Kitobni o'qish: «Охота на сокола. Генрих VIII и Анна Болейн: брак, который перевернул устои, потряс Европу и изменил Англию»

© John Guy and Julia Fox, 2023

© Никитина И. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024КоЛибри®

* * *

«Грандиозная драма, которая погружает читателя в мир страстей, интриг и предательства и разыгрывается на фоне жест-кой политической реальности».

Аманда Форман, автор книги

«Джорджиана, герцогиня Девонширская»

«Анна Болейн просто оживает в этом впечатляющем исследо-вании… Трогательно и информативно… Тщательно исследо-ванный исторический материал, сочетающий свидетельства современников и повествовательный талант».

The Times

«Развеивает мифы».

Literary Review

«Наиболее убедительное на сегодняшний день прочтение свидетельств».

Spectator

«Увлекательная, поглощающая, удивительно насыщенная книга с обилием деталей и беспристрастным подходом к ис-тории».

Wall Street Journal

«Исключительная эрудиция авторов, прекрасно ориентирую-щихся в разнообразных исторических источниках, а также живость их письма дают по-настоящему свежую интерпрета-цию брака, который породил протестантскую Англию и вели-чайшего из всех британских монархов, Елизавету I. Анна Бо-лейн была сильной независимой женщиной и заплатила за это чудовищную цену».

Эндрю Робертс, автор книги «Черчилль. Прогулка с судьбой»

«Великолепное освещение трагических страниц далекого прошлого».

Kirkus Reviews

Персоны

Тюдоры

Генрих VIII, король Англии

Генрих VII, король Англии, отец Генриха VIII

Елизавета Йоркская, старшая дочь короля Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл; супруга Генриха VII и мать Генриха VIII

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд, дочь и наследница Джона Бофорта, герцога Сомерсета; мать Генриха VII и бабушка Генриха VIII

Маргарита Тюдор, старшая сестра Генриха VIII; супруги:

(1) Яков IV, король Шотландии; (2) Арчибальд Дуглас, граф Ангус; (3) Генри Стюарт

Мария Тюдор, известная как ≪французская королева≫, младшая сестра Генриха VIII; супруги: (1) король Франции Людовик XII (третий брак короля); (2) Чарльз Брэндон, герцог Саффолк

Екатерина Арагонская, младшая дочь королевы Изабеллы I Кастильской и короля Фердинанда II Арагонского; супруги: (1) Артур, принц Уэльский, (2) Генрих VIII (первый брак короля)

Яков V, король Шотландии, сын Маргариты Тюдор и Якова IV

Маргарет Дуглас, племянница Генриха VIII; единственный ребенок Маргариты Тюдор и Арчибальда Дугласа, один из основных авторов Девонширской рукописи

Принцесса Мария (впоследствии Мария I), дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской

Принцесса Елизавета (впоследствии Елизавета I), дочь Генриха VIII и Анны Болейн

Генри Фицрой, герцог Ричмонд, герцог Сомерсет, граф Ноттингем; внебрачный сын Генриха VIII и Элизабет Блаунт, супруг Мэри Говард

Болейны

Сэр Джеффри Болейн, лорд-мэр Лондона, прадед Анны Болейн

Сэр Уильям Болейн, сын сэра Джеффри Болейна и дед Анны Болейн

Маргарет Батлер, супруга сэра Уильяма Болейна и бабушка Анны Болейн; дочь и сонаследница Томаса Батлера, графа Ормонда

Гертруда Блаунт, вторая жена Генри Куртене, близкая подруга и фрейлина Екатерины Арагонской

Чарльз Брэндон, герцог Саффолк; супруги: (1) Энн Браун, дочь сэра Энтони Брауна, (2) младшая сестра Генриха VIII Мария, вдова Людовика ХII, (3) леди Кэтрин Уиллоуби

Уильям Бреретон, камергер личных покоев, казначей Честера, главный королевский слуга в Чешире и Северном Уэльсе

Юриан Бреретон, младший брат Уильяма, камергер личных покоев

Сэр Энтони Браун, джентльмен личных покоев, сводный брат сэра Уильяма Фицуильяма

Сэр Фрэнсис Брайан, двоюродный брат Анны Болейн, джентльмен личных покоев и дипломат; позднее известный как «наместник ада»

Николо де Бурго, богослов и францисканский монах родом из Флоренции; читал лекции в Оксфорде, участвовал в бракоразводном процессе Генриха VIII

Доктор Уильям Баттс, королевский врач

Сэр Николас Кэрью, джентльмен личных покоев, дипломат, поддерживал принцессу Марию; зять (супруг сестры) Фрэнсиса Брайана

Уильям Кэри, муж Мэри Болейн, джентльмен личных покоев, умер от английской потливой горячки

Сэр Томас Чейни, джентльмен личных покоев, один из первых протеже Анны Болейн

Уильям Комптон, камергер стула до 1526 г.; умер от английской потливой горячки

Генри Куртене, граф Девон, маркиз Эксетер; старший сын Уильяма Куртене, графа Девона, и Екатерины, сестры Елизаветы Йоркской; пэр личных покоев

Томас Кранмер, кембриджский ученый, первоначально протеже Болейнов; с 1532 г. архиепископ Кентерберийский

Томас Кромвель, адвокат-самоучка, состоявший на службе у Томаса Уолси; управляющий делами парламента, хранитель королевских драгоценностей и первый секретарь Генриха VIII; позднее генеральный викарий и лорд – хранитель Малой печати

Джон Фишер, друг Томаса Мора, епископ Рочестерский

Сэр Уильям Фицуильям, придворный и член Тайного совета, дипломат, лорд-казначей, сменивший на этом посту сэра Томаса Болейна; сводный брат сэра Энтони Брауна

Эдвард Фокс, кембриджский ученый, первоначально протеже Болейнов; дипломат, впоследствии епископ Херефордский

Стивен Гардинер, секретарь Томаса Уолси, в течение короткого времени секретарь Генриха VIII; дипломат, с 1531 г. епископ Уинчестерский, посол во Франции

Корнелиус Хейс, золотых дел мастер и ювелир Генриха VIII

Сэр Томас Хинидж, джентльмен-привратник и доверенный слуга Томаса Уолси; джентльмен личных покоев; сменил Генри Норриса в должности камергера стула

Ганс Гольбейн Младший, художник, родом из Аугсбурга, работал в Базеле, Швейцария, переехал в Англию в 1526 г.

Томас Говард, граф Суррей, 2-й герцог Норфолк, победитель в битве при Флоддене, тесть сэра Томаса Болейна

Томас Говард, граф Суррей, 3-й герцог Норфолк, дядя Анны Болейн, брат ее матери Элизабет Говард

Генри Говард, граф Суррей, придворный, поэт; сын Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка

Лорд Томас Говард, любовник Маргарет Дуглас, которая была одним из авторов Девонширской рукописи; младший брат лорда Уильяма Говарда, сводный брат Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка

Джон Хьюси, личный агент виконта Лайла и леди Лайл при дворе

Сэр Уильям Кингстон, констебль лондонского Тауэра

Уильям Найт, придворный капеллан, архидьякон Ричмонда, каноник часовни Святого Стефана в Вестминстере; один из секретарей Генриха VIII

Эдмунд Нивет, старший сын сэра Томаса Нивета и Мюриэл, дочери Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка; родственник Мэри Шелтон

Генри Нивет, младший придворный, младший брат Эдмунда

Леди Гонория Лайл, вторая жена Артура Плантагенета, виконта Лайла, известная как «леди Лайл»

Томас Мор, юрист, дипломат, автор сочинения «Утопия»; один из секретарей Генриха VIII с 1518 по 1525 г. лорд-канцлер с 1529 по 1532 г.

Генри Норрис, джентльмен личных покоев, камергер стула с 1526 г.

Ричард Пейс, настоятель собора Святого Павла, дипломат, один из секретарей Генриха VIII

Сэр Ричард Пейдж, камергер Томаса Уолси, джентльмен личных покоев

Ричард Пейт, архидьякон Линкольна, посол при дворе императора Карла V

Сэр Уильям Паулет, придворный, член Тайного совета, магистр королевских палат, с 1532 г. контролер королевского двора при дворе Генриха VIII

Гарри (или Генри) Алджернон Перси, старший сын 5-го герцога Нортумберленда; первый возлюбленный Анны Болейн; с 1527 г. 6-й граф Нортумберленд

Артур Плантагенет, виконт Лайл, внебрачный сын Эдуарда IV, лорд-наместник в Кале; супруги: (1) Элизабет Грей, (2) Гонория Гренвилл

Сэр Джон Рассел, протеже Томаса Уолси и джентльмен личных покоев

Марк Смитон, музыкант и камергер личных покоев

Эдвард Стаффорд, 3-й герцог Бекингем, старший сын Генри Стаффорда, 2-го герцога Бекингема, и Кэтрин Вудвилл, свояченицы Эдуарда IV

Элизабет Стаффорд, дочь 3-го герцога Бекингема, камеристка, а позднее фрейлина Екатерины Арагонской; раздельно проживающая супруга Томаса Говарда, 3-го графа Норфолка

Джон Стоксли, придворный капеллан и духовник, дипломат; позднее епископ Лондона

Пьетро Ванни, латинский секретарь Томаса Уолси, а позднее Генриха VIII, дипломат

Роберт Уэйкфилд, профессор иврита, позднее профессор королевской кафедры иврита в Оксфорде

Уолтер Уолш, камергер личных покоев

Уильям Уорэм, архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер до 1515 г.; умер в 1532 г.

Сэр Фрэнсис Уэстон, джентльмен личных покоев

Доктор Ричард Уолман, церковный юрист, архидьякон Садберийский, находился на службе у Томаса Уолси; настоятель Уэлского собора и придворный капеллан

Томас Уолси, архиепископ Йоркский, кардинал и папский легат, лорд-канцлер до 1529 г.; умер в 1530 г.

Сэр Томас Уайетт, придворный, поэт, дипломат; поклонник Анны Болейн

Двор Анны Болейн¹

Джейн Эшли, позднее леди Мьютас, придворная дама

Сэр Эдвард Бейнтон, вице-камергер

Джон Барлоу, капеллан на службе у сэра Томаcа Болейна, выполнявший поручения для Анны

Николя Бурбон, французский поэт, евангелист, был вынужден бежать из Франции, был нанят Анной в качестве наставника для детей ее придворных

Элизабет Браун, графиня Вустер, фрейлина, сестра сэра Энтони Брауна

Леди Джейн Калторп, фрейлина; бывшая гувернантка принцессы Марии

Маргарет Коффин, фрейлина

Сэр Уильям Коффин, шталмейстер, супруг Маргарет Коффин

Нэн Кобем, функции при дворе Анны неизвестны

Маргарет Гамедж, придворная дама; позднее стала второй женой лорда Уильяма Говарда

Энн Гейнсфорд, придворная дама; супруга Джорджа Зуша

Элизабет Хилл (урожденная Айсли), придворная дама

Элизабет (Бесс) Холланд, любовница 3-го герцога Норфолка, придворная дама

Марджери Хорсман, придворная дама; позднее супруга сэра Майкла Листера

Мэри Говард, двоюродная сестра Анны, дочь 3-го герцога Норфолка; супруга Генри Фицроя; фрейлина, один из авторов Девонширской рукописи

Мэри Кингстон, супруга сэра Уильяма Кингстона, фрейлина

Хью Латимер, один из личных капелланов Анны; позднее епископ Вустерский

Уильям Латимер, один из личных капелланов Анны; автор труда «Краткий трактат, или Хроника самой добродетельной леди Анны Болейн» (A Brief Treatise or Chronicle of the Most Virtuous Lady Anne Boleyn)

Мэттью Паркер, один из капелланов Анны; позднее архиепископ Кентерберийский

Джон Скат, портной

Джейн Сеймур, придворная дама, третья жена Генриха VIII

Николас Шекстон, один из капелланов Анны, ее первый альмонарий, впоследствии епископ Солсберийский

Мэри Шелтон, двоюродная сестра Анны, придворная дама, один из авторов Девонширской рукописи

Маргарет Шелтон, двоюродная сестра Анны, сестра Мэри Шелтон

Джон Скип, один из капелланов Анны и ее второй альмонарий

Джордж Тейлор, главный сборщик податей

Гарри Уэбб, лакей, служащий за столом

Бриджет Уилшир, фрейлина; супруги: (1) сэр Ричард Уингфилд, (2) сэр Николас Харви, (3) сэр Роберт Тирвит

Испания и Габсбурги

Изабелла I, королева Кастилии, мать Екатерины Арагонской

Фердинанд II, король Арагона, отец Екатерины Арагонской

Хуана Кастильская, сестра Екатерины Арагонской, супруга Филиппа Красивого, герцога Бургундии; королева Кастилии

Карл Гентский, герцог Бургундии (как Карл II) с 1506 г.; с 1516 г. король испанских королевств (как Карл I); с 1519 г. император Священной Римской империи (как Карл V); сын Хуаны Кастильской и Филиппа Красивого

Максимилиан I, эрцгерцог Австрии, с 1486 г. король Германии; с 1508 г. император Священной Римской империи; отец Филиппа Красивого

Маргарита Австрийская, дочь Максимилиана I, сестра Филиппа Красивого, тетя Карла V, штатгальтер габсбургских Нидерландов; умерла в 1530 г.

Элеонора, сестра Карла V, вдовствующая королева Португалии; вступила в брак с королем Франции Франциском I после смерти его первой супруги

Мария Австрийская (Мария Венгерская), сестра Карла V, вдовствующая королева Венгрии, сменившая Маргариту Австрийскую в качестве штатгальтера габсбургских Нидерландов

Филипп Красивый, герцог Бургундии, король Кастилии; умер в 1506 г.

Иньиго Лопес де Мендоса, кардинал, архиепископ Бургоса, в 1526–1529 гг. посол Карла V в Лондоне

Эсташ Шапюи, посол Карла V в Лондоне с 1529 г.

Франция

Людовик XII, король Франции

Франциск I, король Франции; супруги: (1) Клод; (2) Элеонора, сестра Карла V

Луиза Савойская, вдова Карла Орлеанского, графа Ангулема; мать короля Франциска I

Клод, королева Франции, старшая дочь короля Людовика XII и его второй жены Анны, герцогини Бретонской

Маргарита Ангулемская, дочь Луизы Савойской, сестра короля Франциска I

Анн, герцог де Монморанси, главный распорядитель двора Франции

Джованни Джоаккино ди Пассано, эконом при дворе Луизы Савойской; посол в Лондоне в 1525, 1526–1527, 1528, 1530–1531, 1531–1532 гг.

Жан Бринон, канцлер Алансона, посол в Лондоне в 1525–1526 гг.

Габриэль де Грамон, епископ Тарба до 1534 г., с 1529 г. архиепископ Бордо, с 1532 г. епископ Пуатье, в 1527 г. посол в Лондоне, французский агент в Ватикане

Франсуа де ла Тур, виконт де Тюренн, посол в Лондоне в 1527 г.

Жан дю Белле, кардинал, до 1526 г. епископ Байонны, с 1532 г. епископ Парижа; посол в Лондоне в 1527–1529, 1530, 1531, 1533–1534 гг.

Габриэль де ла Гиш, посол в Лондоне в 1530–1531 гг., 1534 г.

Франсуа де Турнон, французский агент в Ватикане

Жан де Дентевиль, бальи Труа и сеньор де Полизи, посол в Лондоне в 1533, 1535, 1536 гг.

Франсуа де Дентевиль, старший брат Жана; епископ Осера с 1530 г., французский посол в Риме

Жорж де Сельве, епископ Лавора, друг Жана де Дентевиля

Жиль де ла Помрэ, посол в Лондоне в 1531–1532 гг., 1534 г.

Филипп Шабо, сеньор де Брион, адмирал Франции, посол в Лондоне в 1534 г.

Паламед Гонтье, секретарь короля Франциска I, помощник Филиппа Шабо в 1534 г.; посол в Лондоне в 1535 г.

Антуан де Кастельно, епископ Тарба с 1534 г., посол в Лондоне в 1535–1537 гг.

Ланселот де Карль, секретарь Антуана де Кастельно, поэт

Рим

Джулиано делла Ровере, папа Юлий II

Джованни ди Лоренцо де Медичи, папа Лев X

Адриан Флорисон Буйенс, папа Адриан VI

Джулио де Медичи, папа Климент VII

Алессандро Фарнезе, папа Павел III

Лоренцо Кампеджи, кардинал и папский легат

Родольфо Пио да Карпи, епископ Фаэнцы, папский нунций во Франции

Уберто Гамбара, папский протонотарий и нунций в Англии

Грегорио Казали, агент Генриха VIII в Риме

Пролог

В пятницу 19 мая 1536 года, как только рассвело, сэр Уильям Кингстон, констебль лондонского Тауэра, покинул свое жилище у восточной границы крепости и, обогнув с севера Белую башню, направился вдоль ее западной стены. Пройдя через ворота Колдхарбор, построенные в 1240 году Генрихом III как защитный рубеж на пути к королевским покоям, он наконец попал во внутренний двор. Подойдя к зданию, где содержалась королева, он поднялся по лестнице с южной стороны и прошел через недавно перестроенную приемную. Приблизившись к двери, ведущей во внутренние покои, он тихонько постучался¹.

Дверь открыла фрейлина, а за ней стояла хрупкая женщина лет тридцати пяти или тридцати шести, среднего роста, с темными блестящими глазами и длинной тонкой шеей – королева Анна Болейн, вторая жена короля Генриха VIII. Кингстон уже посещал ее в столь ранний час. Королева посылала за ним накануне в четверг после ночного бдения. С двух часов ночи, стоя на коленях, она горячо молилась вместе со своим альмонарием² Джоном Скипом. Уже зная о смертном приговоре, она призвала к себе Кингстона – стать свидетелем того, как она принимает Святое причастие и клянется, что не совершала тех чудовищных преступлений, в которых ее признали виновной: кровосмешения, четырехкратной супружеской измены и участия в заговоре с целью убийства супруга. Дважды поклявшись на Святом Писании в том, что она говорит истинную правду, Анна заявила, что она «честная женщина» и никогда не изменяла своему мужу. Она полагала, что ей суждено умереть в начале девятого утра – традиционное время казней. Готовясь взойти на эшафот, она провела ночь без сна в ожидании неизбежного².

Рвение Анны объяснялось еще и тем, что одна из приставленных к ней придворных дам, к которой она испытывала острую неприязнь,– возможно, это была ее тетка, леди Элизабет Болейн,– в четверг утром сообщила ей, что тот самый день настал. Это была жестокая ошибка. Ни дата, ни время еще не были определены³. Когда стало понятно, что казни не будет, Анна вновь погрузилась в мучительные раздумья. Снова послав за констеблем, она сказала ему: «Мистер Кингстон, я слышала, что не умру до полудня, и это печалит меня. Я думала, что к этому времени все уже будет кончено, и мои страдания останутся позади». Тогда она не знала, что смертный приговор еще не был утвержден Генрихом – он утвердил его только в четверг вечером, скрепив королевской печатью. В соответствии с этим документом Кингстону предписывалось «немедленно по получении соответствующего указа препроводить вышеозначенную Анну на Тауэр-грин³ и отсечь голову вышеозначенной Анне, при этом ничто не должно быть упущено из виду»⁴.

Существовали и другие причины, по которым казнь откладывалась. В дневные часы ворота Тауэра держали открытыми, и любой желающий мог попасть во внешний двор. Стремясь избежать досужих домыслов и ненужных подозрений, а также ограничить распространение за пределы страны слухов о казни Анны, Томас Кромвель, первый секретарь короля и главный блюститель закона, приказал Кингстону прежде, чем королева взойдет на эшафот, выдворить с территории Тауэра около тридцати иностранцев. Также Кромвель обратился с поручением к своему верному соратнику, торговцу и банкиру Ричарду Грешему, который, кстати, вскоре стал мэром Лондона несмотря на то, что был крайне непопулярен среди горожан. От Грешема требовалось обеспечить безопасность и проследить за тем, чтобы на казнь были допущены лишь те, чье присутствие одобрил сам король, «дабы не было пересудов». Кроме того, сам Генрих, который отличался большой предусмотрительностью и планировал все в мельчайших деталях, настаивал на том, чтобы присутствовали все, кто имел отношение к этому делу. Существовавшая с самого начала неопределенность по поводу даты и времени давала Кингстону повод для беспокойства: «Если точный час не будет объявлен (что вполне возможно), в Лондоне не будут знать о казни, и тогда присутствующих будет мало, а я полагаю, лучше всего умеренное число зрителей». На этот счет он мог не волноваться⁵.

Будучи человеком, не лишенным сострадания, Кингстон пытался отвлечь внимание Анны от путаницы со временем. «Вы не успеете почувствовать боли, – произнес он, – все произойдет молниеносно».

«Я слышала,– ответила она,– что палач – мастер своего дела, да и шея у меня такая тонкая». С этими словами она «обхватила шею рукой и от души рассмеялась». Смелость всегда была ее верным спутником, не покинула она ее и сейчас. «Я видел многих ожидающих казни, как мужчин, так и женщин,– докладывал Кингстон Кромвелю,– и все они (то есть все до единого) пребывали в великом горе, но, как я понял, эта леди находила в смерти отраду и утешение». Теперь, когда ее брак и репутация были загублены, Анна уверовала в искупительную силу Христа⁶.

К утру пятницы все было готово. Эту ночь Анна снова провела на коленях в молитве, Скип все это время был подле нее. Она чувствовала себя настолько измученной, что не могла уснуть. Кингстон появился на рассвете и объявил ей, что она умрет сегодня, а также вручил ей кошелек с двадцатью фунтами, которые она по традиции должна была раздать в качестве милостыни перед смертью. В девятом часу утра он вернулся. Момент приближался⁷.

Анна оделась сама, с особой тщательностью готовясь к своему последнему появлению на публике. Еще подростком при дворе королевы Франции Клод она узнала, какую силу имеет красивая одежда и как много она может сказать. Сегодняшний повод требовал строгой сдержанности, а не броской пышности, поэтому она выбрала платье из серого дамаста, отороченное мехом, поверх которого она надела горностаевую накидку. Ее выбор говорит о многом, поскольку прежде в ее гардеробе не было места шелку и атласу темных и нейтральных тонов. Она всегда избегала серого и черного – цветов, которые традиционно носила ее предшественница, королева Екатерина Арагонская. Анна привела в порядок еще не утратившие блеска темно-каштановые волосы и спрятала их под английским гейблом⁴, снова изменив своему вкусу, ведь обычно она предпочитала носить более модный арселе, или французский чепец, который был ей особенно к лицу. Не следует недооценивать и выбор головного убора. С младых ногтей Анна была убежденной франкофилкой: ее вкусы и предпочтения разительно отличались от тех, что были приняты у прежних жен английских монархов,– однако сейчас это был повод публично заявить о том, что она истинная англичанка⁸.

В сопровождении леди Болейн и трех других фрейлин она в последний раз вышла из своих покоев, спустилась вниз и оказалась на улице. Пройдя через внутренний двор замка и ворота Колдхарбор, она обогнула Белую башню и вышла на Тауэр-грин перед зданием арсенала. На этом месте королевские солдаты часто упражнялись в стрельбе из лука и огнестрельного оружия, а к дню казни там был поспешно сооружен «новый эшафот» – в этот раз кровь прольется по-настоящему⁹.

К помосту высотой не более трех футов⁵ вели четыре или пять ступеней¹⁰. Предполагалось, что эшафот должен был быть задрапирован полотном черного цвета, однако неизвестно, успели ли служащие Тауэра в срок завершить все работы. Вокруг эшафота располагались наспех сооруженные ряды сидений для наиболее именитых зрителей, среди которых был и пасынок Анны, семнадцатилетний Генри Фицрой, герцог Ричмонд, внебрачный сын короля, который, вероятно, должен был представлять своего отца. Анна никогда его не жаловала, и сегодня он с удовольствием посмотрит ее казнь. Рядом с ним сидели герцог Саффолк, сэр Томас Одли (лорд-канцлер), Кромвель и большинство членов Тайного совета, а также члены палаты лордов. За ними расположились мэр и олдермены⁶ Лондона, а из-за их спин выглядывали представители ливрейной гильдии во главе с владельцем и старостами Почтенного общества торговцев тканями (Worshipful Company of Mercers)¹¹. По свидетельству одного из служащих Тауэра, многие из присутствовавших жителей Лондона привели с собой жен, да и некоторым чужакам (то есть иностранцам), несмотря на строгий запрет, удалось проскользнуть незамеченными, минуя охрану¹². Один из будущих слуг Кромвеля отмечал не без простительного преувеличения, что толпа в Тауэре насчитывала не менее тысячи человек. Скорее всего, собравшихся было вполовину меньше¹³.

Когда Анна подошла к эшафоту, Кингстон помог ей подняться по ступеням. Было уже почти девять часов утра, и, как того требовал протокол, он позволил ей произнести короткую прощальную речь. Собравшиеся уже имели представление о том, что говорят осужденные в своем последнем слове. По традиции они должны примириться со своими обвинителями и со всем миром, признать вину и, доверившись милости Божьей, попросить всех присутствующих помолиться за них, а затем мужественно принять свою смерть. От них ожидали покорности воле короля и веры в справедливость королевского суда. Никто не смел усомниться в беспристрастности приговора или возразить королю – короля было принято восхвалять как справедливого и милостивого господина. Но самое главное, осужденные должны были признаться в том, что они грешники, как все смертные в глазах Бога, и что они заслуживают смерти¹⁴.

Однако Анна была не из тех, кто слепо подчинялся правилам, если она чувствовала их несправедливость. Всего три недели назад она была самой влиятельной женщиной в стране. «С приветливой улыбкой на лице» она подошла к краю эшафота, чтобы обратиться к собравшейся толпе, и наконец произнесла тщательно подготовленную речь:

Добрые христиане, я пришла сюда, чтобы умереть, ибо таков закон, и по закону сему я приговорена к смерти, и потому я ничего не скажу против этого. Я пришла сюда ни чтобы обвинять кого-то, ни чтобы говорить против того, в чем меня обвиняют и за что приговорили к смерти, но я молю Бога спасти короля и послать ему долгие годы царствования над вами, ибо никогда не было более благородного и более милосердного повелителя; и для меня он всегда был добрым, великодушным господином. И если кто-то осмелится оспорить мои слова, я требую, чтобы его судили со всей строгостью. Итак, я прощаюсь с миром и со всеми вами и сердечно желаю, чтобы вы все молились за меня. Боже, помилуй меня. В руки твои, Господи, предаю душу свою¹⁵.

Толпа застыла в молчании, но не от того, что было произнесено, а от того, что сказано не было. Королева не созналась публично в своих грехах, она не призналась в том, что причинила зло своему супругу, в ее речи не было и намека на то, что она виновна в преступлениях против Бога и природы, в которых ее обвинил королевский суд. В XVII веке один ученый, работая над расшифровкой ее слов в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, охарактеризовал их как «загадочную и неоднозначную речь королевы»¹⁶.

Последнее слово было сказано, и фрейлины сняли с Анны накидку, оставив ее в одном платье. Низкий прямоугольный вырез платья по моде того времени оставлял шею открытой, так что ничто не могло помешать палачу. Анна сама сняла головной убор и, подобрав волосы, спрятала их под полотняный чепец. После этого она «закрепила подол платья вокруг ног», чтобы при случайном движении юбки ноги оставались закрытыми. Затем она «опустилась на колени». Единственное, что выдавало ее душевное состояние, был несколько раз брошенный назад взгляд¹⁷. Было ли это продиктовано вполне объяснимым страхом, что палач ударит раньше, чем она будет готова? Или за этим скрывалось что-то иное? Несмотря на жестокое обращение во время ареста, королева ранее говорила Кингстону: «Король так поступает, чтобы испытать меня»¹⁸.

Теплилась ли в ее душе робкая надежда на то, что в последнюю минуту приговор не будет приведен в исполнение? Может быть, оглядываясь, она ожидала увидеть гонца? Генрих был в силах пощадить ее – если бы захотел. Ведь он помиловал 400 осужденных после майского бунта в Лондоне в 1517 году⁷, во время которого были разграблены и сожжены дома итальянских и других иностранных купцов. Двадцать бунтовщиков отправились на виселицу, остальные, ожидая своей участи, в одних рубахах и с веревками на шеях пали на колени перед Его Величеством в Вестминстер-холле⁸. Их мольбы о помиловании умилостивили Генриха, и он позволил себе проявить сочувствие. Хотя Анна в то время находилась во Франции, она не могла не знать об этом поступке короля. Так же он поступил спустя всего шесть дней после казни Анны – в последнюю минуту пощадил монаха Перетри. Решение о его помиловании уже было принято, однако Генрих устроил спектакль, приказав соблюдать «закон до последнего мгновения». Гонец с указом о помиловании прибыл на место казни, когда палач уже готовился выбить приставную лестницу из-под ног осужденного. Однако если Анна надеялась, что ее бывший возлюбленный освободит ее, она плохо его знала¹⁹.

Анне не нужно было класть голову на плаху, поскольку ее должны были обезглавить не топором, а двуручным французским мечом²⁰. Чтобы казнь прошла гладко, требовался мастер своего дела, который мог отсечь голову одним ударом. В отличие от Франции в Англии во времена Генриха палачи орудовали в основном топором. Поскольку в их практике обезглавливанию и четвертованию обычно предшествовало повешение или потрошение, то они больше поднаторели в этих жестоких наказаниях, а головы рубили неумело, заставляя несчастных жертв мучиться в ожидании окончательного удара. По сути дела, палачи орудовали топором словно мясники, отделяющие с помощью ножа плохо поддающиеся сухожилия.

К счастью, Анна оказалась избавлена от этих ужасов. В качестве прощального акта милосердия по отношению к женщине, которую он когда-то называл «своей возлюбленной», а может быть в качестве язвительного напоминания о ее любви к Франции, Генрих послал в Кале за опытным палачом, который умел обращаться с двуручным французским мечом. Палач обошелся недешево: за свою работу он затребовал 100 золотых экю⁹ (свыше 23 000 фунтов в пересчете на современные деньги; см. раздел «Даты, правописание, денежные единицы»²¹).

Пока одна из фрейлин надевала повязку на глаза Анны, та несколько раз произнесла: «Тебе, Господи, я вверяю свою душу. Иисусе, прими мою душу»²². Эти слова были знаком для палача. Раздался свист рассекаемого мечом воздуха, и одним ударом голова была отсечена. Сэр Джон Спелман, один из присутствовавших на казни королевских судей, записал свои впечатления в личном дневнике: «Он выполнил свою работу очень хорошо… когда голова упала на землю, губы и глаза еще двигались». По воспоминаниям французского очевидца, удар был произведен быстрее, чем можно было вымолвить «Отче наш»²³. Ничего не говорится о реакции толпы, кроме общеизвестного мнения, что она умерла «отважно», однако с трудом можно поверить в то, что ни у кого в тот момент не перехватило дыхание. Если кто-то и сомневался в справедливости обвинения, распространяться об этом не следовало. Никто не осмеливался в открытую горевать о казненной королеве, иначе его постигла бы та же участь. Совесть Генриха была чиста: она заплатила, вполне заслуженно, за свои грехи и предательство²⁴.

Одна из фрейлин накрыла отрубленную голову льняной тканью, а другие завернули обезглавленное тело в простыню²⁵. Затем останки отнесли к капелле Святого Петра в оковах, находившейся примерно в семидесяти ярдах¹⁰, в северо-западной части Тауэра. Там с Анны сняли одежду – служащие Тауэра забрали дорогие ткани себе в качестве награды,– и тело было уложено в деревянный ящик из вяза, в котором раньше хранились заготовки для луков, предназначенные для отправки в Ирландию. В суматохе перед казнью забыли или просто не осмелились снять мерки для гроба, и его заменил простой деревянный ящик²⁶.

В полдень гроб был захоронен, траурной церемонии не было, его просто зарыли под полом алтарного помещения рядом с главным алтарем²⁷. Там тело королевы покоилось до 1876 года, когда во время реставрационных работ в Тауэре, которые еще в 1850-х годах были инициированы принцем Альбертом, останки, предположительно принадлежавшие королеве, были эксгумированы. План состоял в том, чтобы идентифицировать погребенные там тела и перезахоронить, установив таблички с именами. Обнаруженные на глубине двух футов¹¹ кости, как выяснилось, принадлежали женщине среднего роста, умершей в расцвете лет. Лоб и нижняя челюсть были маленькими и пропорциональными. Скелет оказался на удивление миниатюрным, особенно в одном месте – первый шейный позвонок у основания черепа – свидетельство того, что у Анны была «тонкая шея»²⁸.

Как известно, у Генриха было шесть жен, про участь которых говорится в стишке, знакомом школьникам по всему миру: «Разведена, обезглавлена, умерла; разведена, обезглавлена, осталась жива». Почему же из всех браков именно этот требует свежего взгляда и более пристального изучения? Частично ответ на этот вопрос связан с личностью самого Генриха и его политикой: ни одна из его жен не возбуждала в нем такой страсти и не вызывала такого неподдельного уважения, как эта женщина. Ради любви к Анне он отказался от своей семьи, своего окружения и многих подданных; ради нее он погубил и уничтожил тех, кого когда-то считал своими сторонниками и друзьями; ради нее он разорвал отношения с папой римским, использовал парламент для принятия законов, изменивших религиозные убеждения народа, покончил с вековыми традициями страны и угрожал Европе войной.

Другая часть ответа имеет культурную и психологическую подоплеку: ни одна из жен Генриха не оставила столь глубокого следа в воображении народа, как Анна. Ее судьба продолжает приковывать к себе внимание и вдохновляет на создание бесчисленных документальных и художественных произведений, пьес, стихов, фильмов, веб-сайтов и даже опер (здесь можно привести в пример оперу Доницетти). В интернет-магазинах можно купить «костюмы Анны Болейн», куклы, ожерелья и кольца. Сувенирный магазин в замке Хивер предлагает купить резиновую уточку для ванны, на голове которой красуется арселе в стиле Анны Болейн. Кажется, ее история известна каждому, и все-таки – понимаем ли мы до конца, что это была за женщина, каковы были ее устремления? И даже если так, то как тогда объяснить, почему мужчина, увлеченный ею настолько, что не мог провести в разлуке с ней больше часа, с поразительным хладнокровием приказывает отрубить ей голову двуручным французским мечом и при этом не сомневается в том, что он прав?

Увы, мы слишком часто забываем о том, что отношения Генриха и Анны – это не просто одномерная история страсти двух людей, закончившаяся неудачным браком, но динамичная и многогранная история, разворачивавшаяся около девяти лет, из которых шесть предшествовали заключению брака. По этой причине в настоящей книге мы уделяем пристальное внимание происхождению и раннему этапу жизни героев, в частности, с особой тщательностью исследуем те семь лет, которые Анна Болейн провела во Франции и которые предшествовали ее появлению при английском дворе.

К тому же новые архивные находки наряду с уже известными источниками расширяют и углубляют наше понимание отношений между Генрихом XVIII и Анной. Некоторые источники дают представление о роли Анны как королевы в формировании дворцового окружения, особенно это касается придворных дам. Другие помогают развеять укоренившиеся мизогинистские представления о том, что в патриархальном обществе XVI века влияние женщины на политику и религиозные убеждения было очень незначительно. Как известно, Анне с самого начала было позволено вести параллельную дипломатию. По мере развития их отношений Генрих, судя по его письмам, ставил ее наравне, а впоследствии и выше многих своих доверенных советников-мужчин. Никогда Генрих не писал таких писем Екатерине Арагонской, и никогда впредь он не напишет ничего подобного ни одной из своих жен.

Однако самое важное заключается в том, что новейшие архивные находки впервые проливают свет на масштаб, глубину и внутренние механизмы игры, которую Генрих и Анна вели на международной арене. Мы впервые узнали не только о ее любви к Франции и о ее приверженности этой стране, но и о том, как влиятельные дамы французского двора стали для нее образцом для подражания и как ее мировоззрение сформировалось под влиянием идей и особенно религиозных убеждений, с которыми она познакомилась благодаря им. Ее франкофильство было ей на руку, когда их роман с Генрихом только начинался, и оно же сыграло роковую роль, когда их отношения изменились.

В процессе работы над книгой мы обращались к архивам: расшифровывали написанные от руки письма главных действующих лиц, доклады советников и послов, отчеты, скрупулезно составленные незаметной армией секретарей и клерков. Мы старались сделать все возможное, чтобы Генрих и Анна заговорили сами, нам было важно понять, что и почему они делали, а также воссоздать их мир и поразмышлять над тем, почему их современники так по-разному рассказывают об одних и тех же событиях.

1. Генри: детство и отрочество

Генрих VIII не должен был стать королем. Он был вторым сыном Генриха VII, то есть запасным, а не главным наследником. Править страной в будущем должен был его старший брат Артур. Однако безмятежным утром 24 июня 1509 года именно Генри, которому через несколько дней должно было исполниться восемнадцать, был коронован и провозглашен королем Англии Генрихом VIII. Роскошная церемония состоялась в Вестминстерском аббатстве. Вместе с ним была коронована и его супруга, на которой он был женат всего две недели, испанская принцесса Екатерина Арагонская. В тот момент казалось, что Генрих – красивый, мужественный не по годам, в высшей степени одаренный многими талантами, с широкой улыбкой на круглом лице и копной рыжих волос – воплощение мечты, сказочный король, образец рыцарства, чести и справедливости. Он имел поистине королевскую внешность, о чем говорят размеры его первых рыцарских доспехов: его рост составлял шесть футов и один дюйм (185см), обхват груди – не менее 42 дюймов (107см), а обхват талии – 35 дюймов (89см). По словам венецианского посла, у французов появился «величественный, благородный и серьезный противник»¹.

