Kitobni o'qish: «Англия Тюдоров. Полная история эпохи от Генриха VII до Елизаветы I»

Посвящается Рейчел, Ричарду и Эмме

John Guy

TUDOR ENGLAND

© John Guy, 1988

© Строганова О.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри^®

* * *

Ясное изложение, научная база, тщательное исследование – превосходная книга! В центре внимания автора вечные темы власти и религии. Авторитетная и убедительная работа.

The Sunday Times

Впечатляет широкий охват тем. Интереснейшая книга, основанная на результатах исследований, проведенных автором и другими ведущими специалистами по эпохе Тюдоров.

Glasgow Herald

Великолепная книга, написанная, без сомнения, самым вдохновляющим историком эпохи Тюдоров. Кроме того, это бесценный справочник по историографии интереснейшего периода.

Canadian Journal of History

Разностороннее исследование деятельности Томаса Кромвеля – образец исторического и историографического анализа.

Кристофер Хейг, историк, лектор в Оксфордском университете

Автор этой книги – настоящий мастер в том, что касается историографии. Он опирается на солидный массив материалов – как рукописных, так и печатных – и разбирает суть основных разногласий среди историков.

Times Literary Supplement

Мастерское сведение в одну картину различных интерпретаций, выполненное на основе научных исследований.

Г. К. Ф. Форстер, Университет Лидса

Выдающаяся книга во всех отношениях.

Дж. Ф. Паунд, Университет Восточной Англии

Джону Гаю нет равных в глубоком понимании политики Тюдоров. Он точнейшим образом расставляет акценты, в итоге получается убедительное повествование, особенно в том, что касается анализа важных демографических и экономических аспектов.

Дэвид Лоудс, Университетский колледж Северного Уэльса

Предисловие

В основе замысла этой книги лежат довольно простые и, наверное, наивные устремления. Я хотел написать о периоде английской истории с 1460 года до кончины Елизаветы I доступно для всех, а также наиболее полно и на современном уровне обобщить огромное количество работ по истории эпохи Тюдоров. Книга получилась заметно объемнее, чем планировалось, однако даже в большой книге невозможно описать все, поэтому я ограничился главным образом изложением политических и религиозных аспектов жизни той эпохи, проанализировав основные проблемы. Кроме того, я написал главы об экономике и устройстве общества, теории и развитии государства, а также политической культуре, считая данные вопросы необходимым контекстом для основного содержания. Мне пришлось выбирать главнейшие темы, чтобы книга не превратилась в невыносимо длинную. За долгие годы не было создано исследования, в котором бы последовательно описывался весь период вплоть до кончины королевы Елизаветы. Радикально изменились взгляды на такие важнейшие вопросы, как достижения Реформации, «революция в управлении», сильные и слабые стороны тюдоровской политики, включая местные власти. Я твердо убежден, что для того, чтобы должным образом осознать значение периодов Генриха VIII и Елизаветы, эпоху Тюдоров и институты того времени необходимо рассматривать в совокупности. Данная книга воплощает именно это мое убеждение. И наконец, поскольку логика исторического рассуждения препятствует мне согласиться с некоторыми аспектами авторитетной оценки фигуры Томаса Кромвеля и его реформ, выполненной Джеффри Элтоном, я хочу подчеркнуть свое уважение к бывшему учителю.

Работая над книгой, я испытывал бесконечную признательность специалистам по эпохе Тюдоров за их труды, глубоко благодарен всем за помощь и постарался отразить свои чувства в примечаниях и списке избранных работ.

Наверное, будет несправедливо назвать не всех, но в нескольких вступительных строках я не могу не подчеркнуть, какую огромную роль сыграли для меня труды Саймона Адамса, Эрика Айвза, Джорджа Бернарда, Маргарет Боукер, Сьюзен Бригден, Майкла Буша, Р. Б. Вернема, Майкла Грейвса, Питера Гуина, Мервина Джеймса, Нормана Джонса, Джеффа Диккенса, Клиффа Дэвиса, Патрика Коллинсона, Маргарет Кондон, Кристофера Коулмана, Дэвида Лоудза, Дженифер Лоуч, Тома Майера, Диармайда Маккалоха, Уоллеса Маккэффри, Ричарда Мариуса, Вирджинии Мерфи, Хелен Миллер, Грэма Николсона, Джима Олсопа, Рэкса Погсона, Джека Скарисбрика, Роджера Скофилда, Джо Славина, Хейзел Смит, Дэвида Старки, Боба Уайтинга, Пенри Уильямса, Грега Уолкера, Алистера Фокса, Рональда Хаттона, Криса Хейга, Дейла Хоука, Стива Эллиса и Джеффри Элтона. Я также искренне благодарен за вклад, который внесли в мою работу британские и североамериканские диссертации, цитируемые в примечаниях. Моя особая благодарность Дэвиду Старки за неопубликованные доклады, прочитанные в Бристольском университете, Институте Фолджера и на 101-й ежегодной конференции Американской исторической ассоциации. Они в первую очередь сподвигли меня иначе посмотреть на Благодатное паломничество, Тайный совет и роль аристократии при королевском дворе в 1530-е годы. За глубокие, полезные замечания по рукописи благодарю Алистера Фокса, Рейчел Гай и Джона Моррилла, а также анонимного рецензента издательства. Рейчел Гай и Хилари Уолфорд любезно помогли мне с окончательной подготовкой машинописного текста и корректурой. Генеалогическую таблицу составила Рейчел Гай, она же совместно с Ричардом Гаем взяла на себя тяжкий труд по фотокопированию. Рукописи из Государственного архива Великобритании, Британской библиотеки, Шекспировской библиотеки Фолджера (Вашингтон, Федеральный округ Колумбия), библиотеки Хантингтона (Сан-Марино, штат Калифорния) и Отдела специальных коллекций библиотеки Спенсера (Канзасский университет) цитируются по великодушному разрешению руководителей этих учреждений. И наконец, моя глубокая благодарность издателю за позволение увеличить объем книги и отсрочить дату представления рукописи.

1
Приход Тюдоров к власти

Какие бы свидетельства ни отразило время, успехи Тюдоров необходимо оценивать критически. Они породили панегирические и ловко использованные предсказания: «История жизни и достижений Генриха VII» Бернара Андре, «История Англии» Полидора Вергилия и «Союз двух благородных и прославленных домов Ланкастеров и Йорков» Эдварда Холла повествуют о том, что Графтон и Холиншед широко распространили, а Шекспир обессмертил. Пророчество Галфрида сбылось в 1485 году: победа при Босуорте была предсказана, когда ангел явился к Кадваладру с известием, что бритты вернут себе земли, захваченные саксами. Генрих VII Тюдор возвел свой род к Кадваладру, поэтому защитник короля на коронационном пиру восседал на коне, украшенном его геральдическими знаками. Генрих также провозгласил, что ему свыше предписано успокоить политические волнения, женившись на дочери Эдуарда IV Йорка. Как изложил Холл, «старая распря» этим брачным союзом была «похоронена и пресеклась навсегда». Или, как выразился Шекспир в «Ричарде III»:

 
А причастившись тайн, соединим
Мы с Белой розой Алую навек.
И единенью улыбнется небо,
Что долго хмурилось на их вражду…
 
 
Междоусобий затянулась рана.
Спокойствие настало. Злоба, сгинь!
Да будет мир! Господь изрек: аминь!¹
 

Тем не менее представление, что Война Алой и Белой розы² шла в течение тридцати лет и была исключительно династическим конфликтом между домами Ланкастеров и Йорков, – миф. В реальности фракции при королевском дворе распространили свое влияние на провинции, где соперничающие дворяне продолжили междоусобицы с оружием в руках, враждуя до победного конца. Хронисты преувеличили династический элемент войны, а также продолжительность и масштаб сражений: в совокупности активные боевые действия длились около года. Однако ущерба и потерь они нередко приносили больше, чем утверждали участники. Состоялось 14 серьезных сражений и значительное количество мелких боев: 3000 человек полегло только в битве при Мортимер-Кросс (1461). Всего погибло 38 пэров. Тем не менее Война Алой и Белой розы уничтожила меньше аристократических семей, чем биологические причины, например бесплодие или младенческая смертность. Судя по частной переписке, война затронула далеко не всех. И все же гражданское население сталкивалось с проблемами: пострадала внешняя торговля, города опасались разграбления, нарастало социальное напряжение, а некоторые джентри пользовались возможностью решить личные противоречия при помощи силы. Кроме того, наблюдался и моральный урон. Вспоминается совет, который дал своим сыновьям Джон, 3-й лорд Маунтджой: «Живите благоразумно, никогда не принимайте на себя титул барона, если можно этого избежать, не стремитесь возвыситься среди принцев, потому что это опасно»³.

Война разразилась после расстройства рассудка у Генриха VI в 1453 году. Первый этап (1455–1461) последовал вслед за лишением герцога Йоркского первого титула протектора после Рождества 1454 года. Это была вооруженная политическая борьба за власть при дворе и в графствах, которая стала династической только в октябре 1460 года, когда Йорк заявил перед парламентом свои претензии на трон в качестве «наследника» Ричарда II. Он погиб в битве при Уэйкфилде (30 декабря), и главой Белой розы стал его старший сын Эдуард Йорк. После победы при Таутоне (29 марта 1461 года) его короновали под именем Эдуарда IV. До 1464 года этот король блистал славой. Однако его свадьба с Елизаветой Вудвилл расколола партию Йорков и спровоцировала второй этап войны. Несмотря на то что Ричард Невилл, граф Уорик, был главным союзником Йорка в 1459–1461 годах, он присоединился к заговору (1469–1470) Джорджа, герцога Кларенса, слабого брата короля Эдуарда. Уорик и Кларенс обратились за помощью к Людовику XI Французскому, который желал вернуть внешнюю политику Эдуарда IV в прежнее русло. Король Франции помог вооружить и доставить в Англию ланкастерскую армию, чтобы вернуть престол Генриху VI, находившемуся в Тауэре с 1465 года. Поначалу Эдуарда обошли с фланга, и он бежал в Алкмар в Нидерландах, но в марте 1471 года вернулся с армией, чтобы отвоевать свое королевство. Сначала он одержал победу и убил Уорика в сражении при Барнете (14 апреля), а затем разгромил вторую ланкастерскую армию при Тьюксбери (4 мая). В бою погиб принц Эдуард⁴, наследник Генриха VI, а через несколько часов после возвращения Эдуарда в Лондон Генрих VI умер в Тауэре.

Эдуард IV восстановил королевскую власть во время своего второго правления, но когда он скончался, уже через 11 недель его двенадцатилетнего сына Эдуарда V низложил приходящийся ему дядей Ричард, герцог Глостер (26 июня 1483 года). Хотя аристократия молчаливо признала узурпацию власти Ричардом, быстро сформировалась тайная сеть тех, кто боялся или ненавидел его, а несколько месяцев спустя Генри Стаффорд, герцог Бекингем, возглавил мятеж. Официальным бенефициаром этого подавленного Ричардом выступления был Генрих Тюдор, который тогда находился далеко в изгнании. Он претендовал на престол через свою мать Маргариту Бофорт, происходившую от Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд. Намеревался ли сам Бекингем заявлять права на корону, остается неизвестным, но слухи о том, что Ричард убил в Тауэре сыновей Эдуарда IV, подготовили почву для вторжения Генриха Тюдора. Поддержанный основными отступниками и при материальной помощи Карла VIII Французского Генрих Тюдор высадился недалеко от Милфорд-Хейвена 7 августа 1485 года. Привлекая под свои знамена сочувствующих при продвижении в Англию через Шрусбери, Стаффорд и Личфилд, он вынудил Ричарда III наступать в направлении Лестера. К воскресенью 21 августа обе стороны встали лагерем в окрестностях холма Эмбион в двух милях от городка Босуорт-Маркет, однако последовавшее на следующий день сражение остается предметом бесконечных споров – существует столько же различных мнений, сколько на свете историков. Известно, что в середине битвы Ричард хотел решить исход сражения, убив Генриха в личной схватке. С отрядом верных стражников он прорвал окружение Генриха, убил его знаменосца и вступил в поединок с сэром Джоном Чейни. Под Ричардом пала лошадь. А затем вмешательство сэра Уильяма Стэнли, выступившего на стороне Генриха, оказалось решающим. «Оставшись один, – повествует Полидор Вергилий, – Ричард III погиб, мужественно сражаясь в самой гуще врагов». Однако завершила третий этап войны только вторая победа Генриха над ставленником Йорков Ламбертом Симнелом в битве при Стоуке (16 июня 1487 года). Таким образом, Генрих обезопасил себя, используя одновременно внешнюю дипломатию и внутренние меры безопасности.

Важность этих фактов придает дополнительное значение битве при Босуорте. Тюдоровская пропаганда подразумевает, что это сражение ознаменовало новое начало английской истории, однако чем больше изучается вопрос специфических отличий Тюдоров, тем менее удовлетворительным представляется такой подход. Если оценивать Тюдоров по современным стандартам государственного управления, то мы будем либо отброшены назад в Средние века, к Великой хартии вольностей и Оксфордским провизиям, к политическим кризисам Эдуарда II, Ричарда II и Генриха VI, либо окажемся в ситуации гражданской войны и протектората, Конвенционного парламента и Закона о правах, или даже дальше, в эпохе Уолпола. Босуорт стал поворотным пунктом в династической истории, однако правление Тюдоров следует рассматривать относительно других. Мы не можем забывать ни того, чем они были обязаны правлению Йорков, ни влияния Ренессанса на английскую религию и политическую мысль.

В конце 1470 года или начале 1471-го (после восстановления королевской власти Генриха VI, но до битвы при Барнете) сэр Джон Фортескью, автор трактата «Управление Англией» (The Governance of England), направил меморандум графу Уорику. Написанный в форме отдельных статей «для добропорядочной публики нашего королевства», этот документ призывал к восстановлению монархии на основе идей, высказанных в парламенте критиками Генриха VI в 1450-е годы⁵. Фортескью не отличался особой проницательностью в качестве политического аналитика, однако в его работе обобщаются основные спорные вопросы, и он имел доступ к конфиденциальной информации, поскольку в 1442 году Генрих VI назначил его Верховным судьей Суда королевской скамьи. В 1461 году Джон Фортескью покинул Англию, чтобы стать номинальным канцлером ланкастерского правительства в изгнании. После его примирения с Эдуардом IV в 1471 году он был включен в Тайный совет короля и написал, или, скорее, оформил для него «Управление» в качестве книги рекомендаций. В этом трактате повторяются идеи, изложенные в меморандуме Уорику⁶.

Поскольку Фортескью знал, что корона должна остановить ухудшение своего финансового положения, он предложил меры экономии и расширение доходной базы. Он четко показал, что политическая стабильность и способность короля поддерживать свое имущественное состояние тесно связаны: правящий король должен иметь возможность выплачивать жалованье чиновникам и нести стандартные затраты без необходимости брать кредиты под большие проценты. В «Управлении Англией» меньше говорится о доходах, чем о расходах, однако важнейшие доходные статьи короля составляли поступления от коронных земель, доходы от судопроизводства и таможенных пошлин, а также те, что возникали вследствие статуса короля как феодала. Хотя в чрезвычайных обстоятельствах прямые налоги увеличивали доходы короля, к середине XIV века введение налогов требовало согласия парламента. Корона могла вместо налогов собирать займы, но этот способ порождал политические недовольства; при слабой монархии его старались избегать. Фортескью разделил расходы короля на две категории – «обычные» и «чрезвычайные». «Обычные» включали в себя расходы на королевский двор и гардероб, жалованье советников и чиновников, содержание судебных учреждений, королевских лошадей, замков, гарнизонов в Кале, Ирландии и на шотландской границе. Парламент считал, что король самостоятельно должен оплачивать эти расходы, а в чрезвычайных обстоятельствах «дополнительные» издержки на оборону и дипломатическую деятельность заслуживают помощи по согласованию. Таким образом, хотя Фортескью придерживался мнения, что средние (то есть происходящие ежегодно) «дополнительные» расходы должна нести корона, он согласился, что затраты выше средних следует оплачивать доходами от налогообложения. «Если наступает случай, выходящий за рамки обычного, – писал он, – то будет разумно, а также необходимо, чтобы все королевство участвовало в чрезвычайных расходах». Упадок монархии в XV веке носил преимущественно финансовый характер: текущий счет короны в 1433 году имел дефицит 16 000 фунтов стерлингов в год. Ежегодный доход составлял только £34 000, а накопленные расходы и долги дошли до £225 000⁷. Однако к 1450 году расходы и долги выросли до £372 000, тогда как ежегодный доход фактически понизился. В эти цифры не входит ежегодный доход от герцогства Ланкастер, составлявший £2500 в 1433 году. Шанс, что король сможет «жить на свои», то есть полностью оплачивать все расходы обычного управления из собственных постоянных доходов, был невелик. Тем не менее призыв к королю, что ему следует «жить на свои», был лозунгом парламента при Генрихе IV и Генрихе VI и дожил до первых Стюартов. Это требование поддерживало фракционность: когда «реформаторы» отстаивали необходимость отнять закрепленные законом имущественные права трона, они обычно имели в виду присвоить их. Классический пример тому – Ричард, герцог Йорк.

Однако две меры парламент предложил. Первая – возвратить пожалования, сделанные из королевских доходов в прошлом; вторая – ограничить власть короля отчуждать их в будущем. Приоритеты, принятые в управлении собственностью короны в XIII и XIV веках, на первое место ставили потребности королевской семьи, на второе вознаграждение королевских служащих и только на третье – взнос в государственные финансы. И на последнее обычно ничего не оставалось. Так, в правление Генриха IV одна из фракций парламента призвала возвратить в руки короля все земли, которыми он и его предки когда-либо владели с 1366 года. Впредь запрещалось даровать королевские земли и доходы с них вместо жалований, вознаграждений и пенсий, а королевские владения поступали в распоряжение канцлера, чтобы обеспечивать обычные государственные расходы. На деле Генрих IV уклонился от подобных «реформ», и его сын Генрих V правил с маниакальной впечатляющей энергией: подобно Генриху VII, он лично контролировал собственные расходы. На самом деле, поскольку в период с 1404 по 1437 год королевские земли редко уходили за пределы круга королевской семьи, критика в парламенте «злоупотреблений» королевскими землями сошла на нет.

Однако крушение правления Генриха VI после 1449 года стало сигналом к возобновлению критических нападок по поводу управления коронными землями. После 1437 года Генрих VI в беспрецедентных масштабах отчуждал государственные земли и вверял важный бизнес группам придворных. Его щедрость и необъективность вызвали новую вспышку соперничества между группами. Особый след на правлении Генриха VI оставило поражение в Столетней войне – были потеряны все английские владения во Франции, кроме Кале. Акты о возвращении 1450–1456 годов – парламентский способ возместить потери, однако результаты таких действий неопределенны. Неясно, сколько денег удалось сохранить; по сути дела, лишение короля права на покровительство могло принести больше вреда, чем пользы, поскольку щедрые дары были законным средством, при помощи которого короли демонстрировали свою власть в центре и оказывали влияние в графствах. Когда парламент отказал требованиям о введении налогов, кризис стал неизбежен.

Итак, Эдуард IV сделал ставку на прекращение упадка монархии. Он объявил, что будет «жить на свои» и «облагать налогами моих подданных только в серьезных и чрезвычайных обстоятельствах, которые больше касаются их собственного благосостояния и защиты, а также обороны королевства, а не моего удовольствия». Фортескью между тем настаивал на полном аннулировании существующих королевских пожалований через инспирированные короной акты о возвращении; на обсуждении в Тайном совете будущих пожалований с целью контроля их необходимости; на гарантиях, с помощью которых посты и награды будут предоставляться исключительно служащим, присягнувшим королю, – никто не должен занимать две должности, за исключением надежных придворных, которые могут быть хранителями охотничьих угодий и занимать должность при дворе. Последнее предложение совершенно нецелесообразно: ограничение покровительства короны своим служащим сократило бы королевское влияние в графствах. Однако Фортескью выделил главное: сокращение королевской собственности зашло слишком далеко, возникла необходимость в «новом фундаменте королевства». Эдуард IV и Генрих VII разделяли его позицию. Независимо от того, читали они «Управление Англией» или нет, семь актов о возвращении, принятые с 1461 по 1495 год, восстановили часть доходных статей короны⁸.

Кроме того, во время гражданских войн 397 объявлений вне закона (лишений гражданских и имущественных прав) обеспечили переход в казну крупных имений. Лишение прав состояния было публично-правовым и парламентским осуждением за государственную измену или мятеж, что также представляло собой удобное орудие политической проскрипции. Вердиктам по общему праву и обычаю войны придали силу закона, чтобы распространить права короны на конфискованную собственность. Жертву осуждали за государственную измену властью парламента, когда человек погибал или бежал с поля боя в сражении против короля, но и по другим причинам. Сей метод обеспечивал конфискацию в казну его земель и имущества, а также «лишение прав состояния», что оставляло без наследства семью осужденного, включая майоратные земли, которые в другом случае не подлежали бы конфискации. После 1459 года объявление вне закона использовалось, чтобы отомстить и завладеть собственностью побежденных противников: после победы при Таутоне Эдуард IV объявил вне закона 113 человек, что принесло ему земель с доходом на £18 000–30 000 в год. Среди конфискованных в течение этого раунда проскрипций были имения двух герцогов, пяти графов, одного виконта, шести баронов и нескольких дюжин джентри. Тем не менее требовалось действовать осторожно, чтобы исключить чрезмерное применение объявлений вне закона, и впоследствии многие акты были пересмотрены – хотя редко полностью – в пользу наследников, показавших свою лояльность королевской власти. Примирение было так же важно, как и принуждение в эпоху, когда не существовало полицейских сил и постоянной армии, а управление осуществлялось при сотрудничестве магнатов с короной. Родовая знать выдвигала из своих рядов лидеров политического сообщества; их власть на местах и личный авторитет имели решающее значение для руководства страной. Объявление вне закона, таким образом, стало и способом извлечения финансовой выгоды, и средством политического контроля⁹.

Обычно утверждается, что Эдуард IV и Генрих VII после 1461 года предпринимали обдуманные атаки на власть аристократии, однако эту точку зрения опровергает тот факт, что 84 % объявлений вне закона было отменено. Созданная Генрихом VI проблема состояла не столько в чрезмерной силе подданных, сколько в недостаточной силе короля. Возможно, что Эдуард IV пытался разделить аристократию и джентри на уровне органов самоуправления графствами, подрывая установившиеся политические сообщества в пользу королевской власти. Король Иоанн в 1215 году вбил клин между баронами и джентри – трюк был не нов. Однако политика Эдуарда по отмене объявлений вне закона отличалась последовательностью: цифры для рыцарей и сквайров показывают, что в этих социальных группах было отменено 79 и 76 % приговоров, и это соответствует цифрам для титулованной аристократии. Лишь на социальном уровне, не входящем в правящую элиту, цифры отмен были ниже: для йоменов, служителей церкви и торговых людей они составляли 47, 36 и 29 % соответственно. Безвестность, таким образом, не была защитой: чем ниже социальное положение человека, тем сложнее ему давалось возвращение прав и собственности. Время, которое требовалось наследникам, чтобы добиться отмены судебного решения, различалось: Эдуард IV отменил 42 из своих 140 объявлений вне закона, а 43 наследникам пришлось дожидаться вступления на престол Генриха VII. Ричард III отменил один, оставив в силе 54 приговора Эдуарда. Из 100 объявлений вне закона Ричарда III 99 отменили после сражения при Босуорте. Генрих VII смягчился в отношении 46 из 138 человек, осужденных парламентом в течение его правления. В конце концов еще шесть наследников восстановили в правах при Генрихе VIII, ни с чем остались 86 человек¹⁰.

