Kitobni o'qish: «Лао-цзы на границе. Проблески мистического видения»

JOHN RICHARD SACK

Lao-Tzu at the Border. Glimpses of Mystic Vision

Права на перевод оформлены через Deanna Leah, HBG Productions, Chico CA (www.hbgproductions.com)

© Copyright 2019 John Richard Sack

© Перевод на русский язык, издание на русском языке. АО «Издательская группа «Весь», 2023

Дорогой читатель!

Искренне признателен, что Вы взяли в руки книгу нашего издательства.

Наш замечательный коллектив с большим вниманием выбирает и готовит рукописи. Они вдохновляют человека на заботливое отношение к своей жизни, жизни близких и нашей любимой Родины. Наша духовная культура берёт начало в глубине тысячелетий. Её основа – свобода, любовь и сострадание. Суровые климатические условия и большие пространства России рождают смелых людей с чуткой душой – это идеал русского человека. Будем рады, если наши книги помогут Вам стать таким человеком и укрепят Ваши добродетели.

Мы верим, что духовное стремление является прочным основанием для полноценной жизни и способно проявиться в любой области человеческой деятельности. Это может быть семья и воспитание детей, наука и культура, искусство и религиозная деятельность, предпринимательство и государственное управление. Возрождайте свет души в себе, поддерживайте его в других. Именно это усилие создаёт новые возможности, вдохновляет нас на заботу о ближних, способствуют росту как личного, так и общественного благополучия.

Искренне Ваш,

Владелец Издательской группы «Весь»

Пётр Лисовский

1. Лао-цзы на границе

Двадцать пять столетий назад восьмидесятилетний старик со своим буйволом направился к западным воротам стены, отделявшей Китай от дикого мира, и сказал стражу ворот, что он очень сильно разочарован коррупцией и моральным разложением династии Чжоу, поэтому предпочтет начать тихую, уединенную жизнь отшельника в неизвестности за стеной, нежели утонуть в болоте Чанчжоу.

Инь Си, пограничный чиновник, узнал старика, поскольку тот был одет в платье хранителя императорских архивов, и отказался пропустить его через ворота. «Не тебя ли называют Лао-цзы, преподобный мудрец? Пока ты не запишешь свое учение, чтобы мы могли помнить твои мудрые изречения, я не могу пропустить тебя, потому что для всех нас это будет огромной потерей». Лао-цзы пожал плечами и слез со своего буйвола. «Я никуда не спешу. Время для меня больше ничего не значит». Он позаимствовал у Инь Си бамбуковые палочки, чернила и кисточку, и 5000 иероглифов описал Путь, который стал известен как Даодэцзин, Дао Дэ Цзин или (с недавних пор) Дэ-Дао Цзин – книга (Цзин) пути земли (Дэ) и путь духа (Дао). Запечатлев свою мудрость мазками кисти, Лао-цзы, опираясь на плечо Инь Си, сел на своего буйвола и проехал через ворота в безмолвное царство тайны, после чего его больше никто никогда не видел.

Лао-цзы ушел в безмолвие в погоне за Чем-то бо́льшим, Чем-то невыразимым и неуловимым, за пределы слов или образов, даже за границы собственного просветленного ума. Он признал это во вступительных словах к трактату «Дао Дэ Цзин», преуменьшая значение собственной мысли.

 
ПУТЬ, О КОТОРОМ МОЖНО РАССКАЗАТЬ,
НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ВЕЧНЫМ ПУТЕМ,
ИБО НЕТ ИМЕНИ У ВЕЧНОГО.
НЕБО И ЗЕМЛЯ ПРОИЗОШЛИ ОТ БЕЗЫМЯННОГО.
НАЗВАННЫЙ – ЭТО РОДИТЕЛЬ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ВЕЩЕЙ.
 

Мы на Западе назвали Безымянного Богом, связав с Ним бесчисленные человеческие мысли. Однако этого золотого тельца не следует путать с истинным Безымянным. От названных богов произошли десять тысяч религий, культов и сект – каждая со своей интерпретацией неописуемого.

В нашу защиту можно сказать, что мы, люди, по крайней мере искали Безымянного в своей неуклюжей манере, начиная с тех дней, когда рисовали в пещерах, а затем в пирамидах, а также поклонялись Солнцу, Луне и планетам или богам времен года, вплоть до нашей эры. И мы всё еще находимся в поиске.

Язык не может описать неописуемое, но он может указать людям на Нечто Большее. Средневековый доминиканский монах Фома Аквинский отложил в сторону свою монументальную «Сумму теологии», объясняя внезапную потерю интереса одному из своих собратьев-монахов. «Всё это – тлен, – сказал он, – по сравнению с тем, что открылось мне». Прозванный братьями Быком из-за своего глубокого и упрямого молчания, Фома без колебаний отложил перо, потому что, подобно Лао-цзы, ему больше не нужны были слова.

Спустя несколько столетий после исчезновения Учителя Чжуан-цзы (Zhuangzi), изучающий Дао, сочинил притчу, в которой говорится о бесполезности слов для описания Пути. Если бы Лао-цзы был знаком с этой историей, то, несомненно, встал бы на сторону колесного мастера Пьена¹.

Герцог Хуан спокойно сидел и читал в своем большом зале. Колесный мастер Пьен, который работал во дворе, вдруг отложил молоток и зубило, поднялся по ступенькам в зал и спросил герцога:

– Эта книга, которую читает ваша светлость, – могу я рискнуть спросить, чьи слова в ней?

– Конечно. Это собрание сочинений самых почтенных мудрецов, – сказал герцог.

– Эти мудрецы всё еще живы?

– Нет, они давно умерли, – сказал герцог.

– В таком случае то, что вы читаете, – не что иное, как шелуха, оставшаяся от мудрых мастеров древности!

Его комментарий разозлил господина.

– С каких это пор у колесного мастера появилось разрешение критиковать книги, которые я читаю?! У тебя есть причина говорить это? Если так – что ж, очень хорошо. Говори, иначе твои слова будут стоить тебе жизни!

Колесный мастер Пьен поклонился и ответил:

– Я смотрю на это с точки зрения своей работы. Если, когда я долблю колесо, удары молотка слишком нежные, долото будет скользить. Но если они слишком сильные, то инструмент вгрызается в древесину и не двигается с места. Не слишком нежно, но и не жестко – это можно почувствовать в своей руке, но невозможно выразить словами. Я пытался научить своего сына, но безуспешно – он так и не смог перенять у меня эту хитрость. Так что я прожил семьдесят лет и до сих пор всё еще чиню колеса без его помощи. А когда я умру, эта способность, которую я не могу объяснить, умрет вместе со мной. Точно так же древние мудрецы умирали и забирали с собой ту часть, которую нельзя было объяснить и выразить словами. То, что вы читаете, не может быть не чем иным, как шелухой, самой незначительной частью их мудрости, которую они могли бы объяснить письменно.

Герцог Хуан пощадил колесного мастера Пьена и поблагодарил за мудрый ответ.

Дао, о котором можно рассказать, не является вечным Дао.