Родителями новоиспеченного короля были Генрих VII Тюдор, граф Ричмонд, и Елизавета Йоркская. Потомок Джона Гонта, герцога Ланкастерского (внебрачного сына Эдуарда III) от Кэтрин Суинфорд, Генрих Тюдор прошел суровую школу жизни и в 1471 году был вынужден бежать из страны из-за кровавой смуты гражданских войн. Эти войны, вошедшие в историю как Войны Алой и Белой розы, начались в 1455 году после того, как Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, пожелал занять место слабого и недееспособного короля Генриха VI. Ричард был убит в бою в 1460 году, а спустя пару месяцев власть перешла его сыну Эдуарду IV, который в 1469 году сдал позиции, однако спустя два года вернулся на трон. Генрих Тюдор имел весьма шаткие права на престол, поэтому, когда Эдуард IV перешел в наступление, Генриху пришлось искать убежища в Бретани и во Франции.

Когда в 1483 году король Эдуард, известный своими сибаритскими наклонностями, внезапно умер, его расчетливый брат Ричард, герцог Глостер, взялся за дело. Он начал с того, что отправил двух своих племянников, некоронованного Эдуарда V и его младшего брата Ричарда, получившего титул герцога Йоркского, в Тауэр, откуда они в скором времени таинственным образом исчезли. В ХV веке захват власти легко сходил с рук. Когда герцог Глостер объявил себя королем Ричардом III, у Генриха Тюдора появился шанс. В августе 1485 года произошла битва при Босворте, из которой Генрих, заручившись поддержкой Франции, вышел победителем, а Ричард остался лежать сраженный на поле боя. Брак между Йорками и Тюдорами тайно обсуждался в последние годы правления Эдуарда IV. Теперь настало время претворить планы в жизнь. У Елизаветы Йоркской, старшей дочери Эдуарда, было больше прав на престол, чем у Генриха: женившись на ней через три месяца после того, как он был провозглашен королем Генрихом VII, он становился правомочным престолонаследником. Как отмечает один летописец, «алая роза» Ланкастеров стала отмщением для «белой розы» Йорков².

Пусть изначально этот брак заключался по расчету, со временем его скрепили чувства. Между супругами возникла взаимная симпатия и даже любовь. Это был союз двух совершенно разных людей. Генрих был проницательным, дальновидным, подозрительным и осторожным политиком, не знавшим усталости, с суровым нравом – настоящий тиран, спорить с которым было опасно. Елизавета была столь же умна, образованна и деликатна, сколь красива. Искренняя и чуткая, наделенная обаянием, она вносила в королевскую семью мир и гармонию и идеально дополняла своего сдержанного и бесстрастного мужа.

Принц Генри родился 28 июня 1491 года в Гринвиче спустя пять лет после рождения старшего брата Артура и был крещен в находившейся неподалеку церкви францисканского монастыря. Гринвичский дворец тогда был немногим больше обычного особняка на берегу Темзы, однако здание было перестроено в кирпиче и оснащено расположенными вдоль берега площадками для празднеств и увеселений, а также конюшнями, часовней, библиотекой и ристалищем для рыцарских турниров – там все было устроено по-королевски. Этот дом станет для Генри любимым местом. Он почти не знал своего старшего брата, поскольку задолго до того, как Генри был отнят от груди кормилицы и начал учиться ходить, Артур получил титул принца Уэльского и вместе со своим двором переехал в собственную резиденцию. Королевы и женщины из аристократических семей предпочитали сами воспитывать своих детей с младенчества, но за воспитание наследника трона отвечал только король – так предписывал монарший протокол. Артур, само имя которого напоминало о легендарных пророчествах волшебника Мерлина, покинул детскую в нежном возрасте трех лет и был передан на попечение учителей и слуг-мужчин. А Генри и его сестры, Маргарет, на два года старше, и Мэри, на пять лет младше, были полностью предоставлены заботам матери, у которой на подхвате были фрейлины, кормилицы и няньки³. Это, безусловно, пошло на благо маленькому Генри, поскольку в Елизавете Йоркской он нашел то спокойствие и искренность чувств, о которых он позже будет с грустью вспоминать и тосковать – она подарила ему счастливое детство. Впоследствии о нем скажут: «Воспитанный женщинами, он находит радость в женском обществе»⁴.

Эти годы, проведенные с матерью, которую он обожал и которая нежила, холила и баловала его, оказали огромное влияние на его личность. Ему исполнилось двенадцать лет, но он по-прежнему жил в детской с примыкавшей к ней классной комнатой в Элтемском дворце неподалеку от Гринвича. Его первым учителем был поэт и сатирик Джон Скелтон, однако чтению и письму его научила мать. На его ученическом экземпляре книги Цицерона «Об обязанностях», изданной в 1502 году, есть надпись: «Книга сия – моя, принц Генри», в которой легко узнается его четкий, разборчивый почерк, при этом буквы по форме почти совпадают с почерком самой Елизаветы⁵.

Со своим наставником Скелтоном Генри изучал французскую и латинскую грамматику, историю и хроники, поэзию, читал рыцарские и куртуазные романы. Такова была традиционная модель обучения королевских наследников, сложившаяся с 1468 года, когда сестра Эдуарда IV, Маргарита Йоркская, вышла замуж за герцога Бургундии Карла Смелого. Как известно, в ХV веке бургундский двор диктовал правила дворцового этикета всей Западной Европе. Он славился роскошью, пышностью церемониала и нарядов, при дворе приветствовалось покровительство искусствам и литературе. Именно там сложилась традиция собирать богатые коллекции книг и рукописей, там ценили музыку, танцы и официальные церемонии, любили охоту и спортивные игры на открытом воздухе. Гордостью бургундских городов Брюгге, Гента и Брюсселя были дворцы, специально построенные для проведения рыцарских турниров, пиров, маскарадов и костюмированных балов. К концу ХV века бургундский и франш-контийский диалекты французского языка, литература, искусство, мода в одежде и внутреннем убранстве, церемониал стали такой же неотъемлемой частью английской культуры, как произведения Джеффри Чосера.

С юных лет Генри был большим почитателем увлекательных «Хроник» Жана Фруассара. Впоследствии, став королем, он заказал перевод этих книг на английский язык. Из «Хроник» он многое узнал о Столетней войне против Франции – о легендарных победах Эдуарда III в битве при Креси и Генриха V в битве при Азенкуре, в результате которой в 1420 году был заключен мир и подписан договор в Труа, на основании которого Генриху V суждено было вступить в брак с дочерью короля Франции Екатериной Валуа и стать законным наследником французского трона. Все это породило у будущего Генриха VIII недоверие к Франции и даже фобию. С одной стороны, он продолжал наслаждаться благами франко-бургундской культуры, с другой – он считал, что английская корона имеет законное право на часть Французского королевства, в частности на северные земли Франции⁶, совсем недавно завоеванные Генрихом V.

В вопросах рыцарства и чести Скелтон поощрял своего воспитанника следовать примеру рыцарей Круглого стола во главе с королем Артуром. Мы не знаем, дал ли Скелтон ему прочитать «Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори в эпохальном издании Уильяма Кэкстона 1485 года, да это и не так уж важно, поскольку у Генри был доступ к многочисленным рукописным изданиям историй о короле Артуре, которые хранились в библиотеке его отца в Ричмондском дворце. Эта литература питала романтическое воображение впечатлительного юноши. Легенды повествовали о том, как совсем юный король Артур, завоевав трон с помощью волшебного меча Экскалибура и добившись в жестоких сражениях объединения Британии, первым делом женится на деве несравненной красоты по имени леди Гвиневра. Он вступает в бой с римлянами, требующими уплаты дани, одерживает над ними победу, а затем сам папа римский провозглашает его императором. В более поздних текстах рассказывается о подвигах Ланселота, Тристрама и Галахада, в частности, о том, как Ланселот заслуживает славу величайшего рыцаря, сражаясь в боях, убивая драконов, спасая от смерти прекрасных дев, как он отправляется на поиски святого Грааля и заводит романы с придворными дамами. Ему благоволит леди Гвиневра, он ее паладин, а в заключительных главах последовательно излагаются события трагического финала их любовных отношений⁷.

В 1502 году, когда Генри минуло одиннадцать лет, на смену Скелтону пришел Джон Холт, блестящий латинист и опытный педагог, увлеченный новыми идеями итальянского Возрождения. Совершенно очевидно, что Холт был первым, кто привил своему воспитаннику интерес к произведениям Цицерона и других авторов античной философии и подтолкнул его к изучению классической риторики (или искусства говорить убедительно), богословия, геометрии и астрономии. Отчасти благодаря Холту Генри, даже повзрослев, сохранил неподдельный интерес к богословию и математике и продолжал всерьез увлекаться астрономией⁸.

Тем временем его учителем музыки становится французский лютнист Жиль дю Вэс, который около тридцати лет обучал музыке и разговорному французскому всех детей королевской семьи. С ним Генри впервые пробует играть на клавишных инструментах, прежде чем займется игрой на блок-флейте, флейте и корнете под руководством некоего «господина Гийама», «учителя игры на духовых инструментах». Во время царствования Генриха музыка и танцы сопровождали почти все зимние вечера его двора. Он собрал большую коллекцию музыкальных инструментов и приглашал прославленных музыкантов из-за границы, например из Венеции и Южной Испании⁹.

Будучи страстным любителем спортивных занятий, Генри прекрасно ездил верхом, охотился, любил соколиную охоту и преуспел в рыцарских турнирах. Он играл в теннис, освоил стрельбу из арбалета и умел прыгать с шестом. Его отец, человек осмотрительный и осторожный, был против того, чтобы Генри учился сражаться на копьях, пока ему не исполнится семнадцать, но даже тогда он позволял ему участвовать лишь в так называемых «состязаниях с кольцом» – когда всадники ездят по кругу и пытаются зацепить копьем подвешенное металлическое кольцо. Его бабушка, достопочтенная Маргарет Бофорт, на чьи деньги было заказано первые седло и доспехи для Генри, часто приезжала на ристалище, чтобы оценить успехи внука¹⁰.

Генри никогда не приходилось учиться или играть в спортивные игры в одиночку. Когда ему было лет восемь или девять, мать в качестве наставника для сына наняла пасынка своего камергера – Уильяма Блаунта, лорда Маунтджоя. Он был на тринадцать лет старше Генри, поэтому были приглашены и другие, более близкие по возрасту юноши: сначала отпрыск благородной семьи по линии матери Уильям Фицуильям, которому было десять лет и который бегло говорил по-французски, а потом к ним присоединился его младший сводный брат Энтони Браун. Они оставались близкими Генри людьми на протяжении всей его жизни. Вскоре к ним примкнул племянник Елизаветы Йоркской Генри Куртене, наследник графства Девон. Куртене, двоюродный брат Генри, «что вырос вместе с Его Величеством в его покоях», продолжал сражаться с королем на копьях, играть в теннис и шаффлборд¹² и кидаться снежками даже после того, как им обоим исполнилось по двадцать лет¹¹.

Одно случайное знакомство Генри дает нам представление о его отроческих приоритетах. В Париже молодой лорд Маунтджой был учеником Эразма Роттердамского, самого знаменитого интеллектуала своего времени к северу от Альп, и в 1499 году бывший ученик пригласил прославленного ученого вместе со своим другом, юристом Томасом Мором, посетить классную комнату принца. Эразм, прекрасно разбиравшийся в людях, был поражен юношеским обаянием Генри и его поистине «королевской манерой держаться». По возвращении он написал оду на латыни из 150 строк с посвящением Генри; он обращался к нему так, как будто он – а не его брат – был истинным наследником престола, и убеждал Генри в том, что только героические личности, к тому же просвещенные, могут достичь бессмертной славы. Сам Эразм – человек не робкого десятка – ясно увидел, что жажда славы станет главной движущей силой для Генри, когда он вырастет¹².

Несмотря на успех в битве при Босворте, положение Генриха VII на престоле было довольно шатким. Тот факт, что никто не знал, действительно ли двое братьев Елизаветы Йоркской были мертвы, и если да, то как это произошло, послужил поводом для заявлений со стороны недовольных йоркистов о своих правах на корону. Один из самозванцев, Ламберт Симнел, потерпел поражение и был захвачен в плен еще до рождения принца Генри, однако второй, Перкин Уорбек, утверждавший, что он и есть Ричард, герцог Йоркский, младший из принцев, бесследно исчезнувших в Тауэре, представлял более серьезную угрозу. В ответ на притязания Уорбека Генрих VII произвел трехлетнего принца Генри в рыцари, объявил его «истинным» герцогом Йоркским и наделил полномочиями лорда – наместника Ирландии и хранителя Шотландских Марок¹³. Однако Уорбек обладал поистине магическим даром убеждения и смог привлечь на свою сторону многих из ближнего окружения короля. Опасность была столь велика, что во время Корнуоллского восстания в июне 1497 года, когда принцу Генри было шесть лет, его мать поспешно увезла его вместе с напуганными сестрами в дом бабушки в Лондоне, а затем они спрятались в Тауэре под надежной внутренней охраной крепости, где находились в течение пяти дней, пока не миновала опасность,– все закончилось только тогда, когда Уорбек поплатился за свои притязания головой. Ни один король не может быть до конца уверен в незыблемости своей власти – таков был страшный урок, который получил доселе не знавший бед принц. Он хорошо запомнил его на всю жизнь¹³.

Свадебные торжества по случаю женитьбы Артура в 1501 году предоставили его младшему брату возможность попасть в центр внимания. Подыскивая жену для своего старшего сына, Генрих VII обратил взгляд на Испанию и остановил свой выбор на Екатерине, младшей дочери королевы Изабеллы I Кастильской и короля Фердинанда II Арагонского. С точки зрения Генриха, такой брак обеспечивал престиж и законность зарождающейся династии Тюдоров, а также создавал надежный союз как против Франции, так и против возможных посягательств на престол внутри страны. Фердинанд и Изабелла казались вдвойне привлекательными, если не нам, то уж точно их современникам, поскольку они предприняли «крестовый поход за католическую веру», чтобы очистить страну от мавров-мусульман и евреев. Екатерине довелось поучаствовать в этой кампании со своими родителями еще в младенческом возрасте. Когда ей минуло шесть, католические короли¹⁴ одержали победу над Мухаммедом XI Абу Абдаллахом, последним эмиром Гранады, и испанцы триумфально вошли в замок Альгамбра, окруженный знаменитыми крепостными стенами красного цвета. Заполучить такую невесту для Артура было большой удачей, к тому же за Екатериной давали щедрое приданое.

Как только Екатерине исполнилось пятнадцать лет, родители решили, что она уже достаточно взрослая для вступления в новую жизнь. В центре праздничных церемоний, которые начались вскоре после того, как Екатерина прибыла в Плимут, был десятилетний принц Генри. Он даже не пытался держаться в стороне, как подобает младшему принцу, в его поведении безошибочно угадывался экстраверт, который стремится выйти из тени старшего брата. По задумке епископа Ричарда Фокса, на пути следования Екатерины из Кингстона-на-Темзе до Сент-Джордж-Филдс в Саутуарке ее сопровождал Эдвард Стаффорд, герцог Бекингем. Однако по прибытии испанской инфанты в Лондон ее спутником должен был стать принц Генри¹⁴. Так состоялось его первое знакомство с женщиной, которая однажды станет его женой.

В пятницу 12 ноября 1501 года кортеж Екатерины в сопровождении юного Генри «с поистине королевской пышностью» въехал на Лондонский мост и проследовал по центральным улицам столицы¹⁵. Уверенно держась в седле, принц гарцевал по правую руку от Екатерины, приветственно помахивая толпе и останавливаясь время от времени, чтобы полюбоваться на тщательно cрежиссированные живые картины¹⁵ с участием горожан. Ему совершенно не приходило в голову, что восхищение, которое он видел в глазах толпы, адресовано Екатерине, а не ему; все восхваляли мягкие черты ее «нежного личика», красиво очерченные губы и грациозность осанки, которую она сохраняла даже в неудобной позе, сидя на муле с ниспадающими на плечи светло-каштановыми волосами. Как и у ее старшей сестры Хуаны (их портреты часто путают), у Екатерины был довольно длинный прямой нос, большие голубые глаза, смотревшие глубоко и проникновенно, красивая форма рта с практически совершенной аркой купидона и тонкие изящные пальцы. Она обладала несомненной харизмой, и Томас Мор находил ее обворожительной. «Поверьте моему слову,– говорил он,– она очаровала сердца всех. Она обладает теми качествами, которые легко заменяют красоту в юной прелестной девушке»¹⁶.

В следующее воскресенье Генри предстояло справиться еще с одной задачей: он должен был сопровождать Екатерину в собор Святого Павла, где ожидалось немало народу по случаю свадебной церемонии¹⁷. После обряда венчания он присутствовал на брачной мессе у алтаря, а затем сопровождал Екатерину во дворец епископа и до порога спальни новобрачных, где ее ожидал Артур. Среди наблюдавших за тем, как молодых «провожают на брачное ложе», был двадцативосьмилетний Уильям Томас, один из камергеров личных покоев Артура, в чьи обязанности входило помогать своему господину одеваться и раздеваться, а также охранять его сон¹⁸.

Генри был еще слишком молод, чтобы участвовать в «королевских рыцарских турнирах», которые последовали в череде свадебных торжеств. Ему оставалось только стоять на драпированной золотой тканью трибуне и смотреть, как все внимание было приковано к герцогу Бекингему, бросавшему вызов другим всадникам, и как семнадцатилетний оруженосец Чарльз Брэндон, который совсем скоро станет одним из ближайших друзей Генри, покорял сердца зрителей. Прямой и открытый, Брэндон любил плотские удовольствия, был несдержан на язык и прослыл большим сердцеедом. Вскоре он пообещает жениться на камеристке Елизаветы Йоркской, которая забеременеет от него, но потом он откажется от своих слов и отдаст предпочтение своей овдовевшей тетушке, только чтобы завладеть ее землями, после чего аннулирует брак¹⁹.

По окончании турниров принц Генри вновь оказался в центре внимания. На маскараде и на балу в Вестминстер-холле он произвел фурор, дважды исполнив бас-данс¹⁶ вместе со старшей сестрой Маргаритой. Этот танец, возникший в Испании и Фландрии, стал одним из самых модных парных танцев того времени. Хотя бас-данс исполнялся в умеренном темпе, в нем были замысловатые па, состоящие из шагов вперед, назад и в сторону. Ко всеобщему удовольствию, Генри пустился в пляс, сбросив сковывавшую движения верхнюю накидку и оставшись в одном дублете¹⁷²⁰.

Когда две недели спустя король решил, что Артуру лучше переехать в замок Ладлоу на границе с Уэльсом, где тот мог бы приступить к исполнению своих обязанностей в качестве принца Уэльского, последовали долгие и довольно острые дебаты по поводу того, благоразумно ли Екатерине отправляться туда вместе с ним. Ему было всего пятнадцать лет, а Екатерине шестнадцать, и существовало мнение, что излишняя сексуальная активность может быть небезопасна для молодой четы. Несмотря на эти соображения, Генрих VII продолжал настаивать на переезде²¹.

Молодожены прибыли в Ладлоу в январе 1502 года в сопровождении багажного обоза, состоявшего из сотни вьючных лошадей и десятка людей свиты. Все шло хорошо, но в последние недели марта Артур слег, заразившись неведомой болезнью. Что бы это ни было, бубонная чума, эпидемия инфлюэнцы или какая-то неизвестная лихорадка, болезнь развивалась стремительно, и 2 апреля он умер²². Известно, что заупокойные мессы прошли во всех церквях Лондона, и Артур был со всей торжественностью погребен в часовне бенедиктинского монастыря в Вустере (сейчас это собор) рядом с главным алтарем и усыпальницей короля Иоанна Безземельного. Смерть брата полностью изменила жизнь Генри: ему предстояло стать королем.

Родители Артура были убиты горем из-за смерти сына. У нас есть трогательные свидетельства того, как они пытались утешать друг друга, получив страшные известия: Елизавета Йоркская успокаивала мужа тем, что они еще достаточно молоды и у них еще могут быть дети, при этом напоминала о том, что жив их второй сын, Генри. Известно, что она называла его «добрым, честным и очень способным [то есть многообещающим] принцем»²³.

Менее чем через год после смерти Артура в ночь на 2 февраля 1503 года, в праздник Сретения Господня, Елизавета, бывшая тогда в положении, «разрешилась от бремени, родив девочку»²⁴. Вскоре роженица умерла, не выжил и младенец. Генри горько оплакивал смерть матери, он называл это событие самым тяжелым испытанием в своей жизни. По его собственному признанию, сделанному спустя несколько лет после трагедии, ничто не могло потрясти его сильнее, чем известие о ее смерти и осознание того, что он больше никогда ее не увидит. По его словам, любое случайное напоминание об этой утрате «бередило рану, которую время уже начинало залечивать»²⁵. Смерть брата, с которым они выросли порознь, не так сильно отозвалась в его сердце, но он искренне и глубоко переживал смерть матери. Она сформировала в нем образ идеальной женщины. В ней он нашел ту любовь, которой желал и в которой так остро нуждался. Всю последующую жизнь он будет стремиться обрести ее вновь.

Трагедия сильно изменила и отца Генри: он поседел, его стало подводить зрение и он изменился внутренне, превратившись в скупого, мелочного и подозрительного старика, который, как всевидящий Аргус¹⁸, контролировал каждый шаг своих придворных. Зная, что ему недоставало необходимой для правителя харизмы, и понимая, что он получил престол благодаря удачному стечению обстоятельств и неудачам других претендентов, он считал своим долгом пресекать любые попытки захвата власти, возникавшие стихийно или в результате заговоров.

Тревога Генриха VII по поводу безопасности единственного сына превратилась в навязчивую идею. Нового принца Уэльского не стали отправлять в Ладлоу, как его брата Артура. Вскоре после того, как Генри исполнилось тринадцать, отец настоял на том, чтобы он жил при дворе, где ему пришлось впервые столкнуться с темной изнанкой политической жизни, в которой подчиненные из корысти и страха не смели возразить королю, даже если он поступал заведомо несправедливо. Вновь прибывший испанский посол так описывал положение принца при дворе: принц Уэльский проживает в покоях, «в которые нельзя попасть или из которых нельзя выйти иначе, как через покои самого короля». Покинуть дворец Генри мог через потайную дверь в своих покоях, которая вела в парк – там его усиленно охраняли. «Юный принц никогда не разговаривал на публике, разве что отвечая на вопросы короля»²⁶.

Теперь Генри приходилось расплачиваться за свое счастливое детство в полной мере. Еще не оправившись от неожиданной смерти матери, он столкнулся с холодным и деспотичным отцом, заслужить доверие которого и получить одобрение и похвалу можно было только неукоснительным исполнением всех требований. Это были очень напряженные отношения, которые навсегда поселили в душе юного Генри ненасытную потребность в самоутверждении. С тех пор он постоянно терзался ощущением, что, каких бы высот он ни достиг, этого все равно будет недостаточно.

Заметные признаки ухудшения здоровья короля породили среди придворных множество разговоров о наследнике. Очередной приступ болезни заставил короля на несколько недель задержаться в замке Уонстед, в гарнизоне Кале, последней принадлежавшей Англии территории на континенте и важном торговом форпосте. Тогда заговорили о том, что «Его Величество король слаб и болен и вряд ли долго проживет». Никто не видел в молодом Генри нового короля, как будто вместе с основателем династии должна была умереть и сама династия²⁷. Все эти разговоры, доходившие до короля, вселяли в него ужас и заставляли ужесточать контроль – вот тогда молодой Генри узнал, насколько хрупка королевская власть и что главное правило монарха – руководствоваться долгом, а не прихотью. Он впервые увидел воочию, как его отец мог править железной рукой, если того требовали обстоятельства; как далеко он мог зайти, балансируя на грани закона, оставаясь при этом в рамках законности. Генри обнаружил, что страх – это проверенный способ управления, подтверждением чему были верные министры короля Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли, которые с помощью шпионов, шантажа, подлогов, угроз и грабительских налогов заставляли молчать оппозицию даже там, где ее не было. Любой, кто осмеливался возразить стареющему Генриху, не только рисковал местом и титулом, но и всем своим имуществом – король стремился разорить и уничтожить всех своих противников. Так молодой Генри усваивал первые уроки правления, которые преподавал ему отец²⁸.

После смерти Артура Екатерина вернулась в Лондон, чтобы поправить здоровье. Пока было непонятно, как быть с ней после того, как она окончательно придет в себя. Однако для ее родителей ответ был очевиден: ее следует выдать замуж за принца Генри. Они уже сталкивались с подобной ситуацией в 1498 году, когда при родах умерла их старшая дочь Изабелла, принцесса Астурийская, супруга короля Португалии Мануэла I. Чтобы сохранить союз с Португалией, они добились разрешения папы римского на брак Мануэла с их младшей дочерью Марией. По их мнению, не было причин, почему бы вновь не прибегнуть к этому решению.

Генриху VII эта идея понравилась. 23 июня 1503 года отредактированный брачный договор был одобрен, и Генрих организовал церемонию, которая выглядела так, словно это было официальное обручение его сына с Екатериной²⁹, с той лишь разницей, что на самом деле это была хитрая уловка. Хотя все прочие необходимые для заключения брака условия были соблюдены, не хватало главного: брак не мог быть консумирован на том основании, что принц еще не достиг необходимого возраста, установленного церковью,– четырнадцать лет для жениха и двенадцать для невесты. Практичный король поступил так, чтобы извлечь максимальную выгоду из союза с Испанией, не потерять приданое Екатерины и при этом не скомпрометировать себя³⁰.

Для официального признания брака была необходима диспенсация, или специальное разрешение, «как того требовала папская курия», поскольку церковь не дозволяла мужчине жениться на вдове своего брата. 26 декабря 1503 года папа Юлий II издал бреве, дабы заверить находившуюся при смерти мать Екатерины в том, что должным образом составленное разрешение на брак не заставит себя долго ждать. В папском документе для краткости и удобства говорилось, что брак Екатерины и Артура был консумирован. В ответ Фердинанд выдвинул возражения, основанные на информации, полученной от главной придворной дамы Екатерины, поэтому, когда булла с разрешением на брак наконец была издана, в ней появилось словоforsan (от лат. «возможно»), придававшее документу некоторую неоднозначность: формулировка «возможно, брак был консумирован» допускала двоякое толкование³¹.

Зная о тяжелой болезни Изабеллы и предполагая, что в случае ее смерти Испания может распасться, Генрих VII не особо настаивал на браке своего теперь единственного сына с Екатериной. Это было благоразумно, поскольку союз Арагона и Кастилии носил характер личной унии¹⁹. Смерть королевы Изабеллы в ноябре 1504 года вызвала сумятицу в стране. Фердинанд утратил титул короля-консорта Кастилии и временно исполнял обязанности правителя этого королевства. Законной наследницей Изабеллы в Кастилии была ее старшая дочь Хуана, сестра Екатерины и супруга тщеславного, деспотичного и известного своими любовными похождениями Филиппа Красивого, герцога Бургундии. Будучи сыном Максимилиана I Габсбурга, «римского короля»²⁰, который вскоре стал императором Священной Римской империи, Филипп был правителем исторических Нидерландов – остатков территорий, принадлежавших Карлу Смелому с 1467 по 1477 год, а затем аннексированных королем Франции Людовиком XI. Эти земли, границы которых постоянно менялись, включали большую часть современных Нидерландов, Бельгию и Люксембург.

У Фердинанда не было сына-наследника, поэтому смерть королевы Изабеллы положила начало спорам о престолонаследии в Испании. Пока эта проблема не будет решена, Генрих VII решил оставить вопрос о выборе невесты для своего сына открытым³². Воспользовавшись этим, принц Генри накануне своего четырнадцатилетия вызвал к себе нотариуса и зачитал ему отвечающий всем правилам протест, в котором он заявил, что, поскольку брачный контракт был подписан им до достижения необходимого возраста, он вправе не связывать себя обязательствами договора, который «не имеет законной силы»³³. Екатерину это очень огорчило. «Нет женщины, каков бы ни был ее статус,– жаловалась она в письме к отцу,– пострадавшей сильнее, чем я. Ни одно из обещаний относительно моего брака не было исполнено»³⁴.

Ее жалобы не были услышаны. Генриха VII больше всего беспокоил вопрос безопасности династии. Вскоре после прибытия Екатерины в Англию Эдмунд де ла Поль²¹, кузен Елизаветы Йоркской, бежал и скрывался во Франции, Генрих же хотел его вернуть во что бы то ни стало. Удобный случай представился в январе 1506 года, когда Филипп и Хуана отплыли из Нидерландов в Испанию, чтобы заявить о своих правах на кастильский трон, оставив своих детей, в частности пятилетнего сына и наследника принца Карла Гентского, на попечение их тетки Маргариты Австрийской. В то время де ла Поль уже находился под защитой Филиппа. Когда корабль Филиппа попал в сильный шторм и они вынуждены были искать убежища на побережье Дорсета неподалеку от Уэймута, Генрих VII уговорил их сойти на берег, оказал им радушный прием в Виндзорском замке и щедро одарил подарками, на что Филипп в знак благодарности согласился выдать де ла Поля при условии, что английский король торжественно пообещает сохранить тому жизнь. Далее был заключен договор о торговле и состоялась церемония обмена знаками рыцарского отличия, в ходе которой Филипп произвел четырнадцатилетнего принца Генри в рыцари бургундского ордена Золотого руна³⁵.

Во время пребывания Филиппа в Англии молодой Генри следовал за ним по пятам. Герцог приходился ему крестным отцом, поэтому неудивительно, что они проводили так много времени вместе. В Уинчестере, куда Генри отправился встречать Филиппа, державшего путь в Виндзорский дворец, он привел его в Большой зал Уинчестерского замка времен Норманнского завоевания и с гордостью показал массивный деревянный круг, который, по преданиям, служил столешницей того самого Круглого стола короля Артура и его рыцарей. Впоследствии, став королем, Генрих прикажет реставрировать эту столешницу³⁶. Филипп, которому на тот момент исполнилось двадцать семь лет, был настоящий атлет, и его крестник не скрывал своего восхищения, общаясь с ним как с отцом, которого ему всегда хотелось иметь. Он продолжал превозносить его и двадцать лет спустя, о чем свидетельствуют слова, сказанные испанскому послу: «Я по-прежнему держу его портрет в одной из комнат моих покоев, которую я называю комнатой Филиппа, и это моя любимая комната во дворце не столько из-за названия, сколько из-за того, что он был моим крестным отцом». Он помнил об этом всегда и даже в последние месяцы жизни продолжал покупать «ароматы для комнаты герцога Филиппа»³⁷.

Впрочем, покинув Англию, Филипп прожил недолго: прибыв в Кастилию, он через полгода умер от лихорадки, оставив Хуану полноправной королевой Кастилии и наследницей Фердинанда II в Арагоне. Чтобы укрепить контроль над Кастилией, Фердинанд упрятал дочь в монастырь неподалеку от Бургоса, а потом в замок Тордесильяс и правил страной вместо нее. Поступая таким образом, он заботился о том, чтобы в дальнейшем престол объединенного испанского королевства перешел к Карлу Гентскому, который пока находился на попечении своей тетки, Маргариты Австрийской, назначенной императором Максимилианом управлять габсбургскими Нидерландами³⁸.

Между тем Генрих VII переориентировал свою дипломатическую политику в попытках укрепить связи с Максимилианом и набирающей силу династией Габсбургов, ветви которой распространялись по всей Северной Европе, что было вполне обоснованно в свете событий, развернувшихся на международной арене. Вторжение войск короля Франции Карла VIII в Италию в 1494 году перекроило карту Европы. На последующие семьдесят пять лет Италия стала местом столкновения политических интересов. Главными полями сражений были герцогство Миланское, которым правил герцог Лодовико Сфорца (затем власть там захватил Карл), и Неаполитанское королевство, на власть в котором претендовал он же, однако в итоге оно перешло под власть Фердинанда II Арагонского. Отчаянная борьба велась как между отдельными городами Италии, так и между городами и более могущественными республиками. Флоренция и Пиза, например, десятилетиями вели междоусобные войны, отвоевывая друг у друга богатую добычу; Венеция, благодаря удачному расположению на Адриатике могущественная и богатевшая с каждым годом за счет развития торговли как в Средиземноморье, так и далеко за его пределами, всегда вызывала зависть и рассматривалась как сильный союзник или противник, но чаще как лакомый кусок. Сложная политическая ситуация усугублялась тем, что папа римский, будучи как духовным, так и светским лидером, которому принадлежала огромная территория в Центральной Италии – Папская область, зачастую не только поддерживал, но и поощрял войны. В довершение всего Максимилиан, несмотря на австрийское происхождение, заявил о своих правах на власть в нескольких итальянских городах. После смерти Филиппа он открыто заговорил о своих намерениях выдворить французов из Ломбардии и прибыть в Рим или Болонью, чтобы там папа римский короновал его как императора Священной Римской империи.

Свою роль сыграла и внутренняя политическая обстановка в Англии. Ни один английский город или регион не был так сильно вовлечен в экономические и политические процессы, как Лондон, чьи торговые интересы были на стороне габсбургских Нидерландов. Дело в том, что международные торговые сети и банковские системы Северной Европы концентрировались вокруг так называемых «ярмарочных» городов (англ.“mart” towns)– Антверпена и Берген-оп-Зом в Нидерландах, где лондонская торговая компания купцов-авантюристов (Company of Merchant Adventurers)²² имела определенные привилегии на продажу сукна на ярмарках, проходивших там четыре раза в год. К 1500 году Антверпен упрочил свои позиции в качестве главного кредитного рынка Северной Европы. На протяжении нескольких столетий правители Англии финансировали свои военные походы за счет краткосрочных займов в банках Антверпена и специализированных лицензий на экспорт больших объемов необработанного английского сукна для продажи в «ярмарочных» городах без уплаты таможенных пошлин³⁹.

Одержимый идеей сохранения династии, Генрих VII сделал несколько попыток заключить новые брачные союзы. Все они потерпели неудачу, кроме двух: вскоре после смерти его жены его старшая дочь Маргарита покинула Ричмондский дворец и отправилась в тридцатитрехдневное путешествие в Эдинбург, где состоялась ее свадьба с королем Шотландии Яковом IV. Еще более впечатляюще выглядит другой его поступок, когда в декабре 1507 года он договорился с Максимилианом о том, чтобы его младшая дочь Мария обручилась с Карлом Гентским (будущим Карлом V Габсбургом, императором Священной Римской империи), брак с которым должен был быть заключен сразу же по достижении им соответствующего возраста. Генрих считал эту договоренность своим главным достижением и потратил более 260 000 фунтов, не жалея денег на подкупы и вознаграждения, чтобы уговорить Габсбургов на этот союз⁴⁰.

В 1509 году Генрих VII слег. Его преданная мать Маргарет Бофорт приехала в Ричмонд, чтобы ухаживать за смертельно больным сыном. К 31 марта стало ясно, что «никакой надежды на выздоровление нет»⁴¹. Неделю спустя был приглашен нотариус для составления завещания, однако король продержался еще некоторое время и скончался в субботу 21 апреля в 11 часов вечера. Измученный непосильными требованиями, которые он предъявлял к самому себе, он умер в возрасте пятидесяти двух лет.

Время принца Генри пришло.

2. Генрих: уроки королевского мастерства

Последние годы правления Генриха VII были омрачены нарастающей тревогой и дурными предчувствиями, которые словно подтверждали подозрения в том, что он не был истинным королем, а лишь самозванцем и узурпатором. Молодой Генрих VIII жаждал немедленного признания, поэтому решил начать с чистого листа, окончательно порвав с прошлым. Он станет «любезным» принцем, провозвестником нового стиля правления. Его школьный наставник лорд Маунтджой уловил эти настроения: «Небеса смеются, и земля ликует, и все вокруг полно молоком, медом и нектаром, потому что жадность и стяжательство изгнаны навек, а новый король жаждет не золота и драгоценностей, а доблести и славы»²³. Маунтджой не скупился на похвалы, утверждая, что молодой король станет тем правителем, который всегда будет питать страсть к «справедливости и честности». Принцу, столь щедро одаренному почти божественными способностями, суждено стать «спасителем» страны. Его царствование ознаменует начало нового Золотого века¹.

Однако не всем подобные перспективы казались убедительными. Посол Венецианской республики Пьеро Паскуалиго, удостоенный аудиенции Генриха VIII в самом начале его правления, обращает внимание на то, что новоиспеченный король наслаждается производимым им впечатлением. Прибыв в Ричмондский дворец к завтраку в день святого Георгия, Паскуалиго застал Генриха, когда тот в тяжелой бархатной мантии пурпурного цвета на подкладке из белого шелка и со шлейфом длиной четыре ярда²⁴ сидел, развалившись на золоченом троне, выставив напоказ регалии ордена Подвязки. «Его шею обвивала золотая нагрудная цепь, с которой свисал бриллиант размером с самый крупный грецкий орех, какой мне когда-либо доводилось видеть, а к нему была подвешена очень большая и очень красивая жемчужина круглой формы». Его пальцы были «сплошь унизаны драгоценными перстнями»².