Эффективность этих мер для финансового положения короны оценить сложно. Объявление вне закона укрепило политическую власть короля, но едва ли сделало нечто большее. Если бы проскрипции оставались неизменными, огромные наследства перешли бы в королевскую казну: объявления вне закона внесли бы наибольший вклад в увеличение дохода до того, как Генрих VIII ликвидировал монастыри. Однако, хотя выручка от продаж и суммы, изъятые у наследников до возвращения их земель, были значительными, часть конфискованного имущества всегда приходилось делить с победителями после каждого этапа гражданских войн. Таким образом, объявление вне закона давало облегчение скудным финансовым ресурсам короны в краткосрочной перспективе, но долгосрочное изменение положения было им не под силу. Корона сохранила не более семи наследств знати и 17 наследств рыцарей. Остальные 119 оставшихся в казне имений принадлежали эсквайрам, священникам, йоменам и торговцам – земли сравнительно небольшой ценности. При этом надо признать, что йоркисты и Генрих VII управляли своими активами более эффективно, чем их предшественники. За исключением краткого перерыва после Босуорта они пользовались самыми современными методами управления крупными баронскими хозяйствами, передавая коронные земли из контроля казначейства, сдававшего их в аренду по фиксированным ставкам, сюрвейерам, кризисным управляющим и аудиторам, которые специализировались на максимизации прибыли¹¹.Ключевой фигурой был управляющий, отвечавший за сбор ренты, заключение новых арендных договоров, удаление плохих арендаторов и санкционирование ремонтов. Управляющий лично отчитывался в кабинете короля, который при Эдуарде IV и Генрихе VII превратился в финансовый департамент королевского двора. Королевские сундуки стали основным хранилищем, туда начали передавать и другие государственные доходы, такие как иностранные субсидии, займы и пожертвования, а также некоторые налоги. Собирать деньги в королевской казне было примерно то же самое, что хранить их под кроватью короля. Эту систему нельзя назвать прогрессивной, однако она работала: казначейство получило подчиненный статус и полностью восстановило свое влияние в финансовой системе королевства только в 1554 году, хотя там продолжали получать и ревизовать таможенные сборы и счета судебных исполнителей.

Эдуард IV начал эксперимент по увеличению «доходов от землевладения» в 1461 году, Ричард III продолжил и развил политику своего брата, а после 1487 года систему принял и усовершенствовал Генрих VII. Таким образом, именно в своем кабинете эти короли назначали чиновников, заключали сделки о продаже конфискованных имений и об опеке над наследниками до их совершеннолетия, решали вопросы с ленными сборами и в целом контролировали свои финансы. Нередко дела велись без соблюдения формальностей: Эдуард IV несколько раз принимал отчеты в устной форме, а Генрих VII сам проверял и подписывал отчеты, а затем отпускал бухгалтеров без дальнейшей проверки. Однако ни один король не мог следить за всем лично, поэтому надежные советники и друзья играли важную роль в процессе контроля над доходами от землевладений. Что было выгоднее, гибкость при принятии отчетов или непосредственное удобство, неясно, но главная цель не вызвала сомнений – извлекать из коронных земель все, до последнего пенни.

Английские королевские финансы изобилуют сложностями, однако некоторые показатели уровня и масштаба восстановления после 1461 года можно привести¹². Чистый доход Генриха VI в 1432–1433 годах составил £10 500 от землевладений и £26 000 от таможенных пошлин. Точное сравнение с доходом Эдуарда IV исключено, поскольку отчетов йоркистского казначейства не сохранилось, но в последние восемь лет его пребывания на престоле чистый доход от землевладений находился на уровне £20 000 в год, а от таможенных пошлин – £35 000 в год. Денежные поступления Ричарда III от земли поднялись до £22 000–25 000 в год плюс еще около £4600 из источников, связанных с землей. Другими словами, за время правления йоркистов доходы от землевладений удвоились. Цифры не показывают, какую часть дополнительного дохода принесла возросшая эффективность управления, а какую – выморочное и конфискованное имущество; невозможно подсчитать общие ресурсы короны, которые включали прямое налогообложение, добровольные пожертвования и зарубежные субсидии; однако, по оценкам специалистов, общий доход Эдуарда IV в его последний год на троне составляет £90 000–93 000. Он, таким образом, стал первым королем Англии со времен Генриха II, скончавшимся платежеспособным. Возможно, в начале правления Генриха VII чистая выручка от землевладений резко снизилась, но к 1492–1495 годам она восстановилась до £11 000 в год. А когда полностью проявилось влияние финансовой системы Генриха VII, поступления впечатляюще увеличились: в 1502–1505 годах ежегодный королевский доход из всех источников в среднем составлял £104 800. Эта цифра фигурирует в отчете Джона Херона о денежных поступлениях в казну и заслуживает доверия. Землевладения приносили чистый денежный доход £40 000 в год, таможенные пошлины – примерно столько же, хотя не все наличными, светские и церковные налоги ежегодно давали в среднем £13 600. В конце правления общий доход составлял £113 000 в год: ежегодные доходы от землевладений поднялись до £42 000 в 1504–1509 годах. Таким образом, оценив важность методов йоркистов, Генрих VII заметно их усовершенствовал.

Тем не менее достичь стабильности только за счет финансового возрождения было невозможно. Эдуард IV и Генрих VII стали успешными правителями в значительной степени потому, что пользовались услугами усердных и знающих советников, причем замечательной чертой их общего подхода была преемственность. Из 40 советников Эдуарда IV, которые были живы после 1485 года, 22 человека стали советниками Генриха VII, прежде всего Джон Мортон, Томас Ротерхэм и Джон Динхэм. Новой династии служили и 20 советников Ричарда III, среди которых опять-таки были Ротерхэм и Динхэм. В Тайный совет Генриха VII входили 15 близких родственников различных советников Йорков, включая представителей семейств Бурчиер и Вудвилл. Другие члены Совета, например сэр Ричард Крофт и Ричард Эмпсон, тоже служили Йоркам. Такие люди внедрялись в основу Совета, которую Генрих привез с собой из ссылки в Бретани и Франции. Эдуард IV с 1461 по 1483 год имел 124 советника, однако, если исключить дипломатов, их число составит 105 человек. До мятежей 1469–1470 годов работало 60 советников: 20 представителей знати, 25 священнослужителей, 11 государственных чиновников и четверо прочих лиц. Во время его второго правления служило 88 советников: 21 аристократ, 35 священников, 23 чиновника и девять прочих. У Генриха VII с 1485 по 1509 год было 225 советников: 43 аристократа, 61 духовное лицо, 45 придворных, 49 государственных служащих и 27 юристов. Распределение мест между различными группами сходно с составом Совета Эдуарда IV, но впечатляет именно сохранность кадров¹³.

Функция Тайного совета была тройственной: консультировать короля по политическим вопросам, управлять королевством и разрешать разногласия¹⁴. Члены совета, однако, имели широкий круг ответственности: совещательность и согласие были жизненно необходимы для спокойного развития политического процесса, и советникам требовалось составлять мнение в эпоху, когда повсюду распространялись слухи и предсказания. Особенно тщательную проверку позиция проходила в парламенте, но при йоркистах и ранних Тюдорах регулярных парламентских сессий парламента не было до парламента Реформации, который состоялся в 1529 году. Советники, таким образом, трудились на общее благо короля и королевства: они контролировали политическую температуру и брали на себя ответственность за управленческие решения; они создавали системы связей при дворе и в провинциях, превращаясь в глаза и уши государя, а также в его руки. На «Портрете с радугой» Елизаветы I, который хранится в Хэтфилд-Хаусе, золотистый плащ королевы расшит ушами и глазами, но не устами. Рисунки символизируют роль королевских советников, прежде всего Уильяма Сесила, лорда Берли. Как писал сэр Джон Дэвис (1569–1626), «многое она видит и слышит через них, но Решение и Выбор принадлежат ей самой».

При Эдуарде IV и Генрихе VII Тайный совет стал реальным органом власти. Соответственно, членам Совета нужно было работать эффективно, и Фортескью предостерегал Уолси, Томаса Кромвеля и Сесила, рекомендуя реформы. Он знал по опыту, что в больших аристократических советах возникают группировки и общую работу затрудняют личные законные интересы. Чтобы позволить Тайному совету действовать в качестве исполнительного органа, Фортескью убеждал исключить вельмож, претендующих на место советника только по праву высокого рождения (consiliarii nati), и предлагал назначать постоянными советниками, на основании способностей, 12 служителей церкви и 12 мирян. Выступая за такую реорганизацию, он предполагал, что высшие сановники государства автоматически войдут в Совет. Другими словами, по его замыслу советники должны были быть «умнейшими и самыми усердными людьми, которых только можно отыскать во всех частях нашей страны», хотя в знак уважения четырех епископов и четырех аристократов следовало по очереди вводить в Совет на год, доведя таким образом общий состав до 32 членов¹⁵. И наконец, Фортескью подчеркивал, что его главный принцип – создать Совет, подготовленный содействовать «общему благу» королевства. Эта тема снова и снова возникала в сочинениях Томаса Мора, Томаса Элиота и Томаса Старки.

Однако ключевым моментом в проекте Фортескью было желание сократить в правительстве представительство двора – «камердинеров [короля] и других придворных». Поскольку Ричард II был несовершеннолетним, в парламенте несколько раз предпринимались попытки включить в Совет конкретные личности в помощь высшим государственным сановникам. Однако такие действия отражали требования политической ситуации и были обусловлены стремлением скорее заполнить Совет клиентами лидеров парламентских фракций, чем реформированием Совета. Таким образом, проект Фортескью не был парламентским: его идея отображала решение Эдуарда IV сделать свой Совет главным инструментом управления королевством. Возвышение королевского Совета в качестве органа исполнительной власти при Эдуарде IV, Генрихе VII и Генрихе VIII было постепенным. К началу правления Елизаветы реформированный Тайный совет функционировал как коллективная коллегия ведущих должностных лиц. Он обеспечивал выполнение своих решений посредством приказов, которые подписывали семь-восемь советников, и действовал в качестве непререкаемого авторитета в повседневном ведении финансовых дел, религиозном принуждении, военной организации, социально-экономической политике и местном самоуправлении. Однако конституционная традиция замедляла это развитие. Старая баронская теория, что с «представителями» тех, кто обычно созывается в парламент, следует консультироваться во времена политических кризисов, оставалась незыблемой. Эту теорию можно было применять для нападок на министров и советников, она сформировала заметную часть петиции участников «Благодатного паломничества» в 1536 году. Берли считался с ней даже во время кризиса 1584 года, когда опасались покушения на Елизавету. Соответственно, Тайный совет работал в сотрудничестве с парламентом; за исключением 1491, 1525, 1544–1546 и 1594–1599 годов, в тюдоровский период не было предпринято ни единой попытки взимать налоги без согласования с парламентом. Фортескью писал, что английский король не облагает налогами своих подданных и не изменяет законов «без согласия и одобрения всего королевства, выраженного в парламенте»; к 1461 году это было незыблемым правилом. И оно выражало силу, а не слабость. Как пояснил Генрих VIII в 1542 году: «Мы никогда не стояли так высоко в нашем королевстве, как во времена парламента, где мы будто голова, а вы – руки, соединенные вместе в одно политическое тело». Однако границы власти парламента были установлены политически: Мор поставил под сомнение, может ли все королевство в парламенте узаконить верховенство Генриха VIII над церковью, проиграл спор и потерял голову¹⁶.

Поскольку реформирование монархии началось в 1461 году и было лишь продолжено Тюдорами, которые поначалу использовали схожие с прежней династией методы управления и даже многих прежних советников, тщетно утверждать, что Босуорт ознаменовал начало нового этапа. Разумеется, это не означает, что административная преемственность была всеобъемлющей: внешняя и церковная политика Генриха VII имела новые аспекты, а фискальная интенсивность его правления не вызывает сомнений. Политика с 1455 по 1500 год была изменчивой, жесткой и упреждающей; династические изменения в 1461, 1470–1471 и 1485 годах говорят сами за себя. Тем не менее эта ситуация не уникальна. Несмотря на то что Карл VII изгнал англичан из Парижа, французские аристократы устраивали заговоры против своего короля в 1437, 1440 и 1446 годах: во многих частях Франции царил настоящий хаос. Поэтому Карл (1422–1461) реорганизовал свою армию – данный момент английская монархия упустила – и укрепил государственное финансирование: были возрождены tailles (подушные налоги) и aides (налоги с продаж), и их взимали без санкции парламента. Людовик XI (1461–1483) продолжил эту работу, вызвав гражданскую войну в 1465 году. Войну за общественное благо спровоцировали мятежники, которые – как Уорик и Кларенс в 1469 году – выдвинули «общественное благо» в качестве своей политической платформы. Клод де Сейссель (цитируя римскую историю) писал: «Люди, неспособные взять на себя управление великими делами… благодаря заслугам, милосердию и полномочиям сената нашли возможность добиться расположения народа, толкая всех на желанную для них дорогу под предлогом общего блага». Эти слова вполне могли бы принадлежать Фортескью!¹⁷

Цели Карла VII, Людовика XI, Эдуарда IV и Генриха VII можно выразить одним предложением: они желали контролировать свои королевства и создать управленческий аппарат, позволяющий направить доступные средства в королевскую казну. Однако, давая рекомендации, Фортескью противоречил сам себе, когда писал об Англии как «смешанной» монархии (regnum politicum et regale), в отличие от Франции Людовика XI. Он забыл, что, если финансовое укрепление короны окажется успешным, regal (королевский) элемент возьмет верх над «политическим». При Генрихе VII и Генрихе VIII такая ситуация и начала складываться, но продажи коронных земель в 1540-е годы восстановили баланс: к 1547 году было отчуждено две трети бывшего церковного имущества, а последующие дары Эдуарда VI и Марии довели эту цифру до трех четвертей. После кончины Генриха VIII король не мог «жить на свои», несмотря на крупный захват имущества. Таким образом, все вернулось на круги своя.

Поскольку при Эдуарде IV централизация и эффективная бюрократия получили преимущество, Фортескью вряд ли не осознавал собственной непоследовательности. Дворцовые методы оставались ключевыми, хотя бы потому, что личность монарха составляла самый мощный ресурс власти. XV век был временем торжества королевского двора. «Государственные» институты, такие как казначейство и Суд лорд-канцлера, долгое время существовали при короне, но постепенно становились все менее гибкими. Внимание смещалось к «доверенной» администрации, состоящей из представителей королевского двора. Соответственно, Эдуард IV и Генрих VII руководили экспериментом по увеличению «доходов от землевладений» из своего кабинета, Генрих VIII превратил королевскую казну в собственное хранилище доходов от распущенных монастырей, а Франциск I стремился создать центральный наличный резерв на основе королевской казны и учредил новое должностное лицо, tresorier de l’Epargne (казначей), чтобы заменить устаревшую финансовую систему. Однако в середине XVI века тенденция поменялась на прямо противоположную. В частности, казначейство было модернизировано, а Тайный совет взял на себя ответственность за регулярное ведение финансовых дел, действуя в качестве коллективного органа исполнительной власти. И резервы денежной наличности, и учетные процедуры вернули в ведение казначейства. Таким образом, если Эдуард IV и Генрих VII практически ежедневно сами вникали в детали увеличения государственных доходов и осуществления денежных расходов, то Елизавета не уделяла особого внимания непосредственному надзору за движением средств и отчетностью: эти операции контролировал Берли и Тайный совет, а королева решала в принципе, как следует управлять ее доходами¹⁸.

Проблема, которую не рассматривал Фортескью, это налогообложение в мирное время. Должны ли подданные короля оплачивать повышенные расходы управления через налоги, когда «обычного» дохода короны оказывается недостаточно? Попытки собирать налоги на невоенные нужды впервые предпринимались в 1380-е и 1390-е годы и вызвали противодействие. Генрих IV, чьи издержки и растущие долги дважды вынуждали его отстаивать свои потребности в парламенте, возобновил усилия. Однако принцип, что следует санкционировать налогообложение для субсидирования обычного управления, утвержден не был. Тем не менее эти радикальные идеи постоянно обсуждались: налогообложение мирного времени было гарантировано в период с 1534 до 1555 года. После этого взимание налогов по-прежнему связывали с содержанием королевского имущества, но Елизавета проявляла консерватизм, подчеркивая факт или угрозу войны. Принципа налогообложения исключительно как нормы, приносящей прибыль, избегали¹⁹. Тем не менее Елизавета настаивала на том, что налоги должны быть доступны для «важнейших» нужд, и, когда лорд – хранитель Большой государственной печати Бэкон доказывал в парламенте, что все «чрезвычайные» расходы всегда покрывались налогами, он отказывался от утверждения Фортескью, что только «чрезвычайные» издержки выше привычного среднего уровня подлежат оплате за счет налогов.

Ренессанс – процесс, который нередко понимается неправильно. Предположения о «возрождении» изобразительного искусства, архитектуры и литературы; «новые» попытки филологов придавать черты христианства языческим авторам; связь гражданского республиканизма итальянских городов, таких как Флоренция и Венеция, с политической свободой, достоинством и совершенством человека – чрезмерные упрощения. Идея, что христианские и классические элементы западной цивилизации можно включить в более гармоничное и верное истолкование мира и человека, распространилась в Средние века, но после Данте и Петрарки ее формулировали решительнее и осознаннее. Однако дух Ренессанса пришел в Англию позже, чем в Италию; он слабее проявился в изобразительном искусстве, чем в гуманистической литературе и языкознании; и в основном был получен из вторых рук, через Бургундию и Францию, а не прямо из Италии. Лишь ввиду покровительства искусству, оказываемого Уолси и Генрихом VIII, установилось некоторое равновесие. Гуманизм, понимаемый в строгом смысле изучения произведений гуманистов, в XV веке достиг Англии, где его рафинировали ученые Лондона, Оксфорда и Кембриджа. Они выделяли платонизм и греческую литературу как средства наилучшего познания мира, а также и для литературных целей. Эта группа составляла немногочисленное меньшинство, чьи взгляды представлялись спорными; в 1510-е и 1520-е годы их вызвали на «войну грамматиков» бескомпромиссные университетские латинисты (Уолси и Томас Мор не единожды вступали в бой на стороне «греков»). Тем не менее они имели влияние. В число тех, кто мигрировал ко двору молодого Генриха VIII, принадлежали Джон Колет, Томас Линакр, Уильям Лилли, Ричард Пейс, Катберт Тансталл и сам Мор. Три гуманиста следующего поколения, Томас Элиот, Томас Старки и Ричард Морисон, находились на периферии этой группы: Элиот был платонистом, а Старки и Морисона вдохновлял итальянский гражданский республиканизм.

Гуманисты, разумеется, были не первыми, кто придавал особое значение изучению классического наследия. Чосер цитировал Овидия и римских поэтов наряду с итальянцем Боккаччо, а Джон Гауэр демонстрировал знание Secreta secretorum, которое приписывали Аристотелю, однако предшественники гуманизма в основном цитировали классиков как просто exempla или использовали как базу для аллегорических толкований. Перемена наступила в XV веке, хотя первые гуманисты были скорее меценатами, чем практиками. Епископы и аристократы заботились о карьере ученых, собирали интересные книги и рукописи, а потом передавали их в дар колледжам или монастырским библиотекам. Самым важным меценатом был Хэмфри, герцог Глостер (1391–1447): пользуясь советами Пьетро дель Монте, итальянского гуманиста, приехавшего в Англию в качестве папского сборщика налогов, он приобрел библиотеку, в которую входили переводы Платона, Аристотеля и Плутарха, труды Ливия, Цезаря, Цицерона и Светония, а также современные гуманистические трактаты Петрарки, Салутати, Поджо, Бруни и других. В литературе герцог покровительствовал Титу Ливию Фруловези, Антонио Беккариа, Леонардо Бруни (переводчику «Политики» Аристотеля), Пьеру Кандидо Дечембрио (переводчику «Республики» Платона) и Джону Лидгейту (который был знаком с произведениями Данте, Петрарки и Боккаччо, а также греческих и римских авторов). Хэмфри сподвиг Оксфордский университет включить «Новую риторику» Цицерона, «Метаморфозы» Овидия и работы Вергилия в альтернативный набор литературы для изучения риторики. За период с 1439 по 1444 год Хэмфри подарил университету 280 томов для общего пользования. Эти книги служили поощрению нового знания и возрождению знания прежних времен²⁰.

Другим оксфордским благотворителем был Уильям Грей, впоследствии епископ Или (ум. 1478), который в Ферраре слушал лекции Гуарино да Верона и, изучая античных классиков, страстно увлекся философией. Он поехал в Рим, познакомился там с ведущими гуманистами и, несмотря на то что сам отдавал предпочтение теологии, собирал рукописи античных и современных гуманистов, нанимая собственных переписчиков, когда возникала такая необходимость. Уильям Грей передал 200 рукописей Баллиол-колледжу и помогал в финансировании строительства библиотеки для него. Он также дарил книги Питерхаусу (колледжу Святого Петра) в Кембридже и поддерживал Никколо Перотти и двух англичан, Джона Фри и Джона Ганторпа, которым оплатил занятия в Ферраре. Фри (его также субсидировал Джон Типтофт, граф Вустер) преподавал медицину, но не менее прославился своим знанием философии и гражданского права. Он великолепно владел древнегреческим языком и переводил, читал лекции и писал трактаты по риторике в стиле, характерном для итальянского гуманизма. Его перевод Calvitii encomium («Похвала лысине») Синезия Киренского, сатиры на софистов в форме панегирика плешивости, впоследствии был опубликован в одном издании с «Похвалой глупости» Эразма Роттердамского²¹.

Научный обмен был обоюдным, и несколько итальянских ученых преподавали в Оксфорде и Кембридже. Стефано Суригоне читал лекции по грамматике и риторике в 1454–1471 годах, Корнелио Вителли в 1475 году преподавал греческий в Новом колледже, в число лекторов в Кембриджском университете входили Лоренцо да Савона в 1478 году и Кайо Ауберино в 1483–1484 годах. Фри (он скончался в 1465 году) стал первым англичанином, который достиг итальянского уровня знания Античности. Однако важнее отдельных личностей были организованные учебные центры, поскольку главной заботой гуманистов было образование. К 1499 году в Англии работало около 114 субсидируемых учебных заведений, 85 из которых появились после 1450 года. Первым центром гуманитарных наук, имеющим в своей структуре среднюю классическую школу, стал Магдален-колледж в Оксфорде, основанный Уильямом Уайнфлетом, епископом Винчестером (1447–1486), – он показал Уолси пример, покрывая расходы учебного заведения за счет монастырей. Магдален-колледж стремительно развивал систему образования, основу школьного учебного плана составили гуманитарные науки: учителя и бывшие студенты быстро монополизировали создание книг для обязательного чтения в школе. Джон Анвикилл, первый учитель гимназии, в 1483 году напечатал для своих учеников в английском переводе отрывки из пьес Теренция и в том же году выпустил Compendium totius grammaticae, краткое изложение трактатов Перотти и Валлы. Учебники по грамматике написали и другие преподаватели Магдален-колледжа: Джон Стэнбридж, Уильям Лилли и Роберт Уиттингтон. Надо сказать, что в 1543 году Генрих VIII объявил учебник Лилли по грамматике, изначально написанный для учеников школы Св. Павла, официальным учебным пособием для использования в школах всего королевства.