В обычной жизни мы используем слова, чтобы определить десять тысяч вещей – разграничить, классифицировать и отличить их друг от друга. Лао-цзы признавал, что сбор и бесконечное описание этих бесчисленных объектов подавляли, отвлекали и искажали глубокий дух народа и двора Чэнчжоу, в конечном счете уничтожая их достоинство. Как следствие, он покинул этот мир ради царства молчания, погрузившись в тайну Дао, где надеялся увидеть каждый объект без фильтра, через собственную линзу, просто как то, что есть, и каждое событие – как то, что происходит, без суждения или сравнения.

Вот что значит укорениться в чистом Присутствии, в Безымянном. Это царство мистического осознания, где всё может быть только тем, что оно есть. Мистики ищут реальное, в то время как большинство людей ищут воображаемое. Мистики хотят войти в такое Безымянное, какое оно есть, а бо́льшая часть человечества хочет, чтобы их бог был именно таким, каким они его себе представляют.

В обыденной жизни наш разум делит вещи на две части, а оттуда переходит к множественности. Лао-цзы был свидетелем этого явления:

 
ПОД НЕБЕСАМИ МЫ ВИДИМ КРАСОТУ КАК НЕЧТО ПРЕКРАСНОЕ
ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО СУЩЕСТВУЕТ УРОДСТВО.
МЫ ЗНАЕМ ДОБРО КАК ДОБРО ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ЕСТЬ ЗЛО.
СЛЕДОВАТЕЛЬНО, БЫТИЕ И НЕБЫТИЕ ВОЗНИКАЮТ ВМЕСТЕ.
ТЯЖЕЛОЕ И ЛЕГКОЕ ДОПОЛНЯЮТ ДРУГ ДРУГА.
ВЫСОКОЕ И НИЗКОЕ ДОПОЛНЯЮТ ДРУГ ДРУГА…
 

Однако, как только мистики преодолевают границы обыденности даже здесь, под небесами, и выходят за пределы разделения и ограничения интеллекта, чтобы распознать единство, охватывающее всё сущее, они достигают состояния, называемого «ум новичка»². Именно в таком состоянии они существовали там, где пребывали до рождения в своих нынешних формах. Возможно, осознав такую пустоту ума, Лао-цзы заключил:

«Поэтому мудрец пребывает в бездействии и учит без слов».

Подобно тому как фермер по следам на снегу или грязи находит заблудившееся или отбившееся от стада животное, в японских сказках о выпасе быков искатель ищет Быка – высшее «Я» или свой дух. Перефразируя Романо Гвардини, это «Я» не Безымянное и в то же время не что иное, как Безымянное. Подобно Безымянному, оно не имеет ни имени, ни формы, является нети-нети – ни тем, ни другим, – не имеет биографии и никогда не перестанет быть. Оно (высшее «Я») прячется, но если мы пойдем по его следам вверх по горе, то действительно сможем найти, поймать и приручить его. В этих пастушьих сказках счастливый пастух возвращается на рынок верхом на уже управляемом Быке, чтобы учить других, и часто он предстает в обличье святого юродивого.

Лао-цзы был святым, но не юродивым. У него, безусловно, имелись последователи, поскольку «Лао-цзы» было не его настоящим именем, а почетным званием, означающим «Старый мастер» или «Почтенный мудрец». В прошлой жизни некоторым из нас, возможно, посчастливилось услышать его наставления лично, стоя в толпе собравшихся слушателей на рынках Чэнчжоу (действительно, какая приятная мысль!).

Инь Си признал мастера и, почитая его как бесценное национальное достояние, не позволил лишить свой народ его мудрости. Очевидно, Лао-цзы уже давно приручил своего Быка, и поэтому мы символически представляем его верхом на водяном буйволе, въезжающем в пустошь и убегающем с рынка, на котором он прослужил восемьдесят лет.

Вы искали Быка? Есть ли у вас страстное желание последовать за Лао-цзы в неизвестность? Те, кто погружен в обыденность, находят мысль о Быке непостижимой по той простой причине, что у них нет желания проникнуть в ее суть. Вместо этого они предпочитают оставаться в ловушке десяти тысяч вещей – расе, поле, нации, школе, работе, политике, семье, церкви, развлечениях, в скоплениях всякой ерунды и в запутанных узлах человеческих эмоций. Для них лучше вечно жить в этом сне Арлекина, нежели проснуться ни с чем.

Другие – созерцатели. (Возможно, таковыми могут быть двое из ста человек, согласно данным трансперсональных психологов.) Они, даже живя такой же жизнью, чувствуют побуждение найти Нечто Большее, то самое, что привлекло Лао-цзы к границе и что объяснит высшую цель их пребывания в данном месте. Возможно, они слышали буддийское приглашение: «Не забывайте о своей подлинной целостности и благости. Вспомните свою изначальную красоту и повернитесь к добру». А может быть, они почувствовали мимолетный приступ тоски по дому, стремление вернуться к истокам. Хотя это и правда, что все мы, от самых деструктивных индивидуумов до наиболее просветленных личностей, стоим каждый на своей ступени восходящей винтовой лестницы под названием «эволюция» – ничто не мешает нам шагнуть вверх и подняться на следующий уровень.

Сначала появляется тихий шепот, призывающий разыскать Нечто Большее, и он едва различим за городским шумом Чанчжоу. Тем не менее этот негромкий призыв настойчив, словно монастырские колокола, созывающие монахов к совместной молитве, и, наконец, зарождающийся созерцатель, будущий мистик, откликается на этот зов.

Лао-цзы, как известно, писал, что путешествие в тысячу миль начинается с первого шага, и поэтому паломники делают робкий шаг вперед прямо из своей обыденной жизни, где они обременены, как и все мы, своей человеческой природой. Ищущие обычно начинают с практик, направленных на преодоление препятствий на пути к осознанию, таких как духовное чтение, семинары и сатсанг (встречи и общение) с учителями для возвышения и просвещения разума. Это могут быть молитва, пребывание в тишине и уединении, выездные семинары и медитации для успокоения души, а также йога, тайцзи, цигун, пост или танцевальная медитативная техника кружения для очищения организма. В ходе этого путешествия постоянно возникают новые препятствия, требующие иных подходов для их преодоления. По мере приближения духовных путешественников к границе препятствия на пути к осознанию становятся всё более коварными.

В один прекрасный день паломники перерастут свои практики и заменят их тишиной созерцания, но до тех пор им потребуются годы терпения и упорства. Возможно, они столкнутся с необходимостью начать всё с нуля в этой начальной активной фазе тысячемильного путешествия, как бы они ни старались ориентироваться по своему внутреннему компасу. И хотя маленькому эго может показаться, что это не так, на самом деле тишина – разумный способ провести жизнь. Время для них больше не существует, как это и произошло с Лао-цзы.

Одна лишь мысль о нескончаемой учебе поначалу пугает, но продвинутые созерцатели в конце концов догадываются, что они одновременно живут как во времени, так и вне его. Они вовлечены в вечное и движутся в этом бесконечном потоке. Каждый момент времени – это не что иное, как «точка» в вечности, которую мы называем «сейчас». Точно так же понятие «места», где мы находимся, читая это предложение, – всего лишь пятнышко в бескрайнем пространстве бесконечности, которое мы называем «здесь»; всё это как одно из многих подобных фокусов на орбите, чей центр везде, а окружность – нигде. Как поэтически выразился Уильям Блейк:

 
В ОДНОМ МГНОВЕНЬЕ ВИДЕТЬ ВЕЧНОСТЬ,
ОГРОМНЫЙ МИР В ЗЕРНЕ ПЕСКА,
В ЕДИНОЙ ГОРСТИ БЕСКОНЕЧНОСТЬ
И НЕБО В ЧАШЕЧКЕ ЦВЕТКА³.
 