Генрих постарался исправить некоторые ошибки своего отца, однако не смог полностью отказаться от его методов. Генрих VII на смертном одре поклялся простить долги тем, кто оказался на грани разорения из-за его налоговых притеснений. Его сын расширил королевскую милость, предложив всем, с кем обошлись несправедливо, заявить о себе и получить «беспристрастное отправление правосудия», на которое не могли повлиять богатые и власть имущие. Подданных призывали без опаски жаловаться на все случаи вымогательства и притеснений, которым они подвергались ранее, при этом их заверяли, что виновные будут сурово наказаны. Все эти заверения оказались пустыми обещаниями. Генрих простил долги некоторым пострадавшим от притеснений его отца, однако даже тем, кто получил полное освобождение от непомерных выплат, могли грозить новые штрафы. Так, например, герцог Бекингем, в котором Генрих всегда видел серьезную угрозу, поскольку тот открыто заявлял о своем наследственном праве на должность лорда верховного констебля Англии (высшая должность с почти королевскими полномочиями в чрезвычайных ситуациях), был освобожден от долгового обязательства в размере 400 фунтов, однако с него неправомерно взыскали свыше 7000 фунтов, и ему пришлось истратить 3500 фунтов на судебные издержки. Спустя четыре года герцог Бекингем одержит победу в суде, доказав свое право занимать должность констебля, однако Генрих так и не разрешит ему занять этот пост, сославшись на то, что эта должность «слишком высока и опасна»³.

Пожалуй, самым неожиданным и вместе с тем самым закономерным было импульсивное решение Генриха жениться на Екатерине Арагонской, при том, что он уже «был женат» на ней, а потом отказался от этого брака. Он уклончиво объяснял это решение то тем, что искренне любит ее, то тем, что выполняет предсмертную волю отца⁴. Будучи на шесть лет старше короля, Екатерина была далека от того идеала, который воплощала в себе мать Генриха, но с ней было спокойно и надежно, а самое главное – это был наиболее простой и быстрый способ обеспечить безопасность династии и трона. Он не прислушался к словам архиепископа Кентерберийского Уильяма Уорэма, предупреждавшего о том, что его официально зарегистрированный отказ от брачного договора может стать причиной, по которой папская булла, полученная его отцом с целью устранения препятствий для заключения брака с вдовой брата, не будет иметь достаточной юридической силы⁵.

В память об умершей матери Генрих назначил церемонию бракосочетания в часовне Елизаветы Йоркской – он надеялся хотя бы так ощутить ее присутствие. Все прошло очень скромно, гостей было немного. Терзался ли Генрих угрызениями совести от того, что женится на вдове своего брата? Даже если и так, он быстро избавился от них. Отец заставил его навсегда заучить суровые правила, которыми «должен» руководствоваться король: монархии и династии строятся не на одной лишь добродетели и хорошей репутации. В основе – всегда семьи, браки и рождение законных наследников и преемников. Только с появлением потомства король может говорить о сохранении династии. В Екатерине текла королевская кровь, она была рядом, об условиях ее приданого было решено уже давно, но утверждать, что она вскружила ему голову, учитывая, что он долгие месяцы и даже годы вообще не замечал ее, значило быть в плену иллюзий – так впервые проявилась способность Генриха обманывать себя всякий раз, когда это было нужно⁶.

Екатерина в свою очередь поставила себе цель выйти замуж за Генриха с того самого времени, когда об этом впервые заговорили ее родители после смерти принца Артура. Она считала, что быть супругой короля – это ее предназначение, и, достигнув этого статуса, не желала от него отказываться. Она тоже слегка притворялась, утверждая, что любит нового мужа «гораздо больше», чем самое себя⁷.

В ноябре 1509 года Генрих назначил себе альмонария, священника, который прислуживал королю во время богослужений и ведал раздачей королевской милостыни. Эту должность занял некто Томас Уолси, обходительный, ловкий, изобретательный, умеющий угодить. Настоящий мастер своего дела, он был старше короля лет на двадцать и, как мог, старался научить молодого монарха тонкостям управления. Несмотря на свое незнатное происхождение – Уолси был сыном мясника из Ипсвича,– он учился в колледже Магдалины в Оксфорде. Получив в пятнадцать лет степень бакалавра искусств, он в 1497 году был выбран членом совета колледжа, а позднее – казначеем, однако вскоре подвергся суровой критике за перерасход средств (как говорят) на строительные работы по возведению башни Магдалины. В 1498 году он был рукоположен в священники и получил несколько приходов, а затем стал капелланом при Генрихе VII. Заметив его незаурядные способности, король несколько раз отправлял его с миссией в Шотландию и Нидерланды; успешно справившись с поставленными задачами, Уолси обеспечил себе продвижение по службе и вскоре стал деканом²⁵ Линкольна и Херефорда.

Как королевский альмонарий, Уолси теперь служил в Королевской капелле. Он не только исповедовал Генриха и служил мессы, но и стал его младшим советником, занимаясь в основном разбором прошений, однако нередко участвовал и в обсуждении важных политических вопросов. Он быстро завоевал расположение короля, оставив своих соперников далеко позади. В книге «Жизнь Уолси» (Life of Wolsey), которую в 1550-х годах написал его джентльмен-привратник и первый биограф Джордж Кавендиш, говорится, что из всех советников альмонарий был «самым ревностным и услужливым… готовым исполнить любое желание и прихоть короля, чего бы они ни касались. Неудивительно, что для короля он стал незаменимым инструментом осуществления грандиозных планов по части удовольствий»⁸.

Как отмечает Кавендиш, для Уолси не существовало общепринятых в политике принципов. Вместо них было умение ориентироваться, мастерски сочетать войну, равновесие политических сил и мир для достижения определенных политических целей – этому он и обучал Генриха. Его главным козырем было желание угодить королю и таким образом добиться своего. В этом Уолси помогал его «особый дар красноречия и умение ловко поддакивать в нужный момент». Не гнушаясь любыми средствами, «он умел убедить и заставить плясать под свою дудку любого». Он пользовался безграничным влиянием. Дипломат и сборщик папского налога («пенс в пользу святого Петра») в Англии Полидор Вергилий²⁶, который был очевидцем событий, пишет:

Каждый раз, когда Уолси нужно было получить что-то от Генриха, он как бы невзначай в разговоре затрагивал этот вопрос; затем также невзначай извлекал откуда-то занятную маленькую вещицу в качестве подарка и, пока король с восхищением ее разглядывал, ловко возвращался к теме и продвигал занимавшую его идею⁹.

Всегда имея под рукой верного помощника в лице своего альмонария, Генрих мог сколько угодно предаваться любимым развлечениям. Сочиненная им примерно в это время баллада начинается так:

 
Веселиться средь друзей
Я буду до скончанья дней.
Мне никто не запретит,
И Богу это не претит.
Оленя гнать,
Петь, танцевать
Я сердцем рад.
Среди забав
Мой легок нрав,
Мне нет преград²⁷¹⁰.
 

В письме своему тестю, написанном на латыни (Генрих не владел испанским, а Фердинанд – английским), он пишет: «Я провожу большую часть времени в забавах и развлечениях, среди которых соколиная и прочая охота и другие полезные для здоровья занятия, а еще я участвую в рыцарских поединках и турнирах и занимаюсь прочими благородными видами спорта и в то же время много езжу по стране, знакомлюсь со своими владениями»¹¹. Он заверял, что не станет «пренебрегать делами государства», однако пока они явно играли для него второстепенную роль. Когда старшие умудренные опытом советники пытались его вразумить, он отмахивался от их увещеваний: его стиль правления складывался уже тогда, когда он щедро одаривал своих друзей подарками и наградами, опустошая казну, которую методично собирал его бережливый отец.

Не обошлось и без жертв. В погоне за популярностью Генрих приказал арестовать ближайших советников своего отца Эдмунда Дадли и Ричарда Эмпсона, после чего их судили по сфабрикованному обвинению в государственной измене. Их держали в Тауэре, пока Генрих решал, могут ли они еще пригодиться ему или нет. К августу 1510 года волна недовольства соратниками прежнего короля приняла угрожающие масштабы. Не желая брать на себя ответственность за их действия, Генрих приказал их обезглавить, а сам в это время уехал на охоту¹². Признавать вину за допущенные ошибки никогда не входило в его принципы.

Екатерина в первые годы замужества старалась переделать себя на английский лад, однако полностью ей это так и не удалось. Еще живя в Испании, она подписывалась именем Каталина (исп.Catalina) через латинскую букву С. Выйдя замуж за Генриха, она стала подписывать свои письма в Испанию именем Катерина (Katherina), а в письмах английским адресатам – Кэтрин (англ. Katherine), в обоих случаях через латинскую букву К, или просто «Королева» (исп. La Reyna)¹³. Она заказала свой портрет, на котором новоиспеченная королева была изображена с золотой подвеской на груди в форме буквы К. Екатерина прилагала немало усилий, желая заговорить по-английски, но владела им неуверенно и лучше всего чувствовала себя в окружении преданных испанских фрейлин. На политической арене она стремилась отстаивать интересы Испании, что было на руку ее отцу, который использовал рвение дочери в качестве секретного оружия дипломатии. Со времени своего приезда в Англию она состояла с ним в переписке, и нередко содержание их писем было тщательно зашифровано¹⁴. Ее доверенными лицами в основном были те, кто приехал вместе с ней из Испании. Среди них она более всего могла положиться на своего католического духовника, брата-францисканца Диего Фернандеса, с которым ежедневно проводила долгие часы в молитвах¹⁵.

В первый день нового, 1511 года, казалось, ее молитвы были услышаны – в своих покоях в Ричмондском дворце королева родила мальчика. Исполненный радости, Генрих сразу же отправился вознести благодарности Святой Деве в церковь Божьей Матери Уолсингемской в Норфолке – это паломничество (двести миль туда и обратно) было первым из трех, которые он совершит в ближайшие десять лет¹⁶. Младенец, которого назвали Генри в честь отца и деда, был крещен во францисканской церкви в Ричмонде; его крестной матерью стала Маргарита Австрийская, представленная на церемонии доверенным лицом.

Целых семь недель продолжалось всеобщее ликование: по всей стране в церквях шли благодарственные молебны, а на улицах городов устраивались фейерверки и горожан бесплатно угощали вином. Следуя традиции, Генрих устроил в честь новорожденного сына двухдневный рыцарский турнир, не скупясь на расходы. Он сам в костюме рыцаря Верное Сердце выехал на ристалище во главе так называемых «зачинщиков» против «защитников», которых представляли его верные друзья, в том числе и Чарльз Брэндон, а Екатерина с обожанием смотрела на своего супруга с трибуны. К вечеру второго дня наступило время театрализованных представлений, были приглашены музыканты, певцы и устроен пир – сын Генриха заслуживал только лучшего. Великодушие было проявлено даже тогда, когда неуправляемая толпа прорвалась сквозь охрану в пиршественный зал, в результате чего были похищены знаки с буквамиH и K из чистого золота, украшавшие великолепные наряды придворных. Позже одному из похитителей удалось выручить за свою добычу четыре фунта – это было больше, чем мог заработать простой ремесленник за год, и на такие деньги в те времена можно было бы купить два акра²⁸ сенокосных угодий¹⁷.

Однако ликование Генриха было недолгим. Через пятьдесят два дня после появления на свет маленький принц Генри заболел и умер в Ричмондском дворце. Екатерина держалась стоически, следуя примеру своей матери Изабеллы, которая в свое время встретила известие о смерти сына словами: «Бог дал, Бог взял»¹⁸. И все-таки для нее это была горькая утрата. Генрих переживал эту трагедию по-своему: старался не терять присутствие духа и, ради спокойствия жены, не показывал своего горя. Все что он мог сделать,– устроить сыну похороны с почестями, достойными принца¹⁹.

В последующие годы слухи о беременностях Екатерины так или иначе доходили до дипломатов, приезжавших в страну²⁰. Она снова забеременела в 1513 году, но родила раньше срока в сентябре или октябре, и новорожденный мальчик не прожил и нескольких часов; другой ребенок, тоже мальчик, родился мертвым в ноябре или декабре 1514 года; не выживали и другие младенцы, родившиеся в 1515, 1517 и 1518 годах²¹.

Генрих считал, что неудачи с рождением детей происходят из-за женских болезней, которыми якобы страдала его жена. Однако современные эксперты видят причину в несовместимости групп крови супругов. Все неудачные беременности Екатерины обнаруживают симптомы гемолитической болезни новорожденных, вызванной генетической несовместимостью групп крови его родителей. Если один из родителей имеет положительный келл-фактор, а другой – отрицательный, у такой пары редко рождается более одного жизнеспособного ребенка. Если носителем этого антигена был Генрих, а у Екатерины его не было – как и у 90% представителей европеоидной расы,– можно утверждать, что виновником всех проблем был сам Генрих. Эта теория кажется убедительной, тем более если учесть, что сестры Екатерины не испытывали трудностей с рождением детей. И все же даже современный уровень знаний не дает исчерпывающего ответа на вопрос, который мог бы пролить свет на всю историю отцовства Генриха²².

Около четырех часов утра во вторник 18 февраля 1516 года королевская чета наконец вздохнула с облегчением – королева родила здоровую девочку, которая при крещении получила имя Мария. Это была радость и для Екатерины, и для Генриха, который не преминул поделиться ею с послом Венеции: «Если на этот раз родилась дочь, то милостью Божьей за ней последуют и сыновья», ведь он и королева «еще молоды». Генриху тогда должно было исполниться двадцать пять, а Екатерине было тридцать²³.

Не менее важным, чем сохранение династии, Генрих считал упрочение своего положения на международной арене, и здесь Уолси стал его правой рукой, а Екатерина отошла на второй план. После коронации Генрих поклялся, что начнет войну с Францией, как только представится удобный случай. Известно, что, принимая специального посланника Франции, который сообщил, что прибыл по поручению своего короля с целью подтвердить существующий мир и что этот визит нанесен в ответ на письмо, полученное от одного из старших советников английского монарха, Генрих возмущенно воскликнул: «Кто написал это письмо? Чтобы я просил мира у короля Франции, который даже в глаза мне смотреть не смеет и уж тем более вести со мной войну?!»²⁴ Умудренные опытом советники Генриха, в первую очередь епископ Уорэм, склоняли его к миру, в то время как его молодые соратники, в частности Чарльз Брэндон и камергер стула Уильям Комптон (главный помощник короля в удовлетворении его естественных потребностей) с юношеской горячностью убеждали короля начать войну.

В пылу азарта молодой Генрих мечтал повторить подвиги Генриха V и доказать в бою свои права на французский престол²⁵. Амбиции короля полностью совпадали с настроениями его подданных. Впрочем, у него был и другой мотив. Зная о том, какое значение приобретает Италия в международной политике, и в особенности о важной роли папы Юлия II как военного лидера, Генрих объявил себя «добропорядочным сыном папы римского». Это были отнюдь не громкие слова, а искренние уверения в самых серьезных намерениях. С ранней юности Генрих стремился получить от папы римского титул «защитник Святого Престола», который мог бы соперничать с титулом «архихристианский король» (фр. roi très chrétien), дарованным королю Франции. В награду за преданность папа Юлий II в праздник Пасхи 1510 года пожаловал Генриху освященную Золотую розу (символ особого расположения папского престола), а также прислал 100 голов пармезана и столько же бочек с вином. Генрих ответил на этот подарок, отправив партию корнуэльского олова для кровельных работ в соборе Святого Петра, который возводили в то время в Риме²⁶.

Шанс проявить себя на поле боя возник в тот момент, когда Людовик XII начал угрожать Юлию II. Французская армия заняла уже большую часть Северной Италии и готовилась вторгнуться в Папскую область, когда Юлий, более известный как «папа-воин», начал объединение европейских сил в Священную лигу, дабы отразить удар французских войск. Ответные действия Людовика, отказавшегося поддерживать связи с папой римским и созвавшего Вселенский собор в Пизе с целью его низложения, вызвали негодование Генриха: католическая вера была под угрозой – разве он мог стоять в стороне²⁷?

В мае 1511 года Юлий был вынужден оставить Болонью, однако к октябрю Священная лига была создана. Генрих с Фердинандом должны были вместе войти в Аквитанию с юга, папские войска – отвоевать Эмилию-Романью; Максимилиан должен был занять Верону и вместе со швейцарскими и венецианскими войсками изгнать французов из Ломбардии. Однако в Пасхальное воскресенье 1512 года армия Лиги потерпела унизительное поражение, и тогда Уолси отправил десятитысячное войско в Аквитанию и флотилию из восемнадцати кораблей, чтобы захватить и разграбить побережье Бретани. Захват Аквитании не удался, поскольку Фердинанд вышел из игры, однако в целом Лиге удалось достичь своей цели, поскольку Людовик был вынужден вернуться во Францию²⁸.

Следующей зимой Генрих решил расширить военные действия и осуществить свою юношескую мечту – повести королевскую армию на полномасштабный захват территории Северной Франции. Уолси разработал план развертывания войск, обеспечил поставки вооружения и снабжение продовольствием, что помогло ему быстро продвинуться по службе. Не прошло и года, как он занял освободившееся место архиепископа Йоркского. Сначала он стал деканом Йорка, а затем епископом Линкольна. Вскоре Генрих начал настойчиво уговаривать Ватикан сделать его кардиналом. В сентябре 1515 года кандидатура Уолси была утверждена, после чего Генрих назначил его лорд-канцлером и главным министром. Уолси становился настолько могущественной фигурой, что один из секретарей Генриха, Ричард Пейс, назвал егоquasi alter deus (от лат. «почти второй Бог») и alter rex (от лат. «второй король»)– эти прозвища прочно за ним закрепились²⁹.

Весной 1513 года Генриху предстояло принять еще несколько важных решений, прежде чем отправиться в поход против Франции. Первое касалось участи Эдмунда де ла Поля, содержавшегося в Тауэре со времен его экстрадиции, – решение о его казни Генрих принял без лишних формальностей несмотря на то, что в свое время его отец дал обещание сохранить Полю жизнь. Второе относилось к назначению Екатерины регентом на время отсутствия короля. В теории это означало, что королева-консорт получала огромные полномочия, однако на деле Генрих, не будучи уверен в том, можно ли доверять своей супруге, назначил команду старших советников. Они, к великому неудовольствию Екатерины, должны были контролировать все ее действия. Решение о назначении Томаса Говарда, графа Суррея, командующим оставшимися войсками было принято на случай, если король Шотландии Яков IV воспользуется отсутствием монарха и двинется на Англию. Несмотря на то что старшая сестра Генриха была замужем за шотландским королем, отношения с Шотландией оставались напряженными. И хотя ранее Говард в битве при Босворте выступал на стороне противников Генриха Тюдора, восхождение нового короля дало ему возможность реабилитироваться.

13 июня 1513 года Генрих в роскошном военном облачении, в доспехах, украшенных драгоценными камнями, высадился в Кале и отправился в Артуа во главе войска в 30 000 человек, что по численности превышало войско Генриха V, с которым тот когда-то пересек Ла-Манш. Момент был выбран удачно. К этому времени папа Юлий II уже умер, и его сменил более молодой и менее воинственный папа Лев X. Осмелев, французская армия перешла через Альпы и заняла большую часть территории герцогства Миланского. Однако закрепить успех им не дала швейцарская армия, которая обратила французов в бегство. В результате они не смогли перегруппироваться, чтобы вернуться вовремя домой и дать отпор Генриху.

В течение двух недель авангард Генриха, преодолев сорок миль, в конце концов подошел к стенам крепости Теруан на границе с Нидерландами; после некоторой задержки, вызванной сильными дождями, был начат артиллерийский обстрел. Прибытие подкрепления во главе с Максимилианом позволило усилить осаду крепости, однако серьезных успехов удалось добиться лишь тогда, когда основные силы Генриха перекрыли подступы к городу. Утром 16 августа захваченные врасплох освободительные силы французский армии обратились в бегство с такой поспешностью, что это сражение получило название «Битва шпор». Генрих счел победу в этом сражении знаменательной, хотя в главных боевых действиях он участия не принимал. Через неделю город сдался.

Окрыленные победой, Генрих и Максимилиан вошли в крепость, чтобы принять решение о ее дальнейшей участи. Внутри они обнаружили лишь несколько сколь-нибудь значимых зданий рядом с собором, и, если бы англичане решили оставить крепость за собой, им пришлось бы разместить там довольно внушительный гарнизон. Гораздо проще было все разрушить. Это решение получило горячую поддержку Максимилиана, которому Теруан давно доставлял одни неприятности. Триумфально вступив в город, Генрих передал его во владение Максимилиану, который не оставил там камня на камне. Уцелели лишь собор и несколько близлежащих домов духовенства³⁰.

Опьяненный успехом, Генрих приказывает своей армии двинуться маршем на восток к Турне, другому приграничному городу в семидесяти милях от Теруана, также служившему воротами в Нидерланды, а сам вместе с Максимилианом направляется в Лилль. Генрих въехал в Лилль верхом на боевом коне в сопровождении придворных и двухсот вооруженных всадников. Жители города вручили ему ключи от ворот крепости, а затем он впервые встретился с Маргаритой Австрийской. Это была первая из трех встреч за эти недели, и Маргарита вместе со своими придворными дамами устроила в его честь празднества, продолжавшиеся несколько дней. В первый же вечер Генрих блистал своими музыкальными талантами: он пел и играл на флейте и корнете, а потом, сбросив башмаки, лихо танцевал в одном дублете, как когда-то на свадьбе принца Артура. Затем он затеял флирт сначала с Мариной Бургундской, известной как «мадам бастард», внебрачной дочерью португальской аристократки, после чего стал нашептывать «милые глупости» (фр.belles choses) и «прочие нежности» (фр. paroles)²⁹ другой фрейлине, Этьенне де ла Бом, которой он пообещал богатое приданое, когда она будет выходить замуж³¹.

В это время пришло известие от Екатерины. Она сообщала, что Шотландия действительно предприняла попытку выступить против Англии, воспользовавшись отсутствием Генриха. Однако Томас Говард, граф Суррей, нанес сокрушительное поражение шотландской армии в битве при Флоддене неподалеку от Брэнкстона в Нортумберленде – жестоком кровавом сражении, продолжавшемся до наступления темноты. Шотландская армия была наголову разбита, а сам Яков IV и почти весь цвет шотландской знати остались лежать на поле боя. Как убедительное доказательство победы Екатерина отправила супругу боевой трофей – окровавленную сорочку поверженного шотландского короля. Радуясь этой победе, она опрометчиво поставила ее выше победы Генриха. В письме к мужу, впервые написанном собственноручно и к тому же на английском языке, она признавалась: «По моему мнению, эта битва для Вашего Величества и всего Вашего королевства является величайшей гордостью, которую только можно себе представить, и делает Вам больше чести, чем даже завоевание короны Франции». Ей хватило благоразумия не упоминать о собственных заслугах. Воздав «благодарения Богу», она ни слова не сказала о том, что сама, не дожидаясь, когда начнут действовать назначенные королем советники, смогла мобилизовать резервные войска численностью 40 000 человек и выступила в поход вместе с ними на случай, если граф Суррей потерпит поражение, потому что считала, что эта война есть и ее война³².

Жители Турне, опасаясь притеснений, обратились к Маргарите Австрийской с просьбой вступиться за них. Они понимали, что Маргарита находится в затруднительном положении: город – процветающий торговый центр, известный своими гобеленами тонкой ручной работы и винами, удобным стратегическим положением и прекрасными мостами через реку Шельда – унаследовал фламандские культурные традиции, и на него претендовал Максимилиан. Маргарита изо всех сил старалась не допустить кровопролития, однако Генрих не желал ничего слушать. По свидетельству бургундского хроникера Робера Маркеро, который хорошо понимал сложившуюся ситуацию, Генрих был глубоко оскорблен дошедшими до него пасквильными балладами и песнями, которые сочиняли про него жители города. «С Божьей помощью,– заявлял он,– я отомщу за эту ложь и оскорбления». Один из памфлетов, автор которого пренебрежительно отзывался о происхождении Генриха, привел его в ярость. На одном из военных советов Генрих, резко обратившись к Маргарите, велел ей замолчать и покинул зал³³.

Осмотрев двойные стены крепости Турне, в которой было девяносто пять башен и семь укрепленных барбаканов, Генрих приказал своему войску занять боевые позиции. 16 сентября начался артиллерийский обстрел крепости. Город был довольно хорошо укреплен, но в крепости не было постоянного гарнизона, а стены не выдерживали выстрелов осадных орудий. Поняв, что запасы продовольствия и вооружения заканчиваются, а подъездные пути к городу отрезаны, горожане решили сдаться. Уолси умело воспользовался ситуацией и выступил с предложением, в котором жителям дали понять, что на этот раз город не будет ни уничтожен, ни передан Максимилиану. Поскольку Генрих имел законное право на французский престол, то Турне мог стать частью его владений и должен был подчиниться его власти. Дальнейшие переговоры позволили окончательно решить вопрос. В воскресенье 25 сентября, спустя десять дней после того, как Генрих сделал смотр своему войску, состоялся торжественный въезд короля в город³⁴.

Максимилиан появился чуть позже, и вскоре к нему присоединилась Маргарита, которая привезла с собой принца Карла Гентского и осталась на десять дней. После мессы, на которой Генрих и Максимилиан присутствовали вместе, они договорились о том, что бракосочетание Карла и младшей сестры Генриха Марии должно состояться в Кале не позднее 15 мая следующего года, а после свадебной церемонии Максимилиан должен будет объявить о том, что Карл уже достиг того возраста, когда он может быть назван его преемником. Тринадцатилетний Карл сопровождал Генриха и Максимилиана на «королевском рыцарском турнире», устроенном англичанами под проливным дождем.

На ристалище Генрих и Чарльз Брэндон вызывали на бой всех желающих, при этом «королю прислуживали двадцать четыре пеших рыцаря, одетые в плащи из пурпурного бархата и золотой парчи». Организатором и распорядителем турнира был сэр Томас Болейн, который получил за свои услуги приличную сумму 40 фунтов (более 40 000 фунтов в переводе на современные деньги). Далее состоялся праздничный обед более чем из ста блюд, который сопровождался музыкой, танцами и театральными представлениями на темы придворной жизни³⁵.

За торжествами со стороны наблюдала дочь Томаса Болейна Анна, которой было тогда лет двенадцать-тринадцать. Она была одной из молоденьких фрейлин Маргариты Австрийской, присланной отцом ко двору королевы в Мехелене. Анна была с Маргаритой и в Лилле, когда туда прибыли Генрих и Максимилиан после падения Теруана. Возможно, именно тогда Генрих впервые ее и увидел, хотя он вряд ли запомнил эту встречу, поскольку был слишком занят флиртом с дамами постарше и купался в их внимании, как и подобает герою-победителю.

3. Анна: детство и отрочество

Анне Болейн было суждено выйти замуж за человека знатного происхождения. Она родилась в семье, в которой всегда стремились увеличить благосостояние и повысить социальный статус, из поколения в поколение заключая браки, на которых росла и крепла династия. Джеффри Болейн-старший, прапрадед Анны, был из простой семьи, однако, занимаясь текстильным делом в деревушке Сол, примерно в восьми милях к западу от Бликлинга, неподалеку от Эйлшема в Норфолке, он настолько преуспел, что смог жениться на Элис Брактон, дочери и наследнице аристократа, сэра Джона Брактона. Джеффри отдал своего первенца, названного в честь отца, в подмастерья к шляпнику в Лондоне, а второго сына Томаса отправил учиться в колледж Гонвилл-энд-Киз в Кембридже. Впоследствии Томаса избрали в члены совета колледжа, а затем он стал магистром Гонвилл-холла¹. Джеффри-младший сделал себе имя и сколотил состояние, занимаясь торговлей. Он поднялся довольно высоко, став членом Почтенного общества торговцев тканями, старейшей и самой почетной ливрейной гильдии ремесленников. В 1453 году, выставив свою кандидатуру на пост лорд-мэра Лондона, он устроил роскошный ужин в собственном особняке неподалеку от Чипсайда. Свой первый капитал он заработал тем, что продавал оптом английское сукно на ярмарках фламандских городов, покупал там на вырученные деньги шелк, бархат, перец и другие престижные товары, а затем перепродавал их в Англии. Впоследствии это позволило ему отойти от торговли и заняться банковским делом, на котором он заработал больше прежнего. Джеффри-младший предоставлял кредиты и ссуды придворным, аристократам и купцам, покупал и продавал векселя, а также выкупал долги генуэзской торговой компании в Лондоне под астрономические 14%².

Большим шагом вперед – так гласит семейное предание – стал второй брак Джеффри-младшего. После смерти его первой жены Денизы (это произошло до 1448 года), он уже располагал значительным состоянием, что позволило ему сделать предложение леди Энн Ху, старшей дочери и сонаследнице сэра Томаса Ху, который в свое время храбро сражался в Столетней войне, за что ему был пожалован титул лорда, и он стал 1-м бароном Ху и Гастингса. Ему принадлежали большие поместья в Бедфордшире и Норфолке, он пользовался благосклонностью короля Генриха VI и имел хорошие связи при дворе, как любой аристократ во времена Войны роз. Благодаря этому браку прадед Анны вывел семейство Болейн на более высокий социальный уровень. Болейны перестали быть простыми купцами, стремящимися стать землевладельцами.

В 1449 году Джеффри избрали в члены парламента от Лондона, а в 1457 году он стал лорд-мэром Лондона и тогда же был произведен в рыцари. К этому времени он уже вложил немало средств в покупку земель и недвижимости, так как хорошо понимал, что это надежная валюта в борьбе за власть. В 1452 году он приобрел поместье в Бликлинге у престарелого сэра Джона Фастольфа. Ветеран битвы при Азенкуре, чьим именем в слегка измененной форме воспользовался Шекспир, дав его комическому персонажу пьесы «Генрих IV»³⁰, Фастольф надеялся поправить дела, продав свое имение подешевле на условиях пожизненной ренты, которую он рассчитывал получать от Болейна и таким образом компенсировать убыток. Болейн сделал ставку на то, что Фастольф долго не протянет, но просчитался. Сэр Джон умер в 1459 году, а к тому времени вражда между Алой и Белой розой только усугубилась³.

Особняк был построен в 1380-х или 1390-х годах сэром Николасом Дагуортом, который умер в 1401 году; его память увековечена на медной мемориальной доске, которая находится в приходской церкви Святого Андрея в Бликлинге неподалеку от самого поместья. Фастольф, судя по всему, не занимался его обустройством, поскольку большую часть времени предпочитал проводить в замке Кейстер или в других принадлежавших ему домах в Норидже и Саутуарке. По итогам сделки Болейну достался замок довольно скромных размеров, окруженный рвом и стеной по периметру прямоугольного двора, сделанной по принципу деревянной рамной конструкции, заполненной кирпичом⁴.

Фастольф, несмотря на данное ранее обещание, отказался продать Болейну поместье в Гайтоне в шести милях к северо-западу от Бликлинга. Причиной тому, скорее всего, стала растущая между ними неприязнь, вызванная тем, что Болейн систематически задерживал рентные платежи. В 1460 году прадед Анны сделал еще одну попытку купить поместье в Гайтоне у исполнителей завещания Фастольфа, но снова потерпел неудачу. Тогда в начале следующего года он с компаньонами оформил совместную купчую на замок Хивер неподалеку от города Севенокс в графстве Кент. К замку прилагались живописные окрестности, земли и угодья, разбросанные по территориям приходов Хивер и Чидингстоун. Стоимость покупки так и осталась неизвестной. Продавцом был сэр Уильям Файнс, лорд Сэй и Сил. Джеффри Болейн, будучи доверенным лицом лорда по вопросам собственности, сумел повлиять на ход сделки. За собой он оставил замок Хивер. К тому времени, когда другие участники вошли в права владения купленной собственностью, к власти пришел король Эдуард IV. Джеффри также приобрел дома в Сассексе, Норфолке, Кенте и Лондоне, но именно замок Бликлинг прадед Анны Болейн выбрал в качестве дома для своей семьи⁵.

У Джеффри Болейна и Энн Ху было двое сыновей – Томас и Уильям и три дочери – Элис, Изабель и Энн. Томас умер, когда ему было двадцать с небольшим, оставив Уильяма наследником всех владений отца, включая Бликлинг и Хивер⁶. В 1463 году Джеффри Болейн умер, и ему были организованы пышные похороны в церкви Святого Лаврентия в Старом Еврейском квартале у Гилдхолла неподалеку от его дома в Лондоне. Он проявил необыкновенную щедрость, завещав своей вдове большую сумму наличными и по 1000 марок (666 фунтов) каждой из дочерей в качестве приданого; 100 фунтов было пожертвовано приходу церкви Святого Лаврентия и 20 фунтов – церкви в Бликлинге. Специальные пожертвования были сделаны на закупку провизии для тюрем Лондона и лепрозориев, на содержание «больных и убогих» в больницах города и на помощь бедным вдовам. Кроме того, по воле покойного была учреждена стипендия в Кембридже за усердное изучение богословия и молитв и было положено жалованье священнику, который должен был в течение двадцати лет служить по нему мессу четыре раза в год, а в остальное время проповедовать и «нести Слово Божье». То, что оставалось после вышеуказанного распределения, следовало использовать на нужды бедняков, строительство школ для детей и на «другие милосердные и благочестивые деяния». В общей сложности на благотворительность было пожертвовано почти 1000 фунтов (более миллиона фунтов в переводе на современные деньги)⁷.

Уильям Болейн, дед Анны Болейн, некоторое время посещал юридическую школу Линкольнс-Инн³¹, а затем был принят в Почтенное общество торговцев тканями. Получив начальные знания в области торгового права, он какое-то время продолжал отцовский бизнес и торговал сукном, но вскоре отошел от дел и жил на доходы от земельных владений. Он тоже заключил выгодный с точки зрения социального статуса брак, взяв в жены Маргарет Батлер, дочь и наследницу Томаса Батлера, графа Ормонда, богатого англо-ирландского аристократа. Примерно в 1475 году молодая пара поселилась в Бликлинге, где у них родилось десять детей: шесть сыновей и четыре дочери. Их старший сын Томас, который впоследствии станет отцом королевы Анны Болейн, родился в 1477 году. Двое других сыновей, Джеймс и Эдвард, были посвящены в рыцари и служили на неприметных должностях при дворе Тюдоров, пока Анна не заняла видное положение, что в корне изменило судьбу Джеймса. Дочери Уильяма удачно вышли замуж: мужем старшей, Энн, стал сэр Джон Шелтон, богатый землевладелец из Шелтона в Норфолке, местечке примерно в десяти милях к югу от Нориджа, двум другим дочерям в будущем придется сыграть заметные роли в истории семьи⁸.

Женившись на Маргарет Батлер, Уильям заключил на редкость удачный союз, хотя поначалу это выглядело не совсем так, поскольку ее отец выступал на стороне проигравших в сражении при Таутоне в 1461 году и полностью восстановил свою репутацию и заслужил прощение только после битвы при Босворте – тогда Елизавета Йоркская назначила его своим камергером. Вернув себе титул и владения, граф Ормонд обосновался в Эссексе, где ему помимо прочего принадлежали поместья Нью-холл рядом с Боремом и Рочфорд-холл близ Ли-он-Си. В 1491 году он получил официальное разрешение обновить замок, восстановив зубчатые стены крепости, и разбить угодья для охоты на оленей площадью 1000 акров (более 400га)⁹.

Уильям Болейн никогда не стеснялся использовать родственные связи в интересах дела. Женившись на Маргарет Батлер, он одолжил денег своему тестю, чтобы тот рассчитался по долгам, и таким образом инвестировал в свое будущее, получив контроль над частью владений Ормонда. Теми же методами он пользовался и в отношении родственников по материнской линии. Он провел несколько сомнительных сделок, рассчитывая на то, что в 1484 году сможет завладеть их фамильным замком Лутон-Ху в Бедфордшире, поскольку все наследники мужского пола к тому времени уже умерли. Однако он не учел, что у лорда Ху был сводный брат, который являлся законным наследником. В итоге Болейны смогли вступить в права наследства только после его смерти, в 1486 году¹⁰.

Уильям учился и искусству службы при дворе. В 1483 году Ричард III произвел его в рыцари Бани³², однако после сокрушительного поражения и гибели Ричарда в битве при Босворте Болейны быстро переориентировались, проявив лояльность к новой династии на английском троне – Тюдорам. В 1494 году Уильям Болейн присутствовал на церемонии присвоения принцу Генри титула герцога Йоркского; в 1501 году он был в свите принца во время встречи Екатерины Арагонской на Сент-Джордж-Филдс в Саутуарке¹¹.

Томас Болейн, отец Анны, пошел дальше своего отца. Он родился и вырос в Бликлинге и, едва познакомившись с основами юриспруденции, в возрасте двадцати лет уже принимал участие в подавлении Корнуоллского восстания, где плечом к плечу сражался со своим отцом. Примерно в это же время он женился на красавице Элизабет Говард, старшей дочери графа Суррея и его первой жены Элизабет Тилни. Поскольку Говарды представляли одно из старейших аристократических семейств, это был еще один чрезвычайно выгодный брак. Единственное, что омрачало перспективный союз,– за невестой давали весьма скромное приданое, и Болейнам пришлось нелегко в попытках поправить свое финансовое положение¹². Почти достоверно известно, что пара поженилась к 1498 году, поскольку 22 августа этого года, в славную годовщину битвы при Босворте, король Генрих VII, совершая «путешествие по стране» (своеобразные летние каникулы, во время которых король в сопровождении двора в облегченном составе разъезжал по стране по произвольному маршруту, охотился и наносил визиты некоторым своим подданным), проезжал через Норфолк и остановился на ночлег в поместье «мистера Болейна» в Бликлинге. Королевский визит, пусть даже всего на одну ночь, был знаком особой милости и расположения; и о том, что этой чести был удостоен Томас, говорит упоминание о нем как о «мистере Болейне», в то время как его отца обычно называли «сэр Уильям»¹³.

