии. Это позволит изменять курс, когда данные показывают, что мы сбились с желаемого направления, и разрабатывать стратегии специально для каждого случая (ad hoc¹⁴), иногда творчески изменяя техники, успешно примененные в похожем случае. Как уже было сказано, следует адаптировать терапию к пациенту, а не пациента к терапии.