Время не имеет значения, равно как и местоположение. В конце концов, время было изобретено первобытными людьми как способ постичь повторяющиеся тайны света и тьмы, времен года и продолжительности жизни. Это лишь эпизодическое явление в космическом существовании. По мере того как созерцатели успешно продвигаются вперед, всё происходит одновременно во времени и в континууме вечности. Но в какой-то момент время полностью исчезает, и созерцатели, становящиеся мистиками, живут только в вечности и в необъятности бесконечного. Они живут во всех мирах и на всех планах одновременно. Дух – вечная часть их – сливается с божественным Присутствием в каждое мгновение и в каждой точке пространства и уже является каплей-участником в этой безграничной глубине.

В конце своей жизни эти искатели осознают, что такие понятия, как время и место, бессмысленны, а важны только вечность и бесконечность. И если они далее рассмотрят континуум сознания – от самого дремучего, не прозревшего эгоистичного невежества до божественного интуитивного «знания», – они придут к пониманию того, что, где бы они ни находились в этом спектре, будь то запертые в эго или исследующие блестящие склоны, где они надеются встретить Истинное «Я», они всегда вовлечены в безграничный поток, в космическое сознание, заключенное в Безымянном.

Вот секрет, о котором новоиспеченные паломники должны помнить, готовясь к путешествию. Временные личности, которые носят имена этих паломников – их тела, «их обезьяньи умы», их психика/души и даже их подсознание, – также хотят быть частью этой чудесной трансформации, не подавленной или упраздненной, а усовершенствованной. Маленькое «я» желает вырасти в свое Истинное «Я» по образу Безымянного, когда оно сможет ощутить Божественное как свое высшее Существо. В этот момент его можно сбросить, как бесполезную мертвую кожу змеи. Однако маленькое «я» прекрасно осознаёт, что его первоначальный беспорядок является скорее помехой, нежели помощью на пути. Как и незрелый саженец, он нуждается в обрезке и подвязке, если хочет вырасти прямым и сильным.

Эго хочет своего просветления обоими способами. Оно чрезвычайно упрямо и неохотно отказывается от исключительных прав контроля над миром своего человека. В начале путешествия эго будет сражаться со своим недавно ставшим неуправляемым скитальцем, пуская в ход когти и клыки. Потребуются значительные усилия, чтобы убедить его ослабить хватку и дать возможность войти не глядя в неизвестность, где в какой-то отдаленный день его ждет возможность трансформации, которая действительно пойдет эго на пользу. Искатели с полным основанием могут относиться к этому маленькому «я» с таким же трепетом, с каким они приближались бы к кобре, которую надеются очаровать, – чисто теоретически реальное, но практически чрезвычайно опасное занятие.

Но у сопротивления эго есть одно преимущество: оно удерживает паломников от попыток бежать слишком быстро и не дает им преждевременно измотать себя на пути перемен. Иными словами, вместо спринта они переходят на размеренную трусцу. Путешествие к границе и за ее пределы может быть как физически, так и эмоционально изматывающим. Жесткие крайности аскетизма или умерщвления плоти, которые заставляют усталое эго восхищаться своим истощением и рубцами, на этом участке пути бесполезны. Будда Гаутама, проповедуя свой «срединный путь», отметил, что истинный аскет не услаждает свое тело, но хорошо заботится о нем, чтобы продвигаться в духовной жизни. «Тело, о котором заботятся, – лучший сосуд для истины».

Паломники захотят путешествовать налегке, но они должны напомнить самим себе, что в рюкзак к другим скудным припасам нужно положить еще и пару бутербродов. Они совершают это путешествие как птицы небесные, которые не сеют и не жнут. И несмотря на то что паломники сосредоточены на мире ином, необходимость поддерживать свои нынешние жизни является важнейшей реальностью. Если путешествие требует умерщвления, то Безымянный сам бросит вызов, а любые акты аскезы, которые они самостоятельно изберут, ничуть не избавят их от эгоцентризма.

Когда Лао-цзы и его буйвол вошли в Великое Нечто, они забрели на границу скалистых гор со снежными вершинами, которые возвышались повсюду, насколько хватало глаз, и их нужно было преодолеть. Выходя через западные ворота, Лао-цзы направился в сторону современного Тибета и Гималаев, и одна легенда даже предполагает, что Лао-цзы стал учителем Будды.

Возможно, мудрец верил в старую легенду, живущую со времен Золотого века Китая, утверждавшую, что рай мира и мудрости находится на Западе и не нуждается ни в правителях, ни в придворных, ни в законах. А если это не так, то он всё равно наслаждался бы жизнью отшельника в бессловесной безвестности, находясь в просветлении и гармонии с природой, без лицемерия и агрессии Чэнчжоу.

Для других паломников, направляющихся к более метафорическим аспектам неизвестного, когда они входят в Великое Внутреннее, местность меняется, судя по всему, в зависимости от темперамента и способностей искателей. Но все путешественники теряют контроль над путешествием, как только проходят через эти врата.

Для мистиков природы Безымянное раскрывает себя через формы творения, небо и землю, которые возникли из Него, когда появились время и место. Именно таково постоянно меняющееся и развивающееся становление Безымянного, а не его неподвижная сущность или бытие, поскольку Он изливает Себя во множестве видимых форм, отвечая на мольбы искателей показать Свой лик. Подобно пасущимся животным и колышущимся от ветра растениям, эти мистики живут, движутся и имеют свое бытие именно в природе.

Вспомните таких путешественников, как Франциск Ассизский, Генри Дэвид Торо, аборигенов и кельтские племена, а также неспящих звездочетов, с благоговением взирающих на бескрайний космос. Разве не околдовывали однажды каждого из них пышные джунгли, проходящее мимо семейство грациозных оленей, пейзажи, от которых захватывало дух, или потрясающие просторы бескрайнего моря? И разве эти зрелища не повернули их инстинктивно и с благоговейным трепетом к Создателю?

Это «сладкая тишина», которую испытывают те, кто находится на via positiva – позитивном пути. Физический мир формы становится порталом в мир духа, в то время как мистическое ви́дение проникает под поверхность вещей к реальной и вневременной сущности их бытия, которое есть Безымянное. Созерцание, которому паломники в конечном счете учатся, – это практика, растворяющая всякое разделение между видящим, актом ви́дения и видимым объектом.

Другие искатели могут шагнуть в безжалостную пустыню, лишенную комфорта или утешения, где у них нет даже малейшей привязанности к десяти тысячам вещей, включая их личное «Я». Здесь они избавлены от всякого желания, даже стремления к единению с Безымянным. Эти искатели отказались от всего, что мог только подумать и узнать разум. И они приходят к пониманию, что отказ от мирских привязанностей в надежде получить небесную награду – это просто замена низменных желаний эго на более возвышенную привязанность.

Эта безводная пустошь, лишенная растительности, метафорически скрывающая угрозы ядовитых гадюк или скорпионов, является для них путем к абсолютной наготе, к небытию. Это путь отрицания, или via negativa, который часто может больше походить на дорогу в геенну огненную и безумие.