Как только Томас женился, отец уступил ему дом в Бликлинге, а сам переехал в Лутон-Ху. Лишившись доходов от торговли, которые когда-то были серьезным подспорьем для всей семьи, Томас испытывал финансовые затруднения, и время от времени ему приходилось занимать деньги в Лондоне¹⁴. Позже он признавался: «Когда я женился, мы с супругой жили всего на 50 фунтов в год, которые получали от отца на содержание, пока он был жив»¹⁵. Впрочем, в тратах он себя не ограничивал. В 1501 году Томас и Элизабет присутствовали на свадьбе принца Артура. Спустя два года он в свите графа Суррея сопровождал Маргариту, дочь Генриха VII, в Шотландию, где состоялось ее бракосочетание с королем Яковом IV, и присутствовал среди высокопоставленных гостей на «торжественном пиршестве с королевой»¹⁶.

Со вступлением на престол Генриха VIII Томас Болейн все активнее участвует в придворной жизни и пользуется ее благами. Разносторонний, общительный, с большими способностями к языкам, прекрасно владеющий французским, хорошо разбирающийся в искусстве и литературе, знающий толк в лошадях, соколах и хороших винах, он обладал всеми задатками настоящего придворного. Он сопровождал в последний путь Генриха VII в траурном кортеже, одетый в особую ливрею из черной ткани. Накануне коронации нового короля и Екатерины он был удостоен звания рыцаря Бани, а его супруга была назначена фрейлиной королевы¹⁷. Он прекрасно справился с ролью «защитника» в грандиозном рыцарском турнире, организованном в 1511 году в честь рождения маленького принца Генри. А когда малютка умер, он в составе траурной свиты сопровождал крохотный гробик, обитый черной тканью, на всем пути следования по Темзе от Ричмондского дворца до Вестминстерского аббатства¹⁸.

В Бликлинге у Томаса и его жены родилось трое детей: Мэри, Анна и Джордж. Среди биографов Анны до недавнего времени велись ожесточенные споры о датах их рождения. До 1538 года приходские книги, в которых делались записи о рождениях, бракосочетаниях и смертях, не были обязательными и велись нерегулярно. Вплоть до 1560-х годов многие записи в книгах отсутствуют. В церковном приходе Бликлинга метрические книги появились лишь в 1559 году. Только в 2004 году биографы пришли к единому мнению – Анна была младшей из двух сестер. Новые сведения, найденные в библиотеке Куинз-колледжа в Оксфорде и никогда ранее не использовавшиеся в качестве доказательства, способного разрешить давние противоречия, подкрепляют эту точку зрения (см. Приложение 1). С учетом всего вышесказанного удалось установить, что Мэри родилась около 1499 года, Анна – в 1500-м или 1501-м, а Джордж – в 1503-м или 1504-м. Радует то, что хотя бы в отношении Джорджа все сходятся на том, что он был самый младший.

Малышку Анну крестили совсем не далеко от дома – в церкви Бликлинга, в купели у западного портала. Эта купель по-прежнему находится там: она представляет собой восьмиугольную чашу со святой водой, украшенную фигурами восстающих львов³³. Чаша опирается на каменный восьмиугольный постамент с четырьмя фигурами сидящих львов и консолями с изображением ангелов наверху. Анна росла вместе с другими детьми в особняке в Бликлинге примерно до 1505 года, впрочем, если ее память и сохранила какие-то детские впечатления, нам это не известно. Мы можем только представить себе, как она проводила время в окружении сестры, брата, матери, няни или служанок, или рисовать в воображении идиллическую картинку, как трехлетнюю Анну катают на пони по роскошному парку, примыкающему к дому, а за ним, сколько хватает глаз, простираются тенистые рощи и зеленые луга. Мы можем сказать с уверенностью лишь то, что все время, пока Анна жила в поместье, там продолжались строительные работы. Болейны, с присущим им умением обращаться с объектами недвижимости, превратили феодальный замок в просторный особняк с двумя внутренними дворами и длинной галереей. Больше всего нам известно о западном крыле здания, где находились служебные помещения, в том числе расположенные на первом этаже комната привратника в южном конце, два смежных помещения в северном направлении, кухня, две кладовые для хранения продуктов, чулан для посуды и прачечная, а на втором этаже – «угловая комната» и еще десять комнат¹⁹.

В октябре 1505 года в жизни младших Болейнов все резко изменилось: дед Уильям Болейн заболел и за месяц угас в своем поместье в Лутон-Ху. В завещании говорилось, что Томас Болейн, как главный наследник, должен выплачивать своей овдовевшей матери ежегодное содержание в 200 марок (133 фунта). Более того, по распоряжению Уильяма Болейна, «ей полагается собственное жилище, где она сможет проживать вместе со своими слугами, достаточно вместительное, на территории или в самом доме… означенного поместья в Бликлинге»²⁰. Это не очень устраивало Томаса, и он вступил с матерью в переговоры, которые затянулись на семь лет. Тем временем его семья собрала вещи и переехала в Хивер.

Нет никаких сомнений в том, что начиная с Рождества 1505 года детство Анны, а также ее брата и сестры проходило в Кенте. В письме из Хивера, написанном в 1538 году Томасом Болейном, о чем свидетельствует его легко узнаваемый неразборчивый почерк, он вполне определенно утверждает, что живет в «этом месте», то есть в Кенте, тридцать три года – другими словами, с 1505 года²¹. Пользовался ли он расположением в Кенте – вопрос спорный. Судя по свидетельствам тех, кто очевидно пострадал от его попыток рьяно отстаивать свои права на охотничьи угодья, считалось, что он «перегибал палку» и его «недолюбливали»²². Его недоброжелатели утверждали, что и сам он «недолюбливал эти места», что может быть истолковано двояко: возможно, сердцем и душой он оставался в Норфолке, а может быть, ему претило традиционное снисходительное отношение местного населения к тем, кто охотился на чужих землях²³.

Хивер был и остается потрясающей красоты замком XIV века: сравнительно небольшой по размерам, он окружен рвом и живописно спрятан в лесах Кентской пустоши. Внутри замок выглядел заброшенным – в таком виде он достался новым владельцам от семьи Файнс, и Болейнам пришлось взяться за его переделку. Ко времени появления там Анны историческая планировка в прямоугольной главной башне претерпела небольшие изменения, которые коснулись служившей когда-то залом средневекового замка комнаты, ворот, кухни и подсобного помещения. В зале уже были установлены камин и окна, и удалось высвободить место для парадной гостиной, отделив ее от входа специальной перегородкой. Нашлось место и для нескольких отдельных и более удобных жилых комнат. Была построена галерея, к которой вела лестница, для чего в зале и других помещениях северной части башни было установлено потолочное перекрытие, которое позволило использовать пространство под крышей. Амбары и дворовые постройки были вынесены за границы рва – там располагались конюшни и жилье для слуг. Из трех решетчатых подъемных ворот двое сохранились до сегодняшнего дня. Однако подъемный мост из прочного английского дуба, который производит впечатление средневекового, на самом деле – современный: его возвели на смену кирпичного моста, которым пользовались в XVIII–XIX веках и который, в свою очередь, был построен на месте исторического деревянного²⁴.

Мы можем установить имена нескольких семейств, с которыми Болейны поддерживали отношения, когда Анна была маленькой²⁵. Это прежде всего семья Айсли из Сандриджа, а также семья Уилшир из замка Стоун неподалеку от Дартфорда, старинного норманнского поселения, находившегося на возвышенности рядом с главной дорогой, ведущей из Лондона в Дувр. Томас Айсли из Сандриджа, мировой судья³⁴ и отец десяти сыновей и трех дочерей, жил всего в восьми милях от Хивера и общался с отцом Анны главным образом по юридическим вопросам²⁶. Кент он покидал лишь в тех случаях, когда ему требовалась консультация коллег-юристов. В отличие от него сэр Джон Уилшир регулярно ездил в Кале по делам, где исполнял обязанности контролера, оставляя дома в замке Стоун жену Маргарет и дочь Бриджет. Несмотря на большую разницу в возрасте с детьми Болейнов – Бриджет была старше на десять лет,– она так близко сошлась с ними, что Анна позже называла ее «самым близким человеком после матери» и признавалась: «…никого из смертных женщин я не любила так, как ее»²⁷. Когда в 1526 году сэра Джона сразил смертельный недуг, он распорядился похоронить себя в усыпальнице церкви Святого Ботольфа близ Олдгейтских ворот в Лондоне и назначил отца Анны душеприказчиком. В знак дружбы он завещал Томасу Болейну драгоценный перстень, который тот, по его словам, «носил, не снимая, в течение длительного времени»²⁸.

Близкое окружение Болейнов также составляли семейство Чейни из Шерланда на острове Шеппи и семейство Брук, проживавшее в Кобеме, рядом с Грейвзендом, и в замке Кулинг, недалеко от Рочестера. В обоих случаях Болейны состояли с ними в родственных связях. В последнее время родство Болейнов и Чейни оспаривается, однако, судя по надписи на мемориальной дощечке в церкви Бликлинга, Изабель, двоюродная бабушка Анны, была замужем за «Уильямом Чейни, эсквайром, с острова Шеппи в графстве Кент» и была его первой супругой²⁹. Томас Брук, 8-й барон Кобем, долгое время был единственным пэром в Кенте и приходился зятем двоюродной бабушке Анны, Энн Хейдон³⁰. Мы не располагаем документами, которые могли бы указывать на то, что ребенком Анна бывала в гостях в Кобем-холле, однако мы с уверенностью можем сказать, что она ближе познакомилась с Бруками несколько позже и настояла на том, чтобы Энн, жена Джорджа, старшего сына сэра Томаса Брука, сопровождала ее во время коронации³¹.

Однако, пожалуй, теснее всего Болейны общались с семьей Уайетт, жившей в замке Аллингтон в трех милях к северо-западу от Мейдстона. Сэр Генри Уайетт, хранитель Сокровищницы английской короны при Генрихе VIII, а позднее главный управляющий королевскими финансами, чьи владения простирались от Мейдстона на юге до Грейвзенда на севере, впервые познакомился с Болейнами, когда те жили еще в Бликлинге. С 1485 года он скупал земли и поместья в Норфолке и Кенте, а в 1492 году он приобрел и восстановил полуразрушенный замок Аллингтон³². Будучи королевским советником с 1504 года и исполнителем завещания короля Генриха VII, он сблизился с отцом Анны не позднее 1511 года, когда они оба были назначены на должность констебля и смотрителя замка Норидж; в их обязанности входило следить за содержанием узников в тюрьме и обеспечивать их перевозку на место судебного разбирательства и обратно два раза в год³³.

В 1511 году, когда Анне было десять или одиннадцать, Томасу Болейну наконец удалось прийти к соглашению со своей матерью и таким образом наперед уладить вопрос о владении землями, которые перешли бы ей по наследству после смерти ее отца, графа Ормонда, которому тогда уже было за восемьдесят. Хотя граф прожил еще более четырех лет, Томас убедил мать подписать договор, согласно которому в обмен на ее право пожизненного проживания в поместьях Бликлинг и Лутон-Ху ему доставалось в наследство «все, что останется после смерти означенного графа Ормонда», в частности, два лакомых куска в Эссексе – замки Нью-холл и Рочфорд-холл³⁴.

Корыстный характер этой сделки можно объяснить только тем, что Томас Болейн жил не по средствам. Регулярного дохода от поместий явно не хватало, чтобы обеспечить благополучное существование семьи, которая уже обзавелась новыми вкусами и привычками богатой жизни, и ему приходилось постоянно прибегать к операциям с недвижимостью, продавая и сдавая в аренду участки земли, или занимать деньги под залог своей будущей доли от наследства Ормондов. Да, Болейны были богаты, но все же недостаточно. Служба при дворе, конечно, давала определенные преимущества. Должность хранителя меняльной лавки в Кале и в Англии, на которую Генрих назначил отца Анны, приносила ему ежегодный доход в 30 фунтов 6 шиллингов и 8 пенсов. При умелом ведении дел эту сумму можно было повысить до 100 фунтов. Кроме того, Томас Болейн вместе со своим тестем, графом Сурреем, заключили выгодный договор аренды. Однако даже такие королевские милости не могли окупить расходов Болейнов, поскольку суммы, которые Томас Болейн и его жена тратили на роскошную одежду, охотничье и рыцарское снаряжение для сэра Томаса, явно превосходили королевское жалованье³⁵. Семья Болейн жила в роскоши и вращалась в высших кругах, однако во многом зависела от щедрости Генриха. Кроме того, им пришлось подыскать себе достойное жилье в Лондоне, чтобы являться к королю по первому требованию и находиться в столице во время его отсутствия. Точное местоположение этой резиденции неизвестно, но судя по всему, где-то у реки, поскольку Генрих как-то останавливался там на пути в Гринвич. Вероятно, это был дом, который Томас арендовал у администрации Лондона, близ одного из замков Байнардс у лестницы монастыря Блэкфрайерс на берегу Темзы³⁶.

Будущее Анны так или иначе связывали с успехом в высшем свете и замужеством в лучших традициях Болейнов, а значит, ей следовало получить соответствующее воспитание при дворе. Такая возможность представилась весной 1512 года, когда Генрих – весьма неожиданно – отправил ее отца ко двору Маргариты Австрийской в Мехелен с ответственным поручением – заручиться поддержкой императора Максимилиана накануне готовящегося англо-испанского вторжения в Аквитанию. Болейн, благодаря блестящему владению французским языком и завидным познаниям в классической литературе и придворных тонкостях, как нельзя лучше подходил на роль дипломата. Для Генриха успех этой миссии был крайне важен, а для Болейнов, в особенности для Анны, имел судьбоносное значение.

4. Анна: уроки придворного мастерства

Томас Болейн прибыл в Мехелен на третьей неделе мая 1512 года¹. Это был процветающий портовый город на реке Диль, хорошо защищенный рядами рвов и крепостных стен. Дворец Маргариты еще только строился и включал в себя старые и новые здания, составлявшие единый комплекс, именуемый также Савойским двором. К этому времени завершилось строительство части дворца в стиле поздней готики с ромбовидной кирпичной кладкой, крестообразными окнами, башенками и ступенчатыми слуховыми окнами. Уже были начаты работы по строительству библиотеки Маргариты, но к возведению северной части дворца в стиле ренессанс приступили лишь в 1520-х годах². Император Максимилиан, приезжая в Нидерланды, обычно останавливался в более просторном и роскошном дворце Куденберг в Брюсселе, примерно в четырнадцати милях от Мехелена. Большие залы, фонтаны, лабиринт и кунсткамера более отвечали его представлениям об императорской резиденции.

Примерно 28 мая Болейн вместе с сэром Ричардом Уингфилдом, уже имевшим опыт в дипломатических отношениях с Нидерландами, отправились верхом на встречу с Максимилианом, которая должна была состояться тайно. После полагающегося обмена любезностями Максимилиан заговорил о Священной лиге, правда, весьма уклончиво, пообещав вернуться к разговору на следующий день. Вместо этого, как и опасался Генрих, он дал аудиенцию представителям французской стороны и удалился в свои покои³. В отсутствие отца переговоры вела Маргарита. В середине июня Болейн поспешил домой за дальнейшими инструкциями, однако к 26 июня вернулся в Брюссель, куда на время переехал двор Маргариты. На следующий день его вызвали во дворец: он присутствовал на вечерней службе в часовне, а затем наблюдал, как принц Карл Гентский упражняется в стрельбе из большого лука. «Он обращается с луком довольно умело»,– поспешил доложить Болейн Генриху, живо интересовавшемуся всем, что касалось молодого принца, с которым он надеялся в скором времени породниться⁴.

Генрих продержал Болейна и Уингфилда в Мехелене большую часть года. Их дипломатическая миссия завершилась 5 апреля 1513 года. По ее итогам Генрих принял решение вторгнуться в Северную Францию, а Максимилиан дал согласие объединить силы с англичанами, подписав договор о вступлении во вторую Священную лигу под эгидой нового папы Льва X⁵. Через несколько дней после ратификации договора Болейн отправился в Кале. 11 мая он был замечен в порту Кале. К середине месяца он вернулся в Лондон, но вскоре отправился в Хивер, чтобы набрать сотню солдат в авангард Генриха. Во второй половине июня он вместе с отрядом сел на корабль до Кале⁶.

Во время своего пребывания при дворе Маргариты Австрийской Томас Болейн быстро установил с ней непринужденные и доверительные отношения. По его мнению, она была эффектной, уверенной в себе женщиной, которая умело распоряжалась своей судьбой. Она дважды была замужем, в обоих случаях это были браки, продиктованные политическим расчетом, дважды овдовела и, став вдовой во второй раз в двадцать четыре года, с достоинством приняла и несла статус одинокой женщины, а белый вдовий чепец, или койф³⁵, стал символом ее независимого положения, как и девиз, который она выбрала для себя: «Превратности и милости судьбы закаляют женщину» (лат. Fortune Infortune Fort Une). Второй девиз она позаимствовала у герцогов Бургундских: «Пускай ропщут – да здравствует Бургундия!» (фр. Groigne qui groigne et vive Burgoigne)⁷. Она умела расположить к себе иностранных дипломатов, нередко с помощью лукавого взгляда и улыбки. Маргарите определенно нравился Болейн, которого она ценила за проницательность и деловую хватку в переговорах. Когда она предложила ему пари, заявив, что письма Максимилиана о передаче ей полномочий для заключения договора прибудут в течение десяти дней, он быстро принял его, сказав, когда они скрепили спор рукопожатием, что охотно готов ей проиграть. В случае проигрыша Маргарита обещала подарить ему испанского ратного коня. В случае выигрыша ей причитался маленький пони⁸. Она проиграла, и тогда отец Анны набрался смелости и попросил ее об особой милости – взять его дочь на воспитание в качестве одной из фрейлин, на что Маргарита охотно согласилась.

Скорее всего, Анна покинула Хивер и отправилась в Мехелен летом 1513 года. Возможно, на фламандском судне ее сопровождал Клод Бутон, сеньор де Корберон, придворный шталмейстер Маргариты, но во время путешествия за ней наверняка присматривал кто-то из слуг Болейнов, а Бутон лишь представил ее Маргарите. В недатированном письме Маргариты к Болейну, написанном по-французски, которое последний раз видели в архивах Лилля в 1839 году (письмо было частично перепечатано, а оригинал впоследствии утерян), фигурирует имя Бутон. Маргарита пишет: «Ваше письмо мне передал шталмейстер Бутон, который представил мне вашу дочь».

Я очень рада ей и надеюсь, что она встретит здесь такой прием, которым Вы будете довольны. Позаботьтесь о том, чтобы до Вашего приезда между Вами и мной не было иного посредника, кроме нее; я нахожу ее невероятно умной и воспитанной для своего юного возраста и считаю, что я больше обязана Вам за то, что Вы прислали ее, чем Вы можете быть обязаны мне за то, что я приняла ее у себя⁹.

С самого начала Анна выделялась на общем фоне.

Едва ли можно было найти место лучше для изучения французского языка и придворного этикета. Ученичество в Мехелене позволило Анне овладеть этими навыками, ведь у нее была возможность собственными глазами наблюдать за выдающейся женщиной, которая отличалась гибким умом политика и успешно справлялась с обязанностями штатгальтера Нидерландов. Анна смогла в совершенстве освоить французский, поскольку именно на нем в основном общались при дворе Маргариты, а также сумела разобраться с правилами этикета, научилась жить по этим правилам и усвоила, как подобает разговаривать с королевскими особами. Здесь она узнала, как следует одеваться, поскольку Мехелен был центром европейской моды. Именно здесь она начала учиться играть на лютне и вирджинале³⁶. Она также обучалась придворным танцам, в особенности тем, которые были популярны на костюмированных балах и маскарадах¹⁰.

Сама Маргарита провела при французском дворе десять самых ярких и незабываемых лет жизни. В возрасте трех лет она была помолвлена с будущим королем Франции Карлом VIII, а когда ей исполнилось одиннадцать и она еще училась в Нидерландах, он вероломно нарушил брачный договор. Затем ее выдали замуж сначала за инфанта Хуана Арагонского, а затем за Филиберта II, герцога Савойского. Хотя, как и Генрих, она была враждебно настроена по отношению к Франции, именно во Франции в юные годы она научилась красиво одеваться, правильно себя вести, рисовать карандашом и красками, писать стихи, танцевать, петь и играть на лютне¹¹.

Щедрая покровительница искусств, она собрала богатейшую коллекцию, куда вошли картины, гобелены, предметы декоративно-прикладного искусства и предметы религиозного культа, изделия из венецианского стекла, ценные книги, рукописи и одно из самых ранних собраний этнографических артефактов Нового Света. Коллекция насчитывала 100 гобеленов, более 50 скульптур и около 200 живописных полотен, среди которых были шедевры Яна ван Эйка, Рогира ван дер Вейдена, Ганса Мемлинга, Яна Госсарта и Иеронима Босха. Знаменитый художник из Нюрнберга Альбрехт Дюрер, которого она удостоила личной экскурсии во время его визита в 1520–1521 годах, был глубоко потрясен увиденным. Он надеялся получить особо ценный альбом рисунков итальянских художников из ее коллекции и был крайне расстроен, когда его ожидания не оправдались. Она заказывала мотеты³⁷ для своей часовни у самого Жоскена Депре, чье имя было известно всей Европе. В ее библиотеке хранились книги из Италии, Испании, Франции, Савойи, Германии и Фландрии; в общей сложности насчитывалось 380 томов в переплетах, причем из них только 12 печатных изданий, остальные – рукописные, многие были богато иллюстрированы. Рыцарские романы и беллетристика были представлены в 50 книгах, остальное – сборники песен, различные руководства по танцам, охоте и военному искусству, философские сочинения и книги греческих и римских авторов. Примерно четверть коллекции составляли книги духовного содержания: около 30 иллюстрированных часословов, чинопоследования богослужений, включавшие тексты Священного Писания, псалмы и молитвы, предназначенные для разного времени суток. Многие книги были в бархатных переплетах с золотыми застежками. Несколько таких книг хранилось в спальне Маргариты, где их даже разрешалось читать фрейлинам¹².

За исключением Анны, юные фрейлины (фр.filles d’honneur) и камеристки в свите Маргариты были из Германии, Франции, Испании и Нидерландов. В недавно обнаруженном списке придворных значится фамилия Бюллан (фр. Bullan)¹³ – так называли Анну Болейн при дворе Маргариты. Королева, желая, чтобы девушки могли продолжать свое образование, разрешала им присутствовать на уроках своих племянниц – Элеоноры, Изабеллы и Марии, будущих королев Португалии (и позднее Франции), Дании и Венгрии. Девушки проводили вместе время за работой, спали в общей спальне и повсюду сопровождали Маргариту, куда бы она ни отправилась. Старшей над ними была Анна, графиня ван Хогстратен, супруга Филиппа де Лалена, правителя герцогства Гелдерн. Ее заместительницей была некая «мадам де Верней», личность которой установить не удалось. По придворному уставу, который был переиздан в 1525 году на основе образца, бывшего в ходу во времена пребывания Анны в Мехелене, жалованье мадам де Верней составляло 200 турских ливров в год (примерно 22 000 фунтов сегодня). Девять фрейлин получали от 50 до 100 ливров, две главные камеристки – 30 ливров (3300 фунтов), остальных Маргарита вознаграждала по своему усмотрению¹⁴.

Известно немало примеров, когда девочки возраста Анны становились камеристками или фрейлинами при королевских и герцогских дворах. В 1509 году Элизабет Стаффорд, старшая дочь герцога Бекингема, была принята в свиту Екатерины Арагонской, когда ей исполнилось двенадцать, хотя обычно ко двору допускали в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Мы узнаем об этом из письма Максимилиана, в котором он напоминает своей дочери об обещании, данном им некогда дону Диего де Геваре, дворцовому эконому принца Карла, принять его племянницу в ее свиту. Теперь, когда девочке исполнилось тринадцать лет, наступило время выполнить обещание – об этом его и просит дон Диего. В этой связи можно предположить, что год рождения Анны – 1500-й, не позже, впрочем, мы не можем утверждать наверняка. Испанец по происхождению, дон Диего де Гевара ранее служил экономом при дворе Филиппа Красивого и Хуаны Кастильской. Именно он подарил Маргарите знаменитый «Портрет четы Арнольфини» работы ван Эйка, на котором изображен Джованни ди Николао Арнольфини, более известный как Джанино, со второй женой. Эту картину, которая и по сей день считается образцом фламандской живописи и одним из самых известных и интригующих произведений школы Северного Возрождения, Маргарита обожала и в описи своей коллекции сделала пометкуung tableau fort exquis – «в высшей степени изысканное произведение» (фр.). Она очень бережно относилась к ней и приказала изготовить створки, которые должны были запираться на замок, чтобы лучше сохранить картину. Вполне возможно, Анна могла не раз ею любоваться¹⁵.

Из общего числа тех, кто прислуживал Маргарите, а их было около 150 человек, лишь немногие жили вместе с ней во дворце. Ее фрейлины и камеристки были в числе привилегированных. Остальные жили в городе и являлись на службу рано утром, когда ворота Савойского двора открывались, и уходили вечером до закрытия ворот, однако около полудня по традиции все обедали во дворце¹⁶. Поскольку главный зал не мог вместить всех одновременно, сначала обедала Маргарита, и, если при дворе находились почетные гости или послы, их приглашали разделить с ней трапезу. Далее в порядке очередности, установленном в соответствии с занимаемым положением, обедали остальные придворные. Фрейлины и камеристки обедали и ужинали вместе. Ежедневно на их питание отпускалось 34 буханки хлеба, шесть бутылок вина, три больших куска говядины на кости, три куска вареной баранины и два жареной, три тушки курицы или шесть цыплят. В их рационе также присутствовали разнообразные супы и изделия из теста, сыры, овощи и фрукты. По желанию питание можно было разнообразить таким же количеством утиного и гусиного мяса, дичью или голубями, свининой и так далее. Как это было принято при королевских дворах и в домах аристократии, во время Великого поста, по пятницам и в другие постные дни вместо мяса к столу подавались рыбные блюда. На Пасху и в другие торжественные и праздничные дни стол был богаче¹⁷.

Все во дворце подчинялось строгой дисциплине. Только наделенные особыми полномочиями могли лично общаться с Маргаритой и допускались в ее внутренние покои. Правила предписывали точное количество шагов для каждого ранга придворных, которые они должны были сделать, приветствуя гостя. Камергерам не полагалось передавать свои полномочия другим, а сама Маргарита зорко следила за придворными дамами. Очень важно было правильно вести разговор и держать себя в соответствии с установленными нормами: девушкам не разрешалось болтать и флиртовать с молодыми камергерами и пажами. Даже куртуазные игры, в которых Маргарита была весьма искусна, должны были вестись строго по правилам. В одном из стихов она наставляет молодых фрейлин и камеристок, как следует принимать ухаживания кавалеров¹⁸:

 
Довериться тому, чьи льстивы речи?
Мадмуазель, подумайте о тех,
Кто угодил в расставленные сети.
В словах обманщика нежнейшие напевы,
Какие не слетали с уст сентиментальной девы.
Довериться ему?
В его манерах тысяча уловок,
Чтобы к греху невинность подвести.
После чего он будет равнодушно
Взирать на деяния свои.
Довериться ему?¹⁹
 

Вскоре после своего приезда Анна отвечает на одно из писем отца по-французски: она пишет очень простым и понятным языком. Письмо написано в местечке Тервюрен – «Вёр» или «Ла Вёр», как его называет Анна. Это французское название парка площадью 700 акров (более 280га) неподалеку от Брюсселя²⁰. Там находилось поместье с охотничьими угодьями, куда Маргарита выезжала летом со своим племянником, принцем Карлом, и его братьями и сестрами. Максимилиан провел в Тервюрене лето 1512 года, а в 1513 году туда вновь приехала Маргарита²¹.

В письме к отцу (оригинальный французский текст письма содержит столько грамматических ошибок, что его перевод очень условен) Анна пишет:

Сэр, из Вашего письма я поняла, что Вы желаете, чтобы я предстала при дворе женщиной добродетельной и благонравной. Вы говорите, что королева соблаговолит беседовать со мной, и я не могу не радоваться при мысли о том, что мне предстоит говорить с такой мудрой и добродетельной особой. Я буду еще усерднее учиться говорить по-французски, особенно потому, что Вы сами всегда призывали меня к этому, и я собственноручно заверяю Вас, что приложу все силы, следуя Вашим наставлениям. Сэр, я прошу простить меня, если мое письмо плохо написано, ибо, уверяю Вас, правописание рождается исключительно в моей голове, а буквы пишутся лишь моей рукой. Самонне оставил меня сочинять письмо в одиночку, чтобы никто другой не узнал, что я Вам пишу… Я обещаю Вам, что в основе моей любви – сила столь огромная, что она никогда не угаснет. И я заканчиваю свое упражнение(mon pourpens), смиренно предавая себя Вашей милости. Написано в Вёре Вашей кроткой и послушной дочерью,

Анной де Буллан³⁸²².

Слово, которое иногда вызывало определенные трудности в расшифровке, скорее всего, следует понимать какpourpens, что в переводе с французского могло означать «великие мысли», «усердие», «изучение», «задание» или (если речь шла об учебе) «письменное упражнение». В этом случае становится понятным то, о чем она говорит в своем письме. Стандартный метод обучения иностранным языкам на продвинутом уровне предполагал написание эссе на заданную учителем «тему», в то время как новичкам предлагалось упражняться в написании писем, поскольку эпистолярный жанр легче всего усваивался, и новичку было проще начинать именно с него. Поначалу содержание писем диктовалось учителем, и, похоже, это было первое письмо, которое Анне разрешили составить самостоятельно. Она называет имя своего учителя – Самонне (или, возможно, Симонне или Симмонет). Почти нет сомнений в том, что это мужчина, поскольку, как известно, в 1510 году по рекомендации Максимилиана человек с таким именем был нанят для принца Карла, чтобы обучать его стрельбе из лука. Похоже, этот Самонне или Симонне, не будучи учителем французского, время от времени преподавал язык молодым девушкам, которые, прибывая ко двору в Мехелене, не владели французским или изъяснялись на нем не слишком хорошо²³.

Следует подробнее остановиться на строчке из письма Анны: «Вы говорите, что королева (la reine) соблаговолит беседовать со мной». Принято считать, что здесь говорится о планах Болейна устроить дочь по ее возвращении в Англию при дворе Екатерины Арагонской, где фрейлиной была ее мать. Однако это может относиться и к Маргарите, чей титул штатгальтера Нидерландов приравнивался к королевскому, хотя, строго говоря, официально она была эрцгерцогиней. Самое примечательное в этом письме – дата. Почти нет сомнений в том, что Анна написала его во время пребывания в Тервюрене в 1513 году, откуда Маргарита со своими придворными дамами отправилась в Лилль на встречу с Максимилианом и Генрихом после падения Теруана²⁴.

Позднее, в ходе торжеств, посвященных капитуляции Турне, на которых несомненно присутствовала и Маргарита с фрейлинами, Анна едва ли могла пропустить слухи о произошедшей там скандальной истории. Чарльз Брэндон, слишком увлекшись куртуазными играми, к тому же поощряемый Генрихом, скомпрометировал Маргариту. Она была настолько смущена и оскорблена его несдержанным поведением, что выразила свое негодование в письменной форме. В XIX веке архивисты перепутали страницы этого обличительного документа, причем некоторые страницы пропали, однако уцелевшие фрагменты откровенного признания говорят о том, что Брэндон перешел черту: сначала он посмел дотронуться до Маргариты, а потом, когда она попросила его остановиться:

он встал передо мной на колени и, продолжая говорить, как бы играючи, снял с моего пальца кольцо и надел на свой, и показал его мне, я обратила это в шутку и сказала ему, что он вор… Я много раз просила его вернуть мне кольцо, поскольку оно было слишком известно. Но он плохо меня понял²⁵.

В куртуазных ритуалах обмен украшениями, незначительными сувенирами или «знаками любви» (англ.tokens) имел большое символическое значение²⁶. Такой подарок подразумевал, что дама отдает свое сердце возлюбленному. Маргарита сильно рассердилась, когда Брэндон якобы не понял ее просьб вернуть кольцо, ведь он мог достаточно сносно общаться на французском, когда ему это было нужно. Кольцо оставалось у него до следующего дня, пока она не обратилась за помощью к Генриху, необдуманно предложив обменять кольцо на браслет, который она всегда носила. Однако браслет был не менее компрометирующим подарком: Брэндон не преминул бы похвалиться тем, что ему обещано право обладания. Хуже всего было то, что после этого Генрих проявил неуместное любопытство, поинтересовавшись, не говорит ли их обмен знаками любви о намерении Маргариты разделить с Брэндоном постель²⁷.

Похоже, ни Генриху, ни Брэндону не доводилось ранее общаться с женщиной, которая сама контролировала свою жизнь: они были сбиты с толку ее общительностью, решив, что за этим стоит сексуальный подтекст, а не просто светское кокетство. Генрих отнюдь не собирался наказывать Брэндона, напротив, по возвращении в Англию Брэндону был пожалован титул герцога Саффолка – король удостоил своего друга самого высокого дворянского звания. В этот же день тесть Томаса Болейна, Томас Говард, за победу при Флоддене получил титул 2-го герцога Норфолка, а одному из его восьми сыновей, еще одному Томасу, достался отцовский титул графа Суррея – это неслучайное совпадение должно было подготовить почву для брака Брэндона и Маргариты. Эффектное возвышение Брэндона дало повод придворным и жителям Лондона заключать денежные пари по поводу предполагаемой даты свадьбы. Во время праздничного турнира 1514 года, организованного в честь Майского дня, Генрих и новоиспеченный герцог принимали вызов от всех желавших сразиться, при этом Брэндон поднимал копье в честь «дамы сердца, Маргариты Австрийской» и был одет в ее цвета. Эта самонадеянность еще сильнее разозлила Маргариту, и она потребовала от Генриха покончить с глупыми слухами. Раздосадованный король нехотя подчинился²⁸.

Внезапно наступившее охлаждение в англо-габсбургских отношениях положило преждевременный конец пребыванию Анны при дворе Маргариты Австрийской. Когда Максимилиан без предупреждения расторг помолвку принца Карла и Марии, младшей сестры Генриха, обесценив таким образом главное дипломатическое достижение Генриха VII, англичане обвинили Максимилиана в предательстве. К этому времени приготовления Марии к свадьбе шли полным ходом. Был заказан гардероб невесты, назначена свита, отданы распоряжения об организации турниров, которые должны были состояться в Кале в честь церемонии бракосочетания²⁹. 6 июля 1514 года Маргарита предупредила Максимилиана о том, что, если свадьба не состоится, Генрих может переметнуться на сторону Франции³⁰.

Ее предостережение оказалось небеспочвенным. Не прошло и месяца, как Мария отвергла Карла. А всего неделю спустя страдающий подагрой, беззубый, но при этом знающий толк в любви, равно как и в изящных искусствах, король Франции Людовик XII, которому на тот момент было 52 года, а это значит, что он был старше Марии почти в три раза, потерпел поражение в Италии и попросил руки Марии, предложив в качестве приданого миллион крон. Она должна была стать его третьей женой. Прошло уже полгода с тех пор, как он овдовел после смерти второй жены – неукротимой Анны, герцогини Бретонской. Первый брак с Жанной де Валуа был аннулирован после того, как он добился ее согласия уйти в монастырь.

На фоне угрозы войны, которую мог развязать Фердинанд II, папе Льву Х был необходим мир между Францией и Англией, поэтому 7 августа Генрих подписал брачный договор, а уже 11 августа были оглашены его условия. Мария, выходя замуж за Людовика, становилась первой английской принцессой на троне Франции. На следующий день на ложе рядом с раздетой Марией возлег Людовик Орлеанский, герцог де Лонгвиль, доверенное лицо короля Франции; он был в колете, однако одна нога «была обнажена от середины бедра вниз», и ею он дотронулся до ее ноги – этот символический жест означал ее согласие на супружескую жизнь с королем³¹. Впрочем, все это не ослабило враждебный настрой Генриха по отношению к Франции. Всего лишь год назад он, следуя примеру Генриха V, завоевал Теруан и Турне. Сейчас он заключил мир так же, как когда-то поступил его герой, подписав брачный договор, который прочно связывал его династию с французской короной³².

14 августа, находясь в свите Генриха в Гринвиче, отец Анны пишет письмо Маргарите Австрийской. Обращаясь к ней «многоуважаемая и досточтимая дама» (фр.très chère et très redoubtée dame), он выражает надежду на то, что она с радостью воспримет известие о желании сестры Генриха, «мадам Марии, королевы-консорта Франции» иметь при себе его дочь, юную Булен (фр. la petite boulain), и он смиренно просит «досточтимую даму» дать разрешение Анне вернуться в сопровождении «его людей» (фр. avec mes gens), которых он за ней послал. Это письмо Болейна никто не видел с 1895 года, когда оно было продано на аукционе Sotheby’s в Лондоне, однако судя по расшифровке, сделанной и опубликованной еще в то время, он был обескуражен и потрясен неожиданным поворотом событий, о чем свидетельствует несколько неуклюжий язык письма, что было несвойственно Томасу Болейну, прекрасно владевшему французским. Похоже, одна только «досточтимая дама» была способна спасти его от гнева Генриха, который требовал, чтобы пожелания его сестры были удовлетворены. «Этому требованию я не мог не подчиниться и не мог придумать, как отказать,– сетует он,– и только такую многоуважаемую и досточтимую даму, как вы, смею просить, в случае если ей будет угодно, отпустить мою дочь и позволить ей вернуться»³³.