Несмотря на то что Вьенский собор (1311–1312) повелел создать условия для обучения в Оксфорде греческому языку, университет практически ничего не сделал, чтобы выполнить эту рекомендацию. Соответственно, Магдален-колледж и позже Корпус-Кристи-колледж, основанный Ричардом Фоксом, восполнили отставание. Среди тех, кто преподавал и получал основы знаний в Оксфорде, были столь разные люди, как Колет, Джон Стоксли, Уильям Тиндейл, Томас Мор и Реджинальд Поул. Пусть и пребывающее в меньшинстве, обучение греческому шло достаточно активно, чтобы в 1499 году привлечь в Оксфорд Эразма Роттердамского. Примеру Магдален-колледжа следовали и в Лондоне в школе Св. Павла, которую Колет возродил в 1508–1510 годах. В программу обучения должны были входить латинские и греческие тексты «и хорошие авторы, те, что соединяют истинно римское ораторское искусство с мудростью, особенно христианские авторы, излагающие свои знания на чистом и строгом латинском языке». Исключались «латинские примеси» схоластики, «брань, которую впоследствии внес дикий мир, все то, что скорее можно назвать позорищем, чем литературой»²².

Колет путешествовал во Францию и Италию в середине 1490-х годов. Линакр опередил его на десять лет, а Уильям Гроцин, начавший свое образование в Винчестере и Нью-колледже, учился во Флоренции с 1488 по 1491 год. Они единственные из своей группы обрели знание древнегреческого из итальянского первоисточника. Колет, увлеченный платонизмом Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола, применил свои познания в изучении Библии. Его метод, как у Фичино, воспроизводил позицию Плотина и последующих платоников, хотя он не меньше уважал Аристотеля и его средневековых толкователей. В 1497–1498 годах Колет читал лекции в Оксфорде по посланиям апостола Павла. Его изложение стало новым словом в библеистике: он подчеркнул исторические обстоятельства, в которых создавались апостольские послания, рассматривал святого Павла как личность и описал в общих чертах веру в близкого и искупительного Христа. Такие идеи представлялись неожиданными в то время, когда преподаватель теологии Леди-Маргарет-колледжа читал лекции по Quodlibets Дунса Скота²³. Была четко сформулирована идея спасения души, и Томас Мор, принявший духовное направление Колета, многим ему обязан, как и Эразм Роттердамский, которого большинство английских гуманистов считали своим европейским наставником. Эразм, неоднократно бывавший в Англии в 1499–1517 годах, воскликнул: «Когда говорит Колет, мне кажется, что я слушаю Платона!»²⁴ Вместе они соединили евангельское благочестие Нидерландов с христианским платонизмом. Однако взаимосвязь англичан с Эразмом идеализирована, ей присущи неотъемлемые противоречия. Эразм стремился к «душевному покою» и «умеренной реформе» через применение и культивирование критического понимания и силы гуманитарных наук. Он сторонился политики, некоторые считали его мечтателем. А Колет, Мор, Тансталл и Пейс, напротив, стали советниками Генриха VIII: они решили заниматься политикой, что Эразм не одобрил, предрекая несчастья тем, кто понадеется на королей.

Английский гуманизм имел еще одну важную грань – гуманистическое изучение права. Это началось в Италии с доказательства Валлы, что Константинов дар – подделка: документ, дарующий верховную духовную и светскую власть над Западной Европой папе Сильвестру I, изготовили в VIII или IX веке н. э. Выступление Валлы было скорее филологическим и историческим, чем конкретно юридическим, но историзм и законность фактически составляли единое целое, и попытки очистить авгиевы конюшни закона во французских и итальянских университетах проходили параллельно с событиями в юридических школах Англии²⁵. Английское законодательство, по существу, представляло собой общее право, закрепленное парламентскими актами; оно было и писаным, и неписаным. Писаные элементы следовало искать в судебных протоколах, опубликованных в статутах и в документах парламента; неписаный свод законов хранился в коллективной памяти юристов, в мозгах судей, практикующих адвокатов и должностных лиц, его интерпретировали и выносили решение по выступлениям сторон и утверждениям в ходе конкретного судебного процесса.

Вопреки распространенному предубеждению против законников изучение права вовсе не претило английским гуманистам, и Мор, и Элиот имели юридическую подготовку. По сути дела, обучение в юридических корпорациях в XV веке уже не было новым делом, «чтения» или лекции, проводившиеся во время Великого поста и летних каникул, вполне укоренились. Однако к 1460 году распространилась практика организовывать продуманные учебные судебные слушания, чтобы учить слушателей правильным формам выступлений сторон, а «чтения» превратились в полноценные курсы лекций, читавшиеся в течение трех-четырех недель, по два часа в день, четыре дня в неделю. Да и сам термин «чтения» перестал отвечать содержанию курса, поскольку зачитывание подготовленного текста заменили семинары по определенной теме, на котором судьи и выборные старейшины юридических школ в аудитории вступали в обсуждение с «докладчиком», а учащиеся слушали или делали записи²⁶. И Фортескью в работе «Похвала английским законам» (De laudibus legum anglie), и Элиот в книге «Правитель» (The Book Named the Governor) рассмотрели новую систему в действии. Элиот сопоставил методы судебных прений с приемами античного ораторского искусства и заключил, что изучение английского права – прекрасный способ завершить образование благородных юношей²⁷. Его совету последовали во второй половине XVI века, когда юридические корпорации взяли на себя роль третьего университета.

Последствия интеллектуального оживления в юридических школах можно видеть в последующие годы XV века. Впервые со времен правления Генриха II юристы начали масштабно осуществлять перемены внутри своей профессии: в Суде лорд-канцлера и Суде королевской скамьи были разработаны процессуальные нормы, отвечающие современным потребностям в делах по спорам о правах на землю, наследство, долгах, нарушениях договора, договорной обязанности выполнить деяния или услуги, мошенничеству, причинению вреда, клевете и нарушению прав купли-продажи²⁸. Эти нововведения были внутренними реформами, которые произвели судьи, юристы и судебные чиновники. Они отразили убеждение гуманистов, что требуется менять юридическую систему, дабы она отвечала текущим социальным условиям, а не заставлять стороны судебного процесса подгонять свои заявления под устаревший закон. Кроме того, юристы приобрели осознанное представление о своей «общей эрудиции» и стали вырабатывать принципы, по которым судебная процедура была методично изложена, а писаные и неписаные законы объединены. Внимание, однако, не ограничилось светским правом: юристы – специалисты по общему праву рассматривали также каноническое и папское право. Хотя суть английского законодательства мало что унаследовала от римского права, большинство практикующих юристов знали обе системы, и в условиях гуманизма некоторые указали на противоречия между общим и каноническим правом. Они высказали доводы в пользу согласования этих двух близких частей законодательства, поскольку в определенных областях, где они пересекаются, например в делах о денежных долгах, реституции, незаконнорожденности и возрасте правового совершеннолетия, законы церкви и государства противоречили друг другу. Красноречивое меньшинство в юридических школах считало, что по одинаковым судебным делам должны приниматься одинаковые решения и в королевских, и в церковных судах, а общее право имеет приоритет над каноническим правом. Эти идеи имели огромное значение, поскольку могли привести, при поддержке короля, к политической идеологии. По сути, требование, что каноническое право должно уступить общему праву, легло в основу позиции Генриха VIII во время Реформации.

Влияние гуманизма на английское мировоззрение и вероисповедание в этот период необходимо рассматривать в сравнении. Гуманизм привлекал лишь немногих избранных, и его историческое значение, строго говоря, состоит в просветительской роли – он бросил вызов схоластике и папству. В период йоркистов и ранних Тюдоров для большинства англичан были характерны традиционные формы религиозного почитания: литургическое богослужение, мистицизм, паломничество, поклонение образам, молитвы Деве Марии и местным святым, вера в чудеса и пророческие откровения²⁹. Самыми популярными религиозными писателями оставались мистики XIV века: Ричард Ролл, Уолтер Хилтон, Марджери Кемп, Юлиана из Нориджа и неизвестный автор книги «Облако неведения» (The Cloud of Unknowing). До наших дней фактически дошло больше списков произведений Ролла, чем любого другого писателя, творившего до Реформации. Эти мистики выражали протест против научной теологии и философии английских университетов: их вдохновлял Фома Кемпийский, а не Фома Аквинский. Однако акцент на жизнь, погруженную в размышления, и стремление к совершенству делает их светскими копиями монастырских наставников. Они глубоко и традиционно почитали Иисуса Христа и Страсти Христовы, в отличие от еретиков лоллардов. Обычно они погружались в темы смерти, кары, рая и ада; доктрину страдания и необходимости следовать примеру Христа; добродетели молчания и уединения, смирения, терпения, кротости и любви и концепцию жизни как борьбы между добродетелью и природой или искушениями плоти и Божьей волей. В эпоху, когда монашеская жизнь представлялась идеальным выражением христианства, мужчины и женщины в миру всеми силами старались следовать этой модели или как отдельные люди, или как члены церковной общины.

Мирская набожность до Реформации выражалась также и во вполне материальной форме. В течение XV века было построено или отремонтировано почти две трети английских приходских церквей. К сохранившимся до наших дней впечатляющим примерам, как много денег тратилось на строительство церквей в тот период, принадлежат церковь Сент-Мэри Редклифф в Бристоле, Сент-Питер Мэнкрофт в Норидже и «шерстяные» церкви в Восточной Англии. Делались многочисленные дары мужским и женским монастырям; жертвовали на обустройство приходских церквей; покупались богатые облачения, чаши и драгоценности; украшались статуи и усыпальницы. Набожные светские люди обеспечивали часовни, больницы, религиозные гильдии и начальные школы. Молебны и заупокойные мессы тоже оплачивались, а небогатые наследники покупали «огни», или свечи, чтобы зажечь их в память усопших близких. Религиозные гильдии, или братства, играли конструктивную роль в жизни всей общины, увеличивая сплоченность: они представляли собой сообщества светских и церковных людей, объединенных полом, а также социальным статусом. Женщины составляли, наверное, половину членов этих объединений, присоединяться могли и замужние, и незамужние³⁰. Гильдии главным образом брали на себя обязательства (во имя Святой Троицы, Девы Марии или какого-либо святого) обеспечить своим членам торжественные похороны и заупокойные мессы, но они также ремонтировали мосты и большие дороги, построили системы водоснабжения и акведуки в таких городах, как Бристоль, Норидж и Ашбертон, организовывали своим членам деловые связи и протобанковские услуги, оплачивали акушерок, следили за состоянием городских часов и играли заметную роль в гражданских церемониях и ритуалах общинного года. К примеру, для торжественного въезда Генриха VII в Бристоль в 1487 году был доставлен слон, на спине которого соорудили сцену Воскресения Христа.

Однако до Реформации в церкви главенствующую роль играло духовенство, мирянам не позволялось активно участвовать в ведении церковных дел и в богослужениях. То, что простые люди могли расслышать из мессы сквозь алтарную преграду, рассеивалось лишь на горстку тех, кто знал латинский язык. Верующие приходили поклониться Святым Дарам, но не предполагалось, что они будут причащаться более трех раз в год. На причастии они принимали только хлеб; мужчины и женщины причащались отдельно, за исключением свадебных служб. В приходах проповеди читались не так редко, как порой считают, но большинство речей, о которых нам что-либо известно, были банальными, неинтересными и скучными. Построенные на иносказаниях или отдельных историях, наполненные буйной фантазией и языческими легендами, они мало учили паству основам христианства, хотя некоторые проповедники удовлетворительно раскрывали смысл Пасхи и искупительной системы церкви³¹. Лучшие проповеди, несомненно, звучали в Лондоне, где две трети духовенства имело хорошее образование. Однако в провинциях приходские священники, судя по всему, уступали в образованности некоторым из своих прихожан. Примерно одна пятая духовенства Кентерберийской епархии в 1454–1486 годах была выпускниками университетов, но лишь одна десятая приходских священников в графстве Суррей в то время имела университетские дипломы. Из 1429 человек, получивших должность приходского священника в епархии Линкольна с 1495 по 1520 год, 261 окончили университеты, а из 1454 кандидатов на церковные должности в Нориджской епархии в 1503–1528 годах дипломы представили 256 человек. Фактически количество людей с высшим образованием постоянно увеличивалось, хотя сомнительно, что ситуация улучшилась, пока количество образованных священников не составило значительно более серьезную часть приходского пастырства. Именно они, всего вероятнее, отсутствовали, поскольку требовались в светской и епархиальной администрации, к тому же совсем единицы имели богословское образование, что было наилучшей подготовкой для пастырской деятельности. Из священников с университетскими дипломами в Линкольнской епархии 35 % имели ученую степень по гуманитарным наукам, еще 35 % – по каноническому или гражданскому праву и лишь 11 % – по богословию³².

Оценить профессиональный уровень духовенства без университетского образования сложная задача, поскольку подавляющую часть нашей информации мы получаем из отчетов, составленных во время епископских или архидиаконских инспекций. Разумеется, эти отчеты составлялись только тогда, когда священники не отвечали требованиям прихода и когда их квалификация больше заботила паству, чем их духовных пастырей. Однако комментарии в литературных источниках в значительной степени нереалистичны. Персонаж поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (Vision of Piers Plowman) «Священник-Лень» предпочитает наедаться, спать или возлежать в постели со своей женщиной, пока не кончится месса, не знает «Отче наш» и каноническое право, не способен понять ни единого стиха псалмов и истолковать его своим прихожанам, а главное его занятие выслеживать зайцев, однако это художественный вымысел³³. Священники и адвокаты были популярными объектами литературной сатиры; источником Ленгленда, несомненно, стал труд Oculus sacerdotis Уильяма Пейджа, составителя проповедей XIV века:

И много в наши дни священников, которые и сами не знают Закона Божьего, и не учат ему других. Предаваясь лени, они проводят время в пирушках и гулянках, они жаждут мирских вещей и преуспевают в этом, всегда на улицах, но редко в церкви, не торопятся разбираться в грехах своих прихожан, но всегда готовы разглядывать следы зайцев и других диких зверей… Они скорее накормят собаку, чем бедняка; скорее найдешь их за столом, чем на мессе; они хотят видеть вокруг себя слуг и служанок, а не служителей церкви³⁴.

Каноническое право требовало от священников читать проповеди минимум четыре раза в год, посещать больных, ежедневно служить мессу и принимать исповеди своих прихожан по меньшей мере раз в год. Они должны были вести честную жизнь, соответствующим образом одеваться, избегать постоялых дворов и публичных домов, а также гарантировать, что их отношения с женщинами безупречны. В действительности существовали священники, которые пропускали службы, не читали проповеди и имели опасные склонности: приходский священник Аддингтона в графстве Норгемптоншир, привлеченный к судебной ответственности Линкольнским епископским судом в 1526 году, имел двоих детей от своей кухарки и разгуливал по деревне в кольчуге. Однако огромное большинство духовенства должным образом исполняло повседневные обязанности, хотя сомнительно, читали ли они проповеди и посещали ли больных. Особенно бросалось в глаза их поведение, потому что приходскому священнику было легко начать вести себя подобно другим сельским жителям: завести отношения со своей экономкой и проводить дни, возделывая огород. Если до правления Генриха VIII в церковные суды поступало мало обвинений в правонарушениях такого рода, то к 1520 году в Линкольнской епархии 12,5 % приходских священников были объектом разговоров о том, что они «имеют женщину». Одну пятую из них не подозревали в распущенности, но другую одну пятую явно подозревали и осуждали, при этом было много других случаев безнравственного поведения³⁵. Кроме того, более бедное духовенство старалось пополнить свой доход за счет занятий сельским хозяйством и таким образом привлекало внимание к основной экономической проблеме церкви, поскольку многие церковные приходы (в основном на севере страны) обеспечивались недостаточно; в самом деле, чтобы священнику хватало средств существования, ему требовалось обслуживать несколько церковных приходов. Другие приходы, совсем наоборот, давали стабильный доход, даже становились ходовым товаром, который светские покровители рассматривали как свободное имущество. Однако если епископы сопротивлялись настойчивым покровителям, отвергая при возможности неподходящих кандидатов на выгодную должность, то многие неудовлетворительно посвященные в сан или не соответствующие роли пастыря все равно отвечали основным законным требованиям или приходили, вооруженные папскими особыми разрешениями³⁶. Таким образом, до Реформации церковь не знала крупных скандалов, но такие злоупотребления, как проживание вне пределов юрисдикции, обслуживание нескольких церковных приходов, внебрачное сожительство и халатное отношение приходского священника к ремонту алтаря, продолжали обращать на себя внимание. Напряжение могли вызывать также споры о церковной десятине, плата за оформление завещания и взносы наследников приходскому священнику на помин души усопшего, плата за проведение мессы по особым случаям и чрезмерно жесткое обращение к подозреваемым в ереси. На самом деле, хотя природа и степень антиклерикализма изменились, когда первый развод Генриха VIII встал на повестку парламента, он действительно существовал до наступления эпохи Тюдоров, пусть и в значительно меньшей степени, чем в Германии.

Что можно сказать с полной уверенностью, так это то, что в XV веке еретиков было значительно меньше, чем правоверных англичан, хотя точное количество лоллардов неизвестно. Создатель этого движения Джон Уиклиф (приблизительно 1329–1384) – философ-схоласт, богослов, профессор Оксфордского университета, который поступил на службу к Джону Гонту и с его помощью избежал процесса в церковном суде, когда университетская комиссия сочла его виновным в преподавании ложных учений. Его первыми последователями были интеллектуалы, а требования Уиклифа, чтобы духовенство ограничило себя пастырскими обязанностями, его поддержка перевода Библии на английский язык и многократные атаки на церковную собственность обеспечили внимание определенных политиков, которые поначалу защищали лоллардских проповедников, а затем предоставили безопасные места для переписывания рукописей лоллардов. Однако восстание сэра Джона Олдкасла (1414) радикально изменило ситуацию, поскольку укрепило уже признанную в Европе связь между ересью, бунтом и изменой, и позволило епископам приступить к систематическим преследованиям, разрешенным каноническим правом, но прежде не имевшим поддержки светского общества³⁷.

До Уиклифа в Англии было мало ереси, к 1401 году на костре погибли считаные единицы еретиков. Одного альбигойца сожгли в Лондоне еще в 1210 году, а в 1222-м дьякона, перешедшего в иудаизм из любви к еврейке, лишили должности на местном совете Оксфорда и передали в руки шерифа, который отправил его на костер. Другими словами, немногие описанные случаи основывались на статутах о ереси Ричарда II, Генриха IV и Генриха V. Закон против лоллардов 1382 года осуждал еретические проповеди и приказывал шерифам и остальным людям оказывать помощь епископам, арестовывая и заключая под стражу подозреваемых, чтобы рассматривать их дела в церковных судах: ситуацию определило Крестьянское восстание предыдущего года. Принятый в 1401 году статут «О сжигании еретиков» (De heretico comburendo) разрешил казнить через сожжение лоллардов, отказавшихся отрекаться от своих убеждений или снова впавших в ересь после официального отречения и покаяния; это был первый в Англии светский законодательный акт, установивший обязанность светской власти сжигать еретиков, признанных виновными в церковных судах. И наконец, акт 1414 года обязал широкий круг светских чиновников и судей, шерифов, мировых судей и муниципальных служащих содействовать епископам в деле выявления и подавления ереси. Он также предоставлял для конфискации в пользу государства земли и имущество осужденных еретиков и уполномочивал судей Суда королевской скамьи назначать выездные сессии суда присяжных и мировых судей для раскрытия ересей посредством светских процедур предъявления обвинения и обвинительного акта, при этом обвиняемых следовало передавать епископам или их представителям для рассмотрения дела в церковных судах в течение 10 дней³⁸.

То, что закон о ереси применялся в XV веке до Реформации, ясно из судебных протоколов 1423–1522 годов. Есть свидетельства о 544 судебных процессах того периода, которые завершились 375 отречениями, 19 каноническими очищениями и 29 (возможно, 34) сожжениями. (Исход остальных процессов неизвестен³⁹.) Разумеется, это нижний предел данных – протоколы церковных судов до Реформации, как правило, неполноценны. Тем не менее понятно, что в количественном отношении ереси не составляли серьезной угрозы до разрыва с Римом, хотя были ли они угрозой по существу, судить сложно, так как в конце XV века наблюдался рост популярности лоллардов в отдельных регионах. К ним относились прежде всего графства Эссекс и Кент, Чилтернские холмы, долина Темзы, Мидлендс (центральные районы Англии), части Восточной Англии, города Бристоль, Ковентри, Колчестер и уорды (районы) Лондона Коулман-стрит, Крипплгейт, Кордвейнер и Чип. Позже лолларды, чье происхождение можно проследить, были в основном ремесленниками – ткачи, портные, перчаточники и скорняки – или посредниками в торговле тканями. Однако в Ковентри их сторонниками оставались некоторые видные горожане и бывший мэр. В Лондоне тоже были лолларды в коммерческих и властных кругах. На самом деле в начале XVI века лондонские лолларды, похоже, считали себя пионерами южного раскола. Правомерность такого мироощущения подтвердил тот факт, что их система взаимосвязи в 1520-е годы оказала большую помощь в распространении лютеранской литературы, как ранее в работе с собственными переводами Библии и циклами проповедей⁴⁰.

Насколько серьезно лоллардов можно считать предтечей протестантской Реформации, вопрос спорный. Они всячески критиковали власть папы римского и католическое духовенство; отвергали пресуществление при евхаристии, почитание икон, обязательную исповедь, индульгенции, паломничество и использование музыки во время совершения мессы. Единственным авторитетом для веры они признавали Священное Писание, читали проповеди и распространяли среди своих последователей Библию и религиозные трактаты в переводах на английский язык. Однако когда с ними столкнулись первые протестанты, две группы не всегда сходились во взглядах⁴¹. Тем не менее, пусть в среде лоллардов существовали различные направления, а учение Уиклифа выходило за рамки понимания простого человека, оксфордский реформатор опередил свое время в совершенно ином отношении: его неоднократные настояния, что «реформация церкви» в первую очередь политическое дело, подтвердил Генрих VIII. Как и германские императоры во время борьбы с папством за право назначения епископов, Уиклиф проводил различие между главами христианской церкви первых веков и их преемниками: в начальную эпоху христианства верховная власть принадлежала светским христианским монархам, а папы и священство довольствовались проповедованием истинной веры и проведением таинств. Таким образом, Уиклиф выступал за воссоздание Апостольской церкви, в которой светские правители вернут тиранов-священников к святости и лишат их власти⁴². Подобно Генриху VIII, он представлял себе государство в виде верховной власти короля и требовал роспуска религиозных орденов на том основании, что верховная власть не может мириться с существованием независимых конфессиональных корпораций. Все люди должны быть равны как подданные короны; при новом порядке организации общества, построенном в результате Реформации, граждане будут подчиняться светскому монарху как главе церкви и королю.