В какой-то момент интеллектуальная и духовная тьма становится всеобщей. В конце концов все странники в дикой местности испытывают затмение разума и духа, когда понимают, что не могут идти дальше самостоятельно. И всё же этот перекресток – обычный указатель на пути к углублению созерцания. Дао становится непроходимой пустыней, Путь – тупиком, где дух чувствует себя покинутым и совершенно беспомощным. Ищущие знают, что их просят отказаться от всего, но остаются в недоумении, как и с чего начать. Они теряют смысл и мотивацию, теряют ориентир и чувствуют себя лишенными Самого Безымянного. Они не могут больше сделать и шага в этой тьме, но стараются хотя бы сохранить открытость и восприимчивость к любой помощи, которая могла бы спасти их, полагая, что божественное наставление и Благодать принесут свет в нужное время. Как говорил Лао-цзы, у хорошего путешественника нет заранее определенных планов.

Именно тогда паломники понимают, что, как потенциальные мистики, надеющиеся однажды раствориться в Безымянном, всего лишь невежественные новички. Именно тогда они могут получить некоторое представление о бесконечных просторах Безымянного, которое они ищут, понимая, что, как духовные странники, они сделали всего несколько спотыкающихся шагов на пути в тысячу миль. Чем больше они узнают о Безымянном, тем больше могут видеть собственное невежество и тем больше понимают, что́ им еще предстоит открыть. Путешественники также могут задаться вопросом: а не оставили ли их учителя духовной жизни после себя лишь шелуху и отбросы своего личного опыта? Потому что они тоже, едва перешагнули порог в бесконечность божественного единения, исследовали, возможно, лишь единственный коридор, ведущий в одну комнату бесконечно обширного замка.

Тогда паломники, возможно, начнут подозревать, что союз с Безымянным, к которому они сейчас так страстно стремятся, – всего лишь низшая ступень нового порядка. В конечном счете пределы этого внутреннего коридора для духовных учителей и для них самих, как и само Дао, исчезают в тайне и безвестности.

Не волнуйтесь! Этим путешественникам стоит напомнить себе, что у них есть целая вечность, чтобы найти точку, в которой они полностью исчезнут в Божественности и останется только то самое Безымянное.

Не все, кто блуждает, заблудились.

Очевидно, что эти поиски будут принимать различные формы в течение бесчисленных поколений и перерождений, что, по-видимому, является единственным обоснованием сознательного существования. Искренним искателям остается только ухватиться за это Безымянное, когда Оно проносится через каждое из их воплощений, и держаться за Него изо всех сил, позволяя нести их через сколько угодно циклов, пока наконец Оно не приведет к покою в гнезде под названием «дом». И если Оно там полностью поглотит их, тем лучше.

2. Безымянное

Существует некая реальность, появление которой предшествует даже небесам и земле. Действительно, у нее нет формы, не говоря уже о названии. Глаза не видят ее. У нее нет голоса, который могли бы уловить уши. Мы не можем назвать ее высшим разумом или Буддой – это нарушит ее природу.

Дай-о Кокуши

Дионисий лукаво подмигнул и, усмехнувшись, сказал: «Сознавая это, авторы священных книг прославляют Его всеми именами, но в то же время они называют Его Безымянным». Таким обозначением мы накладываем на Него ограничения. И, как писал Дай-о Кокуши, нарушаем Его природу. Мы приводим доводы в пользу идолопоклонства, потому что, присваивая имена Безымянному, мы создаем объект, которому поклоняемся, предмет, которому, говоря человеческим языком, мы очерчиваем пределы и таким образом совершаем фундаментальное богохульство. Не все идолы вырезаны из дерева или высечены из камня, поскольку в наших головах мы можем поклоняться этому воображаемому творению в терминах и визуализациях, которые только могут вообразить наши неполноценные умы. Мы можем приручить его в пределах нашей фантазии, в пределах периметра нашей зоны комфорта и поставить на полку, чтобы он сосуществовал рядом с другими идолами, такими как потребление, власть, популярность, безопасность и успех. Именно таким образом мы ограничиваем безграничное.

Такое идолопоклонство в каком-то смысле позитивно и снова чем-то смахивает на наши благие намерения, ведь мы хотим понять Безымянное и стараемся сделать это изо всех сил. Но в конечном счете эти тщетные усилия приводят нас в тупик, и мы с оглушительным грохотом ударяемся о стены обыденности. Как и все наши живущие во времени боги, эти идолы и их поклонники оказались в ловушке Чанчжоу.

Наши предки верили в божества неба и погоды, даже Солнечную систему и дни недели называли в честь целого пантеона римских богов. Они связывали разных богов с разными функциями: Один и Марс – боги, которые наслаждаются войной так же сильно, как и мы, Тор – громовержец, Венера – богиня любви. У древних греков и римлян, казалось, был бог, отвечающий за каждую человеческую эмоцию или за каждое действие природы, и всё это мы по-прежнему находим в индуизме. (Особенно любопытны чувства тактильного голода и ревности.) У нас есть триединства Отца-Сына-Духа и Брахмы-Вишну-Шивы – создателя-хранителя-разрушителя и девы-матери-старухи. Даже в монотеизме Святой Бог имеет много имен: Элохим, Яхве, Эль-Шаддай, Адонай или девяносто девять имен Аллаха, с непостоянным настроением, меняющимся в диапазоне от «мстительного Убийцы» до «любящего и бесконечно сострадательного Отца». У нас есть Бог, Богиня, Ра, Исида и Осирис, Великий Дух, Иисус, Кришна. Или попытаемся более абстрактно описать сущность, стоящую за этими олицетворениями Бога: Божество, Конечное Существо, Основа Бытия, Высшее Существо, Бесконечность, Христос, Слово, Свет, Ничто, Источник, Сущностность. Все эти имена пытаются уловить темноту и сокрытость неназываемого, и это всё равно что схватить охапку дыма. Даже Лао-цзы, зная, что он не может назвать невыразимое, всё равно называл его Дао, или Путь.

Ясно, что, если духовные путники надеются погрузиться в невыразимое Безымянное, ощутить Истинную Святость, которая раскрывается только в бессловесном царстве, они должны выйти за пределы слова «бог» и любого понятия «бог». Так, Майстер Экхарт молился: «Боже, избавь меня от бога!» Буддисты аналогичным образом предупреждали: «Если вы встретите Будду на дороге, убейте его». Опыт Безымянного описал Раймон Паниккар:

… – это опыт пустоты, отсутствия, благодаря которому человек осознаёт, что существует «нечто большее», но не в количественном порядке, не то, что завершает, а то, что не имеет дна, – бессодержательность, Небытие, нечто большее, именно то, что делает возможным переживание.

Индуистские садхаки⁴, повторяющие мантру «Сохам» («Я есть Это»), в конце концов узнают, что не следует придавать значения всем атрибутам, которые человечество наложило на «Я» и «Это». Первоначально они могут усвоить, что «Я» относится к неназванному Истинному «Я», вне всех образов и характеристик, к «Я», которое участвует в Этом Безымянном. Но по мере того как они приближаются к границе, природа «Я» также меняется и является не чем иным, как именно Этим. Личное «Я» растворяется в едином универсальном «Я» всех, о котором я расскажу подробнее в следующей главе. В конце концов мантра поднимается из глубины их души, и именно Это нашептывает мантру. Я и Безымянное действуем как единое целое.