Нетрудно догадаться, почему сестра Генриха пожелала видеть Анну в своей свите. Поскольку Мария брала уроки у Джона Полсгрейва, одного из самых авторитетных учителей в Англии, а ее наставницей была француженка Джейн Попинкур, то она умела неплохо читать по-французски, однако устной речью владела недостаточно свободно³⁴.

С тех пор как копия письма Болейна появилась в открытом доступе, биографы Анны пытаются проследить маршрут ее передвижений в следующие несколько месяцев. Большинство полагает, что она поспешила вернуться в Англию. Считается, что 2 октября она уже присоединилась к фрейлинам новой королевы Франции, сев на корабль, отправлявшийся из Дувра³⁵. В таком случае она должна была оказаться на борту одного из судов, следовавших через Ла-Манш в Булонь, и попасть в сильнейший шторм. Стихия разбросала суда по всему проливу: одно из них потерпело кораблекрушение у побережья Франции, и несколько сотен людей утонуло. Флагманскому кораблю удалось сохранить курс, однако зайти в гавань Булони он не смог, поэтому сестра Генриха и ее свита были доставлены на берег в шлюпках³⁶. Далее дамам пришлось проехать верхом или в каретах около пятидесяти миль до Абвиля, где 9 октября 1514 года состоялась свадебная церемония. Список присутствовавших на бракосочетании, согласно рукописи, найденной в Париже в 2004 году, подтверждает, что сестра Анны Мэри Болейн принимала участие в церемонии³⁷.

Имя Анны, однако, не упоминается.

5. Франция в центре внимания

Маргарита Австрийская не могла получить письмо от Томаса Болейна с просьбой вернуть его дочь ко двору, поскольку ее не было ни в Мехелене, ни в Брюсселе. 19 августа 1514 года она отправилась за пятьдесят миль в Берген-оп-Зом на заседание Генеральных штатов³⁹¹. Возможно, посланники Болейна застали ее там, хотя вряд ли. Но даже если так, и она пошла им навстречу и отпустила Анну, у той не хватило бы времени, чтобы вернуться в Англию и подготовиться к новой жизни при французском дворе².

По утверждению некоторых биографов, вместо того чтобы вернуться в Хивер к семье, Анна, прибыв в Дувр, пересела с одного корабля на другой и вместе со свитой Марии 2 октября отправилась во Францию. Был ли отец Анны в Дувре? Если да, то это добавляет убедительности упомянутому выше предположению: если отец был там, у Анны не было столь острой необходимости возвращаться домой, чтобы увидеться с родными. Современник тех событий историк Эдвард Холл, автор наиболее полной и достоверной хроники царствования Генриха VIII, утверждает, что это так, однако в списке имен, на котором он основывает свое утверждение, значится имя сэра Томаса Ботрима, а не Болейна³. Убедительных доказательств того, что Анна вместе со своей старшей сестрой села на корабль, отправлявшийся через Ла-Манш, нет. Одного лишь желания сестры Генриха иметь в своей свите юную Булен (фр. la petite boulain) было недостаточно, чтобы Анна тут же его исполнила. Косвенное указание на то, что Анна могла быть на том корабле, впервые появляется в стихотворном повествовании о жизни и смерти Анны под названием «История английской королевы Анны Буллан» (La histoire de la royne Anne Boullant d’Angleterre) Ланселота де Карля (или Карле), который служил секретарем у французского посла в Лондоне Антуана де Кастельно⁴. Стихотворение начинается так:

 
Марию Тюдор, принцессу английскую, ведет во Францию путеводная нить,
Чтоб браком своим с Людовиком союз двух монархов скрепить,
В роли фрейлины с ней земли Англии покинула Анна Болейн.
При дворе в блеске модных зал
Поведение Анны снискало немало похвал.
Благодарно она внимала словам многоопытных дам,
Во всем подражать им старалась, разумная не по годам.
И во французском она преуспела —
Усердие и прилежание сделали свое дело⁵.
 

Де Карль мог бы рассказать много интересного о последних днях Анны, поскольку жил тогда в Лондоне. Однако подробной информацией о ее юных годах он не располагал, так как прибыл в Англию в мае 1535 года, вскоре после приезда туда Антуана де Кастельно. Все, что он мог поведать об Анне до этого времени, было основано на слухах и домыслах.

Имя Анны отсутствует в официальном списке фрейлин новой королевы Франции. Людовик лично проверял этот список: на одном экземпляре стоит его подпись «Луи» (фр.Loys), а дата проставлена уже «английской» рукой⁶. На следующий день после свадьбы он отдал распоряжение отправить назад в Лондон всех, чье присутствие при дворе он посчитал нежелательным. В списке значится некая «мадемуазель Болейн» (фр. mademoiselle Boleyne), чья кандидатура была одобрена, и она осталась во Франции, однако это была не Анна⁷. Недавние находки в Париже не оставляют в этом никаких сомнений. В архивах Франции сохранилось два экземпляра официального списка всех, кто прибыл из Англии в услужение королевы Марии (фр. Officiers domestiques de la Reyne Marie d’Angleterrе) за три месяца с 1 октября по 31 декабря 1514 года. В обоих списках в числе молодых фрейлин (фр. demoiselles) упоминается Мари Булон (фр. Marie Boulonne) с жалованием 240 турских ливров (порядка 26 600 фунтов на сегодняшние деньги). Мари, но не Анна⁸.

Рассказывали, что Людовик при виде прелестной молодой невесты «облизывался и сглатывал слюну», а в день свадьбы пребывал в «игривом расположении духа»⁹. 5 ноября сестра Генриха была коронована в базилике Сен-Дени бенедиктинского аббатства Святого Дионисия в пригороде Парижа и торжественно въехала в столицу на следующий день. Среди сопровождавших ее была и Мэри Болейн.

Однако спустя всего одиннадцать недель со дня свадьбы произошли значительные перемены. В канун нового 1515 года, незадолго до полуночи, Людовик умер, предположительно из-за излишних стараний в спальне. Двадцатилетний Франциск, герцог Валуа, граф Ангулемский и муж пятнадцатилетней Клод, старшей дочери Людовика XII, был провозглашен королем Франциском I.

Спустя пять дней после смерти Людовика в Брюсселе было зачитано письмо Максимилиана, в котором говорилось, что пятнадцатилетний принц Карл теперь может лично осуществлять управление Нидерландами¹⁰. Так всего за одну неделю политический ландшафт Европы полностью изменился.

Через несколько месяцев Анна уже точно находилась во Франции и служила фрейлиной при дворе королевы Клод. Тому есть неоспоримое доказательство, обнаруженное в архивах Лондона, которое оставила сестра Клод, Рене, младшая дочь Людовика XII, впоследствии вышедшая замуж за Эрколе II д’Эсте, герцога Феррары, и дожившая до почтенного возраста. В 1559 году она овдовела и вернулась во Францию, где встретилась с сэром Николасом Трокмортоном, который на тот момент был послом Елизаветы I в Париже. Когда он приехал в Орлеан, Рене рассказала ему, что хорошо знала мать Елизаветы, Анну Болейн, поскольку общалась с ней «в ее бытность фрейлиной при дворе… королевы Клод»¹¹.

Но когда и как Анна приехала во Францию? Ей безусловно потребовался бы сопровождающий, поскольку в то время молодые женщины ее статуса не путешествовали в одиночку. Дороги и гостиницы, где можно было нанять лошадей и остановиться на ночлег, были небезопасны. Ответ на этот вопрос дают события, происходившие в Париже после восшествия на престол Франциска I. После смерти Людовика его вдова удалилась в отель Клюни – резиденцию аббатов Клюни на южном берегу Сены. Затворничество было продиктовано ритуалом, который французы называют «белый траур» (фр.deuil blanc). Укутанная с ног до головы в белое покрывало поверх обычного черного траурного платья, она проводила дни в уединении и полумраке спальни с затемненными окнами до тех пор, пока не стало ясно, что она не беременна будущим наследником. Только тогда парижский парламент смог подтвердить законность королевского титула Франциска.

Во всяком случае, так все должно было происходить. Правда, все это время в резиденцию Клюни наведывался Чарльз Брэндон, новоиспеченный герцог Саффолк, который прибыл в Париж для участия в турнирах в честь коронации Франциска. Получив отставку у Маргариты Австрийской, он ничуть не растерялся и переключился на Марию, или, возможно, это она имела на него виды. Ходили слухи, и небезосновательные, что они пылали друг к другу такой страстью, что, как только Людовик упокоился в гробу, они ринулись в спальню, где наконец смогли свободно предаться страстной любви. На второй неделе февраля 1515 года любовники тайно обручились. Официально во Франции об их помолвке было объявлено через месяц – таков был отвлекающий маневр Саффолка¹².

Для герцога такие ухаживания и женитьба на Марии были сопряжены со смертельным риском, поскольку Генрих как-то взял с него клятву, что он никогда не осмелится пойти на такое. Томас Уолси, как всегда хорошо обо всем осведомленный, почувствовал, что иметь эту пару в качестве союзников – отличная возможность укрепить свою власть, и, написав за Марию покаянное письмо, настоял на том, чтобы она переписала его своей рукой и отправила брату. При этом он предупредил Саффолка, что Генриху будет мало простых слов: король захочет «получить клятвенное заверение в Вашей искренности» и «убедиться, что ни за что на свете (даже будучи раздираемым дикими лошадьми) Вы не нарушите своей клятвы». «Будь прокляты слепая привязанность и тайная страсть, которые привели к этому»,– заявил Уолси, ибо Саффолк, по его мысли, был «в величайшей опасности, которая могла грозить простому смертному»¹³.

Следуя наставлениям Уолси, герцог уладил дела, согласившись отдать Генриху всю посуду и драгоценности из приданого Марии, которые только удастся отвоевать у Франциска, а также большую сумму наличными и половину денежного содержания в 55 000 турских ливров, положенного Марии как вдовствующей королеве Франции. В конце концов деньги сделали свое дело, и Саффолк заслужил помилование¹⁴.

Специальным посланником, который должен был отправиться во Францию, чтобы сообщить Франциску о том, что Саффолк прощен, Генрих назначил Томаса Болейна. Незадолго до этого, в празднествах по случаю Рождества 1514 года при дворе Генриха, отец и мать Анны исполняли главные роли в рождественской пантомиме¹⁵. «Несколько затянувшийся» визит Болейна в Париж описан французским мемуаристом Робером де Ламарком, сеньором де Флеранжем⁴⁰, однако долгое время этому эпизоду не придавали особого значения¹⁶. Дипломатическая миссия Болейна не принесла больших успехов, за некоторым исключением: Мария и Саффолк покинули Париж в середине апреля и вернулись домой. Однако Болейн преуспел в другом: ему удалось пристроить Анну фрейлиной при дворе королевы Клод¹⁷. Если бы Анна уже находилась во Франции, приехав туда из Дувра или из Мехелена в сопровождении людей отца, это бы означало, что она просто перешла от служивших Марии фрейлин в свиту королевы Клод. Но если это не так и если представить, что Анна приехала в Хивер слишком поздно и не успела отправиться во Францию в свите Марии, то вполне вероятно, что отец, собираясь с дипломатической миссией во Францию, взял ее с собой, твердо уверенный в том, что она уже больше не вернется к Маргарите, а у него есть шанс воспользоваться своим положением и убедить Франциска взять дочь к себе¹⁸. Как бы то ни было, Анна была доставлена в Париж и заняла место при французском дворе.

Должно быть, Париж произвел на Анну глубокое впечатление. В 1510-х годах там было более многолюдно, чем в Лондоне: население французской столицы составляло около 200 000 человек, в то время как в Лондоне проживало не более 80 000. Разумеется, Париж был значительно больше Мехелена или Брюсселя. На острове Сите посреди реки Сены располагалась самая старая часть города. В восточной части острова возвышался собор Парижской Богоматери, а в западной находился дворец Консьержери, старый королевский замок, в котором в то время заседал парижский парламент и суд. Здание Сорбонны со знаменитым факультетом богословия, а также многочисленные типографии и книжные лавки, окруженные средневековой стеной, находились на левом берегу. Путешественников из Англии особенно впечатляло то, что Париж был «застроен с большим вкусом и расположен удобнее», чем Лондон. Улицы тоже были узкими, но запахи нечистот и сточных вод раздражали не так сильно¹⁹.

Когда Анна поступила на службу к королеве Клод (они были одного возраста), та уже была беременна первым ребенком. Про королеву говорили, что она довольно мила и добра, приятна в обхождении, умеет красиво говорить, но при этом отмечали, что она не блещет красотой, склонна к полноте и ниже среднего роста. Так же как и ее горячо любимая и рано ушедшая мать, Анна Бретонская, Клод пользовалась популярностью у простого народа. Говорят, именно в ее честь была названа слива сорта ренклод (фр.reine claudes). Молодая королева ревностно отстаивала свою индивидуальность, и Анна запомнила, что знаки и эмблемы с начальной буквой ее имени – латинской С – были повсюду: на стенных панелях, потолках и каменной кладке в ее апартаментах, на золотой и серебряной посуде, на кофрах и сундуках, ими были украшены ее книги и рукописи. Эти знаки вскоре стали такими же узнаваемыми, как гранат и монограмма К Екатерины Арагонской. Символами королевы Клод были пронзенный стрелой лебедь, горностай, а также веревочный пояс монахов францисканцев с тремя узлами (фр. cordelières) и армиллярная сфера – астрономический прибор, широко применявшийся в астрологии и служивший символом того, что предметы видимого мира есть отражение мира невидимого.

В отличие от отношений Генриха и Екатерины, в которых в тот период еще царила любовь, союз Франциска и Клод был основан скорее на уважении и партнерстве и иногда омрачался взаимным недоверием. Клод была единственной наследницей семейных владений, которые включали Блуа, Бретань и часть герцогства Миланского. Франциск женился на Клод не по любви, а руководствуясь династическими интересами²⁰. Отношение Клод к мужу лучше всего иллюстрируют две вещи: она охотно мирилась с его любовными похождениями, но упорно отказывалась дать ему ключ от великолепной библиотеки в ее любимом дворце в Блуа, бдительно охраняя от посягательств мужа уникальную коллекцию книг и гобеленов, принадлежавшую ее матери²¹.

Когда Франциск стал королем, его мать Луиза Савойская, которая была старше Клод на 23 года, вошла в состав Тайного совета и являлась его членом до самой смерти. На время своего отсутствия Франциск предпочитал оставлять в качестве регента именно Луизу, а не Клод. Он доверял матери безоговорочно, а она вела независимую дипломатическую политику и держала двор в своей власти, причем во дворце она всегда занимала покои рядом с покоями сына. Пользуясь своим положением, она действовала как проницательный и жесткий политик; пуская в ход острый ум, а иногда, если этого требовала ситуация, и ядовитый язык, она могла направить политику сына в нужное ей русло, нередко наперекор тем советам, которые он получал от советников-мужчин.

Не меньшим влиянием при дворе пользовалась сестра Франциска, Маргарита Ангулемская⁴¹. Высокая и стройная, она очаровывала всех своей живостью и остроумием. Как и ее мать, она была проницательным и разносторонним политиком, хотя не таким жестким, как Луиза. Она обладала трезвым умом и острым взглядом, способным ухватить то, что происходило в придворных кругах, и проанализировать обстановку, дабы дать отпор хитрым махинациям амбициозных и алчных придворных-мужчин. Тогда, в свои двадцать с небольшим, она уже несколько лет была замужем за Карлом IV, герцогом Алансонским, за которого вышла в семнадцать лет. Герцог не отличался большим умом и редко покидал свою вотчину, за исключением военных кампаний – он не докучал Маргарите, и она могла преспокойно забыть о нем. Она живо интересовалась литературой, богословием и искусствами и сама была наделена литературным даром, который в будущем принесет ей признание за острое ироничное и порой даже едкое чувство юмора²².

Луиза и Маргарита – две исторические фигуры, которые решительным образом опровергают мнение о том, что женщинам в патриархальном обществе не было места во власти. Королева Клод, безусловно, уступает им как политик, однако и ей нельзя отказать в умении отстаивать свои убеждения²³. Восприимчивая и впечатлительная, Анна оказалась в мире, где женщины обладали властью и пользовались этим, каждая по-своему. Увиденное стало для Анны настоящим откровением: она получила уникальную возможность наблюдать за тем, как женщины могут прокладывать себе путь, умело лавируя в потоке дворцовых и внешнеполитических интриг. Этот опыт помог ей полностью изменить мировоззрение и собственную жизнь. Она не могла не сравнивать то, что видела во Франции, с порядками, существовавшими в Англии, где не было принято, чтобы женщины занимались политикой, где Генриху никогда не пришло бы в голову просить совета у своей сестры Марии и где Екатерина все больше предпочитала проводить время в уединении со своими фрейлинами в молитвах и чтении духовной литературы, заниматься вышивкой или развлекаться пением, танцами и музыкой менестрелей, играть в шахматы и иногда в карты, а в дождливую погоду проводить время во дворце за игрой в шары или кегли из слоновой кости²⁴.

Двор королевы Клод был меньше, чем у ее мужа, однако насчитывал около 120 человек. Свиту возглавляла первая почетная дама (фр.première dame d’honneur) Жилетт д’Асинье, супруга знатного бретонского дворянина, далее следовало двенадцать замужних придворных дам (фр. dames de l’hôtel), а за ними – незамужние девушки и молодые фрейлины (фр. filles et demoiselles d’honneur), дамы-камеристки (фр. femmes de chambre), горничные (фр. filles de chambre) и прочие служанки, которые прибирались в комнатах, отвечали за починку белья, занимались детьми и стирали. Среди молоденьких фрейлин Анна, наверное, не раз встречала дочь д’Асинье – Мари, с которой они поступили на службу примерно в одно время. Возможно, она также была знакома с Жилетт де Жиньи, девушкой менее знатного происхождения, которую королева Клод обеспечила приданым, когда та выходила замуж²⁵.

От внимания Анны не могло ускользнуть и то, что французский придворный протокол отличался от английского. В обеих странах покои королевы-консорта во дворцах находились отдельно от покоев короля, однако правила этикета существенно отличались. Во Франции придворные обоих полов имели беспрепятственный доступ как в приемный зал (фр.chambre à parer), так и в личные покои (фр. chambre de retrait) королевы, в то время как при дворе Екатерины в ее покои без специального приглашения мог заходить только ее супруг, а из прочих мужчин – лишь родственники и придворные ее свиты. Во Франции мужчинам было запрещено входить в спальню королевы или, в зависимости от архитектуры дворца, в отдельное помещение в глубине ее личных покоев, где располагался письменный стол, дрессуар (фр. dressoir) с золотой и серебряной посудой и стояли пуфики, на которых обычно сидели фрейлины. Там, вдали от посторонних глаз, королева Клод, по примеру своей матери, собирала фрейлин и придворных дам, и такие собрания мужчины пренебрежительно называли «дамским советом»²⁶.

Стараясь во всем подражать матери, Клод проявляла особую заботу о своих фрейлинах и старалась, чтобы они получали образование, отвечающее требованиям придворной жизни. Особенно ценным экспонатом в ее библиотеке в Блуа было роскошное издание сочинений доминиканского монаха Антуана Дюфура «Жизнеописания знаменитых женщин» (Vies des femmes célèbres), которое и сейчас считается одним из сокровищ культурного наследия Франции и хранится в музее Добре в Нанте. В книге были собраны 91 биография знаменитых женщин, включая Жанну д’Арк, каждая из которых, за небольшим исключением, могла послужить примером добродетельной жизни и образцом для подражания тем, кто хотел добиться власти и влияния.

Для обучения самой Клод в свое время был нанят целый штат придворных. Среди них была фрейлина Анна де Гравиль, которую с полным правом можно назвать представительницей протофеминизма. Она брала за основу классические сюжеты, написанные мужчинами о мужчинах, и переписывала их, представляя в качестве главной героини женщину как личность, которая имеет право распоряжаться своей жизнью, протестовать против волокитства мужа и даже выходить замуж по собственному выбору²⁷. Среди сочинений, переделанных ею для Клод в то время, когда Анна состояла при дворе,– баллада по мотивам стихотворения ХV века на тему куртуазной любви «Безжалостная красавица» (La belle dame sans merci) Алена Шартье, героиня которого отказывается уступать ухаживаниям кавалера. Еще одно сочинение – «Роман о двух влюбленных друзьях Паламоне и Арсите» (Beau romant des deux amans Palamon et Arcita)– французская адаптация эпической поэмы Джованни Боккаччо «Тезеида» (Teseida delle nozze d’Emilia), в которой рассказывается о любовном соперничестве двух друзей из Фив, Паламона и Арсита, влюбленных в прекрасную и мудрую Эмилию. В экземпляре первого тома, который хранится сейчас в Национальной библиотеке Франции, на развороте слева изображена королева Клод, сидящая на троне в окружении своих фрейлин²⁸.

Во Франции, как и в Мехелене, успешно работали многие художники и музыканты. Клод специально наняла портретиста Франсуа Клуэ, чтобы тот запечатлел ее детей в карандаше (а возможно, и в красках). Как и ее супруг, она была большим знатоком и ценителем итальянской и франко-бургундской школы живописи. Среди картин, подаренных королевской чете папой Львом Х в 1518 году, Клод получила полотно Рафаэля «Святое семейство, или Большое Святое семейство Франциска I», на котором изображены младенец Иисус, Мария, Иосиф, святая Елизавета, младенец Иоанн Креститель и два ангела. Сейчас картина находится в Лувре. Последовав этому примеру, венецианцы обратились к Себастьяно дель Пьомбо, считавшемуся лучшим живописцем Рима после Микеланджело и Рафаэля, и заказали ему картину «Встреча Марии и Елизаветы». В настоящее время полотно является частью коллекции Лувра, хотя изначально оно предназначалось для «вечного пребывания в покоях христианнейшей королевы Франции». Вполне вероятно, что Анна видела обе эти картины, поскольку уже жила во дворце, когда их привезли. Мы можем даже предположить, что она видела и какие-то картины Леонардо да Винчи, который, как известно, провел последние годы жизни в замке Кло-Люсе, недалеко от города Амбуаза, где он поселился в 1516 году по приглашению короля Франциска, назначившего ему ежегодную пенсию 500 ливров²⁹.

Ланселот де Карль, который, судя по всему, был лучше осведомлен о жизни французского двора, нежели английского, отмечал, что при дворе королевы Клод Анна в совершенстве овладела тонкостями придворного этикета:

 
Изящество ее манер достойно всех похвал.
Никто не видел англичанку —
Француженку всяк узнавал.
Она прекрасно танцевала, пела,
И безупречной речь ее была.
Игра на лютне услаждала душу
И чреду печальных дум долой гнала³⁰.
 

По сохранившимся источникам довольно трудно определить, каких музыкантов нанимали для Клод, а каких – для Франциска. Скорее всего, они играли для обоих. Однако имя одного из них тесно связано с Клод – Жан Мутон, чьи произведения были хорошо известны Анне³¹. Находясь во Франции, она приобрела рукописный сборник, включавший в себя 39 мотетов на латыни и пять песен на французском. Чьей-то рукой на сборнике была сделана надпись «Госпожа Анна Болейн и ныне так» (англ. M^res [Mistress] A. Bolleyne nowe thus), а затем следует изображение трех нотных знаков со штилями, направленными вверх, и одного нотного знака большей длительности со штилем, направленным вниз. (Считается, что выражение «и ныне так» (англ. nowe thus⁴²)– девиз семьи Болейн; символический смысл нотных знаков пока остается неразгаданным.) Восемь или девять произведений в этом сборнике принадлежат Жану Мутону, три популярные песни Клодена де Сермизи были добавлены позже, примерно в 1520 году³².

Наверняка Анна задумывалась о том, что Клод относительно легко смирялась с многочисленными любовными похождениями мужа. Для Екатерины Арагонской в первые годы брака измены мужа еще не представляли большой проблемы, поскольку в то время на счету Генриха их было куда меньше. В 1510 году поговаривали о его ухаживаниях за Анной Гастингс, одной из сестер герцога Бекингема, а летом 1515 года, когда Екатерина была беременна, он завел роман с Джейн Попинкур. По всей видимости, ему это быстро надоело, потому что примерно через год он отправил ее назад во Францию, заплатив ей 100 фунтов (100 000 фунтов в пересчете на современные деньги), и она получила должность при французском дворе, став воспитательницей дочерей Франциска³³.

Если для Генриха существовали определенные запреты, ограничивавшие его сексуальную свободу, то для Франциска таковых не было, и он не скрывал этого, регулярно появляясь на придворных балах в образе любвеобильного бога Юпитера. Его первая фаворитка Франсуаза де Фуа появилась при дворе в июне 1516 года. Сначала она была одной из придворных дам королевы Клод, но по настоянию Франциска поднялась до звания первой почетной дамы (фр.première dame d’honneur) с жалованьем 1200 ливров, что в три раза превышало денежное вознаграждение остальных придворных дам. Помимо официальных любовниц у Франциска была группа «особо приближенных дам», сопровождавших его на охоте, дабы возбудить его сексуальный аппетит³⁴.

Клод довольно быстро усвоила, что сохранить достоинство в ее положении можно только не поддаваясь чувству ревности. Гарантией незыблемости ее положения была принадлежность к королевской династии и ее плодовитость. Родив семь детей примерно за такое же количество лет брака, она упрочила свои позиции. Поскольку ее союз был браком по расчету, она понимала, что ей вряд ли стоит протестовать против измен мужа. Какой смысл в том, чтобы изводить себя ревностью и лишиться тех благ, которые она имела в статусе королевы?

К тому же она нашла пример для подражания. Если Франциску было угодно выступать в роли Юпитера, то она избрала для себя образ Эсфири, добродетельной жены ветхозаветного царя Артаксеркса, чья преданность, верность и чистота контрастируют с дурными поступками мужчин. Выбор Клод был неслучаен: Эсфирь служила примером высокой нравственности и для ее матери. В роскошном, богато украшенном издании «Жизнеописаний знаменитых женщин» Дюфура, принадлежавшем Клод, есть цветная миниатюра, выполненная парижским художником-иллюстратором Жаном Пишором, на которой Эсфирь в облике французской королевы в окружении фрейлин склонилась в молитве перед троном Артаксеркса, в то время как он касается ее золотым скипетром, как бы признавая ее неуязвимость³⁵.

У королевы Клод были земельные владения, высокое положение, дети, любимый дворец в Блуа с богатой библиотекой, коллекцией гобеленов и других драгоценных предметов искусства – большего ей было не нужно, и большего она не желала.

6. Фрейлина королевы

В отличие от Генриха VIII, чей двор в зимние месяцы размещался в одной из так называемых «постоянных резиденций» вдоль Темзы и всегда был готов принять короля со свитой, а летом сопровождал его во время поездок по стране, Франциск I выезжал чаще и на более дальние расстояния по всей Франции. Когда королева Клод покидала Париж, она, как правило, отправлялась в свое излюбленное место – долину Луары. Там вместе с фрейлинами она останавливалась в Блуа или Амбуазе, в одном из двух старейших замков (см. Приложение 2). Можно с уверенностью говорить о том, что жизнь Анны полностью зависела от Клод, поскольку иного места пребывания, кроме как при дворе королевы, у нее не было. Там, где находилась Клод, была и Анна. Есть мнение, что Анне по наследству досталась недвижимость в приходе Бри-Конт-Робер в двадцати милях от Парижа или в местечке Брии-су-Форж между Парижем и Шартром, но это не более чем домыслы¹.

Первая длительная поездка Анны началась в 1515 году вскоре после ее приезда в Париж. 24 апреля Франциск, Клод и Луиза Савойская со штатом придворных отправились в Блуа: сначала они спускались по Сене на королевских барках, а потом ехали в каретах и верхом до Луары, медленно катившей воды меж вольготно раскинувшихся берегов. Сойдя на берег 23 мая неподалеку от Блуа, они торжественно проехали через город и поднялись в замок, окруженный прекрасными садами и террасами².

Спустя две недели Франциск уехал. Ему не терпелось оставить свой след на политической карте Европы, вернув власть в Милане. В этой связи он отправляется в военный поход через Альпы. Регентом он назначает свою мать, Луизу Савойскую, и оставляет беременную Клод с фрейлинами в Блуа, где 8 августа королева рожает дочь, которую в честь бабушки назовут Луизой³. Франциск быстро добрался до Пьемонтской равнины и направился к Турину. Перейдя через реку Тичино, французское войско разбило лагерь у Мариньяно (сегодня этот городок называется Меленьяно) на подступах к Милану. В масштабном сражении 13–14 сентября между силами Франциска и швейцарским войском, которое состояло на службе антифранцузской коалиции, герцог Миланский Массимилиано Сфорца потерпел поражение и был взят в плен, а Франциск получил во владение большие области Пьемонта и Ломбардии. Прекрасно понимая, что власть над этими землями можно удержать только при поддержке Святого престола, он отправился в Болонью, чтобы встретиться с папой Львом Х и восстановить с ним отношения, ущерб которым в свое время нанес Людовик XII, ставший одним из организаторов собора в Пизе⁴³. В историческом мирном договоре с папой – конкордате⁴⁴ – Франциск согласился на восстановление верховенства власти папы во Франции при сохранении королевской юрисдикции в решении спорных вопросов, касающихся церкви, кроме того, он дал обещание поддержать папу в крестовом походе против Османской империи, если Бог подарит ему сына.

Обсуждая победу с французским послом в Лондоне, Генрих не скрывал своего недовольства. Екатерина, напротив, проявляла дальновидность. Ее отец, Фердинанд, был уже далеко не молод, и после его смерти ее племяннику Карлу по наследству полагались владения, прилегающие к ранее полученным им Нидерландам, а также Испания. Екатерина полагала, что маятник политических сил в Европе вновь качнется в сторону Испании и Габсбургов, Франция же утратит свой политический вес⁴.

В конце октября Клод и Луиза Савойская, с нетерпением ожидавшие возвращения Франциска, покинули долину Луары и вместе с двором (Анна была в числе фрейлин) и экипажами, нагруженными багажом, двинулись в путь в надежде встретить короля в Марселе или в Экс-ан-Провансе. Сделав по пути несколько остановок в Лионе, Оранже и Авиньоне, они посетили гробницу святой Марфы, сестры Лазаря, которого, согласно Евангелию от Иоанна, Христос воскресил из мертвых⁵. По-прежнему не имея новостей от Франциска, они отправились в Экс, древнюю столицу Прованса. По пути они посетили место, где покоились останки двух жен-мироносиц, известных тем, что они присутствовали при распятии Христа: Саломии и Марии Иаковлевой. К концу года жена и мать Франциска I уже были в Сен-Максимен-ла-Сент-Бом, где находилась усыпальница Марии Магдалины – третьей из жен-мироносиц, присутствовавших при распятии. Примостившийся у подножия горного хребта, этот город со средневековой базиликой стал местом паломничества с того самого времени, как там был обнаружен склеп, в котором находился череп святой.

Войдя в базилику, Клод и Луиза в сопровождении фрейлин спустились в склеп и принесли молитвы перед останками святой. Клод была настолько тронута увиденным, что сделала щедрое пожертвование – в течение десяти лет на нужды храма должны были выделяться 200 ливров в год. Следующий день Клод посвятила осмотру грота или пещеры, в которой святая провела свои последние дни; эта пещера находилась на верху скалы, и Клод взбиралась туда в течение двух часов по уступам заросшей лесом крутой тропы, которую поспешно привели в порядок местные работники, готовясь к приезду монарших особ. Там Клод снова проявила щедрость, пожертвовав средства находившемуся поблизости доминиканскому монастырю и на строительство ворот к пещере⁶.

Совершенные поездки побудили Луизу обратиться к францисканскому капеллану Франсуа де Мулену де Рошфору с тем, чтобы он изучил существовавшие легенды о Марии Магдалине и проверил, насколько правдоподобно все, что рассказывали о ее деяниях. Среди чудес, якобы совершенных по молитвам святой, упоминается освобождение узников из тюрьмы, исцеление от слепоты, спасение от кораблекрушения и обещание вечного спасения даже после неправедной жизни. Опасаясь браться за столь крамольное дело, де Мулен обратился к своему учителю, богослову Жаку Лефевру д’Этаплю⁴⁵, который считается зачинателем евангелической Реформации во Франции. Он смело занялся расследованием и, сверив свои находки с текстами из Евангелия, пришел к выводу, что Мария Магдалина – скорее всего, собирательный образ, воплотивший в себе несколько персонажей, а приписываемые ей чудеса – в значительной степени выдумка. В Амбуазе и Париже Лефевр встречался с Клод и Луизой. В этих беседах, которые носили характер импровизированных семинаров, участвовал также его протеже, Дени Брисонне – епископ-реформатор из Сен-Мало, старший брат почитаемого Лефевром кардинала Гийома Брисонне, тоже известного скептическим отношением к чудесам святых. Весь двор был занят бурным обсуждением темы, и Анне даже не нужно было специально подслушивать, потому что, пока Лефевр или Брисонне вели богословские беседы в покоях королевы, ее фрейлины сидели там же, удобно расположившись на пуфиках. Все увиденное и услышанное в дальнейшем сформирует ее отношение к реформам, а в своих взглядах на религию она всегда будет опираться на пример Франции⁷.

В период между 1517 (когда Мартин Лютер обнародовал свои 95 тезисов⁴⁶) и 1519 годами Лефевр опубликовал свое главное сочинение, дискредитировавшее библейские рассказы о чудесах святых. Луиза спасла его от преследования инквизиторов Сорбонны, которые сочли его открытия еретическими. В это же время Клод оказывает покровительство другому последователю Лефевра, Луи Шантеро, который становится ее духовником. Миниатюрный рукописный молитвенник со множеством иллюстраций, который Клод заказала для своей младшей сестры Рене, тоже свидетельствует о том, что она разделяла идеи чистого христианства, проповедовавшего возврат к евангельским текстам. Очень скоро, став убежденным реформатором, Клод начала проявлять живой интерес к религиозным реформам, происходившим в жизни Франции. Узнав о скандалах в двух женских монастырях бенедиктинского ордена в Йере и Жерси, она дважды писала в парламент Парижа о необходимости подготовки к реформам самих монахинь, ибо только в этом случае Франция обретет благо «истинной силы молитвы и обращения к Богу». Примерно через неделю, вернувшись из Сен-Максимен-ла-Сент-Бом, она пишет снова, выражая недовольство тем, что до сих пор не получила ответа. В 1516 году она завершила реформирование доминиканского аббатства Святого Петра в Лионе, начатое еще ее матерью. А в 1521 году она перестроила августинский женский монастырь Сен-Жан в Блуа, монахини которого, называвшие себя «вероникийками»⁴⁷, занимались обучением женщин⁸.

Незадолго до того, как Анна покинула Францию в декабре 1521 года, сестра Франциска Маргарита встала на защиту Гийома Брисонне, который в то время был епископом Мо. Она вступилась за группу его последователей, широко известную как круг Мо (фр.Cercle de Meaux), чтобы защитить их от преследователей из Сорбонны, пообещав, что будет распространять их истинное учение среди тех в своем окружении, кто «жаждет этого». Идеи Лефевра также не оставили ее равнодушной⁹.

Сторонники Лефевра видели свою задачу в том, чтобы прививать живую веру людям непосвященным. Веру следовало искать не в выдуманных историях о чудесах или ритуалах, таких как традиционное паломничество и поклонение святыням, но в чтении Евангелия и посланий святого Павла. Не соглашаясь с постулатом церкви о том, что только в благочестивых делах лежит путь к спасению, они утверждали, что гораздо важнее добрые помыслы и внутренние мотивы того, кто приносит дары. По убеждению Лефевра, любовь к ближнему должна быть наполнена жизненной энергией – только тогда она становилась проявлением истинно живой внутренней веры. Это означало доступность духовной литературы в печатных и рукописных изданиях, проповедование истинного учения, финансирование школ, создание сиротских приютов, изменение уклада монастырской жизни, более совершенные системы оказания помощи бедным, обеспечение более гуманных условий содержания в тюрьмах, изменение законов и прощение врагов¹⁰.

Впрочем, время этих перемен наступит еще не скоро. Пока же, проведя десять дней в Сен-Максимен-ла-Сент-Бом, дамы поспешили в Систерон, где 13 января 1516 года они приветствовали возвращение Франциска. Затем все отправились в короткую поездку в Марсель – старейший портовый город Франции, где 22 января состоялся торжественный въезд короля-победителя, в честь которого жители устроили пышную процессию с участием около 2000 детей, одетых в белые одежды. На следующий день не менее торжественно в город въехали Луиза и Клод в сопровождении придворных дам и фрейлин. После этого Клод посетила еще одно популярное место паломничества – базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард в Марселе, где она до наступления сумерек молилась Деве Марии о рождении сына¹¹.

На обратном пути из Марселя Клод и ее свита остановились в Лионе, где она получила важное известие: скончался старый король Фердинанд, и принц Карл по праву наследования становился королем всей Испании¹². Клод почтила память Фердинанда траурной мессой. К началу апреля она снова была в положении. Вместе со своими фрейлинами она удалилась во дворец в Блуа, потом переехала в Амбуаз, где находилась до конца октября, когда у нее родилась дочь, которую назвали Шарлоттой. Анна уже дважды становилась свидетелем того, что вместо ожидаемого дофина Франции у королевы рождались девочки, однако это совсем не тревожило Франциска. Он уже лелеял планы выдать замуж свою старшую дочь Луизу, которой было всего пятнадцать месяцев, за Карла¹³.