Уиклиф потерпел неудачу, потому что его патрон Джон Гонт не стал подвергать опасности стабильность королевства согласием проводить политику радикальных преобразований и поскольку слабость короны, а также фракционная природа политики во время малолетства Ричарда II препятствовали единству действий. (Генрих VIII, напротив, решительно поддержал радикалов.) Однако идея, что Реформация – это революция самого правителя, административный акт, введенный сверху разумным государством, была такой же пророческой, как и соединение настоящего государства с верховной властью. В этом отношении идеи Уиклифа выросли из обстоятельств Великой схизмы, когда католическая церковь уступила национализму. Однако, хотя Англия была более централизованным, менее плюралистичным обществом, чем Франция, здесь национальная идентичность формировалась поздно и явилась скорее результатом, чем причиной протестантской Реформации. Существование острого чувства «английскости», или «национальности», в XV веке совершенно очевидно, но понимания Англии как национального государства не было. На Констанцском соборе (1414–1418) представители Генриха V подчеркивали общий язык, территорию и кровное единство англичан, отстаивая отдельное право голоса. Однако если эти признаки и были отличительными характеристиками нации, то значение «границ» стало ощущаться острее, когда свое влияние оказала потеря Генрихом VI континентальных владений. Идентичность Англии быстро ассоциировалась с береговой линией. Поэма 1436 года «Клевета на английскую политику» (The Libel of English Policy), призывающая защищать на море английскую торговлю, гласила⁴³:

 
У наших берегов храните море крепко,
Оно для нас ограда на века,
Если бы Англия была городом,
Море вокруг служило бы городской стеной⁴⁴.
 

Неизвестный автор трактата «Английские товары» (The Commodities of England, 1451) повторяет, что Англию узнают по ее естественным границам и характерным языкам – он назвал английский, валлийский и корнуоллский. Однако географическую, лингвистическую или кровную «национальность» никак нельзя было приравнять к национальному суверенитету, пока английская церковь сохраняла законодательные учреждения и судебную систему, заявлявшие, в пределах своей компетенции, о независимости от государства⁴⁵.

Действительно, Англия XV века имела утвердившуюся политическую теорию: королевством управлял монарх, который был верховным законодателем, но не мог сам ни устанавливать законы, ни взимать налоги со своих подданных без согласования с парламентом⁴⁶. Однако англо-папский Авраншский компромисс (1172) закрепил за церковью право на саморегулирование и юрисдикционную самостоятельность конвокаций в Кентербери и Йорке, а также церковных судов, записанные в водной статье Великой хартии вольностей. Король Иоанн обеспечил «нам и нашим наследникам навечно, что Английская церковь будет независимой, ее права сохранятся полностью, и привилегии не пострадают». Короли много раз подтверждали это соглашение. Политики вступили в игру, когда церковная судебная практика затронула гражданские права королевской власти и светских лиц: парламент блокировал папские постановления и спорные декреты в годы правления Эдуарда III, Ричарда II, Генриха IV и Генриха V. Тем не менее громкие дела не превращались в действующее право, а общественное мнение по большей части было за сохранение статус-кво и против радикального изменения. Как сетовал Уиклиф, возражения против перемен не кончались: говорили, что изменение вызовет беспорядки; что даже в этом случае успех не гарантирован; что не пришло время; что не сложились условия. Он наталкивался на «обычные ответы чиновников любому реформатору, который хочет изменить положение вещей, причем без промедления»⁴⁷. Джон Гонт считал, что подвергнуть риску стабильность королевства хуже, чем лишить девственности королевскую дочь. Таким образом, установленная юридическая структура, в которой параллельные правомочия церкви и государства сосуществовали и подчинялись соответственно папе и королю, подтверждает, что понимание Англии как унитарного государства было анахронизмом до 1530-х годов. Однако вопрос, равнялся ли сам по себе разрыв Генриха VIII с Римом созданию единого государства, потребует изучения.

2
Ситуация в стране

Англия и Уэльс были преимущественно аграрными государствами, которые после 1520 года постоянно испытывали давление избыточной численности населения. Возросший спрос на продукцию, стимулировавший развитие капиталистического сельского хозяйства и более прибыльной индустриальной экономики, открывал очевидные возможности, однако резкий рост населения неизбежно вел к инфляции, спекуляции землей и продовольствием, безработице, нищете, бродяжничеству и грязи в городах. Мощь государства была ничтожна перед лицом демографических, экономических и социальных перемен, но мы можем сравнительно оптимистично рассматривать этот период по одной важнейшей причине – несмотря на несколько региональных кризисов, тюдоровской Англии удалось себя прокормить. Крупной национальной продовольственной катастрофы страна избежала.

Да, после неурожаев 1519–1521, 1527–1529, 1544–1545, 1549–1551, 1554–1556, 1586–1587 и 1594–1597 годов смертность повысилась. Самые страшные неурожаи были в 1555–1556 и 1596–1597 годах. Поскольку воздействие неурожая в каждый конкретный год ощущалось до сбора следующего хорошего или среднего урожая, самая высокая смертность фиксировалась в 1555–1557 и 1596–1598 годах. Первый период был особенно суров, поскольку он совпал с эпидемией гриппа, которая началась в 1555-м и достигла пика в 1557–1559 годах. Затем, когда урожаи 1596 и 1597 годов погибли от дождей, самый страшный голод за столетие ударил по горным районам и долинам со смешанным земледелием, где шли особенно сильные дожди. Однако север Мидлендса, Эссекс и юго-запад страны погодные аномалии 1557–1559 годов практически не задели, а в 1596–1598 годах от голода пострадало относительно незначительное количество районов Восточной Англии и Центрального Мидлендса плюс несколько на юго-востоке⁴⁸.

Кроме неурожаев, минимум раз в десятилетие краткосрочные кризисы вызывали бубонная чума, пневмония, оспа и вирусное заболевание, называемое «потницей». Однако после опустошения страны, произошедшего в результате черной смерти, эпидемии чумы в некотором роде сделались локальными, о чем говорит тот факт, что крупные вспышки болезни в Девоне в 1546–1547 и 1589–1593 годах, а также в Стаффорде в 1593 году не перекинулись на соседние регионы. В 1520-е и 1590-е годы крупнейшие эпидемии, похоже, ограничивались Лондоном. Конечно, в тот или иной раз на большинстве территорий чума или грипп уносили 10 % (и более) населения. Однако главными центрами эпидемий чумы были Лондон, дельта Темзы и примыкающие районы Колчестера, Ипсвича и Нориджа. Эти наиболее густонаселенные районы были особенно уязвимы, поскольку отходы животноводства в дренажных канавах и текущие по улицам человеческие испражнения привлекали крыс и мух. Таким образом, тогда как смертность вследствие неурожая тяжелее била по нагорьям, где зерновые выращивались в рискованных условиях и где зерно приходилось покупать, эти же регионы обычно не затрагивались чумой вследствие их изолированности. И напротив, если голод щадил многие районы на юго-востоке и в Восточной Англии, которые имели местные продовольственные ресурсы и удобный доступ к импортному зерну из-за границы, то грязные города, низины с многоотраслевым животноводством и районы с хорошими дорогами больше других страдали от чумы⁴⁹.

Таким образом, хотя голод и болезни принесли опустошение в затронутые районы, особенно в города 1590-х годов, массовой гибели людей в масштабах страны, как в XIV веке, не случилось даже во время эпидемии гриппа 1555–1559 годов. Действительно, вдобавок к другим трудностям режим Марии I столкнулся с самой высокой смертностью со времен черной смерти: численность населения снизилась на 200 000 человек, или на 6 %. Однако, поскольку некоторые районы страны были задеты незначительно, не подтверждается предположение, что эта ситуация явилась национальным кризисом с точки зрения ее географического распространения. Кроме того, прирост населения прекратился лишь на время. В самом деле, хронология, интенсивность и ограниченность пространства, на котором царил голод в XVI веке, говорят о том, что нехватка продовольствия в Англии со временем скорее уменьшалась, чем усугублялась, а эпидемии забирали меньше людей, чем раньше, в пропорции к росту численности населения. В сельской местности не было кризисов на протяжении двух третей правления Елизаветы, и сельское население оставалось избыточным. Когда в городах смертность превосходила рождаемость, этого избытка было достаточно и чтобы увеличить количество остающихся на земле, и чтобы компенсировать городские потери за счет миграции в города.

Вопрос дискуссионный, но есть масса доводов за то, что Англия при Тюдорах была экономически более устойчивой, более обширной и более уверенной, чем в любой другой период со времен римского завоевания Британии. Восстановление численности населения после опустошений черной смертью происходило медленно – медленнее, чем во Франции, Германии, Швейцарии и некоторых итальянских городах. Процесс экономического оживления в доиндустриальных обществах в первую очередь зависел от народонаселения, и тут нам помогут цифры. До голода 1315–1317 годов и черной смерти (1348–1349) население Англии и Уэльса насчитывало от четырех до пяти миллионов человек, возможно, даже от пяти с половиной до шести миллионов, но к 1377 году последующие бедствия сократили его до двух с половиной миллионов. К 1450 году произошло дальнейшее снижение до двух миллионов, но на этом уровне численность населения стабилизировалась, а к концу столетия начался постепенный рост. Тем не менее в 1525 году численность в Англии (без Уэльса) все-таки не превысила 2,26 миллиона. К тому же на первых порах рост народонаселения был медленным, прерывистым и, возможно, ограничивался только определенными районами. Лишь в 1520 году рост ускорился, а после 1525 года стал стремительным (см. таблицу 1). С 1525 по 1541 год население Англии росло очень быстро – впечатляющий взрыв после долгого затишья. С 1541 года темп роста несколько ослабел, но население по-прежнему продолжало увеличиваться, только в конце 1550-х годов этот процесс прекратился, и в 1601 году численность населения составила 4,10 миллиона человек. Кроме того, население Уэльса выросло примерно с 210 000 человек в 1500 году до 380 000 в 1603-м.

Таблица 1.Численность населения Англии, 1525–1601 годы

Источник: E. A. Wrigley and R. S. Schofield. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction (London, 1981), 531–532, 568

Эти изменения стали результатом сложного процесса. Медленный прирост населения в XV веке частично был обусловлен болезнями и в городах, и в сельской местности. Однако играли свою роль два еще более важных фактора – низкая рождаемость и ограничение роста семьи вследствие позднего брака. Похоже, что многие пары откладывали свадьбу, пока им не исполнится минимум 25 лет, тогда как во времена подушного налога 1377 года женщины обычно выходили замуж в 15–19 лет. Сокращение населения до 1500 года, таким образом, обусловливалось низкой рождаемостью и высокой смертностью: анализ завещаний показал, что в период 1430–1480 годов 24,2 % мужчин умирали холостыми, а 49 % тех, кто все-таки женился, умирали, не имея наследника мужского пола⁵⁰. Однако такие обстоятельства создавали видимость процветания: арендная плата за землю снизилась, поскольку арендаторов стало меньше, а лорды отказывались от самостоятельного возделывания своей земли, отдавая ее арендаторам на благоприятных условиях. Также снизилась рента и на традиционные крестьянские держания, отработочные повинности заменили, а вилланство (личная зависимость) к 1500 году сохранилось лишь в некоторых районах Восточной Англии. После 1349 года в ответ на сокращение рабочей силы выросла заработная плата в денежном выражении, а цены на продовольствие упали из-за снижения спроса на рынке. Возможно, это процветание вызвало увеличение рождаемости, а может быть, стимулом стало понижение брачного возраста. Похоже, что к 1480-м годам в брак стала вступать более значительная часть населения, что, должно быть, способствовало повышению уровня рождаемости. Несмотря на плохие урожаи в 1519–1521, 1527–1529 и 1544–1545 годах, рождаемость была высокой в 1550 году, на этот год имеются свидетельства приходских книг. Демографы также рассчитали, что ожидаемая средняя продолжительность жизни после 1564 года была выше, чем раньше, хотя она колебалась с 41,7 года в 1581 году до 35,5 – в 1591-м. Действительно, с 1564 до 1586 года смертность была ниже того уровня, на который она снова поднимется в конце Наполеоновских войн: ожидаемая продолжительность жизни равнялась примерно тридцати восьми годам. Хотя не следует забывать, что многие дети умирали в младенчестве, некоторые люди доживали до 50 лет, а кто-то и до 90, основная часть правления Елизаветы прошла без кризисов: годовой уровень смертности никогда не превышал 2,68 % населения⁵¹. Ускорение роста населения, таким образом, было вполне возможно: повышение рождаемости после 1500 года дополнялось постепенным снижением смертности.

Однако территориально население распределялось неравномерно, поскольку в условиях аграрной экономики люди жили в основном там, где земля могла их прокормить. При Тюдорах 90 % населения проживало в сельской местности, остальные – в городах, но три четверти обитали к югу и востоку от линии, которую можно провести от реки Северн до Хамбера. Хотя немногие фермеры были полностью самодостаточны и все больше людей пользовались рынками для продажи или обмена излишков сельскохозяйственной продукции, каждому региону или району приходилось иметь собственные основные средства существования: некоторые занимались и земледелием, и животноводством, и лесным хозяйством. Чему район будет уделять основное внимание, зависело от климата, почвы и склона, но в юго-восточной части страны главным образом находились основные регионы земледелия, смешанного хозяйства и сельскохозяйственного производства. В северных графствах были ограниченные земледельческие районы, но там и в Уэльсе, а также в Девоншире и Корнуолле далеко на юго-западе располагались обширные свободные пастбища, болота и горы, а поселения встречались редко. Удобную разделительную линию можно провести между Тизмутом и Уэйтмутом: она отделяет более густонаселенные южные и восточные графства, где превалировало возделывание зерновых и содержание домашнего скота, от пастушеских регионов к северу и западу, где разводили овец, лошадей и крупный рогатый скот. Есть и очевидные исключения из общего правила: богатые пастбища Болотного края (в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк) и лесные пастбища Кента и Сассекс-Вилда были скотоводческими анклавами на юго-востоке, а в районах смешанного хозяйства Херефордшира и в приграничной полосе с Уэльсом выращивали зерновые на северо-западе.

Кроме Лондона, самыми крупными городами были Норидж, Бристоль, Эксетер, Йорк, Ковентри, Солсбери и Кингс-Линн, однако ко времени правления Генриха VIII население ни одного из них не превышало 12 000 человек, за исключением Лондона, который, по всей видимости, был домом для 60 000 жителей. Население Нориджа насчитывало 12 000 человек, Бристоля – 10 000, Эксетера, Йорка и Солсбери – 8000, Ковентри – 7500, а Кингс-Линна – 4500. Население маленьких городков, таких как Оксфорд, Кембридж, Ипсвич, Кентербери, Колчестер и Ярмут, составляло от 2600 до 5000 человек, а остальных и того меньше: в Шеффилде жило 2200 человек, в Стаффорде – 1550 даже в 1620 году. В отличие от городов континентальной Европы ни в одном из провинциальных городов периода Тюдоров население не превышало 20 000 человек, в Норидже, правда, было 18 000 жителей до эпидемии 1579 года. Примерно 10 % населения в те времена проживало в городах, но половина этого количества всегда приходилась на Лондон. Эти пропорции сохранялись в течение всего XVI века: численность населения Лондона выросла до 215 000 к 1603 году, и общее количество жителей провинциальных городов примерно соответствовало тому. В конце правления Елизаветы в Норидже было 15 000 жителей, в Бристоле – 12 000, в Йорке – 11 500, в Эксетере и Ньюкасле-апон-Тайн по 9000 в каждом, в Кингс-Линне, Ковентри, Солсбери, Плимуте, Оксфорде, Кембридже, Ипсвиче, Кентербери, Колчестере, Ярмуте, Шрусбери, Вустере и Честере от 5000 до 8500. Однако в течение XVI века существовала значительная разница в темпах роста провинциальных городов: устойчивый рост показывали признанные центры или места, где наблюдалось самое быстрое экономическое развитие, – например, Норидж, Йорк, Ньюкасл-апон-Тайн, Кингс-Линн и Ярмут.

Изменение численности населения повысило спрос на сельскохозяйственные продукты, соответственно росли и цены. Этот процесс усугубили краткосрочные кризисы 1555–1559 и 1596–1598 годов (см. таблицу 2). В период после 1520–1529 годов выросли цены в целом и на зерновые в сравнении с ценами на шерсть.

Таблица 2. Индекс цен на сельскохозяйственную продукцию,1480–1609 (1450–1499 = 100)

Источник: The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 861–862

Цены на продукты животноводства в целом (молоко и сливки, масло, сыр, яйца, шерсть, овчину, кожу и т. д.) росли быстрее, чем на шерсть, но не так быстро, как на пшеницу, ячмень, овес и рожь. С 1450 по 1520 год цены на шерсть были сопоставимы с ценами на зерновые. Это свидетельствовало об отсутствии демографического давления и интенсивности экспорта тканей; более низкие цены на зерно, по всей вероятности, также повышали покупательную способность отечественных потребителей, таким образом поддерживая внутренний спрос на текстиль. Однако рост численности населения принес два больших изменения. Во-первых, он породил подъем спроса на зерновые, что дало фермерам, способным производить излишки для рынка, возможность получать солидные прибыли. Во-вторых, производство шерсти утратило часть своей привлекательности, поскольку возросший спрос на говядину и баранину со стороны более состоятельных домохозяйств сделал производство мяса более выгодным использованием пастбищ.

Коммерциализацию сельского хозяйства не следует преувеличивать⁵². Состояние рынка после 1520 года предоставило умелым фермерам возможность перейти к капитализму, поскольку внутренний и морской транспорт позволял доставлять продовольствие в городские центры. Спрос в Лондоне и наиболее крупных провинциальных городах стал мощным магнитом, однако темп перемен не отличался стремительностью. Производительность сельского труда была невысокой, а урожайность низкой. Не хватало земли для зерновых культур, товарные производители и фермеры-крестьяне конкурировали за то, как использовать новые пастбища и пашни. То и дело возникал антагонизм между секторами земледелия и животноводства. Хотя оба, по существу, дополняли друг друга, поскольку навоз требовался при производстве зерновых, чтобы не истощать почву, многие пастбища для овец фактически поставляли сукно, чтобы оплачивать импорт предметов роскоши для богатых, а не обеспечивали запасы продовольствия. Памфлетисты утверждали, что овцеводы ответственны за снижение уровня жизни, которое неожиданно ощутило большинство народа. Конечно, влияние неожиданного крещендо в спросе на продовольствие и давления на доступные ресурсы после 1520 года было столь же болезненным, сколь, возможно, и полезным в качестве экономического стимула. Земельный голод вел к повышению арендной платы, особенно для новых арендаторов. На юге в период с 1510 года до гражданской войны арендная плата выросла в 10 раз. В Мидлендсе с 1540 по 1585 год плата за луга увеличилась в четыре раза, а на пахотную землю даже больше. Только на севере повышение было менее заметным, в районах, где традиционное право позволило арендаторам отбить попытки землевладельцев поднять свои доходы. Вероятно, повышение арендной платы было самым значительным в тех местах, где землевладельцы объединяли два прилегающих участка ради прибыли за счет уходящих арендаторов. Этот процесс осудил и парламент, и проповедники как главную причину депопуляции в сельской местности; когда общинные земли огораживались, и пустоши возвращали себе лендлорды или захватывали скваттеры, права крестьян на выпас зачастую тоже аннулировались. Убеждение памфлетистов и проповедников, что оживленный рынок земли вскармливает новый предпринимательский класс капиталистов, омрачая лица бедных, – преувеличение. Тем не менее следует сказать, что не все землевладельцы, претенденты и скваттеры были абсолютно порядочны в своих подходах, в результате чего притеснялись многие законные владельцы.

Однако наибольшие трудности создавали инфляция и безработица. Высокие цены на сельхозпродукцию побуждали фермеров производить зерновые для продажи на самых дорогих рынках, а не для потребления сельскими жителями. Увеличение населения оказывало сильное давление и на сами рынки, особенно городские: спрос на продовольствие часто превышал предложение. Соответственно, большинство городских рынков было вынуждены вводить строгие нормы, по которым местные покупатели получали преимущество над приезжими и перекупщиками из других мест⁵³. Рост цен в реальности действовал пагубнее, чем кажется на первый взгляд, поскольку прирост населения обеспечивал много дешевой рабочей силы и низкие зарплаты. Рынок доступного труда неумолимо перекрывал имеющиеся в наличии рабочие места: соответственно, понижались средняя зарплата и уровень жизни. Мужчины и женщины были готовы ежедневно работать за скудный заработок, едва превышающий расходы на пропитание и жилье. Трудоспособные люди, многие из которых были крестьянами, согнанными с места возросшей арендной платой или огораживанием общинных земель, волнами текли в города в поисках работы.

Благосостояние потребителей со сдельной оплатой труда показано в таблице 3. Расчеты выполнены на основе меняющихся цен на основные компоненты потребления – продукты питания и ремесленные товары, например текстиль, которые составляли потребительскую корзину среднестатистической семьи Южной Англии в разное время. Доступны три показателя: первый – индекс стоимости совокупной потребительской корзины; второй – индекс цен относительно покупательной способности заработной платы строительного рабочего Южной Англии; третий – индекс цен относительно покупательной способности зарплаты сельскохозяйственного рабочего Южной Англии. Никто не говорит, что такие показатели были характерны для всех наемных работников, но они свидетельствуют о том, как сильно росли домашние расходы у большинства людей в эпоху Тюдоров. За столетие после вступления на престол Генриха VIII средние цены на основные продукты потребления повысились более чем на 400 %. Однако цифры, приведенные в таблице 3, средние за десятилетие: в отдельные годы наблюдались более значительные колебания цен. Индекс находился на уровне около 100 до 1513 года, когда он поднялся до 120. Постепенный подъем до 169 произошел к 1530 году, и дальнейшее повышение до 231 было достигнуто к 1547-му, году смерти Генриха VIII. В 1555 году индекс составил 270, а через два года уже 409, что частично было результатом снижения ценности денег и эпидемии гриппа. К восшествию на престол Елизаветы I индекс вернулся в среднем к показателю 230. Затем он снова поднимался, но более постепенно: 300 – в 1570, 342 – в 1580 и 396 в 1590 году.

Таблица 3. Цена потребительских товаров и зарплатыв Южной Англии, 1480–1609 годы

Источники: (1) Phelps Brown E. H., Hopkins S. V. Economica, ns 23 (Nov. 1956); (2) & (3) The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 865

Однако во второй половине 1590-х годов широко распространился голод и региональные эпидемии: индекс составил 515 в 1595 году, 685 – в 1598-м и вернулся к показателю 459 только в 1600-м.