А как насчет бесчисленных «атрибутов» Безымянного? Мы любим приписывать Ему человеческие эмоции и поступки, воссоздавать бога по нашему образу и подобию. И всё же каждый термин, который мы используем, разбивается вдребезги перед трансцендентностью, которую мы не можем ни произнести, ни постичь.

«Мы говорим о Боге, – однажды сказал Августин группе слушателей. – Неудивительно, что вы не понимаете. Если вы можете это понять, то это не Бог». Мы можем знать только это о Безымянном: пока мы ограничены этим земным измерением, мы не можем познать Его. Любое представление о Божественности, которое мы создаем, говорит больше о нас самих, чем о Нем и Его природе.

Это не относится к категориям вещей, которые существуют или не существуют, и о Нем нельзя думать в терминах нового или старого. Это ни длинное, ни короткое, ни великое, ни малое, ибо Оно превосходит все пределы, меры, имена, следы и сравнения… Начните рассуждать об этом – и вы сразу же впадете в заблуждение.

Хуанг По

Безымянное существует не только для того, чтобы развлечь Себя. Оно помогает нам и раззадоривает, провоцируя новые попытки разобраться. Оно намекает на Себя, оставляя в нашей жизни подсказки о Своей природе, как картинки, очень быстро мелькающие на экране, а затем так же быстро исчезающие. Прятки, танцы за вуалью, кажется, Его любимые игры.

Более того, мы ошибаемся, когда описываем Безымянное просто как доброе, всемогущее, всезнающее и совершенное Существо. Или используем любую другую превосходную степень, которая возникает в нашем воображении, и приписываем ее нашему представлению о боге. Конечно, Евангелист мог бы сказать «Бог есть Любовь», исходя из своего личного опыта.

И мы бы согласились, если вдруг почувствовали, как какая-то затмевающая всё на свете любовь влияет на нашу жизнь. Переживать Божественность как любовь – значит, проживая жизнь на земле, жить на небесах. Переживать Божественность как гнев, представляя его как палача, значит жить в аду. Любовь может быть проявлением Безымянного, Его индивидуальным выражением или Становлением, и это так же верно, как водопад или извержение вулкана, но утверждение, что это то, чем являются Безымянное и Его природа, накладывает концептуальные человеческие границы на Его безграничные возможности.

Чтобы проявить какую-либо свою характерную черту или эмоцию, например любовь, сострадание, мудрость или красоту (а также противоположные им гнев или месть), Безымянному нужны существа как одушевленные, так и неодушевленные. Оно выражает все эти качества через творение, но внутри бесформенного, универсального Существа нет никаких личных особенностей. Скорее, эти качества подобны одной ткани, одной субстанции. Например, Безымянное содержит в себе и порождает Любовь, и мы могли бы сказать, что Любовь – это выражение Безымянного, но если мы спросим Безымянное, что Оно такое, то наверняка не получим ответа. Безымянное обитает в тишине, как бы это ни сбивало с толку путешественников, всё еще полагающихся на свой интеллект.

В конце концов, ищущие должны признать, что они приближаются к некоторому осознанию божественной природы по мере избавления от всех концепций Божественности, которые они когда-либо себе представляли или изучали. Безымянное не имеет пола, не баюкает преданных ему в своих руках. Оно не принадлежит ни к какой расе, нации, культуре, церкви, храму, синагоге, политической партии. Оно не имеет никакого отношения к священным или патриотическим символам. Оно не признаёт отдельного племени «избранных людей», ибо Оно избрало всё творение своей сферой деятельности.

Чтобы войти в человеческий дух, Безымянное должно избавиться от всех своих имен и атрибутов, точно так же как ищущие должны содрать свои ярлыки, прикрепленные к их человечности, снять всё, что не является Безымянным, прежде чем они смогут войти обнаженными в союз с Обнаженным. Как сказал некий христианский монах в одной из своих проповедей, Иисусу пришлось выгнать всех торговцев из храма, прежде чем он смог туда войти. Лао-цзы также должен был покинуть Чанчжоу с его словесным и бессмысленным беспорядком, его политическими интригами и бесконечным накоплением хлама. Ему пришлось погрузиться в бессловесные пустоши, лишиться титула, имущества, дома и отказаться от своего представления о себе, прежде чем он смог столкнуться с невыразимым.

Все наши слова, догмы и ритуалы подобны детям, играющим в песочнице перед Бесконечной Тайной и Чудом.

Ричард Рор

Один философ отправился навестить Брахму, Вишну и Шиву. Он искал мудрость на протяжении всей своей жизни и наконец решил, что должен обратиться непосредственно к ее источнику.

Сначала этот человек пришел к богу Брахме, Творцу всего сущего, чтобы задать свои вопросы. Однако философ был раздосадован, потому что божество оставалось в глубоком созерцательном трансе и игнорировало все вопросы.

Затем он встретил Господа Шиву, Разрушителя, который был в разгаре своего танца перемен и метал огонь и молнии на землю. Когда философ прервал его занятие и попытался расспросить, Господь Шива пришел в ярость и пригрозил превратить философа в пепел, если он не уберется подобру-поздорову.

Реакция Шивы разозлила мужчину еще больше, поэтому, когда он обнаружил мирно спящего Господа Вишну, Хранителя, то сильно пнул его ногой и проклял богов, которые так плохо обращались со своими подданными. Господь Вишну, всегда сострадательный, вздрогнув, проснулся, но в соответствии со своей природой мягко ответил философу: «О, мой дорогой господин, я надеюсь, вы не повредили ногу».

Очень немногие готовы отправиться из мира речи в тишину и одиночество за стеной. Это пугающее утверждение, но оно, возможно, объясняет, почему большинство предпочитает богов, которые им понятны, и банальный мир, где можно безопасно поклоняться таким богам (не требующим от человека реальных изменений в своей жизни). Путешествие в безмолвие и тайну требует от искателя полного преображения и немалого мужества, чтобы возвыситься над десятками тысяч понятных и познаваемых вещей, проникнуть в темноту и непостижимую бездну сознания. А там найти и оседлать Быка, поехать на нем домой и в конце концов потерять след маленького «я» в безграничной пустоте Безымянного.

Это работа всей жизни, и, как упоминалось ранее, это паломничество, в котором даже опытные созерцатели остаются вечными новичками. Пока искатели существуют в человеческом теле, они подвержены путанице в словах и идеях, сомнениях и конфликтах и во всей паутине обыденности. Чжуан-цзы заметил (возможно, с насмешкой): «Где мне найти человека, позабывшего слова? Он – тот, с кем я хотел бы поговорить».

И всё же призыву невозможно сопротивляться. Когда странники проявляют настойчивость и откликаются на него, то постепенно ослабляют хватку за свои прежние привязанности – если не полностью, то, по крайней мере, до такой степени, что граница и тайна за ее пределами становятся видимыми и кажутся реально достижимыми.

Те, кто остался в Чэнчжоу и предпочел более безопасных богов, всё еще могут увидеть мельком Безымянное по более или менее понятным им описаниям и учениям будто через неясные очертания, скрытые тонкой завесой, за которой Оно скрывается. Безымянное позволяет определять себя в ограниченных терминах, потому что эти слова соответствуют ступени эволюции, на которой стоит конкретный слушатель, и всегда через Благодать побуждает этого человека подняться на следующую ступень, где Оно раскроет Себя еще немного больше.