После рождественских празднеств, новогодних увеселений и обмена подарками в камерной обстановке приемного зала королевского дворца Франциск вновь заговорил о коронации Клод. Церемония была отложена из-за второй беременности королевы, и вот теперь дата была назначена. Торжества должны были состояться в воскресенье 10 мая 1517 года в аббатстве Сен-Дени, после чего королева должна была с полагающимися ей почестями въехать в Париж. Во время церемонии Анна вместе с другими фрейлинами сидела в галерее, откуда был виден алтарь. В день торжественного въезда в Париж она ехала в одном из трех экипажей, замыкавших процессию, которые были украшены геральдическими знаками Клод¹⁴.

Въехав в ворота Парижа, кортеж проследовал по улице Сен-Дени до собора Нотр-Дам, а оттуда в королевский дворец, где королеву ожидал банкет. Процессию возглавляли монахи и духовенство в сопровождении трубачей и герольдов, шагавших стройными рядами плечом к плечу, за ними следовала королевская гвардия лучников и арбалетчиков, одетых в короткие серебряные плащи. В разных местах по ходу шествия были установлены подмостки, на которых актеры разыгрывали живые картины, а их содержание объяснял рассказчик (фр.expositeur)¹⁵.

У ворот Сен-Дени по дороге к западной части города, где была назначена первая остановка королевской процессии, разыгрывались сцены, посвященные деяниям ветхозаветных женщин. Для этих сцен Клод выбрала своих излюбленных героинь: Сарру, Рахиль, Ревекку, Девору, Лию и, конечно, Эсфирь. Фигуры на заднем плане изображали королеву Клод в окружении этих библейских образцов добродетели, а снизу на них в восхищении взирали монахини, в роли которых выступали актеры, воплощавшие четыре главные добродетели (благоразумие, справедливость, мужество и умеренность). Картина казалась завершенной, но вдруг, к удивлению всех присутствовавших, из облачка, нарисованного на холсте, изображавшем небо, вылетел механический голубь и возложил корону на голову королевы; голубь был символом Святого Духа, а сама сцена повторяла тему коронования Девы Марии на небесах¹⁶.

На банкете в большом зале дворца королеву, сидевшую за столом в окружении знатных кавалеров и дам, развлекали игрой на трубах, гобоях и других духовых инструментах, причем для музыкантов была специально сооружена галерея. После более сотни разнообразных блюд на стол были поданы десерты, изготовленные в форме эмблемы Франциска – саламандры и эмблемы Клод – горностая. Кульминационный момент наступил, когда Клод приказала внести большой кувшин для вина, до краев наполненный золотыми монетами, и вручить его герольдам, которые стали расхаживать по залу и с криком «От королевских щедрот!» бросать монеты в толпу. После маскарада и других развлечений королева наконец встала из-за стола и покинула зал в сопровождении фрейлин. Для Анны, принимавшей участие в торжествах, этот день стал незабываемым¹⁷.

Спустя некоторое время королевская чета отправилась в продолжительное турне по Пикардии и Нормандии¹⁸. В начале сентября Клод с фрейлинами провела восемь дней в замке Гайон неподалеку от Лувье. Этот замок-дворец построил недавно скончавшийся кардинал Жорж д’Амбуаз на месте старой крепости, для этого он нанял архитектора из Вероны, а священника и садового дизайнера – из Неаполя. Замок стал одним из первых строений французского Ренессанса и великолепным образцом этого стиля. В центре внутреннего двора находился удивительной красоты фонтан, выполненный генуэзскими скульпторами. Для справки отметим, что строительство нового королевского дворца в Блуа с величественной лестницей и крытыми галереями в стиле итальянского архитектора Браманте так и не было закончено до момента отъезда Анны из Франции¹⁹.

В октябре Франциск и Клод три недели гостили у невестки Клод, Маргариты Ангулемской в Аржантане. Анна даже если и не была лично знакома с Маргаритой, то во всяком случае не раз видела сестру Франциска, которая довольно свободно разъезжала, проводя время то у себя дома, то в резиденциях Луизы или Клод. Женщины часто проводили время вместе, особенно когда Франциск пропадал на охоте. Анна, безусловно, видела Маргариту на коронации Клод, а возможность поговорить лично впервые могла представиться в Аржантане²⁰.

Как и ее тезка Маргарита Австрийская, Маргарита Ангулемская знала цену как внешнего блеска, так и изнанки придворной жизни. Она тоже была страстной любительницей книг и заказывала богато иллюстрированные издания Библии, часослова, старинные рукописи, обожала поэзию и живопись (как и Анна), и ее с полным основанием можно назвать одной из первых представительниц протофеминизма. Достаточно лишь упомянуть, что она была автором новелл (фр.nouvelles) и стихов, в которых открыто высказывала честные суждения об отношениях полов. Многие ее произведения были написаны уже после отъезда Анны из Франции, однако у нас есть веские основания полагать, что ее суждения о мужчинах, о романтических отношениях, которые она высказывает в своих новеллах, сложились гораздо раньше. В частности, известно, что еще во время пребывания Анны во Франции Маргарите докучал своими ухаживаниями Гийом Гуфье, сеньор де Бонниве и Буаси, особо приближенный короля Франциска и адмирал Франции, который даже пытался изнасиловать ее²¹.

Маргарита в своих сочинениях совершенно четко дает понять, что правила для мужчин и женщин в любовных отношениях никогда не были одинаковыми. Она считает, что для мужчин существует лишь два способа завоевать любовь (фр.amours): соблазнение и грубая сила. В обоих случаях для женщины это тупиковая ситуация. С одной стороны, их отцы, мужья и другие родственники мужского пола желают видеть их целомудренными девушками и верными женами, с другой – конечная цель ухаживаний «покорного слуги» (фр. serviteurs) (то есть кавалера или поклонника на языке куртуазной любви) – добиться от дамы сердца физической близости, невзирая на то, замужем она или нет. Женщинам приходится постоянно быть начеку и искать поддержки и нравственной опоры в религии. Но и здесь необходимо соблюдать осторожность. Священники, братья какого-либо ордена и монахи могут представлять не меньшую опасность, чем светские кавалеры: нередко они приходят в спальню к женщине или выслушивают ее в исповедальне лишь затем, чтобы воспользоваться тайной исповеди и уединенностью обстановки. Они ничем не лучше обычных насильников, а может быть, даже и хуже, потому что знают, что никто не поверит женщине, которая посмеет обвинить в этом священника, – утверждает Маргарита и видит в этом еще один способ социального давления на женщин с целью заставить их подчиняться мужчинам.

Не менее уязвима женщина и в любви: истинная любовь не может долгое время оставаться в тайне, особенно если любовники не проявляют должной осмотрительности и осторожности. Женщинам редко удается сохранить высокие моральные принципы. Находясь при дворе, женщинам следует избегать отношений, в которых любовь могла бы так сильно завладеть ими, что ее будет трудно скрыть; они должны усмирять свои чувства, дабы не стать предметом всеобщего порицания. Умение притворяться – лучшая защита женской репутации²².

11 октября на импровизированной церемонии в парке замка Аржантан, на которой присутствовала и Анна, Франциск пожаловал своей сестре в самостоятельное владение герцогство Берри. Хотя многие современные биографы Маргариты опускают этот факт, он вполне достоверен: полный текст королевского указа сохранился, и он свидетельствует о том, что король утвердил Берри как герцогство-пэрство (фр.duché-pairie), чтобы его сестра единолично носила столь высокий титул, дававший ей право присутствовать на заседаниях как совета короля, так и Тайного совета (фр. conseil secret). Пожаловав Маргарите герцогский титул, король признал за ней правовой статус, обычно являвшийся мужской привилегией, которой мог бы пользоваться брат короля. Это наглядный пример взаимодействия мужского и женского в политической жизни Франции. Что еще более примечательно, в тексте указа о предоставлении Маргарите в единоличное владение герцогства Берри оговаривается, что это право не распространяется на ее супруга, равно как и содержание в 24 000 ливров, назначенное Маргарите. Ничто из увиденного или прочитанного Анной во Франции не свидетельствовало с такой ясностью о том, что женщина может так высоко подняться в мире, где правят мужчины²³.

К Рождеству королевский двор вернулся в Амбуаз – это было связано с очередной беременностью Клод²⁴. На этот раз Франциск не скрывал желания, чтобы у него родился сын. Он был решительно настроен просить помощи у Бога и отправился в паломничество, пройдя пятнадцать миль пешком в обитель Святого Мартина в Туре. Его молитвы были вознаграждены – 28 февраля 1518 года в пять часов пополудни Клод родила здорового мальчика²⁵.

При крещении младенцу было дано имя Франциск, а папа Лев Х стал его крестным отцом, от имени которого на церемонии присутствовал его племянник, двадцатипятилетний Лоренцо, герцог Урбинский, однако король Франциск желал отпраздновать и другой повод. Уже с Нового года его послы в Риме обсуждали условия династического брака, который скрепил бы конкордат, заключенный с папой в Болонье в 1516 году. План Франциска был осуществлен 2 мая: племянник папы Лоренцо, уже страдавший сифилисом, заключил брак с Мадлен де ла Тур д’Овернь, двадцатилетней кузиной Франциска в присутствии короля и королевы Клод²⁶. Свадебные торжества, устроенные в большом зале дворца в Амбуазе, превратились в роскошный праздник с угощениями и танцами, продолжавшимися до двух часов ночи. Далее начались турниры, длившиеся более месяца и завершившиеся потешным боем и воображаемой осадой крепости, правда, из пушек стреляли по-настоящему, и в результате случайно было убито несколько участников²⁷.

Рождение французского дофина послужило для папы поводом напомнить Франциску о его клятве присоединиться к крестовому походу против турок-османов. Лев также обратился за поддержкой к Генриху, чем не преминул воспользоваться Уолси, который ввел всех в заблуждение несбыточными обещаниями, преследуя единственную цель – использовать создание мирного союза, чтобы вновь поставить Англию в центр европейской политики. Разговоры о крестовом походе вскоре стихли, однако Уолси под предлогом подготовки к нему начал понемногу склонять как более сильные державы, так и государства послабее к заключению Договора о всеобщем мире⁴⁸²⁸.

Видя, как Уолси гнет свою дипломатическую линию, папа Лев отправил ему на помощь в качестве чрезвычайного посла (или полномочного представителя) в Лондоне кардинала Лоренцо Кампеджи. В тот момент единственным препятствием на пути к миру была деятельность прежде никому не известного Мартина Лютера, тридцатитрехлетнего монаха-августинца и профессора университета в Виттенберге, который в 1517 году обвинил папство и католическую церковь в злоупотреблениях полномочиями и заявил, что человек искупает грехи и спасается лишь собственной верой во Христа. Вскоре после того, как он прибил свои «95 тезисов» к дверям церкви с намерением устроить научный диспут, копии документа появились в Лондоне, где наделали много шуму, а потом и в Париже. Генрих, который уже знал о еретических сочинениях Лютера от епископа Лондона Катберта Тансталла, одного из своих советников и посла при дворе Карла, начал готовить себя к роли заступника папы. Франциск же пока не догадывался, что Лютер мог представлять серьезную угрозу²⁹.

В начале июня 1518 года Анна в составе свиты королевы Клод отправилась в Бретань. Задержавшись больше месяца в окрестностях Анже, где охотился Франциск, на первой неделе августа они прибыли в Нант³⁰. 8 августа Клод были торжественно вручены ключи от города – она получила их из рук совсем юной девушки, которую несли в хрустальной вазе двое актеров, изображавшие львов, после чего королевская чета вместе с присоединившейся к ней Луизой Савойской триумфально въехала в город. У жителей Бретани существовала традиция – приветствуя приезд сюзерена, дарить ему живого горностая в ошейнике, украшенном драгоценными камнями. Однако жители Нанта, опасаясь, что горностай может укусить, подарили Франциску модель корабля из серебра с позолотой весом 16 фунтов 8 унций. Судя по весу, это было украшение для стола, имевшее символическое значение: пока их король стоит у руля этого корабля, его подданным не страшны никакие бури. Эта метафора была известна с древних времен: в свое время Платон, описывая стиль правления в Афинской республике, тоже воспользовался ею, сравнив управление кораблем с управлением государством, и Анна запомнила это сравнение. Луиза получила в подарок от жителей Нанта двенадцать кубков с крышками, тонко расписанных киноварью. Клод подарили сердце из чистого золота весом 3 фунта, которое держали в воздухе два золотых горностая³¹.

По сохранившимся отчетным документам Нанта подарки обошлись городской казне в 2615 ливров, в то время как годовой бюджет составлял около 5000 ливров. Клод, понимая, что стоимость полученного ею подарка значительно превышает возможности горожан, вежливо поблагодарила их и вернула дар в качестве пожертвования городу. В отличие от своего супруга она имела безупречную репутацию, поскольку занималась благотворительностью и была известна богоугодными поступками. Позже, когда Франциск потребовал от жителей Нанта 22 000 ливров на военные расходы, они, вспомнив о щедрости и великодушии Клод, попросили ее походатайствовать за них, и Франциск отозвал свое требование³².

Высокие гости задержались в Нанте на некоторое время, а затем направились в Ренн, откуда Франциск пустился в дальнейший путь без жены и матери. Клод, Луиза и их фрейлины провели два месяца в замке Плесси-де-Вер неподалеку от Ансени. Клод нуждалась в отдыхе – она снова была беременна. Здесь их застало печальное известие: ее дочь Луиза, которую они не взяли с собой, а оставили в Амбуазе, умерла (в возрасте трех с небольшим лет).

По условиям Нуайонского договора⁴⁹ маленькая Луиза была помолвлена с Карлом. Теперь крушение планов Франциска открывало возможности для Генриха и Уолси. Первым делом они убедили папу Льва назначить Уолси папским легатом (эта привилегия будет в дальнейшем обновляться в 1519 и 1521 годах, а в 1524 году станет пожизненной). Получив верительные грамоты, подтверждающие его полномочия, Уолси вместе с Лоренцо Кампеджи огласил текст Договора о всеобщем мире на торжественной мессе, состоявшейся в воскресенье 3 октября в соборе Святого Павла. В соответствии с дополнительными договоренностями Франция получала назад город Турне за 600 000 золотых крон, а также объявлялась помолвка французского дофина, которому было девять месяцев, и дочери Генриха, двухлетней принцессы Марии³³.

В Париже уже были назначены официальные церемонии, сопутствующие заключению договора, и к началу декабря Клод со свекровью вернулись в столицу. В соборе Нотр-Дам Франциск произнес клятву и вместе с Клод торжественно пообещал соблюдать условия дополнительных соглашений. Затем во внутреннем дворе Бастилии состоялось пышное празднество, на котором Франциск был представлен как герой-победитель. Эти события сильно взволновали Анну, поскольку ей предстояло встретиться с отцом, которого она не видела более трех лет и который присутствовал на торжествах в качестве одного из шести послов Генриха. Делегацию возглавлял пожилой Чарльз Сомерсет, 1-й граф Вустер, потомок Джона Гонта и кузен бабушки Генриха, а за послами шли «70 рыцарей в сопровождении представителей дворянства и йоменов⁵⁰, доходивших общим числом до 400 человек»³⁴.

Франциск принимал послов в королевском дворце в Париже, причем каждый из них удостоился объятий короля³⁵. Средств на празднества, состоявшиеся 22 декабря 1518 года, не пожалели. По распоряжению Франциска для банкета было возведено временное строение высотой 80 футов (24м). Деревянная крыша была обтянута вощеной тканью синего цвета для защиты от дождя, по наружному периметру постройки располагались трехъярусные галереи, опорой которым служили колонны, декорированные античными орнаментами, а на фронтонах галерей красовались гербовые знаки, флероны и другие декоративные элементы искусной работы. Тканевый потолок был украшен нарисованными планетами и созвездиями, а также приколотыми позолоченными звездами, а под стропилами были подвешены зеркала, в которых отражался свет более чем от 200 канделябров. Во главе стола, имевшего форму подковы, сидел Франциск, а почетное место подле него занимала его сестра Маргарита, ставшая новой обладательницей титула герцогини Беррийской. Многие утверждают, хотя и безосновательно, что Анна выполняла функции переводчика для английских гостей, у которых были трудности с французским языком. Нам представляется более вероятным, что она наблюдала за происходящим с галереи, где она сидела вместе с другими фрейлинами³⁶.

За пышным приемом последовали турниры и еще много банкетов, после чего отец Анны поспешил в детскую навестить дофина. Единственное, что внесло некоторую сумятицу в торжества,– скандальное поведение некоторых высоких английских гостей: они устроили пьяный дебош, а один из них «лежал мертвецки пьян и был очень плох… да еще гонялся за распутницами». Среди опозорившихся было двое придворных и ближайших друзей Генриха Фрэнсис Брайан и его зять Николас Кэрью, которые прислуживали ему в личных покоях. По хитрому наущению Франциска, эти двое переоделись, дабы скрыть свою внешность, и проехались верхом по улицам города, «бросая в прохожих яйца, камни и тому подобное». Этот возмутительный поступок вызвал «большое неодобрение и порицание» парижан. Но и это было не все: по возвращении в Англию молодые люди получили немало упреков по поводу того, что они подражали «французам в выборе блюд, напитков и манере одеваться, а также оказались подвержены французским порокам и бахвальству». «Ничто не заслуживает их внимания, коль скоро сделано не по французскому образцу»³⁷.

Несмотря на договор между Францией и Англией, в английском обществе царили франкофобские настроения, о чем можно судить по реакции на заносчивое поведение вернувшихся из Франции придворных. Подражать французам в манерах и одежде противоречило тому, что называлось английским духом. Уолси прилагал все силы, чтобы нивелировать этот антагонизм. Он уже давно предвидел опасность, исходившую от Брайана и Кэрью, причем из этих двоих Брайан был особенно опасен. Человек проницательного ума, приходившийся Анне кузеном (их матери были сводными сестрами), Брайан отчетливо понимал, какие возможности открывает и какие угрозы таит придворная жизнь, которую он однажды сравнил с лабиринтом – «вечной погоней за мечтой, бездонным омутом, колдовской игрой воображения», где лесть, коварство и обман несут опасность и сеют смуту³⁸. Острый ум, распутный образ жизни, дерзкий нрав и смелые речи позднее снискали ему прозвище «наместник ада»³⁹. Когда слухи о том, что «король во всем потакает их склонностям», разлетелись слишком далеко, Уолси решил заменить этих людей советниками постарше и более умудренными опытом. Одним из них стал сэр Ричард Уингфилд, женатый вторым браком на Бриджет Уилшир, подруге детства Анны, которая была значительно моложе своего супруга⁴⁰.

В феврале 1519 года, когда другие послы вернулись на родину, отец Анны остался во Франции. Он провел здесь следующие семнадцать месяцев в качестве постоянного посла Англии, что давало ему возможность тайно следить за французским двором и иметь привилегированный доступ к Луизе Савойской, с которой он установил прекрасные отношения и которая обещала ему (по его словам) «посвящать его во все новости, которые только дойдут до нее откуда бы то ни было». Каждую неделю он отправлял доклады Генриху и Уолси и совсем скоро получил постоянно действующее приглашение, позволявшее ему посещать Франциска и Маргариту Ангулемскую, уведомляя о своем визите незадолго до него или вовсе без доклада⁴¹.

Генрих принял решение оставить отца Анны во Франции после того, как получил известие о еще одной кончине представителя старшего поколения европейских монархов. Умер Максимилиан, а это означало, что выборы нового императора Священной Римской империи были не за горами⁵¹. Претензии на этот пост обнажили доселе скрытую вражду между Франциском и Карлом. Миссия Болейна заключалась в том, чтобы оценить шансы Франциска и создать при французском дворе иллюзию, что Англия в вопросе предстоящих выборов намерена поддерживать Францию или сохранять нейтралитет. Это было довольно рискованно, если принять во внимание, что очень скоро в Германию будет отправлен английский священник и дипломат Ричард Пейс с другим заданием – продвигать кандидатуру самого Генриха⁴².

Вначале папа римский Лев поддерживал Франциска. Однако затем он засомневался, опасаясь сильной конфронтации в случае победы одного из двух соперников. Именно в тот момент, когда папа вел активные поиски третьего кандидата, в игру вступил Генрих, рассчитывая на то, что само объявление его кандидатуры поднимет его престиж, не говоря уже о том, что втайне он надеялся на успех. В конце концов победил Карл: он потратил полтора миллиона флоринов (примерно 187 500 фунтов стерлингов) на взятки и оплату целой армии наемников, которые разбили лагерь поближе к Франкфурту, где проходило голосование. Победа Карла на выборах поставила его во главе империи, в которую входили Германия, герцогство Савойское и австрийские земли, вся Испания, Нидерланды, Неаполь и Сицилия, а также территории Северной Африки и обширные земли Нового Света. Екатерина Арагонская была права: расстановка политических сил Европы складывалась в пользу Карла⁴³.

Отныне Франциск и Карл, провозгласивший себя императором Карлом V, будут равными по силам соперниками. Чтобы победить, каждому из них понадобится союзник в лице Генриха. Успех Карла открыл новую главу в жизни Генриха и в его амбициозных планах и со временем привел к последствиям, изменившим жизнь Анны.

7. Что ждет впереди?

11 марта 1519 года Клод, находившаяся на позднем сроке беременности, вместе со своими придворными дамами и фрейлинами покинула Париж и отправилась в старый дворец в Сен-Жермен-ан-Ле в пятнадцати милях от столицы, чтобы подготовиться к родам (фр.accouchement). В пути ей пришлось остановиться для отдыха в деревушке Порт-де-Нёйи. Томас Болейн был первым, кто сообщил в дипломатическом отчете, что она «чувствовала себя очень плохо и переносила эту беременность гораздо тяжелее, чем предыдущие»,– вполне возможно, что он узнал об этом от Анны. Он также не преминул отметить, что той ночью она была «в большой опасности». Вокруг было предостаточно ложных слухов о том, что она якобы умерла или наконец разрешилась от бремени. Болейн же оказался довольно точен в своих предположениях, сообщив, что, как только королеве станет лучше, она и ее дамы пересядут из конных носилок на крытую барку и по Сене будут доставлены в Сен-Жермен¹.

Поспешно отправившись туда, Болейн узнал, что королева «должна вот-вот родить». В этом он смог убедиться лично, после того как Луиза Савойская позволила ему заглянуть в затемненную комнату, в которой находилась роженица. Все разговоры смолкли 31 марта с рождением мальчика, второго сына Клод, который получил имя Генриха, герцога Орлеанского. На крестинах 5 июня Томас Болейн, представляя Генриха VIII в качестве одного из крестных родителей, держал младенца на руках над купелью и преподнес в дар золотую солонку, чашку и кувшин для умывания. В этой связи Анне представилась возможность повидаться с отцом и обсудить семейные новости².

После избрания Карла императором Болейн продолжал тайную слежку при французском дворе. Его новое дипломатическое задание предписывало ему содействовать организации официальной встречи Генриха и Франциска на границе Англии и Франции у порта Кале – замысел, который вынашивал Уолси весь предыдущий год. Отец Анны начал вести переговоры в Сен-Жермен, однако значительная часть работы была проделана летом в долине Луары, куда удалился Франциск, опасаясь эпидемии чумы. Клод с младенцем и фрейлинами еще раньше поспешила укрыться в замке Блуа, вокруг которого был возведен санитарный кордон³.

В феврале и марте следующего, 1520 года Анна три недели провела с отцом в родовом поместье семьи Валуа-Ангулем в городке Коньяк на юго-западе Франции, где прошло детство Франциска и его сестры Маргариты. Король прибыл сюда со всем двором после рождественских праздников, проведенных в Пуату. Их маршрут пролегал через Сен-Жан-д’Анжели, еще один центр паломничества на пути в Сантьяго-де-Компостела в Испании, а в Коньяк королевский кортеж въехал под приветственные звуки фанфар. Торжественный въезд короля в город состоялся в воскресное утро 18 февраля в разгар карнавала, который должен был завершиться в Прощеный вторник⁵². На следующий день состоялась вторая церемония в честь Клод, организованная Луизой,– на ней присутствовал отец Анны. Все глаза были устремлены на королеву, которая в роскошном наряде ехала по городу в паланкине, переносимом парой мулов. Королева с благодарностью принимала приветственные речи и знаки внимания жителей. Во главе церемонии в изображении актеров выступали бог Меркурий и ряд других богов и богинь. Как и во время коронации, вслед за королевой в экипажах с кучерами и лакеями в нарядных ливреях ехали ее фрейлины, среди которых была и Анна⁴.

Очередная встреча отца и дочери произошла в то время, когда пребывание Томаса Болейна во Франции в качестве постоянного посла подходило к концу. Об этом свидетельствуют два письма, полученные Генрихом от Клод и Луизы, в которых каждая из них пишет, что «господин Булан» (фр.le sieur Boulan) сообщит ему о последних новостях лично. К написанию этих писем их подтолкнуло решение самого Генриха, а точнее Уолси, отозвать Болейна и назначить вместо него сэра Ричарда Уингфилда. Уингфилд прибыл ко двору в Коньяке и сопровождал Болейна во время аудиенции у Франциска, где новый посол вручил свои верительные грамоты. Никаких подтверждений тому, что существовала другая причина для отзыва Болейна, кроме той, что его миссия по организации предстоящей встречи в верхах была закончена, не существует. Переговоры должны были состояться в мае или июне 1520 года, однако дата была перенесена в связи с тем, что Клод объявила о пятой беременности и о том, что ребенок должен был появиться на свет в конце июля или в августе⁵.

Наконец все было готово. Место, которое должно было поразить всех невероятной роскошью и рыцарским великолепием, вошло в историю под названием «Поле золотой парчи» (англ.Field of Cloth of Gold, фр. Le Camp du Drap d’Or). Уолси принимал столь деятельное участие в организации этого мероприятия, что сам придумал эскиз временного дворца для Генриха и Екатерины в стиле итальянского палаццо, сам заказывал турниры, маскарады, мессы, фейерверки, стилизованные банкеты, распорядился устроить показ произведений искусства и позаботился о том, чтобы в избытке хватало вина для тех, кому было нечем себя занять, пока велись серьезные переговоры. Расходы были колоссальными. Генрих заказал огромное количество золотой парчи – одежду из этой ткани с 1463 года, когда был принят соответствующий закон, разрешалось носить только монаршим особам и высокой знати – и тюки шелка из Флоренции, а также лично заплатил за наряды своих придворных, их жен и дочерей. На расходы не скупился и Франциск. Уолси также принарядил своих домашних, а своему камергеру Ричарду Пейджу пожаловал «большую золотую цепь»⁶.

Анну ожидала встреча со всей семьей. Кроме отца и матери должна была прибыть ее сестра Мэри и, возможно, даже брат Джордж, хотя его имя не упоминалось в официальном списке гостей, утвержденном Уолси. Мэри к тому времени уже была замужем. 4 февраля 1520 года, за две недели до того как Анна приехала в Коньяк, Мэри сочеталась браком с двадцатилетним Уильямом Кэри, дальним родственником Генриха и блестящим придворным, который стремительно продвигался по службе. Генрих присутствовал на свадебной церемонии в Гринвиче в качестве почетного гостя⁷. Молодоженам были предоставлены апартаменты в непосредственной близости от резиденции короля⁸.

Для Генриха и Франциска это дипломатическое событие должно было ознаменовать новый этап в политической жизни Европы, а личная встреча должна была стать наивысшей точкой в их отношениях. Свита каждого из двух монархов насчитывала не менее 3000 представителей аристократии и придворных, а их, в свою очередь, сопровождало еще около 2500 человек. К этому числу следует добавить по меньшей мере 2000 женщин, поскольку Екатерине и Клод предстояло принимать активное участие в ритуалах гостеприимства. Генриха должна была принимать Клод, а Франциска – Екатерина. Клод предстояло сидеть во главе стола на всех банкетах в честь Генриха и занимать почетное место справа от Екатерины на трибунах ристалища во время турниров. Несмотря на то что она находилась на седьмом месяце беременности, ее присутствие было обязательным даже в проливной дождь⁹.

Незадолго до отъезда в Кале Генриху все-таки удалось перехитрить Франциска. Поддавшись на уговоры Екатерины, которой не терпелось воочию увидеть племянника, ставшего императором, он организовал ее встречу с Карлом. Проплывая с флотилией из 60 судов из испанской Галисии во Фландрию, новоиспеченный император Священной Римской империи бросил якорь в порту Хайта неподалеку от Дувра¹⁰.

26 мая 1520 года кардинал Уолси приветствовал Карла на берегу и после ужина сопроводил его в приготовленные для него покои в замке Дувра. На следующее утро, в День Святой Троицы, подоспел Генрих; он расцеловал Карла прямо на лестнице, и оба монарха отправились верхом в Кентерберийский собор. Они посетили усыпальницу убитого архиепископа Томаса Бекета за главным алтарем в капелле Святой Троицы и поклонились частицам Животворящего Креста под григорианский распев гимна «Приди, Дух животворящий» (лат.Veni Creator Spiritus), а затем направились во дворец архиепископа на поздний завтрак¹¹.

Екатерина, которая всегда была против брака ее единственной дочери с французским наследником и которая лелеяла надежду сблизить племянника и мужа, добилась своего. Она считала, что дружба с Францией и дружба с ее родной Испанией – совершенно разные вещи: восстановление англо-испанского союза помогло бы ей исполнить ту миссию, с которой она в свое время приехала в Англию.

Отец Анны, который тоже находился в Кентербери, внимательно наблюдал за тем, как, чередуя развлечения и предварительные переговоры, высокие гости и хозяева проводили время за трапезами и танцами, и гадал, что из этого может получиться. Ранним утром 31 мая Карл, простившись со всеми, поднялся на корабль и отплыл во Фландрию. В тот же день Генрих и Екатерина со своими свитами, включая семейство Болейн, отплыли из Дувра в Кале для встречи с Франциском, который уже знал о хитром маневре Генриха, однако не подал виду¹².

Несмотря на парадность и великолепие, с которыми была устроена официальная встреча двух монархов, она не увенчалась успехом. Мероприятия, проходившие с 4 по 24 июня, открылись конным въездом Генриха и Уолси во внутренний двор импровизированного королевского дворца. Главное событие – личная встреча двух суверенов – состоялась 7 июня в месте, получившем название Золотая долина, между Гином и Ардром, приграничными городами неподалеку от Кале. Пушечный выстрел из крепости Гин и ответный выстрел из крепости Ардр послужили сигналом к выходу монархов¹³. Завидев друг друга, оба в изысканных нарядах из серебряной и золотой парчи, украшенных бриллиантами и рубинами, пришпорили коней, сняли шляпы в знак приветствия и под тщательно срежиссированные аплодисменты трижды обнялись, потом повторили объятия спешившись и рука об руку направились к шатру из золотой парчи, куда были допущены только Уолси и доверенное лицо Франциска, адмирал Бонниве¹⁴. О чем они разговаривали целый час, так и осталось тайной; впрочем, если они и договорились о чем-то, этим соглашениям не суждено было продлиться долго¹⁵.

После личной встречи монархов начался турнир, продолжавшийся одиннадцать дней. Когда звуки труб возвестили о начале состязаний, призывая всех собраться на ристалище, Генрих и Франциск выступили вперед, однако в знак того, что теперь они союзники, монархи совместно возглавили команду «зачинщиков», которым предстояло сразиться против двухсот «защитников». Среди участников турнира с английской стороны было несколько приближенных Генриха, которые имели допуск в его личные покои: молодой муж Мэри Болейн Уильям Кэри, Фрэнсис Брайан и Николас Кэрью (оба к этому моменту были восстановлены в должностях), а также Генри Норрис, становившийся все более заметной фигурой при дворе. Вопреки легенде короли не сражались друг против друга на копьях, а затеяли импровизированный борцовский поединок. Инициатором был Генрих, и он же потерпел поражение, когда Франциск повалил его на землю, применив классический прием, известный как «бретонский переворот»¹⁶.

Клод и Екатерина вместе присутствовали на турнирах, восседая в высоких креслах в богато убранном шатре. Они въезжали на ристалище на конных носилках: паланкин Клод был драпирован серебряной тканью с золотыми кистями, а позади верхом на смирных лошадях ехали ее фрейлины. Поскольку королевы исполняли роль дам турнира, они были в центре всех рыцарских ритуалов. Сначала они церемонно приветствовали друг друга, а затем им представляли участников поединка. В заключительный день турнира они раздавали призы, среди которых были два драгоценных перстня с большим бриллиантом и рубином, которые достались Генриху как победителю турнира¹⁷.

Скорее всего, Анна наблюдала за происходящим, находясь сбоку от арены. Она могла быть в свите Клод во время торжественных банкетов в честь Генриха, которые французская королева устраивала 10 и 17 июня в роскошном павильоне, стены которого были драпированы золотой парчой и украшены гербовым знаком Клод – веревочными узлами (фр.cordelieres). Вполне возможно, однако, что она вместе с другими фрейлинами Клод сопровождала Франциска на приемах, которые в те же дни устраивала в его честь Екатерина¹⁸.

Послы наперебой твердили о том, что французы были одеты куда более элегантно, чем англичане. Екатерина, например, присутствовала на турнире в старомодном и громоздком гейбле (который многие приняли за испанский). Этот головной убор получил свое название из-за заостренного верха и металлических ободков, составлявших жесткий каркас, что делало его похожим на конек двускатной крыши (от англ.gable – двускатная крыша). Придворные дамы и фрейлины Клод, напротив, были одеты по последней моде. Посол Мантуи во Франции отмечал, что француженки всегда «лучше одеты и более красивы» (итал. le francese erano meglio et più belle). Они предпочитали носить изящный арселе, который в Англии стали называть «французский чепец» (french hood). Он представлял собой плотную матерчатую шапочку или чепец, на который надевался металлический каркас в золотой оправе, обтянутый тканью и украшенный драгоценными камнями или вышивкой, при этом лоб оставался открытым, а волосы укладывались на прямой пробор. В Англии этот головной убор встречался нечасто, однако нельзя сказать, что английские дамы не были с ним знакомы. Младшая сестра Генриха Мария продолжала носить арселе, вернувшись из Франции и став герцогиней Саффолк, и даже Екатерина приобрела этот головной убор для своей дочери, когда та была объявлена невестой французского дофина. Таким образом, в корне неверно широко распространенное мнение о том, что именно Анна ввела в английскую моду французский чепец, хотя он, безусловно, остается ее визитной карточкой¹⁹.

25 июня англо-французский саммит подошел к концу. Анна вместе с остальными фрейлинами Клод вернулась в Сен-Жермен-ан-Ле, где через шесть недель Клод родила девочку, получившую имя Мадлен. Тем временем Генрих с Екатериной отправились на новую встречу с Карлом, на этот раз на территории императора. Чтобы придать переговорам более содержательный характер, Карл пригласил Маргариту Австрийскую. Теперь, когда он стал императором Священной Римской империи и королем Испании, он вновь назначил ее штатгальтером Нидерландов²⁰.

10 июля Генрих в сопровождении Уолси, герцога Бекингема, герцога Саффолка и еще около трехсот придворных и приближенных, включая Томаса Болейна, направился в Гравлин, находившийся в двадцати милях от Кале на территории, принадлежавшей Карлу. Они заранее договорились, что Карл встретит их где-то по пути и сопроводит в город. По словам венецианского посла, стороны намеревались провести «политическую беседу» (итал.abochamento). Два дня спустя наступила очередь Генриха принимать Карла в Кале. Блестящие образцы архитектуры, в том числе дворец Стейпл-холл на главной площади и казначейство неподалеку на Хай-стрит, королевские апартаменты с галереей, теннисным кортом и садами короля и королевы были роскошно убраны в ожидании высоких гостей.

Однако не все пошло по плану. К большому огорчению архитектора, сильный ветер сорвал крышу с временного сооружения, где должны были проходить театрализованные постановки и зрелищные развлечения, впрочем, место для банкетов все же нашлось, и Генрих веселился от души. Что касается самих переговоров, то они прошли столь же непродуктивно, что и переговоры с Франциском. Генрих и Карл долгое время беседовали один на один, причем, как отмечают свидетели, «король Англии даже шептал что-то на ухо императору». Потом они «обнялись с чувством, сняв шляпы», и разошлись.

К большому разочарованию Екатерины, Генрих пока не был готов связывать себя политическими обязательствами. Это шло вразрез с планами Карла, который стремился не столько к союзу Англии и Испании, как он декларировал, сколько к тому, чтобы втянуть Генриха в войну против Франции²¹.

Догадывался ли отец Анны о предстоящей войне и мог ли он предупредить дочь о том, что ей, возможно, скоро придется вернуться домой, когда они виделись на Поле золотой парчи? Едва ли. Франциск почувствовал угрозу лишь в конце осени 1520 года, когда узнал, что Карл готовится к так называемой Великой кампании. Император преследовал двойную цель: захватить Милан и вернуть герцогство Бургундское с центром в городе Дижон, которое было в свое время аннексировано Людовиком XI. Укрепление трансграничных связей лежало в основе его стратегии. Он рассуждал так: если Милан и старые бургундские владения будут под его контролем, он сможет легко направить войска из Картахены или Барселоны в Геную, а затем провести их через Ломбардию и Тироль в Германию или через Бургундию в Нидерланды²².

Весной следующего года Франциска ждало потрясение иного рода. Папа Лев X объявил о своем намерении вступить в союз с Карлом, чтобы выдворить из Италии все расквартированные там французские войска. К тому же во французском гарнизоне в Милане случилось несчастье: молния попала в склад боеприпасов, произошел взрыв, разрушивший все защитные укрепления. Это сыграло на руку Карлу. Часть его войск атаковала северо-восточную границу Франции с намерением двинуться дальше на Реймс, а другая осадила Милан. Внезапно в Европе разгорелся пожар²³.