Индекс покупательной способности дает столь же трезвое представление о трудностях жизни при Тюдорах. С 1500 по 1540 год зарплата строительного рабочего постоянно обесценивалась, за эти годы ее товарный эквивалент снизился примерно на 30 %. Индекс снова падал в 1550-е годы, но в следующем десятилетии вернулся на позицию, равную двум третям его показателя в 1500-м. Затем он оставался более или менее стабильным до 1590-х, когда цифры за отдельные годы стали более красноречивыми, чем средние за десятилетие: индекс рухнул до 39 в 1595 году и до 29 в 1597 году. К 1603 году он восстановился до 45, и это означало, что зарплаты в производстве товаров упали более чем вполовину с 1500 года. Колебания зарплат в сельском хозяйстве примерно соответствовали показателям у строительных рабочих, за исключением того, что снижение покупательной способности в этой системе происходило медленнее. К тому же работники сельского хозяйства имели возможность достичь более высокой оплаты за сезонные работы, такие как сенокос, заготовка сена и сбор урожая. Кроме того, они имели преимущество платы натурой – например, прислуге в зажиточных домах предлагали мясо и спиртные напитки, что высоко ценилось ввиду роста цен на продукты.

Представленные в таблицах 1–3 данные демонстрируют самый существенный факт жизни тюдоровской Англии. Когда рост населения сопоставляется с индексами цен и зарплатами, становится ясно, что данные показатели взаимосвязаны: уровень жизни понижался с приростом населения; зарплаты восстанавливались и цены на зерновые временно падали, когда в 1555–1560 годах население сокращалось; однако к концу столетия материальное благосостояние снова неуклонно снижалось. Падение курса валюты, неожиданные изменения обменных курсов и рост количества рабочей силы, должно быть, оказывали свое негативное влияние, но когда ищешь основополагающий фактор, представляется, что главным двигателем экономической жизни было увеличение численности народонаселения, а не правительственная политика, не предприниматели-капиталисты, не импорт в Европу американского серебра, не ускоренное денежное обращение и даже не «порча монеты». Государственные расходы на ведение боевых действий и строительство укреплений в 1540-е годы, внешние заимствования и фальшивые деньги усугубляли инфляцию и безработицу: последующие войны Генриха VIII и лорд-протектора Сомерсета стоили примерно три с половиной миллиона фунтов стерлингов. Поскольку совокупный чистый доход от поступления налогов и выручки от продажи бывших церковных земель уступал этой цифре, курс валюты снижался, принося короне прибыль более миллиона фунтов стерлингов. Впрочем, пояснения монетаристов, что к росту цен вело увеличение денежной массы, имеют второстепенное значение. Испанское серебро из Нового Света составляло значительную часть запасов серебряных слитков монетного двора Тауэра в отдельные годы правления Елизаветы, о чем имеются дошедшие до наших дней соответствующие записи. Солидные суммы приносило также каперство и пиратство⁵⁴. Но и монетаристские объяснения определенным образом связаны с приростом населения: увеличение численности европейского населения, стимулировавшее спрос и объем производства, способствовало повышению потребности в деньгах, что сделало более прибыльным горное дело, хотя эта потребность удовлетворялась также за счет возросшей оборачиваемости существующей монеты.

Однако если определяющим фактором экономической жизни был прирост населения, стало быть, верно и то, что самое большое достижение тюдоровской Англии заключалось в ее способности прокормить себя. Коммерциализация сельского хозяйства отвечала давлению на снабжение продовольствием, но ситуация в Англии после 1500 года не была строго мальтузианской. Томас Мальтус, написавший свой «Опыт о законе народонаселения» (Essay on the Principle of Population) в 1798 году, перечислил реальные и предупредительные препятствия к росту населения как традиционные средства, которые обеспечивают баланс народонаселения и доступных ресурсов продовольствия⁵⁵. Реальные препятствия представляют собой массовую гибель людей и резкое прекращение прироста населения. К предупредительным препятствиям он отнес сокращение рождаемости, предупреждение беременности, а также менее многочисленные и более поздние браки. Однако при Тюдорах не случалось катастрофических кризисов, которые были бы национальными в географическом смысле, предупредительные препятствия тоже не остановили роста населения. Вместо этого они сохраняли равновесие, необходимое для долгосрочного увеличения численности населения. В XVI веке взаимосвязь между колебаниями цен и смертностью была гибкой: высокие цены вызывали единовременное повышение смертности на два-три года, а затем наблюдался отскок. Общее влияние на численность населения за пять лет было нулевым. Кроме того, на первых порах смертность оказывала сильное негативное влияние на рождаемость в основном вследствие выкидышей и меньшего количества зачатий, но через 10 месяцев она стремительно восстанавливалась на период примерно 26 месяцев, таким образом компенсируя предыдущий спад в уровне рождаемости. В-третьих, смертность оказывала краткосрочное негативное влияние на число браков, однако по прошествии двух месяцев увеличивалось количество вторых браков, и общий эффект получался положительным⁵⁶. В обществе также наблюдалось снижение уровня постоянного безбрачия, что, возможно, было связано с протестантской Реформацией. Таким образом, Мальтус справедливо объяснял инфляцию при Тюдорах ростом населения, но ошибался, предполагая, что предупредительные препятствия сокращали численность населения в отсутствие смертности от недостатка средств существования. Отличительная черта истории народонаселения при Тюдорах заключалась в том, что более высокий уровень рождаемости совпадал с возросшей средней продолжительностью жизни.

Оптимистическое мнение об эпохе Тюдоров, таким образом, имеет солидные основания. В XVI веке произошла эволюция политической экономии: был найден баланс между населением и ресурсами, экономикой и политикой, мечтой и здравым рассудком. Национальные кризисы бытия Средних веков заменила система баланса низкого давления. Однако прогресс имел свою цену. Совершенствование сельского хозяйства содействовало экономическому росту за счет бедственного положения крестьян; возросшее производство порождало процветание землевладельцев и обнищание наемных рабочих. Главной динамикой перемены был рост, но в результате произошла поляризация общества. С 1500 по 1640 год возникло нарастающее расхождение в уровне жизни богатых и бедных, а борьба за доходы от сельского хозяйства подрывала традиционные идеалы доброй власти и социальной ответственности. Высшие слои общества – пэры, джентри, йомены и городская элита – становились богаче, а бедные нищали. Тогда как питание высших слоев улучшалось, их дома становились больше и комфортабельнее, чем раньше, их мебель и столовая посуда поднимались на новый уровень изысканности, еда бедных ухудшалась, они жили в пустых хижинах или деревенских сараях и на убогих перенаселенных окраинах городов⁵⁷.

Часть этих изменений в укладе общества замечали и тогда. В своем трактате «Описание Англии» (Description of England), который создавался в 1560-е годы, Уильям Харрисон отметил перемены, подмеченные в течение жизни стариками его деревни в Эссексе. «Недавно установили множество печных труб» – свидетельство о появлении елизаветинского особняка; «большое изменение в комнатах» означало более удобные постельные принадлежности; «другая посуда» – замещение оловянными тарелками и серебряными или оловянными ложками деревянных. Перемены к худшему включали снижение радушия церковнослужителей и джентри, увеличение арендной платы за жилье с £4 в год до 40, 50 и даже £100, притеснение арендаторов и копигольдеров, а также рост процентной ставки выше 10 %⁵⁸. В понимание социального сдвига того времени, однако, не входило представление о земледельце как производственном ресурсе. Тем не менее экономический рост был связан со средствами производства, которые по преимуществу составлял физический труд. Наемный рабочий был основным ресурсом, и в тюдоровской Англии доля, как и количество, мужчин и женщин, которые работали за зарплату, росло. Вытесненные с земли крестьяне составляли мигрирующую рабочую силу, получавшую сезонную работу в зависимости от возможностей, предоставляющихся в сельском хозяйстве или на местных производствах. Большое количество людей перемещалось в животноводческие регионы в качестве батраков на болотах, в лесах и пустошах, где можно выращивать животных, ища работу у предпринимателей, которые считали их удобным резервом рабочих при «надомной» системе. Таких поселенцев привлекали ткацкие районы в графствах Норфолк, Саффолк и Эссекс; угольные, лесные и железные рудники в глостерширском Дин-Форесте, а также угольные копи долины Тайна. Другие мигранты двигались в города, прежде всего в Лондон, который принимал по 5600 человек ежегодно в период с 1560 по 1625 год. Однако самая забытая часть мигрирующих рабочих были бездомными и безработными: неквалифицированные мужчины и женщины скитались по сельской местности в поисках средств существования и, если не могли найти работу, просили подаяние или были вынуждены воровать⁵⁹.

Сложно подсчитать, какая часть населения жила в бедности, поскольку бедность – относительное понятие, и тирания индекса цен не была вездесущей. Количество людей, полностью зависящих от зарплаты, составляло значительно меньше половины населения даже к 1603 году. Совместное проживание, сезонные работы и надомное производство дополняли наемный труд в сельской местности, а обитатели городов выращивали овощи, держали домашний скот и варили пиво, за исключением границ Лондона. Скорее всего, на грани существования находилось две пятых населения, но Харрисон оценил количество бродяг, или «крепких попрошаек», в 10 000 человек, а официальный обзор 1569 года дал цифру 13 000 – всего 0,4 % населения. Однако в умах собственников бедные представляли собой не ресурс, а угрозу. Они были ленивцами и преступниками; предпочитали нищенствовать и воровать, а не работать; бродяжничали не в поисках заработка, а чтобы пользоваться городскими и приходскими пособиями. И центральное правительство, и местные магистраты боялись угрозы бродяжничества, особенно во времена дефицита продуктов и политических кризисов: их первой мыслью было предположить, что люди не имеют работы, потому что они ленивы, а потом счесть «умышленную» безработицу преступной. В трактате 1536 года «Средство от подстрекательства к бунту» (A Remedy for Sedition) Ричард Морисон дал классический анализ:

Сколько английской земли простаивает? Сколько зерна могли бы мы продать в другие страны, если бы воспользовались богатствами нашего королевства? Сколько пустошей, на которых росли бы плоды, а не кустарник, орляк и ракитник, если бы их хорошо обрабатывали? Сколько городов обветшало, сколько городков, теперь ставших деревушками, пришли в полный упадок, а могли бы стоять, если бы треть Англии не жила в праздности? Городки возродились бы, если бы в них развивали ремесла. Не так много стран, но многие ленивы. Однако я думаю, что нет и двух крупнейших стран в христианском мире, где была бы половина живущих без дела от того, сколько есть в маленькой Англии⁶⁰.

Мнение, что нищета преступна, изменилось с течением столетия: появились и позитивная, и негативная позиции. За период с 1536 по 1601 год были приняты Статут ремесленников (1563) и многочисленные законы о бедных. Они обеспечили связующее звено между традиционными подходами, в силу которых назначение бедных состояло в том, чтобы предоставлять другим возможность для благотворительных акций и совершенствования светских систем поддержки, созданных по образцу социальных программ, впервые успешно введенных в городах Франции, Германии, Италии и Нидерландов. Они основывались на принципе, что вынужденную безработицу и бедность следует уменьшать при помощи профессионального обучения и приходских налогов⁶¹. Правда, гарантия трудовой дисциплины была столь же существенна для новой точки зрения, как и предоставление государственных пособий по безработице для достойных бедных. Парламент предпринимал только то, что уже хорошо укоренилось в более просвещенных городах: эксперименты Лондона, Халла, Нориджа, Ипсвича и Йорка подкрепляли позитивное мышление⁶². К тому же к кодификации законодательства в 1598 и 1601 годах подталкивал не только альтруизм, но и боязнь бродяжничества и городских голодных бунтов. Однако Харрисон формулировал новый подход, приводя три категории нищеты: вследствие «беспомощности» или зависимости; несчастного случая или невзгод; лени или безответственности. Разграничение между умышленной и вынужденной нищетой было средневековым, но в XVI веке его подтвердили, поскольку неразборчивую благотворительность и собирание милостыни ограничили по всей Европе в интересах общественного порядка. Харрисон доказывал, что общество должно помогать, как того требует Священное Писание, вынужденно бедным, а умышленно бедные – это «воры и кровопийцы на теле общества и, по Слову Божьему, не достойны пищи». Бродяги и праздные попрошайки только «слизывают пот со лба настоящих тружеников и лишают благочестивых бедных того, что им причитается»⁶³.

Социальное расслоение, однако, не мешало социальной мобильности. Активный рынок земли, коммерциализация сельского хозяйства и распространение образования создавали молодым людям возможности для продвижения. Достичь успеха за счет образования, не имея знатного происхождения, после 1560 года было, наверное, труднее, чем раньше, но наименьшие средства повысить свой статус имели женщины, поскольку социальные институты и закон их дискриминировали. Женщинам оставалось лишь удачное замужество. Некоторые женщины становились церковными старостами (теми, кто следит за порядком), домоуправительницами или школьными учительницами, но общее право рассматривало жен как femmes couvertes: их законный статус передавался мужьям. Правда, елизаветинский Суд лорд-канцлера начал оказывать женщинам поддержку в отношении их прав наследования, а также прав на имущество, завещанное им при вступлении в брак. Общее и муниципальное право позволяло вдовам владеть землей и вести торговлю в соответствии с их правами. Лондон разрешал замужним женщинам торговать независимо от мужей в пределах границ города. Однако в других отношениях дискриминация была жестокой: в особенно уязвимом положении находились незамужние женщины, к тому же литература создавала стереотипы женщин как «сварливых мегер» или сплетниц. Таким образом, социальную мобильность необходимо рассматривать с учетом всех факторов. Шанс на значительное повышение статуса имели мужчины, которые могли приобрести достаточно земли, завоевать доступ в городскую элиту или получить профессию, а также люди, способные вступить в брак с человеком значительно выше себя по положению в обществе. Требовалось также время, прежде чем повышение в статусе укрепится: говорили, что для этого нужно три поколения, однако богатство, связи и местная политическая жизнь играли решающую роль.

Вопрос статуса осложняется тем фактом, что экономическое положение не было эквивалентом социального статуса. Критерием первого было преуспевание, а второго – знатность. Нередко оба критерия частично совпадали, как в случае с землевладельцами, но иногда такого не происходило. Наиболее яркий пример – род занятий: духовенство, юристы, выпускники университетов, врачи, армейские офицеры и государственные чиновники считались дворянами. А вот йомены, средние коммерсанты, ремесленники и нотариусы не считались, даже если имели соизмеримое состояние. Городской статус был особенно непоследовательным. Лицам, занимающим более высокие городские посты, как правило, предоставлялся дворянский статус, крупные коммерсанты приравнивались к джентри, если они вкладывали деньги в землю – практический критерий знатности, – но члены «ливрейной компании», состоятельные галантерейщики и портные не относились к джентри, если у них не было земли.

Политический статус тоже имел собственную структуру. В «политическую нацию» входила родовая знать, старшее духовенство, джентри и некоторые другие лица, имеющие избирательные права. В сельской местности джентри и йомены побогаче служили местными магистратами, налоговыми инспекторами и занимались набором в армию. Лица, имеющие земельную собственность с ежегодным доходом 40 шиллингов и больше, обладали избирательным правом в парламентских выборах, несмотря на то что до XVII века некоторые выборы на деле оспаривались. Таким образом, границы политического влияния между более зажиточными йоменами и менее состоятельными джентри были размыты. Некоторые фермеры даже становились исключением из традиции не допускать простолюдинов до участия в выборах, когда инфляция подняла стоимость их фригольдов выше 40 шиллингов, тогда как более крупные йомены лишались избирательного права, поскольку они арендовали землю, а не владели ею. В городах избирательное право приблизительно соответствовало положению в сельской местности. Горожане наделялись «политической свободой» в своих городах по родовому имуществу, образованию или годовому доходу с земли, после чего получали право занимать городской пост и избирать две-три дюжины членов муниципального совета. На практике, однако, городские органы управления были менее демократичными, чем представляется: при Тюдорах количество членов городского совета сократилось, а браки между представителями элитных семей стали настолько обычным делом, что в небольших городках подавляющая часть членов совета были так или иначе связаны родством. Более того, они контролировали местную торговлю. Члены городского совета избирали мэра и примерно дюжину помощников, а мэр с помощниками часто назначали городских полицейских, с участием членов совета или без такового. Когда того требовала корона, мэр города и его помощники замещали членов коллегии мировых судей, сборщиков налогов и инспекторов, а поскольку они вершили правосудие и в городских судах, и в суде квартальных сессий, управление большинства городов фактически осуществлялось олигархически⁶⁴. Их главной заботой было экономическое регулирование и защита собственных имущественных прав; лидеры могли казаться деспотичными и нерепрезентативными, а высший руководящий орган десятилетиями стремился ограничивать свой состав одним и тем же кругом аристократии.

Ограничения в повышении социального статуса наиболее ярко прослеживаются в сравнении форм землевладения и распределения наград⁶⁵. Главными членами светского общества были пэры: несмотря на то что в 1509 году их было только 42 человека, в 1547 – 51 человек, в 1553 – 56, в 1559 – 63 и в 1603 – 55 человек, им принадлежало примерно 10 % всей пахотной земли страны. Кроме того, пэры занимали особое положение в обществе, поскольку доступ в их ряды контролировался самим монархом и регулировался законами первородства. При Генрихе VII и Генрихе VIII новых пэров появлялось немного, за исключением периода с 1529 по 1540 год. Падение Уолси и созыв парламента Реформации дали наибольшее прибавление в рядах высшей аристократии: Генрих VIII даровал семь новых баронских титулов и повысил ранг трех уже существующих пэров. Король руководствовался политическими соображениями: дополнительное количество изменило баланс в палате лордов таким образом, чтобы обеспечить большинство голосов светским пэрам, а не прелатам. Впоследствии Генрих VIII относительно щедро раздавал высокие титулы, но количество объявлений вне закона в течение его правления вкупе с биологическим пресечением мужской линии семейств не позволили значительно увеличить общее количество высшей знати. Ко времени смерти короля в 1547 году в стране было всего на восемь пэров больше, чем при его восшествии на престол. Однако большинство из них были «новыми» пэрами: половина баронов были обязаны своими титулами Генриху, а из семнадцати пэров ранга виконт и выше только шесть получили их не из рук Генриха. Огромное большинство новых пэров составляли успешные придворные и военнослужащие: существовала вероятность повышения статуса за счет заслуг, однако шансы человека добиться дворянского титула этим путем оставались незначительными.

Елизавета, напротив, создала или восстановила всего 18 пэрств. Ее политика состояла в том, чтобы сохранять пэрство как касту избранных для представителей древних родов. Фрэнсис Нонтон написал, что «сочетание древности рода с преданностью – смесь, которая всегда отвечала натуре королевы». За ее правление было пожаловано только 10 «новых» титулов, и большинство удостоенных уже имели родственные связи с пэрами, благородное происхождение или родство с королевой. Исключением были лорд Берли и лорд Комптон. Кроме того, было восстановлено пять прежних титулов; Реджинальду Грею позволили вернуть титул графа Кентского (от которого его дед отказался из-за бедности); еще два титула было унаследовано по женской линии. В январе 1589 года Елизавета обдумывала некоторое увеличение количества пэров. Берли писал: «Ее величество, нуждаясь в пэрах для парламента, намерена дать несколько титулов графа и барона». Однако тогда ничего не было сделано, и пожалование титулов королевой даже не компенсировало потери вследствие объявления вне закона и прекращения мужской линии рода: в течение ее правления количество пэров немного сократилось.

В рыцарское достоинство обычно возводили примерно дюжину ведущих семейств джентри каждого графства, но в разное время количество имеющих этот титул значительно различалось. В 1490 году было примерно 375 рыцарей, к 1558-му их количество увеличилось до 600, упало до 300 к 1583-му и восстановилось до 550 в 1603 году. Хотя рыцарство изначально подразумевало исполнение воинской повинности, в XVI веке этот аспект потерял свое значение. Харрисон отмечал, что корона «навязывала посвящение в рыцари» лицам, владевшим фригольдом с доходом £40 в год, а сэр Томас Смит заметил, что в рыцарское достоинство «часто возводили при единственном условии – если ежегодный доход с земли позволял содержать свой участок». Однако Елизавета скупилась на посвящения в английские рыцари, несмотря на стремление войти в дворянство многих землевладельческих семейств. В военные годы ее правления титулов раздавалось как будто бы заметно больше, но немало из рыцарей тех времен было возведено в дворянское звание в Ирландии или на полях сражений заместителями командующего. Многие были добровольцами или «искателями приключений», потом они болтались по Лондону с важным видом, как рыцари, тогда как их отцы в сельской местности по-прежнему оставались эсквайрами. Говорили, что Елизавета чуть ли не больше гневалась на графа Эссекса за то, что во время своей бесславной ирландской экспедиции 1599 года он посвятил в рыцари 81 человека, чем за то, что не смог разбить Тирона.

В 1524 году среднее землевладение рыцаря составляло около 6000 акров, и к восшествию на престол Елизаветы сословие в целом владело, вероятно, 8 % возделываемой земли. Точные расчеты сделать невозможно, но если сложить земельные владения английских пэров и рыцарей, то приблизительно получится три-четыре миллиона акров, или 15–20 % от 20 миллионов акров всей пахотной земли в стране. Обе группы вместе образовывали в значительной степени однородную элиту с общими взглядами, вытекающими из их основных интересов как землевладельцев.

Эсквайров и «простых» джентри было значительно больше, к тому же джентри стали единственной основной статусной группой, войти в которую можно без участия со стороны короны или аристократии. Эсквайрами были старшие сыновья рыцарей и их последующие старшие сыновья; младшие сыновья баронов или их наследники; мужчины, произведенные в эсквайры короной; мировые судьи и другие судебные должностные лица, избранные в своих графствах; а также джентри, так или иначе подходящие по достатку и положению. Джентльменов, напротив, определить сложнее. Хотя геральдическая палата прилагала усилия, чтобы уберечь использование гербов от полного обесценивания, признание друзей и соседей обычно значило не меньше, чем представления, основанные на обычаях войны, и теории по поводу права пользоваться гербами. Харрисон объяснял:

Любой, кто изучил законы нашего королевства; кто пребывал в университете, посвящая себя работе над книгой или изучению медицины и естественных наук; кто, кроме службы в штабе командира на войне или советником дома, не знал другой физической работы, поскольку ему позволяет состояние, может и будет иметь положение, девиз и приниматься как джентльмен. Он за деньги получит герб, который ему присвоят герольды (они в геральдической палате привычно создают родословные и послужные списки, а также многие другие забавные вещи), и поэтому будет называться господином, как люди называют эсквайров и джентльменов, и навсегда считаться джентльменом. Это совсем не запрещается, потому что принцы ничего не теряют, джентльмену также надлежит платить налоги и общественные сборы, как йомену и земледельцу, что он будет делать охотнее, чтобы сохранить репутацию <…> никто от этого не пострадает, кроме самого человека, который, возможно, возьмет себе ношу не по плечу⁶⁶.