План, время и темп этих личных продвижений не должны быть предметом обсуждения или осуждения – никакого косого взгляда на других и их прогресс или его отсутствие, никакого чувства превосходства или неполноценности, никакого правильного пути или неправильного, лучшего или худшего, истинного или ложного. Нет места эгоистической духовной гордыне, которая молится: «Благодарю тебя, Господи, что я не такой, как тот мытарь».

Существует своего рода миссионерское рвение, которое чувствует, что должно «спасать» неверующих или равнодушных. Стоящий на пути Дао посоветовал бы в данном случае дать каждой душе свободу развиваться в ее естественном потоке, а буддист сказал бы, что собственные усилия каждого человека ведут к его или ее личному освобождению. Учите примером, а не словами, но отвечайте на вопросы, если они возникнут, в меру вашего понимания. Иисус сказал: «Не стоит метать жемчуг перед свиньями», – довольно суровая аналогия, сказанная для семитской аудитории, избегающей свинины. Чжуан-цзы высказал то же самое более мягко:

Бесполезно восхвалять океан лягушке,

которая живет в колодце.

Бесполезно говорить о красоте зимы мухе,

которая умирает за один летний день.

Тогда зачем говорить о Дао педанту,

заключенному в тюрьму своего ума?

Классическим примером последнего является греческий философ Сократ. Он пренебрег своей интуицией, неоднократно нашептывавшей ему про трансцендентное, и не смог, подобно Лао-цзы, пройти через врата в Безымянное из-за своей любви к интеллекту. Он представлял рай как собрание всех великих умов прошлого, форум, где избранные могли провести вечность, обсуждая философию.

Из-за того что мы использовали отказ Лао-цзы от десяти тысяч вещей Чэнчжоу и его последующий выход к границе – его личное путешествие в тысячу миль – как символ паломничества, искатели могут чувствовать, что и они должны отправиться куда-то, к экзотическим или святым местам, чтобы найти Безымянное. Однако, по правде говоря, это путешествие внутреннее, и оно начинается прямо там, где мы находимся в данный момент, а вовсе не путешествие пешком, верхом или на самолете. Духовные паломники начинают с исследования глубин своих внутренних ландшафтов. Однако поиск в конечном итоге приводит к Великому Внешнему.

Путь может со временем выйти за пределы шумного Чанчжоу, даже если эти странники остаются запертыми в его дворах и на рынках. Безымянное – это тайна, но она не скрыта от наших глаз. Созерцатели улавливают Его проблески внутри и вокруг себя при каждом колыхании завесы, в глубочайшем центре своего духа и во всем творении. Неверие в то, что люди отделены от Безымянного, что Божественное находится где-то «там, наверху», в то время как они продолжают спотыкаться «здесь, внизу», является самым фундаментальным дуализмом и причиной печали в земном существовании.

Безымянное – это тишина в сердце нашего существа, безмолвие среди шума. Оно проявляется в мельчайших деталях нашей иногда спокойной, иногда бурной внешней жизни, в противоречиях и вызовах со стороны других, в наших мотивах и поведении, вдохновленных разумом, в наших стремлениях, домашних делах и обязанностях и, возможно, больше всего – в наших неудачах. Безымянное подобно ведущему на балу, который объявляет фигуры кадрили, кружит и вертит нас в вихре танца жизни. Как отмечалось ранее, танцы (наряду с игрой в прятки) – одно из Его любимых занятий.

Озадаченный псалмист размышлял: «Что такое человек, что ты переживаешь о нем? Как получается, что это необъятное Непознаваемое, содержащее в себе бесконечность, вечность и всё известное творение, опускается до того, чтобы обнимать людей и восхищаться ими?»

Мы также могли бы задать другой вопрос: кто Ты такой, Непознаваемый, что Ты помнишь о нас, смертных? Мы уже в какой-то степени ответили на этот вопрос, указав, как Безымянное может проявляться в нашей жизни как любовь и, конечно же, как смирение.

Созерцатель осознаёт эту непреодолимую личную тоску Безымянного по человечеству, так же как понимает и обратное – врожденную потребность человека в вечном, его ностальгию по той эпохе, когда человечество не было отделено от Безымянного и еще не познало понятие времени. Эта тоска взаимна.

Попытавшись описать природу (или непознаваемую сущность) Безымянного в этой главе, мы можем теперь обратить наше внимание на то, что вопрошает псалмист: «Что такое человечество?»

3. Личность и Дух

Наша личность (от латинского слова «persona») – с псевдонимом «эго» или «маленькое „я“» – воспринимается нашими собратьями прежде всего как тело. Крупное или миниатюрное, коренастое или худое, мужское или женское, с разными оттенками кожи. Возможно, он (или она) лысый или причесанный, красивый, прехорошенький или невзрачный (по какому-то произвольному стандарту) и еще любое количество физических особенностей. Разговаривая с нами и слушая нас, эти наблюдатели могут сформировать представление, насколько мы умны, быстро или медленно соображаем, богатое ли у нас воображение, насколько мы образованны.

Если со временем они узнают нас еще лучше, то получат представление о наших предубеждениях и системе ценностей, которая проявляется в словах, эмоциях и реакциях. Они могут дополнительно узнать наше прошлое, где и как мы выросли, какую работу мы выполняем, чтобы оплачивать счета, наше семейное положение – холостые или женатые, с детьми или без них – и так далее, и тому подобное.

Все эти внешние детали складываются в то, кем наблюдатели нас считают, и в огромной степени в то, кем мы сами себя считаем, в нашу идентичность. Конечно, у нас тоже есть свои секреты, многие из которых настолько глубоко погружены в наше бессознательное, что даже мы сами в первую очередь не можем вспомнить, что это такое и как они там обосновались.

Когда мы родились, к нашей личности сразу прикрепили ярлык. Хотя мы можем изменить его, вступая в брак или иным способом, можем добавить номер социального страхования или другой идентификационный набор цифр, но в основном нас знают именно по этому ярлыку. Один из первых битов информации, который мы предлагаем незнакомым людям, – это наше имя. Мы представляем собой смесь имен, тел, интеллектов (как практических, так и абстрактных), психики (душ или личностей), историй и жизненных ситуаций. Для большинства из нас этого достаточно. Это всё, что мы знаем, и всё, что нам нужно знать о себе. Маленькое «я» для нас – это настоящее божество.

Мы входим в этот мир, видя всё в гармонии единения, возможно, с какой-то памятью о нашем предыдущем существовании. Мы похожи на новорожденного, которому старший брат прошептал на ухо: «Расскажи мне побыстрее, что было до того, как ты пришел сюда. Я уже начинаю забывать!»

Однако мы быстро учимся различать и обретаем чувство времени – вчера, сегодня, завтра – и чувство места. Кроме того, в ранние годы мы осваиваем навыки и обретаем образ мышления, необходимые для выживания на планете Земля. Мы соединяем язык и действие, чтобы доказать, что полностью живы и наше место здесь. Мы можем сказать, что этот опыт распространяется по всему миру, и таким образом получается, что все наши маленькие «я» развиваются.