В августе 1521 года Уолси предложил себя в качестве посредника и привлек к своей дипломатической миссии в Кале и Брюгге отца Анны и нового секретаря Генриха Томаса Мора. Предложение кардинала звучало очень убедительно: в свете последних событий Договор о всеобщем мире утрачивал силу, и у Генриха появлялся шанс выступить в качестве главного арбитра на международной арене. Уолси аргументировал такой подход следующим образом: «В этом споре между двумя правителями для Вашего Величества будет похвально и станет великой честью – благодаря Вашей высокой мудрости и авторитету – встать между ними и остановить их, дабы их раздоры и разногласия не привели Вас к войне»²⁴.

Такова, по крайней мере, была первоначальная логика Уолси, однако по мере изменения дипломатической обстановки он стал постепенно склонять Генриха к тому, чтобы выступить на стороне Карла против Франциска, а это означало новую угрозу войны. 8 сентября, во время аудиенции у французского канцлера Антуана Дюпра, отцу Анны задали неловкий вопрос: почему Генрих, объявляя себя посредником и арбитром, в то же время устраивает смотры боевых кораблей и войск? Болейн уклончиво ответил: «Мой господин ремонтирует свои корабли по мере необходимости, которая есть всегда. В это время года принято заниматься подобными делами, а что касается военных сборов, то мой господин полагает, что подобные маневры – дело привычное для этого времени года»²⁵.

Столь слабые аргументы звучали неубедительно. После этих переговоров Болейн на несколько лет лишился доверия Франциска и его матери. В дальнейшем объясняться с французами пришлось новому постоянному послу во Франции, сэру Уильяму Фицуильяму, школьному другу Генриха, которому удалось достичь немногим большего²⁶. Войска Карла, осадив Мезьер с востока и Турне с севера, двинулись в Па-де-Кале и практически сровняли с землей Ардр, который Франциск оставил незащищенным по просьбе английского короля. После этих событий на Фицуильяма обрушился поток гневных обвинений со стороны Маргариты Ангулемской: «Разве Вы не видите, что кардинал всегда заговаривает о мире накануне сражения?» Присутствовавшая при разговоре Луиза Савойская поддержала обвинительный тон дочери одобрительным взглядом. «Наши враги по-прежнему атакуют. Что Вы скажете на это? А что касается доверия, то оно в прошлом».

Когда Фицуильям попробовал робко возразить: «Смею заверить Вас, что мой король и мой господин ничего не скрывает от Вас», Маргарита ответила, что ловит его на слове, и если это окажется не так, она больше никогда не будет доверять этому человеку. Затем она настоятельно попросила Фицуильяма написать королю: «Заклинаю Вас, напишите наилучшим образом и поставьте в известность короля, Вашего господина, и Его Преосвященство кардинала, моего господина, что англичане причастны к падению Ардра и заслуживают наказания, дабы остальные видели, что это было сделано против воли Вашего господина»²⁷.

Франциск предпринял ответные действия: он захватил Фуэнтеррабию в Стране Басков, снял осаду Мезьера и, собрав большое войско в Реймсе, готовился дать сражение Карлу. Уолси, не желая заканчивать войну на стороне слабого противника, предложил заключить соглашение о перемирии и отправил отца Анны и сэра Томаса Докра, еще одного искусного дипломата, к Карлу с сообщением, что Генрих пока не готов вступать в войну. Однако через несколько недель ситуация переменилась. Попытки Франциска освободить Турне были обречены на провал. В Италии же для Карла все складывалось удачно. 19 ноября его армия прорвала оборону Милана и захватила город, оставив лишь небольшой французский гарнизон, укрывшийся в крепости²⁸.

Три дня спустя в Брюгге кардинал подписал секретный договор, согласно которому Англия в ближайшие два года должна была вступить в войну против Франции на стороне Карла. Более того, по условиям договора Карл должен был взять в жены свою кузину – дочь Генриха и Екатерины – маленькую принцессу Марию, которая к тому времени уже была помолвлена с французским дофином. Слухи о готовящемся договоре поселили панику среди англичан, живших в Париже: студенты университета спешно упаковывали вещи и покидали квартиры. Отец Анны нанял курьера, который должен был сопроводить его дочь домой²⁹.

В своих расчетах он исходил из инструкций, которые Франциск дал своим послам в первые дни 1522 года и которые были мастерски перехвачены шпионами Уолси. «Весь вопрос в том,– пишет Франциск,– намерен ли мой добрый брат [то есть Генрих] сохранить братскую любовь… Что касается возникших, как он утверждает, подозрений, я не предпринимал никаких явных или скрытых действий против нашей дружбы». «Я надеюсь,– продолжает он,– что подозрения… которые имеются у меня против него, беспочвенны, и все же я нахожу странным, что договор, заключенный в Брюгге, скрывали от меня, [и] что английские студенты, учившиеся в Париже, вернулись домой, равно как и дочь господина Буллана»³⁰.

Резюмируя свои размышления по поводу мотивов Генриха, он делает следующее заключение:

Я не уверен, удастся ли ему сохранить дружбу и со мной, и с недавно избранным императором [имеется в виду, что Карл пока считался императором номинально – он был избран, но еще не коронован папой римским], учитывая неприязнь между нами; однако он должен выбрать – держать нейтралитет или открыто высказаться в пользу одного из нас. Если он выберет нейтралитет, я не выкажу недовольства; однако если он выступит против меня, я сочту это большой несправедливостью, если вспомнить, что нас связывало дружеское общение, клятвы и соглашения³¹.

Вполне возможно, что к Рождеству 1521 года Анна покинула Францию и вернулась домой. Если это так, она наверняка была наслышана о «веселых празднествах» и «великолепных маскарадах, интерлюдиях и роскошных банкетах», проводившихся в этом году в любимом дворце Генриха в Гринвиче³². Ее родители, а также сестра Мэри с мужем были в числе гостей. Был приглашен и младший брат Джордж, который впервые появился при дворе вместе с родителями на праздновании Рождества в 1514 году и с тех пор присутствовал на рождественских праздниках в качестве королевского пажа. Как многие Болейны, Джордж бегло говорил по-французски, вероятно выучив язык сначала в Оксфорде, а затем в Париже. Сыновья амбициозных родителей нередко посещали лекции в колледже Кальви (который также иногда называли «маленькой Сорбонной») или брали уроки у частных учителей³³.

В это Рождество Анну на праздник во дворце не пригласили, впрочем, она вряд ли об этом сожалела, если принять во внимание ее большую привязанность к Франции. Ей нужно было время, чтобы приспособиться к новому окружению, и у нее были все возможности, чтобы найти себя в новой жизни. Ее мать занимала положение одной из главных фрейлин Екатерины Арагонской со времени вступления той на престол³⁴. Ее отец, хотя и был на короткой ноге с Луизой Савойской и Маргаритой Ангулемской, ловко отдалился от них, когда времена изменились, искусно лавируя между сторонами переговоров в Кале и Брюгге и сохраняя видимость нейтралитета, при этом он получал секретные донесения из Франции и успешно делился ими с Карлом³⁵.

За прошедшие семь лет Анна объездила всю Францию и получила много волнующих впечатлений. Наряду с личными отношениями она приобрела бесценный опыт, наблюдая за тем, как устроена жизнь, когда ею правят мужчины, и вместе с тем узнала, как такие выдающиеся женщины, как Клод, Луиза и Маргарита, могут пользоваться властью и влиянием, каждая в присущей ей манере. Она получила образование, которое не могли ей дать обычные учителя. Но что ждет ее впереди?..

8. Первые встречи

Первые заметки о личности Анны Болейн относятся ко времени ее возвращения из Франции. Джордж Кавендиш, джентльмен-привратник Уолси и непосредственный свидетель событий, оценивая навыки, приобретенные Анной на континенте, отмечает «ее прекрасные манеры и поведение». Этого исключительного комплимента она удостаивается на страницах его книги «Жизнь Уолси», где Анна предстает виновницей трагического конца Уолси. Многое из того, о чем пишет Кавендиш, происходило на его глазах: его описания характеров весьма убедительны, однако он писал, опираясь на личные воспоминания, а память могла подвести. Иногда он неверно истолковывает события и путается в хронологии: например, он ошибочно утверждает, что к тому времени, когда Генрих влюбился в Анну, карьера ее отца только начиналась или что Анна оставалась при французском дворе до лета 1524 года¹.

Более подробные описания внешности Анны начинают появляться после того, как Генрих принимает решение о разводе с Екатериной Арагонской. Первое из них, относящееся к февралю 1528 года, принадлежит Лодовико Черезари, уполномоченному представителю герцога Миланского в Париже, который заверяет венецианскую синьорию⁵³ в том, что эта дама «очень красива» (итал. bellissima)². Такое же впечатление она произвела на французского дипломата Ланселота де Карля, который впервые увидел Анну, приехав в Англию в мае 1535 года, когда она уже была супругой Генриха и королевой Англии.

 
Она была красива и стройна,
Но более всего влекли ее глаза.
Движеньем их она владела безупречно,
Порою взгляд ее скользил вокруг беспечно,
Порой посыл красноречивых глаз
Вверял отважно тайну сердца³.
 

Менее поэтичное описание Анны дает Джон Барлоу, рыжеволосый коротышка, капеллан ее отца. В 1532 году в беседе с фламандским дипломатом в Лёвене он отмечает «красоту ее речи и грациозность движений», однако называет ее всего лишь «довольно красивой» (фр.competement belle), при этом не забывая упомянуть, что она происходит из «хорошей семьи»⁴. Симон Гринер, которого Генрих пригласил в Англию, чтобы заручиться поддержкой швейцарцев в вопросе развода с Екатериной Арагонский, как и Джон Барлоу, был невысокого мнения о ее наружности; по его словам, она была «молода, хороша собой, довольно смугла»⁵.

Современники Анны разделились в оценке ее внешности. Среди бесспорных достоинств перечисляли ее стройность, умение уверенно держаться, живость характера, длинную изящную шею и темные искрящиеся глаза, взгляд которых заставлял того, на кого она смотрела, чувствовать, будто он обращен только на него. Темный цвет ее волос и смуглая кожа считались менее привлекательными. Анна была натуральной брюнеткой, а в то время предпочтение отдавалось светловолосым женщинам с фарфоровой кожей. Томас Уайетт, семья которого была знакома с Болейнами еще с тех пор, когда Анна была ребенком, в стихах называет ее «брюнеткой» и упоминает ее «прелестную шею»⁶. В дипломатическом письме, датированном 1532 годом, венецианский историк и мемуарист Марино Сануто оставил следующий портрет Анны:

Мадам Анну нельзя назвать одной из самых красивых женщин в мире. Она среднего роста, кожа ее имеет необычно темный оттенок, у нее длинная шея, широкий рот и довольно плоская грудь. В сущности, в ней нет ничего, кроме того, что разожгло страсть короля, а еще черных и прекрасных глаз. Взгляд Анны, в отличие от взгляда королевы [Екатерины], даже в ее лучшие годы, оказывает куда большее действие на слуг⁷.

Незадолго до этого Сануто с похвалой отозвался о ее пышной шевелюре, отметив, что она любит носить «распущенные волосы»⁸.

Анне следовало вести себя осторожно, если она рассчитывала получить престижное место при дворе Екатерины – по всей видимости, именно на это ее родители и рассчитывали. Большим преимуществом стало то, что к этому времени им удалось существенно улучшить материальное положение и повысить свой статус. В феврале 1516 года Томас Болейн продал Генриху поместье в Нью-холле с охотничьими угодьями за 1000 фунтов. Это стало возможным, поскольку несколькими месяцами ранее умер граф Ормонд, дед Болейна по материнской линии. После смерти Ормонда в силу вступило соглашение, которое в 1511 году Болейн заключил со своей матерью. Довольный этим приобретением, Генрих заплатил сразу всю сумму и приступил к перестройке поместья, которое он назвал Больё⁵⁴ (от фр. Beaulieu – красивое место), отложив оформление документов на передачу собственности на потом. Кроме того, он пообещал отцу Анны должность придворного казначея или контролера королевского двора, как только соответствующее место освободится⁹.

Однако продажа поместья Нью-холл не решала всех финансовых проблем Болейнов. С 1516 года и вплоть до возвращения Анны домой Болейн много брал в долг у богатого купца из Лондона, Ричарда Фермура. В конце концов ему удалось уладить дела с Фермуром, продав ему без лишнего шума особняк Лутон-Ху. Поступив так, он, в сущности, обманул свою мать, которой он по условиям соглашения передал этот особняк вместе с поместьем Бликлинг в пожизненное пользование¹⁰.

Что касается статуса, то в этом вопросе Болейну удалось значительно продвинуться, получив заветную должность казначея, на которую он был назначен Генрихом за шесть недель до возвращения Анны. Эта должность, как и должность его заместителя в лице контролера королевского двора, подразумевала ответственность за большую часть финансовых операций, связанных с дворцовыми нуждами, и ведение хозяйственной деятельности¹¹. В соответствии с занимаемой должностью придворному казначею отводилось помещение в непосредственной близости от покоев короля. По своему статусу он становился советником короля, и это был еще один шаг наверх, хотя отец Анны и прежде присутствовал на заседаниях совета и уже приносил клятву королевского советника¹².

Если Анна по примеру родителей собиралась служить при дворе Генриха и Екатерины, то семье надо было снискать благосклонность Уолси. Что они и сделали. Разделяемое многими предположение о ссоре с Уолси в связи с назначением Томаса Болейна на должность казначея ошибочно. Оно возникло из-за того, что письмо, которое в мае 1519 года Болейн отправил из Пуасси, было неверно истолковано; ошибка заключалась в том, что Генрих, якобы поддавшись тлетворному влиянию Уолси, решил назначить другого кандидата в качестве временно исполняющего обязанности казначея. На самом деле Генриху просто было нужно, чтобы отец Анны оставался во Франции, пока шли приготовления к встрече на Поле золотой парчи¹³.

Впрочем, Уолси все-таки вынашивал планы, непосредственно затрагивавшие интересы Болейнов. Неизвестно, знала ли Анна о том, что кардинал вскоре после англо-французского саммита решил выдать ее замуж за двадцатичетырехлетнего сэра Джеймса Батлера, 9-го графа Ормонда, сына и наследника влиятельного ирландского магната сэра Пирса Батлера, однако ее родители об этом знали. Эти планы возникли после того, как сэр Пирс предъявил претензии на титул и ирландские владения Томаса Батлера, 7-го графа Ормонда, деда Томаса Болейна. Томас Болейн был решительно против, поскольку считал, что титул графа должен был перейти к нему. Между Пирсом Батлером и Томасом Болейном разгорелась жестокая вражда.

Конфликт разрешился в октябре 1520 года. По совету графа Суррея, сына Томаса Говарда, победителя в битве при Флоддене, которого Генрих отправил в Дублин с целью реформировать правительство Ирландии, Уолси предложил примирить стороны, выдав Анну замуж за наследника Пирса Батлера. Он полагал, что этот брак откроет выгодные перспективы для обеих сторон¹⁴. Генрих одобрил этот план и обещал Уолси, что сам «предварительно переговорит» с Болейном. Как известно, брак не был заключен. Если причиной этого стало сопротивление Болейнов, то они добились своего, не понеся при этом никакого ущерба. Тем временем Уолси принял Джеймса Батлера в свою свиту и держал его при себе во время посольских миссий в Кале и Брюгге¹⁵.

Однако даже привилегированное положение родителей Анны не давало уверенности в том, что она получит место при дворе Екатерины. Она была франкофилкой во всех смыслах этого слова, и ее взгляды на жизнь сильно отличались от мировоззрения Генриха и Екатерины. Это в равной степени касалось и ее отношения к религии, на которое повлияли взгляды реформаторов из окружения королевы Клод и Луизы Савойской.

Религиозные убеждения Генриха были совсем иного толка, во всяком случае, в этот период его жизни. Во время их встречи с Франциском на Поле золотой парчи он узнал, что папа Лев X отлучил от церкви Лютера. По возвращении Генрих написал богословский трактат «Защита семи таинств» (Assertio Septem Sacramentorum), который он посвятил папе римскому и в котором выступил как ярый защитник католической веры. Идею подсказал Уолси, и он же пригласил Томаса Мора и Ричарда Пейса, чтобы они помогли королю завершить работу над рукописью. В воскресенье 12 мая 1521 года после публичной проповеди, которую епископ Рочестерский Джон Фишер с чувством произнес в церковном дворе лондонского собора Святого Павла, Уолси вышел к толпе и под одобрительные крики поднял над головой черновик рукописи, дав при этом знак факельщику зажечь огромный костер, сложенный из сочинений Лютера¹⁶. Вскоре после этого церковные власти начнут преследования и гонения всех подозреваемых в ереси. В знак признательности папа Лев пожаловал Генриху титул «Защитник веры». Столь же тверда была и позиция Екатерины в вопросах религии: чувствуя поддержку своего нового духовника из Испании Альфонсо де Вилласанта, она уже видела себя «Защитницей веры»¹⁷.

Все эти события были тесно переплетены с ситуацией в Германии, где в апреле 1521 года на многолюдных собраниях рейхстага (представительное собрание империи) в Вормсе в присутствии императора Карла проходили слушания по делу Мартина Лютера. Его доктрина и сочинения были подвергнуты осуждению. Лютера отпустили, поскольку ему предварительно была выдана императорская охранная грамота, однако все знали, что его неминуемо ждет арест и судебный процесс. Спасло Лютера вмешательство сочувствовавшего ему курфюрста Фридриха III Саксонского, предоставившего ему временное укрытие и защиту¹⁸.

Болейнам повезло, что они заручились поддержкой Уолси: своим дебютом при дворе Анна была обязана приглашению Уолси. Первое появление Анны, которой тогда был двадцать один год, состоялось 4 марта 1522 года на маскараде в канун Великого поста. Празднества в Прощеный вторник, так же как и в Майский день, были посвящены романтической любви. В этом году празднества устраивал Уолси, и они должны были проходить в большом зале его главной резиденции, Йорк-плейс⁵⁵. Дворец выходил на Темзу и располагался в непосредственной близости от Вестминстерского аббатства и всего в двухстах футах (60м) к востоку от узкой улочки, пролегавшей между Вестминстерским дворцом и Чаринг-Кросс⁵⁶. Йорк-плейс принадлежал Уолси как архиепископу Йоркскому и служил ему городской резиденцией во время судебных заседаний, на которых требовалось его присутствие.

Празднества были приурочены к важному событию на международной политической арене. Карл, готовясь нанести Генриху официальный визит для ратификации договоренностей, достигнутых в Брюгге, предварительно направил в Англию своих послов. Представительские мероприятия в честь высоких гостей начались накануне Прощеного вторника турниром во имя «безответной любви». Состязания открывал сам Генрих, выступавший под девизом «Она ранила меня в самое сердце». Вечером следующего дня начался бал-маскарад. Уолси сопроводил делегацию послов в большой зал, освещенный сотнями свечей, стены которого были украшены гобеленами искусной работы, изображавшими сцены предстоящего действия. Внимание гостей довольно быстро привлек дальний конец зала, где была возведена деревянная крепость, зубчатые стены которой были покрыты зеленой оловянной фольгой, отчего все сооружение получило название «Зеленый замок» (фр.Château Vert). У замка было три башни: одна большая и две поменьше, на каждой из которых красовалось знамя, символично изображавшее власть женщины над мужчиной. На первом знамени было нарисовано три пронзенных сердца, на втором – женская рука, сжимающая сердце, а на третьем эта рука переворачивала сердце. Из окон башен выглядывали восемь дам, представлявшие такие добродетели, как Красота, Честь, Стойкость, Доброта, Постоянство, Щедрость, Милосердие и Сострадание. На каждой было платье из тончайшего миланского атласа, а волосы украшала золотая сетка, спускавшаяся из-под плотно сидящего на голове убора, усеянного драгоценностями.

Внизу на страже крепости стояли аллегорические фигуры женских пороков: Опасность, Высокомерие, Ревность, Бессердечие, Презрение, Язвительность (фр.Malebouche) и Холодность (Неприступность). Эти роли исполняли не дамы, а мальчики-хористы из часовни Генриха, одетые в костюмы, напоминавшие наряды индианок. Действие начиналось с появления группы отважных рыцарей, среди которых был и сам Генрих, одетых в синие атласные плащи и золотые головные уборы. По сюжету рыцари должны были атаковать стражей крепости и спасти дам, прятавшихся в башнях. Генрих исполнял роль Влюбленного, а во главе отряда рыцарей выступал актер, изображавший Страстное Желание,– это мог быть хормейстер Уильям Корниш, написавший сценарий; сейчас он был одет в костюм из алого атласа, расшитый золотыми языками пламени. Когда Страстное Желание предложил дамам спуститься вниз и поприветствовать его соратников, они отказались, и тогда начался потешный бой. Это была фарсовая комедия с шуточной осадой крепости, залпами из бутафорских пушек и метанием фиников и апельсинов в стражей, на что те отвечали выстрелами из фальшивых луков и мушкетов, в то время как дамы из башен забрасывали рыцарей сахарным драже и поливали розовой водой¹⁹. В конце концов крепость пала, ее защитники разбежались, и рыцари смогли освободить добродетельных дам из Зеленого замка, после чего все «мило танцевали» и только под конец сняли маски. Затем Уолси пригласил гостей в банкетный зал, где были поданы сладкие вина и десерты²⁰.

Личности дам, скрывавшихся под масками, можно установить по сохранившимся отчетам о празднике. Сестра Генриха, герцогиня Саффолк, изображала Красоту, а Гертруда Блаунт, дочь лорда Маунтджоя, а теперь и супруга двоюродного брата короля Генри Куртене, представляла Честь. Элизабет Браун досталась роль Щедрости, а Элизабет Даннет – роль Милосердия. Элизабет Браун приходилась сестрой Энтони Брауну, самому молодому из школьных приятелей Генриха. Вскоре Элизабет Браун с Анной станут лучшими подругами. Элизабет Даннет была женой или дочерью Джерарда Даннета, оруженосца Генриха. Обе дамы состояли в свите Екатерины и сопровождали ее на Поле золотой парчи²¹. Однако для нас наибольший интерес представляют личности трех последних дам, жизненным путям которых было суждено тесно переплестись в дальнейшем. Джейн Паркер, дочь лорда Морли, которая вскоре обручится с молодым Джорджем Болейном, изображала Постоянство. Сестра Анны, Мэри Болейн, представляла Доброту, а сама Анна – Стойкость²².

В выборе Генрихом девиза «Она ранила меня в самое сердце» и роли Влюбленного угадывается скрытый мотив. Вскоре после маскарада, если не раньше, одна из сестер Болейн становится его любовницей – это была не Анна, на которую он тогда едва ли обратил внимание, а более искушенная Мэри. Возражений со стороны отца не было. Человек, хладнокровно присвоивший себе собственность престарелой матери, не испытывал угрызений совести, используя своих детей для улучшения благосостояния и социального положения семьи. Более решительных действий можно было ожидать от Уильяма Кэри, и он действительно ни минуты не сомневался в необходимости действовать. Поняв, что это поможет ему быстрее продвинуться по карьерной лестнице, он с легкостью уступил супругу своему королю.

Мы не можем с уверенностью утверждать, что сама Мэри была легкой добычей. Если верить язвительному замечанию, которое приписывают Франциску и которое распространилось благодаря папскому нунцию во Франции, «она уже оказывала услуги» ему и его придворным и заслужила репутацию «фривольной девицы и самой бесстыжей из всех» (итал.una grandissima ribalda, et infame sopra tutte). Проблема заключается в том, что оригинальный текст послания, найденный в кипе документов, хранившихся сначала в замке Святого Ангела, а теперь в Ватикане, не содержит подтверждений того, что Франциск когда-либо говорил такое. Известно только, что в марте 1536 года он участвовал в очернительской кампании, направленной не столько против Мэри, сколько против Анны. За отсутствием более убедительных доказательств вопрос о моральном облике Мэри остается открытым²³.

Мэри была не первой любовницей Генриха. Здесь будет не лишним проследить историю его любовных связей. Его ранние интрижки были мимолетными увлечениями, однако в 1518 году, после того как Екатерина разрешилась от бремени мертворожденной девочкой, Генрих вступил в связь, которая продлилась несколько лет, с Элизабет Блаунт, дочерью сэра Джона Блаунта, представителя старинного рыцарского рода²⁴. Есть мнение, что сводником в этом романе выступил Уильям Комптон²⁵. Элизабет (более известная как Бесси) была одной из камеристок Екатерины и слыла красавицей. Внешность Анны была не столь примечательна, поэтому Джон Барлоу позже назовет ее «довольно красивой».

В июне 1519 года от этой связи у Генриха родился сын. Когда приблизился срок родов, Генрих отправил Бесси в уединенное поместье в Эссексе. Уолси было поручено устроить все наилучшим образом, а Екатерина сделала вид, что ничего не замечает, посчитав, что это было бы ниже ее достоинства. Она знала о громких романах своего отца Фердинанда и сводного брата Филиппа Красивого. Мы не можем знать наверняка, однако возможно, что именно тогда она впервые задумалась о непрочности своего положения. В отличие от французской королевы Клод, она едва ли могла гордиться многочисленным потомством, хотя в этом и не было ее вины. Быть может, поэтому она стремилась сублимировать свои тревоги: любое подозрение в неверности Генриха усиливало ее непоколебимую приверженность католической вере и устоям брака. Она сохранила эту твердую позицию до конца своих дней²⁶.

Получив от Уолси известие, что новорожденный мальчик здоров, Генрих признал его своим сыном, дал ему имя Генри Фицрой⁵⁷ и пожаловал щедрую сумму на его воспитание и образование; при этом он поспешил отделаться от Бесси, выдав ее замуж за молодого и богатого наследника Гилберта Тэлбойса. Он убедился в том, что способен зачать сына, однако повторения подобной скандальной истории не хотел²⁷. В этом смысле связь с замужней дамой была более безопасна: вопрос контрацепции не стоял так остро, поскольку по закону ребенок от внебрачной связи все равно признавался ребенком мужа²⁸.

Как тонко подметила Маргарита Ангулемская, сохранить любовную связь в тайне было невозможно. Слухи о новом увлечении короля быстро облетели весь двор, и вскоре в кулуарах уже шептались об этой новости. Во многих источниках повторяется информация о том, что Генрих открыто признавал эту связь и даже назвал военный корабль в честь Мэри Болейн, однако подробное ознакомление с оригинальными рукописями из Британской библиотеки приводит нас к совершенно иным выводам. Оказывается, это было торговое судно водоизмещением 100 тонн, принадлежавшее семье Болейн еще с тех времен, когда они занимались торговлей сукном. Вице-адмирал Генриха приобрел его за 352 фунта 8 шиллингов 6,5 пенса для перевозки военных грузов в Кале. Другое судно, также принадлежавшее семье Болейн и названное в честь Анны, было приобретено военным казначеем для перевозки грузов в целях снабжения армии за 115 фунтов 6 шиллингов. По документам вторая покупка относится к 1522 или 1523 году – тому времени, когда никто не мог предположить, что между Генрихом и Анной завяжутся отношения²⁹.

Почти сразу же после маскарада в Прощеный вторник Генрих назначил Уильяма Кэри, мужа своей новой любовницы, на должность смотрителя поместья Больё, бывшего когда-то собственностью Болейнов. Это был первый знак благодарности со стороны короля в длинном списке последующих привилегий³⁰. Должность смотрителя предоставляла обоим супругам право, равносильное праву владения королевским дворцом, поскольку они могли жить в нем, не платя ренты, во время отсутствия Генриха. Одно драматическое событие, произошедшее в 1521 году, еще больше увеличило владения семьи Болейн. По не вполне понятным причинам у Генриха возникли подозрения в отношении влиятельного герцога Бекингема, и король собственноручно написал Уолси письмо с указанием «внимательно следить за ним»³¹. Что-то пробудило в нем чувство неуверенности в собственной безопасности, которое он нередко испытывал, когда обстоятельства складывались против него, и тогда он срывался и поступал так, как считал нужным, не контролируя свой гнев и не щадя никого. Чем старше он становился, тем более резкими были эмоциональные скачки: он то пребывал в состоянии смиренной кротости, то впадал в безудержную ярость. В случае с Бекингемом это произошло так стремительно и с такой жестокостью, что заставило всю страну содрогнуться.

В показательном процессе, который состоялся в 1521 году, Бекингему было предъявлено обвинение в государственной измене. Как утверждал обвинитель, Бекингем якобы готовил заговор с целью захватить трон и, по свидетельству возмущенного слуги, намеревался убить Генриха. Герцог выразил протест, заявив, что обвинение против него сфабриковано,– что, в сущности, так и было, поскольку Генрих лично настроил и запугал свидетелей,– но обвинительный приговор уже был делом решенным³². Казнь Бекингема на Тауэрском холме⁵⁸ превратилась в отвратительное по своей жестокости зрелище. Палач не сумел отрубить голову одним ударом, и, пока он снова и снова поднимал и опускал топор, истекавший кровью герцог в предсмертной агонии мужественно читал псалмы. В течение трех последующих дней к месту казни приходили скорбевшие по нему люди, чтобы смочить платки в крови человека, которого они «почитали святым праведником», и «говорили, что он умер безвинно». Генрих объявил их «мятежниками и бунтовщиками» и отправил Томаса Мора сообщить гражданам, что они «навлекли на себя подозрения короля и что он припомнит им это»³³.

Среди тех, кто обогатился за счет опального герцога, был Томас Болейн, которого король назначил главным управляющим и распорядителем поместья Пенсхерст, некогда принадлежавшего Бекингему, а теперь конфискованного в пользу короны, вместе со всеми зданиями, постройками и земельными угодьями. Пенсхерст находился недалеко от Хивера, и для Болейнов это было идеальное место³⁴.

Одна королевская милость следовала за другой. Поместье Фоббинг, расположенное рядом с Терроком в графстве Эссекс, сделало Болейнов состоятельнее других семейств высшей знати. Подобно супругам Кэри в Больё, Болейны были удостоены чести управлять поместьем, содержание которого осуществлялось на средства короля, а в обмен они получили право свободно пользоваться этой собственностью и даже жить в главном доме, когда король отсутствовал, впрочем, он крайне редко туда наведывался³⁵. Вполне возможно, что Болейны считали Пенсхерст своим вторым домом, поскольку умерший в младенчестве младший Томас Болейн, «сын сэра Томаса Блайена» (англ. Thomas Bwllayen), был похоронен при церкви неподалеку от особняка примерно в это время. Небольшой крест, установленный в память о его короткой земной жизни, почти идентичен кресту рядом с церковью в Хивере, на котором сохранилась надпись: «В память о Генри, сыне сэра Томаса Блайена». Оказывается, после того, как родители Анны переехали из Норфолка в Кент, у них родилось еще двое сыновей, однако они потеряли обоих³⁶.

Вскоре после того, как Генрих пожаловал Болейнам поместье Пенсхерст, он взял к себе на службу брата Анны Джорджа, который присоединился к Уильяму Кэри, по всей видимости, начав с должности привратника в личных покоях короля³⁷. К тому времени Джорджу исполнилось девятнадцать лет, и он мог участвовать в спортивных и прочих развлечениях при дворе. Его любовь к музыке, искусству и поэзии, а также глубокий интерес к новым религиозным идеям, охватившим Европу, быстро сделали его весьма заметной фигурой. Как и большинство Болейнов, он обладал практическим взглядом на жизнь. Он оказался среди тех, кто тоже выиграл от казни герцога Бекингема³⁸.

Роман сестры с королем повысил шансы Анны на получение места при дворе Екатерины, или, во всяком случае, так могло показаться. В источниках есть немало расхождений по этому поводу. Сохранилось несколько томов расходных книг, где точно записано, сколько Екатерина тратила на одежду и предметы быта для себя, своей дочери и фрейлин, однако имя Анны в них не упоминается. В наиболее полном реестре придворных дам Екатерины, который начал составлять Уолси летом 1525 года, каждая дама отмечена отдельной строкой, однако для девушек рангом пониже была сделана общая запись, что существенно затрудняет поиск³⁹.

Кавендиш, напротив, отмечает, что почти сразу же после дебюта Анны при дворе во время маскарада «эта благородная девица… вновь появилась со своим отцом; он сделал все возможное, чтобы ее взяли на службу при дворе Екатерины»⁴⁰. Полидор Вергилий, имевший возможность наблюдать жизнь двора из окон собственного дома, находившегося неподалеку от собора Святого Павла, тоже считает, что Анна была в свите Екатерины⁴¹. То же утверждает и Уильям Кемден в первом томе «Хроник событий в Англии и Ирландии во времена правления Елизаветы» (Annales rerum Anglicarum et Hibernicarum Regnante Elizabetha), изданном в 1615 году⁴². Аналогичного мнения придерживается и Джордж Уайетт, внук поэта Томаса Уайетта, посвятивший последние годы жизни поиску свидетельств, подтверждающих факты биографии Анны. В своем сочинении «Жизнь Анны Болейн» (Life of Anne Boleyn), написанном в период с 1595 по 1605 год, он говорит, что после появления при дворе Генриха она «находилась в услужении у Екатерины»⁴³.

Вполне вероятно, что все эти мнения верны, и Анна действительно в это время уже уехала из Хивера и служила при дворе Екатерины. Это было началом знаменательного пути.

9. Анна влюблена

В понедельник 26 мая 1522 года на песчаной отмели Дувра Томас Уолси со свитой из трехсот человек ожидал Карла V, который должен был прибыть с официальным визитом. Когда двадцатидвухлетний император сошел на берег, Уолси обнял его и повел к крепости, откуда раздались оглушительные залпы орудийного салюта. Карл торжествовал. Почти месяц назад его итальянская армия одержала победу над войском Франциска в битве при Бикокке, в результате герцогство Миланское, а также значительная часть Ломбардии окончательно перешли под его контроль. Когда приехал Генрих, ожидавший прибытия Карла в Кентербери, они вместе поднялись на флагманский корабль под названием «Генрих милостью Божьей» (фр.Henry Grace à Dieu) и отправились делать смотр главной эскадры королевского флота в Ла-Манше, стоявшей на якоре неподалеку¹.

После официального приема в Кентербери Карл и Генрих не торопясь поехали верхом в Грейвзенд, где их ожидал караван из тридцати барок. На них они и отправились вверх по Темзе в Гринвичский дворец. Цель встречи состояла в том, чтобы ратифицировать договор, тайно заключенный Уолси в Брюгге, по условиям которого Генрих должен был выступить вместе с Карлом в войне против Франции, а Карл – жениться на своей двоюродной сестре, принцессе Марии, когда ей исполнится двенадцать лет². В знак добровольного согласия Генриха на этот брак шестилетней принцессе Марии, которую специально привели из детской, была подарена золотая брошь с именем ее кузена, инкрустированным драгоценными камнями. За три месяца до визита Карла девочку начали убеждать в том, что она влюблена в него, и уговорили выбрать его своим «Валентином» в День святого Валентина. Впоследствии в память об этом визите Генрих заказал миниатюрный портрет дочери с брошкой на груди фламандскому художнику Лукасу Хоренботу, жившему в Англии³.

В Гринвичском дворце у входа в главный зал Карла встречала Екатерина с дочерью. По свидетельству Эдварда Холла, Карл «попросил у королевы благословения, ибо таков был обычай, существовавший в Испании между тетей и племянником»⁴. Во время турниров и спортивных состязаний, проходивших в течение следующих двух дней, Карл и Екатерина вместе наблюдали за происходящим с верхней галереи, а после ужина Екатерина развлекала племянника банкетом и маскарадом. В последний день своего визита Карл, войдя во вкус, облачился в «богатые одежды» и присоединился к Генриху на турнирном поле, где «все имели удовольствие его лицезреть». Наблюдая за ними, Екатерина радовалась тому, что два главных мужчины в ее жизни вели себя как подобает родственникам и союзникам⁵.

6 июня, оставив Екатерину и принцессу Марию в Гринвиче, Генрих и Карл переехали во дворец Брайдуэлл в Лондоне. На деревянной карте Лондона⁵⁹, изготовленной между 1561 и 1566 годами, видно, что королевская галерея дворца выходит фасадом на Темзу⁶. По приказу Генриха помещение подновили к приезду Карла, однако места в нем оказалось недостаточно, и Карл остановился в приорате⁶⁰ доминиканского ордена Блэкфрайерс неподалеку от дворца. Оба правителя в одинаковых одеждах верхом бок о бок проехали в триумфальной процессии по улицам города⁷.

Два дня спустя, в День Святой Троицы, Уолси отслужил торжественную мессу для двух монархов в соборе Святого Павла. После этого Генрих и Карл отправились на барке сначала во дворец Хэмптон-корт, а затем в Виндзорский замок, где вечером 15 июня для них было разыграно представление на тему «любви и мира» – это был довольно длинный и, по общему мнению, скучный фарс, в котором высмеивалась Франция, а Франциск был уподоблен «дикому необузданному коню, укротить которого было под силу только Генриху и Карлу»⁸.

На следующий день монархи заключили наступательный и оборонительный союз. Ранее Генрих отправил к Франциску в Лион гонца с сообщением об объявлении войны⁹. 20 июня в часовне Святого Георгия в Виндзоре Карл и Генрих поклялись перед алтарем, что будут соблюдать условия договора, и если одна сторона нарушит его, то будет отлучена от церкви; после чего был исполнен гимн «Тебя, Бога, хвалим» (лат. Te Deum). Отец Анны присутствовал на церемонии по долгу службы, поскольку в это время уже занимал пост придворного казначея¹⁰. На заключительном этапе встречи монархи подписали дополнительное соглашение, по которому осуществление Великой кампании откладывалось на год, чтобы дать обеим сторонам дополнительное время для подготовки. Затем Генрих пригласил Карла в Уинчестерский замок, чтобы показать ему стол короля Артура – реликвию, которую он двадцать лет назад показывал его отцу Филиппу Красивому¹¹.