В 1540 году насчитывалось примерно 5000 семей джентри, а в 1640-м, судя по всему, 15 000. На первый взгляд количество членов этого сословия увеличилось в три раза, тогда как общая численность населения за это время только удвоилась. Однако успешность или несостоятельность этих землевладельцев зависели от их способности приспосабливаться к капиталистическому способу ведения хозяйства; кроме того, успех вернее ждал в первую очередь крупных йоменов, особенно йоменов-фригольдеров, которые были защищены от роста арендной платы. Цифры получить сложно, но в 1600 году Томас Уилсон оценил количество фригольдеров в Англии и Уэльсе «примерно в 80 000», как он «увидел в книгах шерифов»⁶⁷. Его цифра на самом деле слишком велика, поскольку предполагается, что в нее не входят джентри. Впрочем, даже если сократить количество фригольдеров, не принадлежащих к джентри, до 60 000, что было бы разумной оценкой числа крупных йоменов, которые были фригольдерами со средним землевладением 70–80 акров, то становится совершенно ясно: лишь небольшая часть этих фермеров могли «иметь положение» как джентльмены, что легко объясняло «рост количества джентри».

Данный вопрос осложняется тем, что люди двигались по социальной лестнице не только вверх, но и вниз. Семьи титулованных и мелкопоместных дворян вымирали и беднели так же, как и повышали свой статус: в графстве Йоркшир в 1558 году было 557 семей джентри, в 1603-м – 641, а в 1642-м – 679, однако «чистый прирост» 122 семьи не отражает того факта, что еще 181 семья пресеклась по мужской линии, 64 семьи покинули графство, а 30 исчезли без следа⁶⁸. В общем, семьи, наиболее удачно поднявшиеся вверх с 1540 по 1640 год, были семьями политиков с доступом к выгодным должностям: Уильям Петре, Николас Бэкон, Уильям Сесил, Роберт Сесил, Лайонел Крэнфилд, Томас Уэнтворт и так далее. Другие семьи впечатляюще поднялись благодаря состояниям, заработанным в лондонском Сити или на юридическом поприще, а не на доходах от землевладений. Тем не менее если к началу правления Генриха VII средние и мелкие джентри владели примерно 25 % пахотной земли, то к 1640 году они имели в своем распоряжении почти половину пашен. По сравнению с джентри владения йоменов, хазбендменов и копигольдеров увеличились за тот же период незначительно: примерно с 20 % до 25–33 % пахотной земли. (С 1500 по 1640 год землю теряли в основном церковь и корона⁶⁹.) Соответственно, если количество джентри увеличилось в три раза, а объем принадлежащей им земли только удвоился, то средняя величина имений джентри уменьшилась⁷⁰. Однако поскольку многие йомены эпохи Тюдоров, несомненно, поднялись в сословие джентри благодаря стабильным доходам от своего хозяйства, этого и следовало ожидать. Большинство джентри XVII века имели во владении 1000 акров земли или менее, – а многие имели значительно меньше, – и в конечном счете экономическая мобильность отдельных землевладельческих семейств была более значимым фактором, чем их социальный статус, хотя эти два вопроса, разумеется, взаимосвязаны. Однако если главную роль играло состояние, это говорит в поддержку того, что в эпоху Ренессанса «знатность была концептом поиска своей роли в обществе»⁷¹.

Промышленный и торговый сектора экономики были невелики в сравнении с сельским хозяйством, но и на них тоже оказывал влияние прирост населения. Рост внутреннего и экспортного спроса после 1470 года содействовал увеличению производства товаров и некоторому общественному разделению труда, но с 1550 по 1603 год рост промышленности едва ли поддерживался. О внутреннем спросе слишком мало известно, чтобы делать надежные выводы, однако представляется, что излишняя рабочая сила, появившаяся в результате прироста населения, понижение платежеспособности наемных рабочих и тот факт, что примерно две пятых населения страны находилось на грани выживания, ослабляли потребности промышленности и не давали предпринимателям достаточных стимулов, чтобы поднимать производительность, стремиться к организационным переменам и технологическим инновациям или масштабно замещать импорт⁷².

Потребительский спрос существовал по преимуществу на ограниченный круг товаров: шерстяные ткани и кожаные изделия, строительные материалы, а также сельскохозяйственные и бытовые инструменты. В 1500 году основные города по-прежнему имели крупные ткацкие мануфактуры, но в течение XIV и XV веков суконное производство почти совершенно переместилось в ярмарочные городки и селения Норфолка, Саффолка и Эссекса, Уилд-оф-Кента, Глостершира, Уилтшира, Сомерсета и Девона, а также в западный райдинг Йоркшира. Данные сельские центры развивались не потому, что были близки к местным ресурсам шерсти – овцеводством в Уилде почти не занимались, – а потому, что производство сукна требовало много рабочих рук. Примерно 15 человек за неделю производили один неокрашенный отрезок ткани среднего качества длиной 12 м и шириной 1,6 м. Гибкое предложение своих услуг имело решающее значение для экономики этой отрасли, и при Генрихе VII и Генрихе VIII развитие ткацкого производства продолжилось в тех районах, где была доступна дешевая рабочая сила либо на поденную работу, либо, чаще всего, на надомную с оплатой за изделие. Однако в 1550-е годы пик выпуска продукции уже прошел: между 1470 и 1550 годами экспорт сукна утроился (в среднем около 130 000 штук ткани в год за 1547–1553 годы), хотя общий рост экспорта происходил за счет необработанной шерсти. По сути, искусственные всплески деловой активности 1544–1546 и 1550–1551 годов произошли вследствие снижения курса валюты, осуществленного Генрихом VIII и Эдуардом VI, в результате которых понизилась стоимость английских экспортных товаров, но в 1551–1552 годах, когда курс валюты снова повысили, экспорт сократился. Тем не менее сокращение не было резким: не к коллапсу, а к стабильности пришли в 1560 году, когда экспорт ткани в среднем составил примерно 110 000 штук в год, и этот уровень поддерживался почти на всем протяжении правления Елизаветы.

Хотя английские приемы ткачества оставались в значительной степени традиционными, местные ткачи осуществили некоторые технические нововведения, а приезд протестантских ткачей из Нидерландов, бежавших от инквизиции Филиппа II и военных действий в 1560–1570-х годах, содействовал производству новых видов тканей. В городках Кента и Восточной Англии образовались целые колонии ткачей-иммигрантов: в начале 1580-х годов в Норидже они, по всей видимости, составляли почти треть населения. Переселенцы уже имели торговые связи со средиземноморскими рынками (до восстания в Нидерландах английские торговцы уступали эти рынки Антверпену), поскольку их яркие и легкие материи были привлекательнее для южных европейцев сравнимо с тяжелыми английскими тканями. Голландские ткани были смешанными: шерстяные, камвольные и шелковые. Такой текстиль был дешевле и порой менее прочным, чем английское сукно, и, соответственно, повышал спрос, как первоначальный, так и обусловленный необходимостью замещения. Одним словом, «новые ткани», как их называли, были продукцией, в которой английские портные и продавцы нуждались, чтобы привлечь дополнительных клиентов внутри страны и за рубежом. С 1570 года началось производство тканей под разными названиями, хотя значительное влияние на экспорт это оказало только в XVII веке.

Кожа была второй по значимости отраслью производства: дубили преимущественно в сельской местности, а обувь, шорные изделия, перчатки, кошельки и одежду изготавливали главным образом в городах. Строительство зависело от поставок древесины, основного материала для возведения домов, кораблей, повозок и производственного оборудования, но с конца XVI века в строительстве домов стали использовать камень, а при возведении королевских дворцов, особняков и больших зданий – кирпич. Нехватка древесины означала, что возникла нарастающая тенденция заменять лесоматериалы тем, что давали шахты и каменоломни: каменный уголь стал занимать место дерева и древесного угля в качестве топлива. Угольная промышленность и черная металлургия были среди тех немногих отраслей, в которых в эпоху Тюдоров произошел существенный технический прогресс.

Вложение денег в сельскохозяйственный инвентарь и предметы домашнего обихода стимулировало развитие металлургических производств. Гвозди, болты, крюки, замки, инструмент для вспашки и боронования, свинец для окон и крыш. Кастрюли и сковороды из меди и латуни, оловянные миски, кружки и подсвечники. Возрос спрос на столовые приборы и стеклянную посуду, столовое и постельное полотно. Состоятельные помещики и купцы строили городские дома и усадьбы с длинными галереями, богато украшенными каминными досками, декоративной штукатуркой, мебелью из дуба и ореха, гобеленами, коврами, картинами, посудой из серебра, олова, латуни и стекла. В конце правления Елизаветы высшее общество Лондона носило экстравагантные наряды, выставляло богатство напоказ и выезжало в каретах, но большинство предметов роскоши импортировалось: столичный спрос, сам по себе высокий, в целом был слишком низок, чтобы заменить импорт внутренним производством. Исключением становились изделия из стекла и небольшие металлические товары, особенно столовые приборы, и к 1590-м годам импорт этих предметов уступил место сделанным в Англии⁷³. Однако на другом конце социальной лестницы городские и сельские бедняки вряд ли мечтали о чем-либо, кроме еды и одежды: соль и мыло явно считались роскошью.

3
Генрих VII

Немногие в английской истории всходили на престол, имея меньше опыта управления, чем Генрих VII после битвы при Босуорте. Победе Генриха, которая и сама по себе была почти чудом, предшествовали 14 лет унизительного изгнания в Бретани и Франции; до того его юность проходила в Уэльсе, и едва ли он бывал в Англии более одного раза. Разумеется, йоркисты начали «переформатирование» монархии: Эдуард IV и Ричард III проложили дорогу будущему посредством инспирированных короной актов о возвращении и лишении прав состояния, экспериментами с «доходом от землевладения» и казначейством, и они превратили Тайный совет в реально управляющий институт. Однако личные методы правления имели свою отрицательную сторону: они опирались на двор и Тайный совет, которые автоматически распускались при кончине короля. Каждый монарх должен был обязательно назначить собственных советников и создать свой двор. Этот процесс занимал время и требовал проницательности. У Генриха VII в первые годы на троне проявлялась неискушенность: ему приходилось учиться править, создавая свою династию, и маловероятно, что он имел хотя бы минуту покоя до второй победы над йоркистами в битве при Стоуке (16 июня 1487 года).

Правление Генриха VII делится на три довольно отчетливых этапа. С 1485 примерно до 1492 года за ведение государственных дел отвечал Ричард Фокс, главный секретарь короля, а с 1487 года – лорд – хранитель Малой печати и епископ Эксетера. Доходы собирались казначейством, со служащими которого Фокс общался посредством письменных распоряжений за Малой печатью. После 1487 года финансовая система начала восстанавливаться, но только начиная с 1492 года значительные доходы отправлялись из казначейства в казну и королевские сундуки. Также на этом этапе французская аннексия Бретани заставила Генриха VII принять меры военного характера, но после непродолжительной осады Булони отношения Англии с Францией определил Этапльский договор 1492 года. Одновременно обсуждался задуманный Генрихом проект англо-испанского династического брачного союза.

Второй этап длился с 1492 по 1503 год. В тот период господствующее положение занимала администрация Рейнольда Брея, который превратил казну в сосредоточение правительственных и финансовых связей (вплоть до самых отдаленных частей страны). Фиксировались денежные поступления, ценные бумаги, облигации, соглашения и долги. Операции производились только с наличными деньгами. Брей как главный аудитор короля и канцлер герцогства Ланкастер также отвечал за создание суда под названием Совет правоведов – примирительный орган на базе палаты герцогства, но со всеми полномочиями Совета – он контролировал дела, связанные с прерогативой короля, и действовал в качестве ведомства короны по контролю за соблюдением закона. Официально этот орган был учрежден в 1498–1499 годах. В дипломатии именно на этом этапе Генриху VII удалось заявить о себе как о действительном европейском монархе: вторжение в Италию Карла VIII Французского в 1494 году привело к включению Генриха в оборонительную Священную Лигу 1496 года, которую составляли Фердинанд Арагонский, император Максимилиан I и папа римский Александр VI. Генрих также заключил важное соглашение с Бургундскими Нидерландами, а в сентябре 1497 года достиг Эйтонского перемирия с Шотландией. В 1499 году соглашение продлили, а в 1502 году скрепили как первый англо-шотландский мирный договор с 1328 года. В ноябре 1501 года принесли плоды дипломатические контакты Генриха с Испанией – в Лондоне отпраздновали бракосочетание его сына, принца Артура, с Екатериной Арагонской. Хотя Артур умер в апреле 1502 года, вскоре начались переговоры о браке Екатерины с принцем Генрихом, а в августе 1503 года состоялась свадьба короля Шотландии Якова IV⁷⁴ с дочерью Генриха VI Маргаритой.

Третий этап правления Генриха VII продолжался со смерти Брея в 1503 году до кончины самого короля в 1509-м. Это были годы личного правления Генриха, когда он ставил собственную подпись на документах и государственных бумагах, обходя давно сложившиеся бюрократические процедуры⁷⁵. К 1507–1508 годам большее количество пожалований земли и постов было узаконено так называемым прямым приказом, чем надлежащей процедурой с королевской печаткой и Малой государственной печатью⁷⁶. Кроме того, в тот период Генрих VII значительно реже посещал заседания Тайного совета, чем раньше. Это отражало тот факт, что король все больше делегировал финансовые и административные дела Совету правоведов, где преемниками Брея стали Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли. Он также учредил еще один орган административной юстиции, действующий в качестве аудиторского суда Совета, под председательством Роберта Саутвелла и Роджера Лейборна. Эти люди были личными представителями Генриха, которым он доверял: они действовали со всей полнотой власти и юрисдикции Тайного совета, но были подотчетны только королю, который отдавал приказы и контролировал их работу в личном кабинете при дворе. Таким образом, если на первом этапе своего правления Генрих VII применял методы йоркистов, то в последние годы он несколько преобразовал их. Его денежная политика иной раз сводила работу правительства к финансовым сделкам, когда надобность получать доход, перебивать цену и обеспечивать соблюдение исключительных прав короля значили больше, чем моральный авторитет и если не законность, то справедливость.

Внешнюю политику на третьем этапе определила смерть. В феврале 1503 года умерла Елизавета Йоркская. Генрих стал вдовцом и мог предпринять еще одну попытку создать династический союз посредством женитьбы на собственное усмотрение. Планы Генриха на второй брак провалились, но на условиях, согласованных в июне 1503 года, он договорился о бракосочетании Екатерины Арагонской с принцем Генрихом. Однако в договоре указывалось, что требуется разрешение папы римского, поскольку Екатерина вследствие брака с Артуром стала принцу Генриху родственницей первой степени. Необходимые папские буллы были получены, но свадьба состоялась уже после смерти Генриха VII. Причиной отсрочки явилось то, что после смерти Изабеллы Кастильской король переключился на англо-бургундскую политику, хотя безвременная кончина эрцгерцога Филиппа в сентябре 1506 года потребовала изменить подход в отношении Франции⁷⁷.

Главной заботой Генриха VII после восшествия на престол было обеспечить безопасность и стабильность династии Тюдоров. Он действовал решительно и быстро, обозначив днем начала своего правления 21 августа 1485 года, канун битвы при Босуорте, чтобы обвинять в измене своих соперников, а для других целей время настало только в годовщину той знаменательной битвы. Елизавету Йоркскую, дочь Эдуарда IV Йорка, вывезли из Тауэра, и начались приготовления к коронации, к созыву парламента, а также к восстановлению Совета и королевского двора. Вышел указ о созыве парламента 7 ноября 1485 года; коронация же состоялась 30 октября того же года. В течение сентября были назначены члены Совета и судьи, которым до января 1486 года пришлось много трудиться: они награждали, налагали аресты, проводили назначения мелких чиновников и готовили законопроекты для парламента. Генрих выбирал главных членов своего Совета и двора из трех очевидных групп: из тех, чью помощь и рекомендации он получал в Бретани и Франции; тех, кто поддержал его при Босуорте, и тех, кто принял участие в безуспешном восстании герцога Бекингема против Ричарда III в октябре 1483 года. Король также взял к себе нескольких бывших слуг Бекингема, но опыт управления ценился высоко, и Генриху пришлось выбрать в качестве советников и должностных лиц бывших йоркистов. Тем не менее на всем протяжении своего правления Генрих выбирал людей исключительно на основании их компетентности и желания служить власти Тюдоров; было бы неверно думать, что термины «ланкастерцы» и «йоркисты» имеют какое-либо сходство с современным понятием о принадлежности к партии. «Только верность и способности требовались для службы: влиятельный лорд, епископ, доктор канонического или гражданского права, чиновник – все принимались, но лишь по воле короля»⁷⁸.

Высшими государственными сановниками Генриха VII были Джон Мортон (лорд-канцлер, архиепископ Кентерберийский и кардинал с 1493 года), скончавшийся в 1500 году; лорд Джон Динхэм (лорд – верховный казначей), умерший в 1501 году; Ричард Фокс (лорд – хранитель Малой печати и, последовательно, епископ Эксетера, Бата и Уэллса, Дарема и Винчестера); Джон де Вер, граф Оксфорд (лорд-обер-камергер и лорд-адмирал); и лорд Томас Стэнли (отчим короля, граф Дерби и констебль), умерший в 1504 году⁷⁹. Не менее важными были те члены Совета Генриха, которые заведовали его финансовой и правоприменительной политикой: Брей, чей замысел вылился в учреждение Совета правоведов, был выбран для ведения финансовых дел и управления имуществом короля практически сразу; Томас Ловелл служил в качестве канцлера казначейства, казначея двора и стал спикером в первом парламенте Генриха; лорд Жиль Добене руководил монетным двором, с 1495 года был лордом – управляющим двором короля и командовал силами, подавившими восстание в Корнуолле; Ричард Гилдфорд действовал как начальник артиллерии (то есть министр обороны) и контролер королевского двора; Джон Рисли был одним из наиболее усердных советников, занимая в правительстве лишь малозначительные посты, он фактически действовал как министр без портфеля.

Генрих VII обеспечивал собственную безопасность, просчитывая меры предосторожности и не признавая другого долга, кроме службы государству. Он женился на Елизавете Йоркской через пять месяцев после Босуорта: тем самым выполнил данное в 1483 году обещание и в первую очередь принес значительное облегчение йоркистским отступникам, которые присоединились к нему в борьбе против Ричарда III. К тому же последующее рождение Артура в 1486 году, Маргариты в 1489, Генриха в 1491 и Марии в 1496 году решило вопрос продолжения династии. Затем Генрих предпринял решительные усилия, чтобы передать командование крепостями и гарнизонами, а также более широкий контроль над военной организацией в руки надежных придворных, и осуществлял точечное силовое воздействие на местных баронов, когда полагал, что они используют свою территориальную власть к унижению достоинства короля. Например, когда семья Стэнли злоупотребила своим положением на северо-западе, всех членов семейства связали обязательствами о достойном поведении в будущем. Сэр Уильям, который при Босуорте решил исход битвы в пользу Генриха, вступил в контакт с претендентом на престол Перкином Уорбеком; его обвинили в государственной измене, судили вместе с Джеймсом и Эдвардом Стэнли за незаконное удержание. На обвинительном акте Эдварду есть пометки Генриха – доказательство вмешательства короля в ход дела⁸⁰. Кроме того, король контролировал суды в Звездной палате над лордом Томасом Дакром, лордом Генри Клиффордом и другими за междоусобицу на шотландской границе: опрашивал обвиняемых, набросал свои замечания на обратной стороне списка обвинительных статей⁸¹. Маркиз Томас Дорсет в 1492 году был связан обязательствами на ленные поместья, которые, при нарушении верности, были бы конфискованы. И наконец, лорда Добене оштрафовали за растрату на посту лейтенанта Кале и заставили передать свою французскую пенсию в казну короля.

Из мятежей, с которыми столкнулся Генрих VII, наибольшую опасность представляли те, что ставили целью сместить его с престола. Угроза со стороны Ламберта Симнела, которого выдавали за сидящего в Тауэре племянника Эдуарда IV – Эдуарда, графа Уорика, как бы анекдотично это ни звучало, была особенно серьезной, поскольку все происходило в первые два года после Босуорта⁸². В 1490-х годах с самозванцем Перкином Уорбеком, которого объявили младшим сыном Эдуарда IV – Ричардом Йоркским, справиться было легче, несмотря на вмешательство шотландцев и европейцев. Симнела разбили наголову в битве при Стоуке: его сторонников уничтожили или посадили в тюрьму, а юного самозванца взяли ко двору в качестве слуги. Уорбек попал в руки Генриха в августе 1497 года; вскоре он злоупотребил терпимостью короля и был повешен (23 ноября 1499 года). Неделей позже по обвинению в предполагаемой измене прекратилась жизнь реального графа Уорика. Однако пройдет еще семь лет, прежде чем дипломатические усилия Генриха увенчаются захватом племянника Эдуарда IV – Эдмунда де ла Поула, графа Саффолка. Будучи наследником Йорков, Саффолк находился в ссылке в Нидерландах, но эрцгерцог Филипп передал его Генриху в марте 1506 года с целью дружественных отношений между Англией и Бургундией. Саффолка содержали в Тауэре до мая 1513 года, когда его казнил Генрих VIII.

Тем не менее угрозу династии Тюдоров не следует преувеличивать. Поразительная черта того периода вовсе не распространенность, а полное отсутствие носителей королевской крови мужского пола: «В отличие от ситуации при Эдуарде IV не существовало фигуры внутри королевского рода для конкурентных политических противоречий, не было очевидного очага для политического недовольства»⁸³. Правда, что приверженцы Симнела и Уорбека облачали свои цели в династические одежды, однако самый значительный мятеж периода правления Генриха VII, восстание в Корнуолле 1497 года, не был династическим. Напротив, восстание вызвала парламентская субсидия того года для финансирования вторжения в Шотландию, спровоцированного поддержкой Якова IV Уорбеку – это случилось до того, как Эйтонское перемирие изменило планы Генриха VII. На юго-западе возник протест против налогов, поскольку корнуолльцы отказались оплачивать кампанию против Шотландии, для которой, по их мнению, справедливым источником финансирования был бы налог, освобождающий от военной службы, или поземельный налог на севере страны. Примерно 15 000 восставших двинулись через Эксетер, Солсбери и Винчестер в Кент. Собрали джентри, Лондон призвали к оружию, а экспедицию в Шотландию отменили. Мятежники приняли ожесточенный бой на Блэкните (17 июня). Более 1000 человек полегло на поле сражения, остальные бежали или попали в плен. Трех лидеров восставших, адвоката из Бодмина Томаса Фламанка, кузнеца Майкла Джозефа и Джеймса Туше, лорда Одли, отправили в Тауэр, осудили за измену и казнили. Головы казненных выставили на Лондонском мосту⁸⁴.

Поскольку Генрих VII правил Англией как собственным поместьем через Совет и королевский двор, парламент не играл никакой роли в выработке политической линии государства. Он действовал как рабочий инструмент управления, опирающийся на феодальные представления, на основании которых вассалы проявляли почтение, а не на римский принцип amicitia, или дружбы, характерный для менее официальных дискуссий Совета. Законодательная деятельность и налогообложение были функциями парламента, по крайней мере с точки зрения короны, и эта позиция поддерживалась на всех семи созывах парламента при Генрихе VII. «Следовали прецедентам, уже установленным за предыдущее столетие; не было никаких значимых нововведений в процедуру, насколько нам известно; никаких изменений в составе и выборной структуре; лишь немногие принятые законодательные меры отличались существенной значимостью»⁸⁵.