Но наше ограниченное эго – это лишь промежуточное решение потребности в существовании, практическое сознание, необходимое на временный период, который мы называем жизнью. Обучение, которое мы получаем и применяем на практике в течение первых десятилетий нашей жизни, составляет то, что Карл Юнг назвал первой половиной жизни – кусочек нашего времени, прежде чем мы задумаемся о более глубоком смысле существования. Может быть, мы пришли сюда на недолгое время не просто так, а для того, чтобы научиться чему-то большему? Если наше рождение – первое великое событие в жизни, то выяснение того, зачем мы родились, несомненно, является вторым и более важным.

Возможно, мы зададимся вопросом: продолжит ли какая-либо часть нас существовать после смерти? К сожалению, ни одна из стареющих и постоянно меняющихся деталей нашей сборки, то, что до сих пор мы считали собой, не преуспеет в гонке за бессмертием. Всё это уйдет с последним вздохом – тело, разум, эмоции, всё, что мы называли собой. И зачем было заучивать все вопросы этой игры-викторины в надежде прийти на финиш первым? Всё зря!

И поэтому наиболее любопытные из нас начинают рассматривать ту нашу сторону, которая переживет свою бренную оболочку. В этой работе я называю эту сторону нашим духом, хотя некоторые также называют ее высшей частью души (в отличие от низшей части души – психики или эмоций). На самом деле этот безграничный и универсальный дух (универсальный потому, что он лежит в основе союза каждого существа с космическим сознанием) – это вовсе не часть нас или сторона нас, а скорее совокупность того, кем мы в действительности являемся. Мы обычно думаем о себе как о физических и ментальных существах, которые также вмещают дух. Но мы и есть эти духи, временно поселяющиеся в человеческом теле, чтобы узнать всё, чему мы можем научиться в этой нынешней форме.

Человечество постоянно мечтало о бессмертии, о том, чтобы никогда не умирать, но по сути дела мы и так бессмертны. Наш дух продолжает жить после смерти, хотя в какой форме или формах, нам неизвестно. Мы можем быть поглощены Безымянным во время покоя, можем вновь родиться людьми после вынесения приговора в некоем буддийском Бардо – промежуточной станции между жизнями, где на нас накладывают следующую миссию. Мы можем вернуться в виде дерева или микроба на далеком астероиде или перейти на какой-то совершенно другой план существования вне нашей физической Вселенной, но параллельно ей.

Вскоре после смерти мы, вероятно, вернемся к предыдущему состоянию, разуму новичка, в котором существовали до того, как получили наши нынешние оболочки и учебное задание; мы вернемся в состояние, когда ничего не знали, а просто были. В сценарии непрерывного образования то, что мы получаем на одной конкретной ступени, перенесется на следующий уровень нашей эволюции, включая, возможно, наш интеллект, поскольку он претерпел трансформацию до некоторого трансцендентного уровня. У вас уже есть ощущение, что мы участвуем в увлекательной и, вероятно, бесконечной охоте за сокровищами, которая ведет нас всё выше и выше?

Наш дух, сущность и основу нашего существа также называют Истинным «Я», поскольку это то, кто мы есть на самом деле, в отличие от нашей мимолетной, временной оболочки и маленького «я», которое заставляет забыть нашу истинную личность, вынуждая зацикливаться на том, кем мы не являемся. Это обширное, космическое «Я», присутствующее повсюду. Оно может постоянно общаться и сливаться с Безымянным, это глубинное, зовущее к глубинам, и тайное, соединяющее с тайной. Это сама наша сущность.

Наше «Я», вообще говоря, не имеет имени (хотя индуисты называют его Атманом). Это бытие, а не существо. Оно не допускает никаких образов или вторжений из обыденности, из эмоций, из ума и воображения, из мира слов и идей. Оно допускает только Безымянный Дух. Оно защищает нас на протяжении всей жизни и помогает в нашем духовном развитии.

Окончательный, неслыханный, недостижимый, немыслимый, непокоренный, невидимый, неразличимый и невысказанный, но в то же время слушатель, мыслитель, провидец, оратор, различающий и предвидящий. Об этой Внутренней Личности всех существ нужно знать, что «Это – мое „Я“»⁵.

Внутреннее «Я» – это место, где Безымянное поселяется внутри нас и раскрывает Себя, когда мы к этому готовы. И это основа, откуда Оно Своей благодатью превращает нас в Себя. Из этого места, которое не является местом, конечное обожествление перетекает в личность и, в свою очередь, преобразовывает ее, так что всё существо, подобно луне, выходящей из гряды облаков цвета олова, излучает лазерный фокус от Божественности и на нее. Это преображение, к которому стремился Лао-цзы, когда вошел в бессловесный мир или, что более вероятно, испытал его в какой-то степени, прежде чем проехал на своем буйволе через западные ворота и двинулся дальше. Это трансформация, которую надеются претерпеть и путешественники, отправляющиеся по мистическому пути.

Они обнаруживают, что Безымянное не столько проникает в них, сколько обнаруживает Себя живущим внутри Себя. Так, Плотин мог бы сказать: «То, что приходит к нам от Бога, возвращается к Богу от нас», а Майстер Экхарт перефразировал тысячелетие спустя: «Глаз, которым я вижу Бога, – это тот же глаз, которым Бог видит меня».

Маленькому «я», чтобы процветать, нужен мирской успех. Истинному «Я» нужны только осознанность и смысл. Он знает, что Безымянное – единственная причина существования духа.

Пребывая в состоянии созерцания, когда тело и разум с его особенностями находятся в покое, искатели знакомятся как со своим маленьким «я», так и с этим Обитателем, Истинным «Я», которое живет в центре их существа. Самопознание было названо кратчайшим путем к познанию Безымянного. Лао-цзы писал:

«Тот, кто знает других, мудр;

Тот, кто знает себя, ясен духом».

Духовные путешественники не только вступают в контакт с «Я», находясь в созерцании, – Истинное «Я» контактирует с ними в форме Сознания Свидетеля (так сказать, его представителя), и именно здесь активизируется самопознание. Свидетель – это сознание, которое наблюдает и учится, когда они сидят в тишине или, в данный момент, пишут либо читают эту книгу. Он наблюдает их действия и мысли без осуждения, без собственных желаний, независимо от хода этих действий. Подобное бесстрастие помогает паломникам рассматривать свои движения с такой же расслабленностью. С нейтральной точки зрения Свидетеля они могут спросить, какая скрытая эмоция, или страх, или желание, или другой мотив вызвали ту или иную мысль либо действие. И если конкретный мотивирующий фактор или какое-то действие становятся препятствием между ними и Безымянным, то они могут предпринять шаги, необходимые для изменения ситуации. В конце концов путешественники обнаруживают, что у страстных желаний, страхов и гнева нет рук, кандалов или цепей, которые удерживали бы их в рабстве. Тогда как же они могут помешать созерцателям выполнять свое духовное предназначение? Препятствия, которые больше не рассматриваются как барьеры, просто становятся возможностями для обучения.

По мере того как созерцатели избавляются от таких препятствий, а основа их маленького эго начинает шататься, они обнаруживают, что не потеряли ничего существенного. И можно с уверенностью сказать: «Ну и скатертью дорога!» Эго, конечно, попытается приписать себе любое позитивное изменение, но Свидетель обнаружит духовную гордыню и обман наряду со всеми другими преградами на пути к единению.