Вполне возможно, что примерно в это время Анна впервые встретилась со старшим сыном графа Нортумберленда, молодым Гарри (или Генри) Перси, который состоял на службе у Уолси. Внушительная свита могущественного кардинала насчитывала около 450 человек, среди которых нашлось место для восьми-девяти молодых лордов, служивших у него пажами. В их числе оказался и молодой Перси. Как считает Кавендиш, он в это время постоянно бывал при дворе и «легко находил мимолетные увлечения» среди фрейлин Екатерины, одной из них была Анна. Они были примерно одного возраста (запись о дате рождения Перси отсутствует, однако, судя по всему, он родился не позднее 1502 года), и между ними возникло серьезное чувство: «тайная любовь вспыхнула с такой силой, что они обменялись обещаниями, намереваясь пожениться»¹².

Брак с Гарри Перси был заманчивой перспективой. Наследник большого состояния и обширных владений в Англии, Перси мог бы составить для Анны блестящую партию. Пожалуй, слишком блестящую. Хотя Болейны сумели подняться достаточно высоко с тех пор, как прадед Анны стал лорд-мэром Лондона, им все-таки было далеко до Перси, одного из самых могущественных и знатных семейств Англии¹³.

Когда о романе стало известно, что было неизбежно, поскольку личная жизнь никогда не была тайной при дворе, Уолси вызвал Перси к себе в Йорк-плейс и отчитал его, свидетелями чего стали слуги, в том числе и Кавендиш, который так описывает эту назидательную речь: «Я ничуть не удивлен твоему дурацкому капризу – ты зачем-то связался с этой глупой девчонкой-фрейлиной, я имею в виду Анну Болейн, и пообещал на ней жениться. Но как можно было не подумать о том положении, которое даровано тебе Господом, призвавшим тебя в этом мир?»¹⁴

В ответ на обвинения Уолси Перси сначала разрыдался, но потом взял себя в руки и парировал: «Мне казалось, я уже достиг тех лет, когда мне позволено выбирать в жены ту, что мне нравится, и ту, что мне подходит… И хотя она всего лишь прислуживает королеве, а ее отец не родился с рыцарским титулом, но был пожалован им, она происходит из благородной семьи». Очевидно, что Перси имел в виду прадеда Анны, героя битвы при Флоддене, ныне покойного графа Ормонда¹⁵.

Уолси был невысокого мнения о молодом Перси не только из-за его легкомысленного выбора, но и из-за его расточительности. Семья Перси прекрасно жила на доходы от аренды, получая в среднем до 5000 фунтов в год. Долги его отца после смерти составляли всего 1761 фунт. Но уже спустя несколько лет, когда молодому Гарри было чуть больше тридцати, он был должен Антонио Бонвизи, банкиру из Лукки, более 8000 фунтов¹⁶. Он прослыл человеком слабым и непостоянным, однако в том, что касалось любви к Анне, он проявил неожиданную твердость. Когда кардинал стал настаивать на том, что от помолвки придется отказаться, Гарри ответил: «В этом вопросе я зашел так далеко перед многими столь достойными свидетелями, что не знаю, как я могу с чистой совестью отказаться от своих обязательств»¹⁷. Если он действительно так сказал, это означает, что его связывала с Анной «договоренность о заключении брака», то есть они были обручены, что на юридическом языке церкви называлось «обручением ради будущего брака» (лат. sponsalia per verba de futuro). Перси, по всей видимости, произнес клятву «Я, Гарри, беру тебя в жены», а Анна ответила: «Я, Анна, беру тебя в мужья». Если они оба достигли брачного возраста, а оно так и было, то считалось, что такой обмен клятвами связывал их обязательствами¹⁸.

Разгневанный Уолси вызвал к себе отца Перси и потребовал запретить этот брак. Установить точное время этих событий довольно сложно. Возможно, граф прибыл в Йорк-плейс летом или осенью 1522 года или уже в июне 1523 года. Его отношения с сыном, которого он тоже считал бездельником и транжирой, и до этого нельзя было назвать хорошими, а сейчас они грозили испортиться окончательно. Он рассчитывал женить сына на дочери графа Шрусбери, Мэри Талбот, и начиная с 1516 года вел переговоры с ее отцом. Единственным препятствием к этому браку было то, что у Шрусбери было много долгов, и он не мог дать за дочерью достойного приданого¹⁹.

Впрочем, к моменту приезда Перси-старшего ситуация изменилась²⁰. Оказалось, что против ухаживаний молодого Перси был не столько Уолси, сколько Генрих – если верить Кавендишу. Писатель утверждает, что король, уже хорошо знакомый с сестрами Болейн благодаря роману с Мэри, имел виды и на Анну; но так ли это на самом деле? Споры по этому поводу ведутся уже давно, и всему виной хронология событий в изложении Кавендиша. Убедительных доказательств того, что интерес Генриха к Анне возник раньше, чем зимой 1525/26 года, не обнаружено. О том, что происходило до этого момента, можно судить, полагаясь только на воспоминания, оставленные Кавендишем.

Тем не менее Уолси и графу Нортумберленду удалось договориться между собой – заставить Гарри Перси разорвать помолвку с Анной и жениться на Мэри Талбот. Свадьба состоялась не сразу, долгие переговоры заняли всю осень и продолжились зимой 1523 года. В конце концов свадебная церемония была назначена на новогодние праздники, однако сохранившаяся долговая расписка, которую Перси написал своему портному, указывает на то, что в марте 1525 года он все еще не был женат²¹. Предположительная дата свадьбы – август 1525 года; известно, что примерно в это время графу пришлось занять значительную сумму денег – 500 марок (330 000 фунтов в переводе на современные деньги) на устройство грандиозного мероприятия, возможно, это были свадебные торжества. Брак не продержался и четырех лет, и пара рассталась. Перси испытывал к своей жене столь сильную неприязнь, что отказал ей и ее слугам в достойном денежном содержании²². Настойчивые требования Уолси прекратить ухаживания за Анной, как считает Кавендиш, были основаны на «желании короля отдать ее за другого человека, с которым они договорились ранее»,– это означает, что король и кардинал прочили Анне другого избранника²³. В книге, которую Кавендиш писал в 1550-х годах, он снова дает понять, что это был сам Генрих, однако он упускает из виду планы Уолси на брак Анны с Батлером, которые тот вынашивал давно и к которым вернулся снова зимой 1521/22 года²⁴. Тем временем попытки графа Суррея провести реформы в Ирландии провалились, и он попросил, чтобы его отозвали. В результате Генриху и Уолси пришлось искать другие способы повлиять на обстановку в Ирландии: они решили удовлетворить притязания Батлеров, пообещав им вернуть ирландские владения графа Ормонда, предложив Джеймсу Батлеру жениться на Анне. Пока вопрос не был решен окончательно, Анна должна была оставаться незамужней²⁵. Уолси довольно грубо приказал Перси избегать общества Анны. Чтобы лишить их любой возможности видеться, он на время отправил Анну в Хивер – «отослал ее на время домой к отцу, дабы она там поостыла», как пишет Кавендиш. Судя по его словам, Анна рвала и метала и даже пообещала, что, если «когда-нибудь это будет в ее власти, она устроит Уолси массу неприятностей»²⁶.

В то самое время, когда Анна уехала домой, ее отец возвращался из очередной дипломатической поездки, на этот раз из Испании. Генрих дал ему секретное поручение проверить, насколько дружественно настроены к Карлу его испанские подданные, поддерживают ли они его Великую кампанию и готовы ли выделить солидные средства на ее реализацию. Кроме того, Болейн должен был отправить срочное зашифрованное донесение о том, насколько серьезно Карл воспринял предложение Португалии отказаться от помолвки с английской принцессой Марией и взять в жены двоюродную сестру, инфанту Изабеллу, дочь короля Португалии Мануэла I и его второй жены Марии Арагонской. Доводы в пользу этого союза были куда более убедительными: Изабелла была ближе ему по возрасту (всего на три года младше), бегло говорила по-испански (хотя сам Карл редко говорил на этом языке, только когда бывал в Кастилии, отдавая предпочтение французскому) и за ней давали приданое 800 000 дукатов²⁷.

Болейн вернулся из Испании в мае 1523 года и сообщил, что Карлу придется приложить немало усилий, чтобы за счет налогов собрать нужные средства для осуществления Великой кампании, что у него недостаточно войск и что, несмотря на его искренние заверения, он может отказаться от помолвки с принцессой Марией. Это существенно охладило пыл Генриха, готовившего полномасштабное вторжение во Францию, но лишь на время – пока не произошло нечто непредвиденное²⁸. В августе Карл (Шарль) III, герцог де Бурбон, коннетабль Франции и один из самых богатых и влиятельных людей страны, выказал неповиновение своему королю Франциску. Он решился на измену из-за конфликта, возникшего после смерти его жены Сюзанны де Бурбон, когда Луиза Савойская, ее двоюродная сестра и ближайшая кровная родственница, заявила о своих претензиях на наследство Бурбонов. Притязания Луизы были необоснованными и строились на произвольном и избирательном толковании юридических документов, однако это ее не смущало²⁹.

Итак, когда герцог де Бурбон переметнулся на сторону императора Карла, Генрих согласился немедленно начать Великую кампанию. Войска Карла должны были наступать с юга, герцог де Бурбон – с востока, а Генрих планировал двинуть войска с севера на Париж и там провозгласить себя королем Франции, после чего победители собирались поделить добычу. Генрих видел в этом шанс, который дается раз в жизни, и вскоре Уолси приступил к отправке через Ла-Манш одиннадцатитысячного войска под командованием герцога Саффолка³⁰.

Однако союзников ждало разочарование: мятеж, затеянный герцогом де Бурбоном, не удался и победный марш на Париж, начавшийся быстрым продвижением войск под командованием Саффолка, был остановлен в пятидесяти милях от города. Наступление закончилось позорным поражением. После такого унижения преданность Генриха делу Великой кампании пошла на убыль, как и средства на финансирование войны. Последние надежды растаяли, когда пришло известие об отказе Карла от планов наступления. Ему тоже не хватало средств на военные нужды, поскольку кортесы Кастилии пригрозили лишить его доходов от сбора налогов, если он откажется жениться на Изабелле и не перенесет свою постоянную резиденцию в Испанию³¹.

Ближе к концу года Карл предложил Генриху перебросить войска в Италию и закрепиться там для совместного наступления, при этом соответствующие расходы должны были понести англичане. У Генриха на этот счет был другой план, согласно которому герцог де Бурбон должен был усилить остатки войска под командованием Саффолка и двинуться на Париж. После длительных переговоров герцог де Бурбон отправился в Прованс и осадил Марсель, однако был вынужден отступить из-за бунта, который подняли его солдаты, недовольные тем, что им не платили денежное довольствие. Карл приказал было своим генералам вытеснить остатки французских войск из Ломбардии, но узнал, что Франциск во второй раз перешел через Альпы, оставив свою мать регентом Франции. В октябре Франциск снова захватил Милан. Армия Карла таяла. Когда ее остатки укрылись в стенах крепости в Павии, Франциск начал осаду города³².

К Рождеству 1524 года Анна вернулась в Лондон и продолжила службу при дворе. Как пишет Кавендиш, она вновь была в числе фрейлин Екатерины и быстро завоевала «уважение и благосклонность», однако по-прежнему «таила неприязнь к кардиналу». Неудачный роман с Перси, казалось, оставил глубокую психологическую рану в них обоих, которая со временем так и не затянулась. Анна внутренне окрепла и закалилась: в свои двадцать три года, пережив горький опыт, она чувствовала себя совсем взрослой³³.

Большим событием в этом праздничном сезоне должно было стать грандиозное «сражение». Оно действительно станет самым зрелищным за все время царствования Генриха и последним столь масштабным рыцарским турниром в истории. Группа молодых придворных начала подготовку еще в конце октября. Воодушевленный их планом, Генрих приказал распорядителю празднеств Ричарду Гибсону соорудить потешную деревянную крепость с башнями и турелями на поле для турниров в Гринвиче, точно соблюдая все пропорции. Крепость площадью двадцать квадратных футов (менее 2м²) и высотой пятьдесят футов (15м) была защищена подъемным мостом, глубоким рвом и крепостным валом и называлась «Замок верности». На возвышении поблизости была установлена раскрашенная фигура единорога, изготовленная из папье-маше на проволочном каркасе; единорог охранял древо рыцарства, на котором были развешаны рыцарские доспехи и оружие. Тот факт, что Гарри Перси сначала было разрешено «участвовать в штурме крепости», а потом отказано в этом, позволяет предположить, что Анна была среди присутствующих³⁴.

21 декабря в большом зале покоев Екатерины герольд объявил о том, что Генрих вверяет замок четырем «девушкам» из ее свиты. Поскольку незамужние фрейлины не могли защищать замок самостоятельно, их должны были охранять пятнадцать благородных джентльменов во главе с капитаном. Актер, исполнявший роль герольда, объявил, в чем будет состоять их задача – защищать замок «от всех пришлых, даже если это будут благородные лица знатного имени с гербом». Взятие крепости должно было сопровождаться различными видами боя и завершаться показательным штурмом.

29 декабря на ристалище верхом въехали двое молодых людей, переодетых дамами. За ними следовали два «старинных рыцаря с бородами из серебра», которые обратились к Екатерине с просьбой позволить им выступить в роли защитников. Когда она изъявила согласие, они сбросили скрывавшую их внешность маскировку, и все увидели, что под личиной «старинных рыцарей» скрывались сам Генрих и его зять, герцог Саффолк. За ними стояли Фрэнсис Брайан, Николас Кэрью и Генри Норрис и еще пять рыцарей, среди которых вполне мог быть и Джордж, брат Анны³⁵.

Итак, защитники были готовы дать отпор зачинщикам, и это означало, что можно было начинать бой. Генрих сражался с таким пылом, что сломал семь копий в первый день состязания, чем привел всех в большое изумление. Он остался доволен своим успехом и вплоть до заключительного дня турнира смотрел состязания как зритель, предоставив другим выполнять тяжелую работу³⁶. Турнир продолжался до 8 февраля, и только тогда Генрих вернулся на ристалище, выступив против Энтони Брауна, и снова бился, не щадя сил, а «удары его меча были столь сильны», что он едва не рассек доспех, закрывавший шею противника³⁷.

Кто же были четыре «девушки» в замке? Все мнения сходятся на том, что одной из них была Анна³⁸. Другой вполне могла оказаться Джейн Паркер, которая готовилась выйти замуж за Джорджа Болейна, при этом добрачное соглашение было составлено за три недели до того, как было объявлено о турнире за Замок верности³⁹. Среди них могла быть и Элизабет Даррелл, также прислуживавшая Екатерине. Впрочем, это мог быть кто угодно из числа молодых фрейлин, принимавших участие в бале-маскараде Зеленого замка два года назад и пока не вышедших замуж. Но это лишний раз подтверждает, что главными претендентками были Анна и Джейн⁴⁰.

Одним из устроителей праздничных развлечений был двадцатилетний Томас Уайетт, сын сэра Генри Уайетта из замка Аллингтон. С густой окладистой бородой, высоким лбом и подвижным пытливым взглядом серо-голубых глаз, он был одним из самых выдающихся представителей золотой молодежи, окружавшей Генриха VIII. Большой поклонник всего итальянского, получивший посмертную славу английского Петрарки, он был совершенным образцом придворного: остроумный и успешный, невероятно обаятельный, он был дипломатом, атлетом, прекрасно владел иностранными языками, писал восхитительную лирику и, по мнению многих, мог занять достойное место между Чосером и Шекспиром, хотя при жизни его стихи передавали из рук в руки лишь в рукописном варианте.

Томасу Уайетту – ровеснику брата Анны, который разделял многие его интересы и тоже имел склонность к сочинению стихов – было лет девять или десять, когда Анна уехала из Хивера в Мехелен, однако их семьи были давно знакомы между собой, поскольку замок Аллингтон находился в двадцати милях от Хивера. Когда ему было шестнадцать-семнадцать лет, родители женили его на дочери их соседа, лорда Кобема, Элизабет Брук, которую он со временем возненавидел. У них родилось двое детей: сын Томас, появившийся на свет примерно в 1521 году, и дочь Фрэнсис. Однако брак этот не был счастливым. Около 1526 года Уайетт обвинил жену в супружеской измене, и они расстались. Пройдет больше десяти лет, а он по-прежнему будет отрицать, что они были оба в равной степени виноваты. В разговоре с сыном он заявил: «Это вина нас обоих, твоей матери и моя, однако главным образом виновата она». Он советовал своему сыну «хорошенько любить и жить в согласии со своей женой», но ему самому это не удалось. Он предпочел отослать супругу подальше и, как Гарри Перси, отказывался видеть ее и выдавать ей денежное содержание. Как сложилась ее жизнь в последующие двадцать лет, неизвестно, поскольку ее семья тоже отказалась от нее. Что касается самого Уайетта, то он предпочел найти любовницу и откровенно признавался в том, что «он не проповедует воздержание, однако не склонен впадать в мерзость греха»⁴¹.

До осени 1524 года Уайетт вполне мог время от времени появляться при дворе Генриха⁴². Первые полученные им от короля поручения относятся к октябрю-ноябрю 1523 года. Тогда отец дважды отправлял сына в Йорк с огромными суммами в 2000 фунтов золотом «для надобностей Его Величества на севере»⁴³. Затем, и это совпадает по времени с подготовкой к турниру за Замок верности, его отец уступил ему одну из своих должностей – должность секретаря в Сокровищнице английской короны⁴⁴. Таков был человек, с которым вскоре переплелась судьба Анны. Как и когда начались их отношения и какими они были, остается загадкой, как и многие другие тайны, окутывающие имя Анны. Однако отношения между ними были, и, скорее всего, эта короткая связь началась через некоторое время после празднований в Замке верности и продолжалась около года.

10. Тревожный год

24 февраля 1525 года военачальники Карла V приказали под покровом темноты сломать стену французского укрепления вокруг Павии, и сотни испанских стрелков, пробравшись через пролом в стене, спрятались неподалеку среди деревьев. Заметив перемещение вражеских войск, Франциск на рассвете отправил в атаку несколько отрядов тяжелой кавалерии, но испанские стрелки перестреляли из своих аркебуз всех всадников. После этого из Павии выдвинулись гарнизонные войска, которые оттеснили французскую пехоту к реке Тичино, мосты через которую были разрушены. Около 3000 человек утонуло, и еще 10 000 было взято в плен, включая самого Франциска. Не веря своей удаче, Карл продержал французского короля три месяца в Ломбардии, потом переправил в Геную, а затем – в крепость Мадрида¹.

Генрих ликовал. Наконец представилась возможность, которую он так долго ждал: Франциск был повержен. По приказу Генриха в соборе Святого Павла со всей пышностью отслужили торжественную мессу, после чего он намеревался немедленно возобновить Великую кампанию. «Настало время,– говорил он послам Маргариты Австрийской,– когда мы с императором можем наконец подумать, каким образом получить полную сатисфакцию от Франции. Нельзя терять ни часа»².

Однако Карл отказался его поддержать. Деньги закончились, император устал от войны и не желал делить с кем-то свою победу: ту, которой, по его мнению, Генрих посодействовал крайне незначительно. Сейчас, когда Франциск был его пленником, у Карла появился шанс вернуть бургундские владения, аннексированные Францией. Король Англии ему был больше не нужен.

Генрих был возмущен предательством Карла. Тем временем Европу охватил новый кризис. В 1521 году армия турок-османов под предводительством нового правителя султана Сулеймана I двинулась вверх по Дунаю и, захватив Белград, расширила территорию Османской империи до границ с Венгрией. В июне 1522 года флот Сулеймана начал осаду Родоса, и к концу года островная крепость пала. Святой престол был бессилен против экспансии турок. Поддерживавший Генриха папа римский Лев Х неожиданно умер от лихорадки, а его преемник папа Адриан VI Утрехтский страдал от почечной недостаточности и правил недолго. Когда Джулио де Медичи, считавшийся в Ватикане своим человеком, стал папой Климентом VII, он с самого начала совершил непоправимую ошибку, вступив в союз с Венецианской республикой и Францией за шесть недель до победы Карла в Павии³.

Екатерина была обескуражена: пренебрежительное отношение племянника к ее мужу лишало ее твердой почвы под ногами. Чувство досады из-за допущенного ею политического просчета усиливало в ней ощущение, что время ее уходит. Ей было почти сорок лет, а как минимум четыре неудачные беременности, закончившиеся мертворождением или выкидышами, преждевременно состарили ее: она поправилась, обрюзгла и едва походила на ту молодую девушку, что так очаровала всех, прибыв из Испании. Уверенная в том, что у нее наступила менопауза, она прекратила интимные отношения с Генрихом за несколько месяцев до того, как начались приготовления к турниру за Замок верности. К лету 1525 года этот факт был уже хорошо известен Катберту Тансталлу⁶¹, о чем свидетельствует письмо, которое он пишет Генриху из Толедо, отважившись предостеречь его:

Ее Величество королева уже давно не дарила Вам ребенка, и, хотя Бог может послать ей еще детей, она уже вышла из того возраста, в котором женщины обычно приносят потомство. По этой причине единственная надежда на продолжение Вашего рода возлагается на миледи принцессу.

Проблема заключалась в том, что принцесса Мария была помолвлена с Карлом, а тот настаивал на том, чтобы девочка воспитывалась в Испании и была в любой момент готова к их свадьбе, в том случае, если он не передумает жениться на ней⁴.

Генрих, которому только что исполнилось тридцать четыре года, видя неудачи дипломатической политики, начал постепенно брать все под свой личный контроль. Он все меньше полагался на Уолси и все чаще принимал собственные решения, когда их мнения расходились⁵. Он становился все более настойчивым в своих требованиях. Диктуя пространные дипломатические депеши, он указывал, что именно следует говорить послам в той или иной предполагаемой ситуации. Один из первых примеров – инструкция на сорока страницах, составленная им лично для Тансталла, который должен был выведать планы Карла относительно судьбы Франциска. Тансталлу предписывалось сначала выяснить, собирается ли Карл и дальше держать короля Франции в плену или он намерен потребовать выкуп за его освобождение и вернуть ему трон. В первом случае Тансталл должен был выдвинуть четыре главных аргумента, касающиеся того, почему и как на Генриха должна быть возложена корона Франции, причем каждый аргумент подкреплялся множеством дополнительных пунктов. Во втором случае Тансталл должен был действовать по другому сценарию – отстаивать притязания Генриха на земли Нормандии, Аквитании, Бретани и Пикардии, особенно «упирая» на его права на Пикардию⁶.

Оценивая последствия победы в Павии, Генрих вновь ощутил шаткость своего положения. Это чувство было знакомо ему еще с детства и обострялось каждый раз, когда кто-то давал ему повод для подозрений. Он понимал, что, если не контролировать Карла, тот подчинит себе значительную часть Западной Европы. Когда Тансталл сообщил ему, что Карл действительно попросил освободить его от обязательств жениться на принцессе Марии, Генрих больше не сомневался. Зная о том, что казна пуста, а волнения в Саффолке и других восточных и центральных графствах грозят перерасти в войну, он после, пожалуй, самого короткого совещания с Уолси отвернулся от Карла и переключил внимание на Луизу Савойскую, которая в это время фактически управляла Францией в качестве регента своего сына. Его запрос на заключение перемирия получил немедленный отклик: Луизе было необходимо как можно скорее уладить конфликт. 7 июня 1525 года она поручает Джованни Джоаккино ди Пассано, цистерцианскому священнику из Генуи, служившему экономом при ее дворе, и канцлеру Алансона Жану Бринону тотчас же отправиться в Англию⁷.

Пока Анна продолжала страдать от запрета, наложенного кардиналом на их отношения с Перси, Томас Уайетт решил рискнуть и завязать с ней более близкое знакомство. Его внук Джордж Уайетт так описывает их первую встречу:

Рыцарь, перед чьим взором внезапно предстала такая красавица, был очарован и даже поражен увиденным; она приковала к себе его слух остроумной и изящной речью, и ему показалось, что его сердце сказало:«Я готово с радостью поддаться и связать себя навеки узами любви к ней». Есть основания полагать, что об этих чувствах он писал и в своих стихах⁸.

Уайетт вскользь упоминает об их отношениях в сонете «Ах, если б пробудившая любовь была ко мне небезразлична» (If waker care), автобиографическое содержание которого можно легко угадать по тому, что он называет свою возлюбленную «брюнеткой». Мы находим подтверждение, читая строки рукописного оригинала:

 
Хотите знать, кто, без сомнения, меня пленил в былые времена?
Та самая, из-за кого когда-то пришла в смятенье вся страна,
Чье место простодушной Филлис отныне в моем сердце занимать,
Брюнетка там была. Сейчас другая. Но прежний образ возвращает вспять⁹.
 

Брюнетка, судя по всему,– та женщина, которую Уайетт пытался забыть, или та, что когда-то отвергла его. В более поздних редакциях он предусмотрительно заменил строку «та самая, из-за кого когда-то пришла в смятенье вся страна» на «брюнетка, что смутила мой покой». Поскольку Анна – единственная брюнетка, которую можно было обвинить в том, что она привела «в смятенье всю страну», неудивительно, что Уайетт скрывает ее настоящее имя. Известно, что в своей жизни Уайетт любил двух женщин: одна из них – та самая брюнетка, имя которой легко угадать, другая – Элизабет Даррелл, молодая фрейлина, а впоследствии придворная дама Екатерины, которая станет его любовницей и матерью его сына и которую, возможно, в своем сонете он называет Филлис¹⁰.

Уайетт, развивая тему известного сонета Петрарки, продолжает говорить о своих чувствах в сонете «Жаждущему преследовать» (Whoso list to hunt):

 
Кто хочет, пусть охотится за ней,
За этой легконогой ланью белой;
Я уступаю вам – рискуйте смело,
Кому не жаль трудов своих и дней.
Порой, ее завидя меж ветвей,
И я застыну вдруг оторопело,
Рванусь вперед – но нет, пустое дело!
Сетями облака ловить верней.
Попробуйте и убедитесь сами,
Что только время сгубите свое;
На золотом ошейнике ее
Написано алмазными словами:
«Ловец лихой, не тронь меня, не рань:
Я не твоя, я цезарева лань»⁶²¹¹.
 

В куртуазной литературе любовное преследование уподобляется охоте на лань: волнение от погони и сила смертельного удара метафорически передают страстное стремление овладеть женщиной. Популярная в свое время баллада «Труби в свой рог, охотник!» (Blow thy horn, hunter!), написанная Уильямом Корнишем, тем самым, который исполнял роль Страстного желания на балу-маскараде Зеленого замка,– не что иное, как откровенное приглашение к физической близости, написанное языком двусмысленных намеков и сопровождавшееся мелодией охотничьих песен¹².

Вдохновляясь сонетами Петрарки и используя замысел превращения из «Метаморфоз» Овидия (известный сюжет об Актеоне и Диане), Уайетт описывает сцену охоты на молодую лань (трехлетнюю самку оленя), которая, защищаясь от преследования охотников, указывает им на свой золотой ошейник и предостерегает их: «Не тронь меня!» (лат.Noli me tangere). Эти слова из Евангелия от Иоанна приводятся в тексте Вульгаты и сопровождаются предостережением: «Я цезарева лань» – явный намек на то, что она принадлежит королю¹³. Здесь возникает отсылка к апокрифической истории о том, что олени и лани, принадлежавшие Юлию Цезарю в Англии, имели особую метку «Не тронь меня, я принадлежу Цезарю» (лат. Noli me tangere, quia Caesaris sum)¹⁴.

В сонете Уайетта дикая лань с нежной шеей⁶³ – тонкая и нежная шея Анны была отличительной чертой ее внешности, на которую многие обращали внимание,– добыча, которую нелегко поймать; этот образ метафорически соединяет в себе опасность и эротику. Охотиться за ней все равно, что «сетями облака ловить» – здесь автор прибегает еще к одной метафоре, понятной его современникам, которым была хорошо знакома охота с сетью: на убегающее животное накидывали сеть, и оно запутывалось в ней, становясь легкой добычей для охотничьих собак, или ее убивал на месте сам охотник, пользуясь тем, что животному некуда деться¹⁵. Тщетность усилий лирического героя, который понимает, что все труды напрасны, «что только время сгубите свое», отсылает нас к трагической истории, рассказанной Овидием: охотник Актеон наблюдал за купающейся Дианой, за что был превращен в оленя и растерзан собственными собаками¹⁶.

Когда впоследствии апологеты католической веры пытались очернить Анну, они припоминали ей фривольные истории из ее прошлого, и образ, созданный Уайеттом, приобрел некую одиозность, которая добавляла пикантной остроты их сочинениям. Одним из них был католический полемист Николас Харпсфилд, много писавший в 1550-х годах. В частности, он является автором «Трактата о мнимом разводе Генриха VIII и Екатерины Арагонской» (A Treatise of the Pretended Divorce of Henry VIII). Харпсфилд отмечал, что, когда Уайетт узнал о намерениях Генриха жениться на Анне, он не преминул предостеречь короля: «…она не подходит для того, чтобы соединиться с Вашим Величеством». По его словам, он знал об этом из собственного опыта «плотских удовольствий с ней»¹⁷.

Автор «Испанской хроники»⁶⁴, довольно ненадежного источника, написанного в Антверпене примерно в то же время, утверждает, что незадолго до женитьбы Генриха Уайетт предупреждал короля о том, что Анна – «испорченная женщина», за что и поплатился ссылкой на два года. Когда Анна впала в немилость, он якобы напомнил королю об этом разговоре, добавив еще одну подробность: во время их очередного ночного свидания Анна поцеловала его и была готова на большее, но ее спугнули тяжелые шаги в комнате наверху¹⁸. Это описание почти в точности повторяет подлинный эпизод из жизни Уайетта, уже хорошо известный во время написания «Испанской хроники», однако не имевший к Анне никакого отношения. В 1540 году Уайетт отправляет Генриху дипломатическую депешу из Гента, в которой выражает радость по поводу его несостоявшейся женитьбы на шестнадцатилетней Кристине, принцессе Датской, двумя годами ранее. «Я не могу не радоваться,– пишет он Генриху,– что вы счастливо избежали этого»¹⁹.

Чтобы развеять грязные слухи, Джордж Уайетт предложил более безобидный вариант истории отношений его деда с Анной, схожий с тем, что произошел в Турне из-за невинного кокетства Маргариты Австрийской с Чарльзом Брэндоном, герцогом Саффолком. Флиртуя с Анной, молодой Томас Уайетт в шутку схватил медальон, свисавший на ленточке из ее кармана, и отказался вернуть ей эту безделушку. По прошествии некоторого времени Генрих за игрой в кегли с Саффолком и Фрэнсисом Брайаном стал оспаривать бросок, сделанный кем-то из них, заявив, что одержал двойную победу: в игре и в отношениях с Анной. Он взмахнул перед ними рукой, на которой «красовалось ее кольцо», указывая пальцем на кегли и демонстрируя при этом ее подарок. Посмотрев Уайетту прямо в глаза, он многозначительно произнес: «Говорю же тебе, оно мое». Когда в ответ Уайетт показал медальон, Генрих побледнел и вышел из зала, бормоча под нос, что его обманули. Анна тут же представила королю «веские и убедительные доказательства» и объяснила, как Уайетт завладел медальоном, на этом инцидент был исчерпан²⁰.

Насколько правдива эта история? Документы подтверждают, что примерно в это время Генрих действительно играл в кегли с Брайаном и проиграл²¹. Но надо иметь в виду, что дворцы Генриха были рассадником интриг, сплетен и лженовостей, а хулители Анны немало преуспели в том, чтобы слепить из разрозненных обрывков домыслов и слухов единую картину, порочащую ее имя. В мае 1530 года стало известно, что «герцога Саффолка временно отлучили от двора»: он якобы сообщил Генриху, что Анну «застали за au délit [пожалуй, лучше всего перевести это с французского как «любезничанье»] с одним придворным». Сколь бы заманчивой ни была мысль о том, что это был Уайетт, такой сценарий маловероятен, поскольку где-то в сентябре 1529 года Генрих назначил его маршалом Кале, там Уайетт и прожил в течение последующих пятнадцати месяцев. Впрочем, есть и другие «слухи», которые объясняют отсутствие Саффолка «иными причинами»²².

Поводом для слухов также стал произошедший ранее инцидент с тем же или, возможно, другим придворным, подвергшимся преследованиям «по подозрению» в некой любовной связи с Анной²³. Если этот инцидент имел место осенью или зимой 1527 года, то виновником – если таковой действительно был – мог оказаться и Уайетт, который исчез из придворной жизни сразу же после своего возвращения вместе с сэром Джоном Расселом из дипломатической поездки в Италию, где он приобрел новейшее издание стихов Петрарки. Скрываясь в замке Аллингтон, он проводил время за чтением и работой над английской версией сочинения Плутарха «О спокойствии духа» (Περί ευθυμίας), которое перевел на латинский язык французский ученый Гийом Бюде; свой перевод трактата Уайетт отправил с гонцом Екатерине в качестве подарка к новому, 1528 году²⁴.

Вероятно, Уайетт предложил «служить» Анне, как это предписывал рыцарский кодекс, но слишком увлекся и всерьез в нее влюбился, однако с ее стороны вряд ли было нечто большее, чем просто флирт, кокетство и, возможно, даже насмешки – этим мастерством она со временем овладела в совершенстве²⁵. Какими бы достоинствами ни обладал Уайетт, у него было два существенных недостатка, препятствовавшие их отношениям: он был беден и к тому же женат. Если она не сразу уступила ухаживаниям женатого Генриха, то с какой стати ей отдаваться Уайетту? Как пишет Джордж Уайетт, «эта молодая леди, занимая высокое положение при дворе и находясь в окружении стольких неженатых галантных кавалеров, едва ли могла остановить свой выбор на человеке, который уже был женат». Кавендиш, которого тогда вряд ли можно было заподозрить в симпатиях к Анне, ничуть не сомневался в том, что в то время, когда Генрих впервые обратил на Анну внимание, она была «девицей»²⁶.

Летом 1525 года, пока Уайетт добивался расположения Анны, в Англию для переговоров прибыли послы Луизы Савойской. Ди Пассано появился в Лондоне в июне, а Бринон задержался и приехал лишь 26 июля. В то время Генрих был погружен в размышления о том, как «следует» поступать монарху в вопросах передачи власти. Тансталл предупредил его об опасностях спорного престолонаследия. Обстоятельства складывались так, что его единственной наследницей была принцесса Мария, однако в этот период жизни король и помыслить не мог о том, что престол может наследовать женщина. В истории Англии еще не было случая, чтобы страной правила женщина-монарх, ведь основные аспекты королевской власти, такие как командование войсками, традиционно считались мужской прерогативой. Если женщина на престоле выходит замуж за англичанина, то он (по словам самого Генриха) становится «ее правителем и, таким образом, в конечном итоге правит страной». Если же она выходит замуж за иностранца, это неизбежно создает для страны угрозу порабощения. Он был убежден в том, что женщина на троне – это неизбежный риск кризиса престолонаследия или гражданской войны²⁷.

Впрочем, в то время у Генриха уже был сын. 18 июня во дворце Брайдуэлл, подальше от Екатерины, но на виду у всех остальных, Генрих возвел своего внебрачного сына Генри Фицроя в самый высокий дворянский ранг. Сначала ему был присвоен титул графа Ноттингемского, после чего шестилетний мальчик преклонил колени перед отцом и был пожалован титулами герцога Ричмонда и герцога Сомерсета. Вскоре Генрих наделил его полномочиями лорда – наместника Ирландии и хранителя Шотландских Марок²⁸.

В то время мало кто удостаивался столь высоких званий. Отец Генриха носил титул графа Ричмонда, когда завоевал корону в сражении при Босворте. Последними обладателями титула герцога Сомерсета были предки Генриха по линии Бофортов, появившиеся на свет в результате внебрачной связи Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд. Последним графом Ноттингемским был Ричард, герцог Йоркский, младший из принцев, бесследно пропавших в Тауэре. Для Екатерины Арагонской все это могло означать одно – ее дочь может лишиться прав на престол.

Она не ошибалась в своих предчувствиях. Положение незаконных детей могло полностью измениться. К примеру, папская булла и королевский указ 1396–1397 годов позволили узаконить четырех внебрачных детей Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд. Екатерина, которая всегда ревностно оберегала положение и титулы своей девятилетней дочери, ничем не выдала внутреннего негодования, однако ее действия не на шутку разгневали Генриха²⁹.

Щедрость короля коснулась не только Фицроя. В тот же день он возвысил своего двоюродного брата Генри Куртене, пожаловав ему титул маркиза Эксетера, а его племянник Генри Брэндон, сын младшей сестры Генриха и герцога Саффолка, стал графом Линкольном, хотя ему было всего два года. Повышение получили несколько соратников Генриха по турнирам, а отец Анны был удостоен титула виконта Рочфорда. Болейны наконец-то были причислены к высшему сословию напрямую, а не через выгодные браки. Томас Болейн покинул должность придворного казначея³⁰.

Получение дворянского титула не могло не обрадовать брата Анны, Джорджа Болейна, поскольку титул передавался по наследству. Джордж к этому времени уже занимал должность камергера личных покоев короля и пользовался расположением Генриха. Ранее в этом же году он женился на Джейн Паркер, и король пожаловал львиную долю ее приданого, составившего 2000 марок (более 1,3 миллиона фунтов в переводе на современные деньги)³¹. В числе свадебных подарков было шесть серебряных блюд и четыре серебряные тарелки, на которых позже появится новый герб семьи и будут выгравированы буквы I (она же J) и B³².