Однако неверно полагать, что подобное отношение Генриха к парламенту означало, что он не советовался со своими подданными. Несмотря на его фискализм и методы личного правления, он стремился править на основе консенсуса, обсуждая свои решения так же широко, как все остальные Тюдоры, но держа исполнительную власть в своих руках. За период с 1487 по 1502 год он пять раз собирал Большой совет, чтобы получить рекомендации и принципиальные полномочия по вопросам войны и налогов. (Большой совет – общее собрание представителей высшей аристократии и членов советов графств, созываемое для обсуждения политических, финансовых, дипломатических и церемониальных потребностей короля и королевства.) По сути, поскольку парламент при Генрихе VII ограничивался введением законов, выделением денег и утверждением или отменой объявлений вне закона, король использовал Большие советы, чтобы принять серьезные политические решения и обязать представителей нации поддерживать принятые решения. По меньшей мере дважды в них участвовали также представители городских советов, как во французском conseil général des notables. Во Франции, по мнению теоретиков, король был обязан обсуждать с Большим советом дела, касающиеся всего государства. «Такое заседание, – писал Клод де Сейссель, – не называют обычным советом. Напротив, оно – нерегулярное собрание, которое следует созывать только тогда, когда того требуют обстоятельства». В Большой совет входили принцы крови, епископы, высшие сановники государства, а также другие руководители и советники. Представителей провинций приглашали тогда, когда поднимались вопросы, затрагивающие всех и каждого, например объявление войны. Генрих VII, по всей вероятности, разделял эту теорию, с которой он, вероятно, познакомился, находясь в изгнании. Во всяком случае, иногда стремление Генриха к консенсусу выходило за разумные границы, поскольку он не свернул французскую кампанию 1492 года, пока не собрал «на поле у Булони всех лордов, сословия, советников и командиров своей армии» и не «обсудил с ними это дело и так, и эдак». Он собрал всех «в один общий совет» и добился, чтобы они подписали документы с просьбой к нему согласиться на отход в Англию. Список подписавшихся возглавляли пэры, числом 21, за ними шли подписи королевских советников рангом ниже пэров⁸⁶.

Парламент при Генрихе VII заседал с ноября 1485 по март 1486 года, в ноябре и декабре 1487, в январе 1489 и феврале 1490, в октябре 1491 и марте 1492, в октябре и декабре 1495, в январе и марте 1497, в январе и апреле 1504-го. Три из этих созывов парламента имели более одной сессии с перерывами между ними: соответственно парламент работал в общем 72 недели за 23 года и семь месяцев правления короля. Первый созыв парламента объявил о праве Генриха на престол, отменил несколько объявлений вне закона для йоркистов, лишил гражданских и имущественных прав Ричарда III и его людей, предоставил королю субсидию на шерсть и бессрочную на тоннаж и процент со сделок, принял акт о возвращении и ввел законы, разработанные для укрепления стабильности и общественного порядка. Самая важная мера касалась королевского титула: корону гарантировали Генриху и его законным наследникам, хотя принятый акт лишь де-юре подтвердил его «наследственный» титул. Другой знаменательный акт предоставил бессрочные таможенные пошлины. Сборами облагались импортные и экспортные товары: за свое правление Генрих VII получил из этого источника около £900 000, половину суммы выплатил Лондон.

Каждый из остальных шести созывов парламента давал какое-то финансовое обеспечение. Общепризнанным налогом были одна пятнадцатая и десятая доли, которые в начале XIV века взимали непосредственно с цены движимых товаров, но в 1334 году этот сбор обратили в фиксированные суммы, установленные для каждого поселения или городка; соответственно каждая пятнадцатая и десятая давали гарантированный чистый доход короне £29 500. Разрешения на пятнадцатую и десятую доли Генриху VII в 1487, 1489–1490, 1491–1492 и 1497 годах, таким образом, представляли собой стандартную форму налогообложения, введенную в 1334 году, к которой постоянно обращались наряду с другими методами до 1624 года – эти налоги в период его правления принесли £203 000⁸⁷. Однако пятнадцатая и десятая были стандартными налогами; они уже не отражали реального распределения богатства в Англии, и Генрих VII решил собирать дополнительные налоги, если удастся. Семь субсидий, основанных на непосредственной оценке материального благосостояния налогоплательщиков, было предоставлено парламентом до 1485 года, но два таких эксперимента пришлось прекратить. В новой попытке повысить государственные доходы Генрих VII в 1487 году получил разрешение на подушный налог с иностранцев, а в 1489 году – неограниченную сроками субсидию на содержание 10 000 лучников в год; но второй налог принес не более £27 000 – лишь четверть того, что ожидалось. Хотя эта неудача оказалась настолько болезненной, что на 25 лет отбила охоту к дальнейшим попыткам, компромиссные формы налогообложения принимались в 1497 и 1504 годах. В 1497 году корона просила парламент предоставить £120 000 плюс субсидию, чтобы собирать по прямой оценке. Другими словами, доход короне обеспечивался, но в то же время бремя устаревших налогов частично снималось. И этот эксперимент удался. Наконец, в 1504 году парламент предоставил субсидию £30 000 на тех же условиях, что и в 1497-м. Истинной причиной этого разрешения стал единственный за время правления Генриха VII случай торга. Король, судя по всему, изначально хотел получить две вассальные пошлины, наверное, чтобы обеспечить предлог для использования своих прерогатив и оправдать создание новой описи земель короны in capite – своего рода тюдоровской «Книги Судного дня»⁸⁸. Однако история Уильяма Роупера о первых политических шагах Томаса Мора в качестве «лидера оппозиции» к этому предложению Генриха сомнительна⁸⁹. Чистая сумма денежных поступлений от субсидий за время правления Генриха VII составила £80 000.

Законодательная деятельность парламентов Генриха VII существенно переоценена. Работая над книгой «История правления короля Генриха VII» летом 1621 года, Фрэнсис Бэкон сделал заключение: «Годы его правления для хороших государственных законов были поистине превосходны»; его законы были «исключительной заслугой и гордостью этого короля»⁹⁰. Обращенные опальным министром к Якову I, эти слова были уместным комментарием по поводу законодательного застоя 1620-х годов, однако к статутам Генриха VII они имеют мало отношения, хотя именно на утверждениях Бэкона зиждется слава Генриха как законодателя. Из 192 законодательных актов Генриха примерно 40 – акты о возвращении, лишение прав или их восстановление; 31 регламентировал торговлю, цены и залоги; 22 корректировали общее право; 19 были парламентскими актами, касавшимися только указанных лиц; 14 усиливали контроль над исполнением закона; 13 даровали помилование или привилегии; 12 создавали финансовые резервы; 7 касались мировых судей; 5 решали церковные дела; остальные – прочее, мало говорящее о Генрихе VII и его политике⁹¹. К тому же даже основные статуты не выглядят впечатляюще: они ограничиваются тем, что касаются контроля над исполнением закона, мировых судей и церкви.

Актом 1487 года был создан небольшой судебный орган в составе трех ведущих государственных должностных лиц, двух главных судей и еще двух советников, им поручалось обеспечивать соблюдение уже существующего законодательства против массовых беспорядков, захватов и коррупции в судебной системе, например подкупа присяжных⁹². Новый суд заседал в Звездной палате, но отличался от особого Суда Звездной палаты, в котором судьями были исключительно советники короля, а не только те немногие, что были названы в акте 1487 года. В 1495 году создали еще один суд для наказания лжесвидетельства, но ни тот ни другой суд практически не действовали⁹³. В том же году закон о сроках давности заверил йоркистов, которые к тому времени избежали объявления вне закона, что их больше не будут преследовать за действия до 1485 года, однако измена после Босуорта, естественно, наказывалась – целью этого закона было залечить старые раны и подтвердить (если подтверждение требовалось), что вопрос о династии Тюдоров закрыт.

Незначительные изменения в гражданском и уголовном праве не оказали существенного влияния на практику судебных разбирательств (значительная их часть касалась разных аспектов процедуры) и не всегда были тем, чем казались: акт против браконьерства, например, имел целью не сокращение уровня насилия, а сохранение оленей. Закон наказывал за неправомерное удержание, нарушение общественного порядка, шумные сборища, нелегальные собрания, неправомерную поддержку одной из тяжущихся сторон, попытки оказать давление на суд или присяжных и ошибочные приговоры судей, но даже «великий» статут Генриха 1504 года против незаконного ареста в основных положениях повторял прежние законы со времен 1399 года. К тому же этот акт имел ограничения по срокам действия – время жизни короля и не дольше, а правительственные судебные процессы по уголовным законам Генриха за время его правления можно пересчитать по пальцам.

На самом деле считалось, что преступностью нужно заниматься на местном уровне. Соответственно, уголовное законодательство Генриха VII ориентировалось на мировых судей. Оно регулировало принятие ими на себя обязательств по поддержанию общественного порядка, ограничивало освобождение под залог подозреваемых в опасных преступлениях, требовало от мировых судей проверять состав присяжных и расследования шерифов, а также обязывало обеспечивать исполнение законодательства о бродяжничестве и по охране дикого зверя и птицы. Мировым судьям также отводились и чисто административные задачи. Они должны были помогать в оценке субсидий, расследовать ростовщические проценты и нарушения в отношении мер и весов, контролировать работу пабов, рассматривать жалобы на сборщиков налогов, проводить в жизнь законы, регулирующие потребление предметов роскоши, и статуты против игр в кости и незаконных развлечений. К 1485 году мировые судьи могли рассматривать дела подозреваемых в тяжких уголовных преступлениях в суде квартальных сессий, но тогда же получили право наказывать за менее значительные преступления на основании информации без предъявления обвинения в суде; их уполномочили отправлять в суд подозреваемых в участии в беспорядках и заключать их под стражу до судебного разбирательства; им вменялось осуществлять надзор за следствием о незаконных арестах и удостоверять имена преступников в Суд королевской скамьи, а также проверять жалобы на вымогательство со стороны шерифов, заместителей шерифов и клерков суда шерифа. Без сомнения, данные меры повысили роль мировых судей как местных руководителей и судей, рассматривающих уголовные дела. Более того, неуклонно росла значимость мировых судей как назначаемых короной должностных лиц, которые пусть и без жалованья, но со стратегической точки зрения отвечали за контроль над широким кругом задач и, несколько беспорядочно, над судебным преследованием преступности. К концу правления Генриха VII мировые судьи как представители исполнительной власти заменяли собой шерифа и феодала.

Факт остается фактом, что потребность в новом законодательстве была меньше, чем в средствах обеспечить соблюдение существующих законов. Эпиграмма XV века сетовала:

 
Много законов и мало прав,
Много актов парламента,
Да мало из них соблюдается⁹⁴⁹⁵.
 

Тот же момент подчеркивал Главный судья Хасси на собрании судей в Блэкфрайерсе в 1485 году. «Законы, – говорил он, – никогда не будут достойно исполняться, пока все лорды, духовные и светские, в полном единстве, из любви и благоговения к Богу или королю, или к тому и другому, не станут полностью их соблюдать»⁹⁶. В этом смысле роль мировых судей была ключевой. Требовалось назначить надежных людей со знанием местной специфики, юридической квалификацией и достаточным общественным авторитетом, чтобы принимать решения. Наверное, самым значительным вкладом Генриха VII стало его решение при выборе мировых судей полагаться на средних джентри. Подобно Эдуарду IV, Генрих стремился ослабить узы, которые традиционно связывали местные интересы аристократии и джентри, что поощряло взяточничество в судах. Кроме того, король разрушил некоторые из имеющихся родственных групп и назначил новых мировых судей из придворных или средних джентри, в том числе профессиональных юристов и даже иной раз не проживавших в данном графстве. Он стремился создать группы сторонников короны. Генрих не завершил этот процесс, но Уолси продолжил его работу сходными средствами, и перед Реформацией произошел ощутимый сдвиг в сторону идеи мировых судей, подконтрольных короне. Однако именно потребность Генриха VIII отстоять разрыв с Римом в 1530-х годах стала причиной наиболее настойчивых усилий Тюдоров централизовать деятельность правоохранительных органов⁹⁷.

Церковное законодательство Генриха VII тоже имело отношение к правоприменению. Статут 1485 года разрешил епископам наказывать тюремным заключением священников, клириков, монахов (и живущих в монастыре, и странствующих), которые были осуждены каноническим правом за преступления сексуального характера. Однако самой важной мерой стал акт 1489 года, который установил, что не посвященные в сан клирики могут воспользоваться привилегией неподсудности духовенства светскому суду только один раз⁹⁸. Соглашение о неподсудности духовенства светскому суду было достигнуто в ходе дискуссий Генриха II с Томасом Бекетом: принцип состоял в том, что светскому суду не разрешалось наказывать преступника, который доказал, что он клирик, но привилегия долгое время распространялась на грамотных мирян. Подобное положение дел привело к тому, что судьи имели возможность проявлять снисходительность в вопросе смертной казни. Однако с изобретением книгопечатания эта ситуация неожиданно привела к обратному результату – любой, кто смог приобрести псалтырь и прочесть или выучить наизусть так называемый «шейный стих» (обычно судьи выбирали 1-й или 14-й стих 55-го псалма), имел шанс избежать повешения. Прецеденты встречались удивительные: если человек читал достаточно медленно, сначала называл буквы и только потом складывал их вместе, это тоже признавалось удовлетворительным; более того, вполне достаточно было, если заключенный научился читать в тюрьме после ареста⁹⁹! Соответственно, статут 1489 года ограничил привилегию для не имеющих духовного сана однократным освобождением от суда, а во избежание обхода закона признанным виновными в убийстве надлежало ставить клеймо на большом пальце руки в виде буквы «М» (по первой букве английского слова murderer – убийца), а других опасных преступников клеймили буквой «T» (по первой букве слова thief – вор). Лицам, второй раз оказавшимся в суде, отказывали в неподсудности, если они не предъявляли свидетельства о рукоположении в духовный сан; другие законы отказывали в этой привилегии даже настоящему духовенству при втором покушении на опасное преступление. Сохранившиеся металлические клейма показывают, что закон применялся, однако его более широкое значение состоит в том, что это было первое тюдоровское наступление на традиционные привилегии церкви при помощи парламентского акта.

Тем не менее Генрих VII восстанавливал закон и порядок после Войны Алой и Белой розы не столько посредством отправления правосудия, сколько при помощи создания «дамокловых мечей»¹⁰⁰. Как позже признавался Дадли, король хотел «поставить многих людей под угрозу по своему усмотрению»¹⁰¹. Он принуждал ведущие фигуры при дворе и в графствах к долговым обязательствам, залогам или облигациям (то есть контрактам, имеющим законную исковую силу, с суровыми финансовыми штрафами), которые обязывали их хранить верность короне или выполнять определенные обязанности под страхом конфискации имущества. Различным партиям при дворе следовало взять на себя обязательства, «потому что его светлость добьется, чтобы они это сделали». Тот факт, что Генрих лично контролировал данную систему, раскрывает запись в одном из деловых дневников Джона Херона «об определенных личностях, которые еще не закончили дела с королем. И его светлость сказал, что имеет список их имен»¹⁰². Истинная правда, что взаимные поручительства и залоги Генриха VII нередко касались настоящих долгов перед короной. Однако многие сотни обязательств были чисто политическими: они требовали от знати и джентри поведения, приемлемого с точки зрения короля, и не имели отношения к судам общего права. В долговых обязательствах Генриха имелись пункты о штрафах за невыполнение условий договора, которые составляли от £100 до £10 000. Хотя полный штраф обычно представлял собой большую сумму, главной целью короля было держать магнатов в зависимости в обход надлежащей судебной процедуры¹⁰³.Если считалось, что человек повел себя не так, как надо, его просто будут преследовать за долг в соответствии с договором, оспаривать в суде суть или состав предполагаемого преступления было невозможно. Другими словами, Генрих VII использовал долговые обязательства, чтобы добиться подчинения не по закону, точно так же, как король Иоанн и Ричард II использовали незаполненные пожалования со своей подписью, и эта система поддерживала сама себя, поскольку штрафной договор приводил к дальнейшему обязательству выплачивать штраф в рассрочку¹⁰⁴. Возможно, система Генриха была политически необходимой, но с точки зрения морали она, конечно, вызывала сомнения. Оправдывали такие средства цели короля или нет – вопрос, ответить на который затруднительно.

Полидор Вергилий, приезжий сборщик папских налогов, которому Генрих сам поручил написать историю Англии, сделал два наблюдения. Первое касалось свойственного Генриху способа обращения со своей элитой:

Король желал (по его собственным словам) держать всех англичан в повиновении при помощи страха, он считал, что всякий раз, когда они наносили ему обиды, их побуждало к тому богатство… Всех своих состоятельных подданных, когда их признавали виновными в любом проступке, он сурово штрафовал, чтобы наказанием, которое главным образом лишало состояния не только самих людей, но даже их потомков, сделать население менее готовым к бунту и одновременно воспрепятствовать любым другим преступлениям¹⁰⁵.

Весьма похоже, что при помощи залогов Генрих VII действительно подорвал моральный дух своей титулованной аристократии. Из 62 пэрских родов, живших в течение его правления, примерно 46 находились в зависимости от милости короля: семь были объявлены вне закона, 36 – связаны залогами, из которых минимум пять получили суровые штрафы, а три находились под давлением другими средствами. Всего 16 семей остались незатронутыми¹⁰⁶.

Генрих настойчиво использовал и свои исключительные феодальные права. Он во всех направлениях разослал комиссии, и погоня за увеличением доходов в 1508 году привела к назначению Эдварда Белкнапа инспектором королевской прерогативы. Использовались все доступные средства: опека, перевод выморочного имущества в казну, судебная защита, разрешение на брак лиц, находящихся под опекой короля, и вдов, поиски скрытых земель (то есть земель, по закону принадлежащих короне, но факт принадлежности которых оставался неизвестен королевским служащим). Нарушения тщательно разъяснялись, несмотря на административные сложности: дела прослеживались по судебным документам на десятилетия назад. В 1505–1506 годах, например, члены комиссий по скрытым землям зарегистрировали 93 возврата отчуждений, несовершеннолетних и умственно неполноценных собственников, а также неправомерных захватов недвижимости до вступления в совершеннолетие законных владельцев – один случай произошел более 40 лет назад¹⁰⁷. Для владельцев земли эти процедуры были обоюдоострым мечом: им не только приходилось сразу оплачивать просроченные сборы, но корона могла и наложить временный арест на землю до рассмотрения дела в суде, а это означало, что они также лишались своего ленного дохода. Если бы кто-то протестовал слишком громко, его стали бы таскать по судам, которые чувствительны к «крайностям закона».

Второе наблюдение Полидора касалось последних лет правления Генриха. Он отметил, что первый Тюдор стал давать волю алчности:

Ибо он начал относиться к своим подданным более строго и жестоко, чем прежде, дабы (как он сам утверждал) обеспечить их полное ему повиновение. Сами же люди по-другому объясняли его отношение – они считали, что страдают не за свои прегрешения, а от жадности короля. На самом деле неизвестно, руководила ли им алчность изначально, но впоследствии она действительно стала очевидной¹⁰⁸.

Споры вокруг предполагаемой жадности Генриха не кончаются до сих пор, однако вряд ли это имеет какой-то смысл, поскольку не подвергается сомнению тот факт, что король использовал все доступные правительству меры, чтобы получить деньги. Некоторые из его методов, наверное, были незаконными, большинство – недостойными, но во главе угла стояла государственная политика, а не элементарная алчность¹⁰⁹.

Однако характер правления Генриха изменился с возвышением Совета правоведов после 1500 года¹¹⁰. В данный орган входило несколько наиболее влиятельных и доверенных придворных Генриха: Брей, Эмпсон, Дадли, Джеймс Хобарт (генеральный прокурор), Томас Лукас (заместитель генерального прокурора), Джон Мордонт (канцлер герцогства Ланкастер), Хамфри Конингсби и Роберт Бруденелл (королевские судьи). Совет правоведов собирался в палате здания парламента герцогства Ланкастерского и представлял собой специализированную коллегию, отдельную от королевского Совета в целом. Его функцией было поддерживать королевские судебные иски, фискальные и феодальные, и отстаивать прерогативу короля любыми способами. Соответственно, члены Совета правоведов собирались почти каждый день и беспокоились исключительно о принуждении. Они отвергали, предвосхищали или вмешивались в решения судов общего права, а полномочия Совета разбираться в нарушении закона давали ему возможность действовать как административный суд без всяких ограничений, обусловленных недостатком уголовных санкций. К 1500 году именно Совет правоведов решал, когда и где преследовать в уголовном порядке уклоняющихся от уплаты феодальных налогов и нарушителей других привилегий короны. И именно этот орган все больше вел работу с документами и придавал эффективность системе Генриха VII по залогам и обязательствам. «Это было доминирование, которое в сочетании с использованием судебного процесса и залогов, обеспеченных системой информации и расследования, управляемых проницательными, юридически образованными, целеустремленными умами, позволило Совету правоведов господствовать на территории всей страны в последние десять лет жизни Генриха VII»¹¹¹.

Форма правления Генриха VII и Совета правоведов после 1500 года представляла собой личную монархию в ее наивысшей точке. Однако распространил ли Генрих свою прерогативу слишком далеко? Похоже, он сделал это в трех специфических, разграниченных сферах и в результате подорвал устоявшиеся пути управления и патронажа масштабом применения залогов, руководством посмертными расследованиями и продажей должностей. В этих областях присутствовал определенный фискальный произвол.

Ничего нового в использовании финансовых инструментов в качестве дисциплинарных мер не было, однако система залогов Генриха VII отличалась такой обширностью, что, «должно быть, создала атмосферу постоянной настороженности, подозрений и страха»¹¹². При йоркистах только один пэр предоставил больше одного залога, а при Генрихе их количество увеличилось до 23: 11 предоставили пять и больше, два – целых 12, а лорд Маунтджой – 23. Джентри и духовенство тоже были подвергнуты системе обязательств, Дадли в 1505 году выдали целую пачку залогов, чтобы преследовать по суду ради прибыли короля. Находясь в заключении в Тауэре после смерти Генриха VII, Дадли признался, что король в 84 случаях наложил на своих подданных чрезмерное обременение; людей принудили к залогам в несправедливых, относительно их реальных проступков, объемах. Некоторых безо всяких условий подвергли простым и полным долговым обязательствам¹¹³. «Это было, – заявил Дадли, – вопреки рассудку и совести, такого рода залоги следовало считать настоящими долгами», явно могли случаться ошибки. Например, лорд Дакр жаловался, что Эмпсон и Дадли незаслуженно обратили залог на 3000 марок в долг, подлежащий оплате в Михайлов день. Дадли сказал о Генрихе: «Думаю, на самом деле он никогда не собирался их использовать». Это замечание свидетельствует, что настоящей целью короля было заставить повиноваться при помощи фискального принуждения в условиях утверждения новой династии, однако если в результате таких действий воцарились «настороженность, подозрения и страх», то методы Генриха изрядно и сильно били на упреждение.