Таким образом, Истинное «Я», наш дух, несет паломников через самопознание и более глубокое знание Самого Себя к месту назначения – изначальному Безмолвию Безымянного – так же уверенно, как верный водяной буйвол нес Лао-цзы в это бессловесное, безмолвное царство за стеной.

Самопознание и полное преобразование личности подразумевают, что ищущие должны охватить всю полноту своего бытия – всё хорошее, плохое и безразличное, – если они хотят достичь целостной интеграции самих себя и своего понимания Вселенной в целом. Это включает в себя и «теневую» сторону, или подсознание, куда паломники погрузили все дурные склонности, то есть всё то, что было неприемлемо в их семье (как им говорили) или культуре, а также то, что они сами не хотели видеть в себе или что бы видели другие: вожделение в сердце, тайный эгоизм, вред, причиненный другим, – всё, что они отвергли как недопустимое и отвратительное. Как когда-то шептали каждую неделю в старой радиопостановке с главным персонажем по имени Тень: «Кто знает, какое зло таится в сердцах людей? Тень знает!»

Тем не менее как часть самопознания наши искатели должны понимать и прощать эту подавленную сторону, помимо изучения своего более очевидного и поверхностного поведения. Отрицать тень – значит стать заблудшим и несовершенным скитальцем.

Пока мы бодрствуем, подсознание в основном действует за пределами нашего сознания. Оно гораздо обширнее, с более глубокими глубинами, более высокими высотами и бо́льшим размахом, чем наш поверхностный разум. Но по-настоящему подсознание раскрывает нашу теневую сторону именно в определенных ситуациях. Когда другие люди выводят нас из себя или мы испытываем сильные эмоции (как положительные, так и отрицательные) по отношению к ним, то мы, возможно, таким образом реагируем на такой аспект нашей собственной тени, который мы также видим в окружающих. Маленькое «я» склонно ненавидеть и хочет напасть на свои недостатки, когда они выставлены напоказ. И это на самом деле является умным маневром, позволяющим избежать трансформации подобных недостатков в себя. Мы также можем быть расстроены какой-то неосознанной установкой из нашего прошлого. Карл Юнг писал: всё, что раздражает нас в других, может привести к пониманию самих себя.

Юмор – еще один способ разоблачить наше подсознание. Например, когда мы смеемся над собой до того, как другие успевают посмеяться над нами, или когда более внимательно изучаем то, что нас так смешит. И когда мы «случайно» говорим одно, имея в виду другое, допуская оговорку по Фрейду, подсознание может ухватиться за какой-нибудь словесный триггер или другую возможность выразить себя.

Наиболее очевидно тень выходит на центральную арену в наших снах. Сны символически повествуют о подавленных желаниях и разочарованиях, о несбывшихся мечтах, а также о наших самых высоких устремлениях. В состоянии сна, если мы переживаем то, что называется осознанным сновидением (то есть понимаем, что спим), а также в момент появления тени, когда бодрствуем, Свидетель вступает в игру. Он помогает нам проследить наши реакции до самого их источника в подсознании и, возможно, вернуться к тому периоду в нашей жизни, когда сформировался именно этот аспект тени.

Внешний облик, подземные глубины психики и еще более глубокий дух, Истинное «Я», которое наблюдает за их взаимодействием, – всё это стороны единого существа, которым мы являемся и различные черты которого пытаемся объединить. В более широком смысле они параллельны слоям видимого творения, кажущимся разрозненными, но на самом деле включенными и интегрированными в Единое Безымянное.

Вступая во вторую половину жизни – в годы, когда начинающие мистики сомневаются в своем предназначении и испытывают потребность отыскать его более глубокий смысл, – они понимают, что достигли развилки дорог. Их призывают принять потенциально судьбоносное решение и сделать выбор.

Паломники справедливо подозревают, что, пойдя по одному пути – сомнительному и изъезженному, расходящемуся веером в разные стороны, – они застрянут в обыденности, возможно, удовлетворенными, возможно, нет, и без сомнения забудут о духовном.

Другая дорога, менее проторенная и потому более сложная, ведет к свету и всему, что имеет отношение к вечному. На данном этапе путешественникам стоит последовать совету Роберта Фроста, изложенному в стихотворении «Неизбранная дорога», и, подобно ему, выбрать «нехоженую» дорогу. Для них, как и для него, этот выбор будет иметь «большую разницу».

Искатели, возможно, не ощутят неотложности этого выбора, но на самом деле они достигли чрезвычайно важной точки личного кризиса. На карту поставлен вопрос, кто победит: непросветленное маленькое «я» или освобожденное высшее «Я»? Какая из этих энергий будет преобладать и направлять остаток их дней?

Работа Истинного «Я» во время земного пути состоит в том, чтобы интегрировать и выравнивать личность и дух, терпеливо совершенствовать маленькое «я», подобно тому как бесконечная череда волн полирует камень, катая его вверх и вниз по склону пляжа в ритме своих бурунов. Прогресс медленный, но для настойчивых паломников неизбежный.

Из своего внутреннего центра жизни и божественной Любви наши пилигримы смогут удерживать мир внутри Присутствия Безымянного. Они будут рассматривать все важнейшие вопросы с точки зрения бесконечного и вечного и таким образом признавать их относительную тривиальность. Они смогут вытащить свои ноги из трясины времени.

Бо́льшая часть этой главы посвящена человеческой природе паломника, что является подлинным и необходимым соображением, пока он или она обитает в этом мире, пытаясь достичь просветления, и продолжает жить в стенах Чэнчжоу. Их человечность в какой-то степени цепляется даже за тех, кто в большинстве своем избавлен от этого ложного чувства срочности, и, вообще говоря, человечность – это та реальность, с которой все путешественники вынуждены сталкиваться ежедневно, находясь в земной форме.

С другой стороны, в ходе своего духовного обучения они время от времени слышат истории о божественных существах или человеческом воплощении божества (назовем их аватарами), не совсем смертных, Иисусе или Кришне, которые приняли человеческие тела, чтобы помочь людям Земли. Разве не захватывающе интересно было бы встретиться и поговорить с таким возвышенным существом?

Волнующе, без сомнения! С другой стороны, разве то, что сказано об аватарах, неверно также и для всех людей, как ищущих, так и не ищущих? Созерцатели лучше других понимают, что фактически они не являются скоротечными клеточными формами. Они просто надели эти тела на период своей жизни, какой бы короткой или долгой она ни была. Может быть, нам всем следует называть себя полулюдьми – не биокомпьютерами вроде андроидов, а гуманоидами явно более высокого порядка.

Индивидуальный дух прибыл сюда из духовного царства на короткое время и принял гуманоидную форму. В конечном счете ему суждено вернуться туда, когда он сбросит свою временную оболочку. Такое признание меняет всё, помещая всё время пребывания здесь путешественников в перспективу, отраженную самой вечностью. И тогда они, наверное, должны спросить себя: «А не должны ли мы тогда попытаться прожить свои годы в этом мире, в совершенном согласии с высшим „Я“, как если бы тоже были аватарами?» Разве не должны они пытаться, подобно аватару, помочь другим максимально выразить свою природу Будды, природу Христа, природу Кришны или просто быть похожими на Лао-цзы?