Его управление посмертными расследованиями тоже было упреждающим. Цель подобных дознаний состояла в том, чтобы установить при помощи судов присяжных, имеет ли король какие-либо права в качестве главного владельца на имения покойных собственников. Если присяжные обнаруживали такие права, земли немедленно переходили в руки короля до выплаты бесспорным наследником необходимых ленных пошлин. А если наследник был несовершеннолетним, следствие устанавливало право короля на его опеку, содержание, брак и т. д. Понятно, что Эмпсон и Дадли иной раз запугивали присяжных, чтобы те признавали феодальные права короны, но такие шаги, похоже, не свидетельствовали об алчности¹¹⁴. Финансовые потери не вступали в силу, поскольку потерпевший землевладелец имел возможность судебной защиты по общему праву либо на основании иска к короне о возврате имущества, сообщив новые факты, ранее неизвестные расследованию, либо по monstrans de droit, основанному на уже известных фактах. Это средство называлось «возражение ответчика по существу иска»: факты, установленные в расследовании, опровергались, и ранее вынесенный вердикт отменялся. На этой стадии упущенная прибыль возвращалась землевладельцу. Возражения рассматривались в процессах по общему праву Канцлерского суда (неопределенная, но важная сторона работы данного департамента). Полной ясности нет, однако из 50 дел, дошедших до нас от времени правления Генриха VII, в 21 случае корона безотлагательно признала справедливость возражения, в пяти – согласились, без всяких оговорок, что дознание было «сфальсифицировано». Другими словами, метод Генриха состоял в том, чтобы сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Запутанное состояние земельного права XV столетия и уклонение от налогов, к которому были склонны землевладельцы, подталкивали Совет правоведов использовать сомнения в пользу короны, но попыток ограничить или препятствовать процедуре по возражениям не случалось. Агрессивные действия Генриха на дознаниях были тем не менее разрывом с прошлым.

О продаже должностей известно слишком мало, чтобы делать определенные выводы, но, опять нарушая традицию, Генрих VII продавал и важные, и незначительные посты. Английские монархи, в отличие от французских королей, избегали явной торговли королевской властью за наличный расчет, но среди лиц, уже занимающих должности, и претендентов на них было некоторое движение через продажу и покупку. Генрих иногда проявлял корысть, требуя вознаграждений от назначаемых на доходные места. Король дважды продавал должность главного судьи Суда общих тяжб за 500 марок (£333)¹¹⁵. В одном из этих случаев Джон Шаа дал 200 марок и обязательство на £200, что будет назначен Томас Фровик. Плюсом было то, что Генрих сохранял рычаг воздействия на покупателя и таким образом косвенно на судью. Затем, лорд Добене предлагал взнос (£100) за пост спикера палаты общин для Роберта Шеффилда, но предложение Брея оказалось значительнее, и спикером стал Томас Энглфилд. Запись о первом предложении была зачеркнута, а на записи о втором есть пометки, сделанные собственной рукой Генриха; «выборами» управлял Томас Ловелл¹¹⁶. Доктор Джон Йондж заплатил £1000 при назначении начальником судебных архивов; с Джона Эрнли стребовали £100 за пост генерального прокурора; Уильям Эсингтон отдал £166, чтобы стать пожизненным генеральным прокурором герцогства Ланкастер, но дар оказался бесполезным в 1509 году ввиду смерти короля. Мелкие чиновники, вроде секретарей мирового суда, платили от £13 до £26, однако все эти «продажи» нужно рассматривать в общем ряду: его советники не покупали своих назначений, кроме того, не похоже, чтобы королевская милость была полностью бесплатной когда-либо в истории Англии, но Генрих VII действительно нарушил обычаи продажей судебных должностей.

Бэкон считал, что Генрих VII накопил £1 800 000, но это чистый вымысел. Хотя ежегодный доход короля из всех источников в среднем составлял £104 800 в 1502–1505 годы и достиг £113 000 к 1509 году, Генрих был вынужден брать деньги в долг, собирать займы под печатью и в июле 1491 года получил разрешение Большого совета на поборы с населения под видом добровольных приношений. После того как его финансовая система заработала, он покупал драгоценности, посуду, ткани с золотным шитьем и т. д., а также тратил крупные суммы на строительство. Генрих реконструировал королевские дворцы в Вудстоке, Лэнгли и Шине, начал возведение новых в Уокинге и Хэнворте. Перестройка дворца в Шине началась в 1495 году и была завершена в 1501-м, тогда же король переименовал его в Ричмонд. Затраты только на этот дворец превысили £20 000. С 1491 по 1509 год Генрих потратил от £200 000 до £300 000 на ювелирные изделия и драгоценную посуду – самую надежную форму «инвестиций», но, когда он умер, казна была пуста. Денежные поступления Генриха VIII пришлось пустить на оплату долгов отца. Может быть, стоимость наследства Генриха VII в виде золотой и серебряной посуды равнялась его совокупному доходу за два года?

Вероятное объяснение сказки Бэкона кроется в основном принципе королевской казны – туда принимались только наличные. Тогда как в казначейство доходы приходили в виде «ассигнований», или кредитов по счетам от местных получателей, которые собирали деньги, а затем выплачивали их непосредственно тем, кому правительство хотело заплатить, в казну доходы приходили наличными. По европейским меркам, доход Генриха VII был относительно невелик, однако огромные государственные доходы французского короля Людовика XII, например, тоже управлялись на основе децентрализованной дебетовой финансовой системы. Вне всякого сомнения, именно блеск золота в сундуках королевской казны вызвал слухи о сокровищах Генриха. «Людовик был богат на бумаге, и это впечатляет историков; Генрих был богат наличными деньгами, и это впечатляло его современников»¹¹⁷.

Церковная политика Генриха VII ставит более сложные вопросы. Король был традиционно, даже нарочито набожен; он основал три монастыря, жертвовал на церковное строительство и помощь бедным. Генрих сам не интересовался богословием, но набожность была полезной опорой для его статуса, и он построил придел в восточной части Вестминстерского аббатства для своей гробницы и сделал вклад на 10 000 поминальных молебнов. К тому же он нетерпимо относился к ереси. За его правление в церковные суды отправили 73 подозреваемых, из которых (согласно «книге мучеников» Джона Фокса «Деяния и памятники») 11 человек сожгли на костре. Отношения между церковью и государством, а также между королем и папой были хорошими. Это, по всей вероятности, было заслугой архиепископа Мортона. Он, кроме того, что был одним из самых надежных наперсников Генриха, посетил Рим незадолго до Босуорта и заручился обещанием поддержки, которую решительно выразили после победы Генриха. Так, папа быстро дал разрешение на брак короля с Елизаветой Йоркской (оно требовалось, поскольку оба были потомками Джона Гонта). Дополнительно Иннокентий VIII издал буллу, в которой отлучил от церкви лиц, оспаривающих этот брак или права Генриха на английский престол (27 марта 1486 года). Особые отношения между церковью и государством к 1489 году закончились, но отношения короля с папой оставались мирными, за отдельными исключениями, возможно, потому, что папство нуждалось в деньгах и рассчитывало на английскую дотацию. Однако эта надежда не оправдалась, поскольку хотя Генрих VII и ввел церковный налог в объеме, невиданном со времен Генриха V, но сделал он это в собственных интересах, подготовив дорогу для Генриха VIII и Уолси, а Риму направил только £4000¹¹⁸.

Генрих VII не продлил подтверждение церковных привилегий и обычаев, выданное Эдуардом IV в 1462 году. Впрочем, Эдуард и сам не привел в исполнение условия этого документа, да и Мортон, судя по всему, не стремился убедить Тюдора сделать возобновление. К тому же появились некоторые юрисдикционные проблемы. В 1485 году, читая лекцию в юридической школе, Томас Кебелл заявил, что, «если все прелаты начнут делать местные уложения, это будет напрасный труд, потому что они не могут изменить закона страны». Он имел в виду, что английские церковные каноны не имеют юридической силы, если они противоречат доминирующему статутному и общему праву, а юрисдикцию церковных судов по делам долгов и контрактов уже оспаривали запретительными приказами, выданными Судом королевской скамьи¹¹⁹. Несколько месяцев спустя судей попросили вынести решение по поводу юридической силы папского отлучения от церкви нескольких англичан, которые в Англии конфисковали квасцы у флорентийских купцов. Главный судья Хасси ответил указанием на предыдущие прецеденты отрицания папской юрисдикции на территории Англии. Разумеется, Генрих VII сразу же заверил Иннокентия, что, недавно заняв трон, он не хотел вмешиваться в надлежащую правовую процедуру, однако это были только слова¹²⁰.

В 1486 году принялись также и за неприкосновенность церковного убежища. Убежищами были места, обычно здания церквей, где скрывающиеся от судебного преследования люди могли получить защиту: в некоторых местах давали постоянное пристанище, хотя в большинстве убежищ беглеца через 40 дней на законных основаниях можно было морить голодом, чтобы заставить подчиниться. В XV веке убежище очень уважалось, хотя Эдуард IV и Ричард III допускали отдельные нарушения. Однако во время слушаний дела об измене Хэмфри Стаффорда судьи Генриха вынесли решение, что при измене убежище может предоставить только король, и ни давность (то есть долгое использование убежища), ни папская булла не могут расширить королевское пожалование. Несколько судей утверждали даже, что никто не имеет права даровать такую привилегию. Соответственно, можно считать знаком готовности со стороны папства эпохи Возрождения к прагматичному сотрудничеству со светскими правителями Европы тот факт, что папа Иннокентий издал буллу, подтвержденную Александром VI и Юлием II, в которой этой привилегии лишались совершившие преступление повторно, ужесточался контроль за убежищами и короне разрешалось устанавливать охрану снаружи¹²¹. Исправление тягчайших церковных злоупотреблений находилось в папской повестке ради защиты нужных привилегий, тем не менее решение судей от 1486 года подготовило почву для полного упразднения убежищ при Генрихе VIII.

Архиепископ Мортон тем временем получил разрешение от Иннокентия на посещение определенных монастырей, не входящих в епископскую юрисдикцию¹²². В 1493–1494 годах Совет Генриха выступал против людей, которые обращаются к папе без дозволения короля¹²³. Уильям Уолкер принял назначение архидиаконом Сент-Дэвида без королевского согласия и сумел добиться отлучения от церкви епископа Хью Пейви. Настоятель монастыря Святого Креста в Ирландии поклялся не принимать буллы из Рима в ущерб королю. В последние годы правления Генриха еще несколько епископов тоже посчитали полезным искать помощи у светских властей против отлучения: в целом 76 официальных извещений об отлучении за 1500–1509 годы было наименьшим количеством за 10 лет с 1250 года. Судебные апелляции в Рим тоже резко сократились, хотя при Эдуарде IV их количество росло¹²⁴.

Статуты о провизорах и превышении власти церковным органом – основные законы Средневековья, определяющие церковную юрисдикцию¹²⁵. Они были разработаны, чтобы исключить использование папской власти в делах, наносящих ущерб правам и интересам короля. При их применении каноническое право не действовало. Йоркисты не часто прибегали к этим актам. Ричард III даже допускал, что если церковный суд уже начал производство по делу из области общего права, то пусть судит по каноническому праву. Однако Генрих VII изменил эту политику на прямо противоположную, и, в отличие от ланкастерского применения обоих статутов, Совет правоведов короля поддерживал наступление на церковные суды судебными процессами по превышению власти церковными органами. Именно он выступал в качестве стороны процесса, а не частные лица. Поскольку наказания при превышении власти церковью предусматривали пожизненное заключение и конфискацию имущества обвиняемого в пользу короны, дело было серьезным. В процессах по этой статье отличился Джеймс Хобарт, генеральный прокурор и член Совета правоведов: он выступал обвинителем в Суде королевской скамьи и в качестве мирового судьи в Норфолке и Саффолке побуждал ответчиков в церковных судах подавать обвинения против судей церковного суда в Суд квартальных сессий. Он также пускал в дело закон Генриха VII, предоставляющий мировым судьям право принимать дела на основании информации без предъявления обвинения по статье о превышении власти церковным органом. Дадли тоже перечислил в своем признании церковные дела: 17 из 84 лиц, с которыми несправедливо обошелся Генрих VII, были священниками, и по меньшей мере дважды применялся статут о превышении власти¹²⁶.

Кроме действий по статуту о превышении власти церковью, в правление Генриха VII многим частным лицам, представлявшим сторону в суде, выдавались приказы о запрещении производства по делу с целью не допустить слушаний в церковных судах дел по общему праву. В Суд королевской скамьи полился поток исков против церковных судей, которые якобы нарушили королевскую юрисдикцию. По сути, немногие из этих частных исков дошли до суда, и понадобилось бы дальнейшее расследование, чтобы объяснить их непосредственный смысл. Однако если помнить, что именно применение статута о превышении власти церковным органом в политической ситуации 1529 года уничтожило Уолси, то долговременная значимость процессуальных действий Суда королевской скамьи совершенно очевидна¹²⁷.

Генрих VII изменил качество епископского сана, что подорвало духовное лидерство епископов. Последние продвижения по службе по церковной линии при Эдуарде IV ознаменовали начало отхода от политики Генриха VI: Эдуард при назначениях начал отдавать предпочтение юристам, а не богословам, епископство стало превращаться в награду за административную службу. Однако политика Генриха VII была настоящим тектоническим сдвигом. «Из 16 епископов, впервые назначенных в английские епархии Эдуардом IV, восемь (50 %) были правоведами и шесть (38 %) – богословами. Из 27 подобных назначений, сделанных Генрихом VII, 16 человек – юристы, в основном специалисты по гражданскому праву (57 %), и только шесть (21 %) – теологи»¹²⁸. Большинство теологов Генриха тоже служили на административных должностях – такая трансформация сана епископа была продуманной стратегией. Более того, государственная служба, даже в ущерб церкви, была обязательна для его епископов. Уильям Смит, епископ Линкольн, тщетно ходатайствовал о разрешении покинуть окраинные земли Уэльса, чтобы заняться пастырской работой; Ричарду Редману, епископу Эксетеру, пришлось платить за разрешение пребывать в своей епархии по £100 в год¹²⁹! Не проживающие по месту службы итальянцы стали епископами Вустера и Бата за политическую работу в Риме. К тому же Генрих был так же суров с епископами, как и со своей знатью: даже Ричарду Фоксу пришлось заплатить £2000 за то, чтобы его простили. Большинство епископов тяжко расплачивались за реституцию своих церковных владений, при этом все зависели от фискального феодализма и погони за доходами в результате дознаний по «старым прецедентам» в казначействе¹³⁰.

На протяжении всего правления Генриха VII его внешняя политика оставалась оборонительной: он реагировал на события за рубежом, чтобы защитить корону и династию¹³¹. Изначально находясь в долгу перед Бретанью и Францией, он был вынужден нейтрализовать возможности Франции, Испании, Бургундии и Шотландии извлечь выгоду из йоркистских претендентов на английский престол и укрепил северную границу с Шотландией. Таким образом, цель его первых шагов состояла в том, чтобы выиграть время. Были подписаны перемирия с Францией и Шотландией, с Бретанью заключили торговое соглашение, в марте 1488 года начались переговоры о помолвке принца Артура с Екатериной Арагонской. Заключенный в Медине-дель-Кампо договор (27 марта 1489 года) закрыл для йоркистских претендентов Арагон и Кастилию и запланировал будущий брачный союз. Тем не менее больше всего остального Генриху требовался альянс с Бургундскими Нидерландами, основным рынком для английского экспорта и плацдармом для йоркистов. Однако эрцгерцог Австрийский Максимилиан Габсбург (германский король с 1486 года; император Священной Римской империи с 1493; регент при несовершеннолетнем сыне Филиппе) был готов лишь продлить на год договор Эдуарда IV. Дома его мучило широко распространившееся недовольство во фламандских городах, и у него не хватало сил обуздать йоркистские происки своей тещи, вдовствующей герцогини Маргариты, сестры Эдуарда IV. Ее вдовьи земли обеспечивали ей средства, чтобы предпринимать самостоятельные действия. К тому же Максимилиана отвлекала необходимость защищать владения австрийских Габсбургов от венгров.

Первым важным, пусть и неохотным решением Генриха VII стало оказание помощи Бретани по Редонскому договору (14 февраля 1489 года), когда Карл VIII Французский открыто угрожал аннексировать герцогство. На материк отправились 6000 английских солдат под командованием лорда Добене. Однако сами бретонцы были разобщены, а их габсбургские и испанские союзники отличались ненадежностью. Когда перед лицом поражения Анна Бретонская вышла замуж за Карла VIII (6 декабря 1491 года), объединение Франции, начатое Жанной д’Арк и Карлом VII, практически завершилось. Генрих VII поэтому продемонстрировал силу: он заявил свои притязания на французскую корону, хотя изначально намеревался лишь повторить выгодный в финансовом отношении договор, заключенный Эдуардом IV в Пиккиньи (18 августа 1475 года). И Генрих преуспел. Осенью 1492 года он вошел в Булонь во главе армии из 26 000 человек, но подписал мирный договор в Этапле всего через 33 дня после начала кампании. Карл VIII обязался прекратить поддержку Перкина Уорбека и других йоркистских претендентов, выплатить долги по предыдущему договору Эдуарда IV и компенсировать затраты на кампанию Генриха в Бретань (£124 000) взносами дважды в год по £25 000.

На деле Карл VIII страстно желал начать свою итальянскую авантюру. Его победы подталкивали европейские страны к созданию оборонительных союзов. Таким образом, был утвержден договор, заключенный в Медине-дель-Кампо, Англия присоединилась к Священной Лиге, а в Эйтоне подписали перемирие с Яковом IV Стюартом. Хотя Яков не отказался от «Старого Союза» с Францией, в августе 1503 года он женился на дочери Генриха VII Маргарите. Magnus Intercursus тем временем закрыл Нидерланды для йоркистов (24 февраля 1496 года). Этот договор стал кульминационным событием продолжительной торговой войны. Терпение Генриха в отношении помощи Максимилиана Перкину Уорбеку лопнуло в конце 1493 года, по этой причине английскую торговлю с Антверпеном и Нидерландами переключили на Кале. В мае 1494 года Максимилиан и Филипп ввели ответное эмбарго. Соответственно, договор сочетал политические и коммерческие статьи: торговля восстанавливается в прежних объемах на условии, что оба государства обязуются не укрывать бунтовщиков другой стороны, при этом Максимилиан и Филипп обещали, что герцогиня Маргарита лишится своих вдовьих земель, если нарушит договор. Несмотря на то что возникли новые разногласия, когда Филипп попытался ввести дополнительную ввозную пошлину на ткань, в мае 1499 года Magnus Intercursus был подтвержден вторым договором.

В том же месяце Екатерина Арагонская по доверенности сочеталась браком с принцем Артуром. В октябре 1501 года она наконец прибыла в Англию, и 14 ноября состоялось свадебное торжество. Однако Артур скончался в Ладлоу 2 апреля 1502 года. Десять месяцев спустя Елизавета Йоркская умерла в родах – новорожденная тоже не выжила. Хотя Испания в качестве тактического шага пыталась затребовать обратно приданое Екатерины, не понадобилось много времени, чтобы приступить к переговорам о ее браке с принцем Генрихом. Затем другие смерти усложнили картину настолько, что, несмотря на получение от папы необходимого разрешения к марту 1505 года, брачный договор при жизни Генриха VII так и не заключили.

Изабелла Кастильская скончалась в ноябре 1504 года. Хотя объединение двух испанских королевств было достигнуто посредством брачного союза Фердинанда Арагонского с Изабеллой, после ее смерти Испания, казалось, снова начала распадаться. Фердинанд и эрцгерцог Филипп стали соперниками за регентство в Кастилии (притязания Филиппа строились на праве его жены Хуаны, дочери Фердинанда и Изабеллы). Это означало, что два союзника, от которых Генрих VII зависел в защите от Франции, превратились в противников. Он отреагировал англо-бургундским сближением: в 1505 году Генрих «дал взаймы» Филиппу £138 000, чтобы поддержать его попытку получить Кастилию – к 1509 году ему было предоставлено в целом £342 000¹³². В ответ Фердинанд развернулся в сторону Франции и заключил договор в Блуа (октябрь 1505 года): в марте следующего года он женился на племяннице Людовика XII. Людовик и Фердинанд, таким образом, объединились против Филиппа, Максимилиана и Генриха VII. Кастилия была призом, а Нидерланды – искушением. Так, когда в январе 1506 года по пути в Кастилию Филиппа и Хуану прибило к берегу недалеко от Уэйтмута, Генрих VII развлекал их три месяца! Появившийся в результате Виндзорский договор (9 февраля) был ответом Генриха на договор в Блуа. Во-первых, он признал Филиппа королем Кастилии и взял на себя обязательство помогать ему (по возможности), если кто-либо вторгнется в его настоящие или будущие владения. Во-вторых, две стороны обещали друг другу взаимную оборону и отказались поддерживать бунтовщиков другой стороны. Затем, вторым договором Филипп и Хуана взялись организовать брак Генриха с сестрой Филиппа Маргаритой Савойской, фактической правительницы Нидерландов. И наконец, Филипп санкционировал торговые переговоры, которые завершились заключением Malus Intercursus (30 апреля 1506 года), фламандцы дали документу такое название, поскольку он явно благоприятствовал Англии. Однако этот договор так никогда и не вступил в силу.

Филипп умер в сентябре 1506 года, и его смерть лишила Генриха достигнутых договоренностей. Нидерланды перешли к шестилетнему сыну Филиппа Карлу, а Фердинанд восстановил себя в роли регента Кастилии, приговорив Хуану к вечному заточению на основании помешательства. Хотя Генрих всерьез обдумывал англо-бургундско-испанский альянс, предлагая жениться на Хуане и снова поднимая вопрос о бракосочетании Екатерины Арагонской, в итоге он поступил осторожно, удовлетворившись тройственным союзом между Англией, Нидерландами и Францией. Брак, таким образом, планировался между юным эрцгерцогом Карлом (впоследствии Карл V) и дочерью Генриха Марией, а также между принцем Генрихом и Маргаритой Ангулемской, сестрой Франциска, предполагаемого престолонаследника Франции. Однако главной ареной борьбы европейской дипломатии стала Италия, где Людовик XII порвал с Венецией и достиг понимания с Фердинандом. Соответственно, когда в декабре 1508 года сформировалась Камбрейская лига, ее членами стали папа римский, Людовик XII, Максимилиан, Карл и Фердинанд. Несмотря на то что Генриха не включили в состав Лиги, он не был изолирован: все стороны этого альянса поддерживали с Англией дружеские отношения, поэтому ее интересы обеспечивались, если страна не будет вспоминать о притязаниях Генриха V на корону Франции.

Культурную атмосферу при Генрихе VII сложно оценить. Эдуард IV и Ричард III были собирателями книг и покровителями наук, Генрих и его мать Маргарита Бофорт следовали их примеру. Генрих ввел при своем дворе должность королевского библиотекаря и построил библиотеку в Ричмонде. Однако гуманизм практически не просочился в это королевское учреждение: в библиотеке Генриха хранилось ничтожно мало английских и латинских трудов, она была наполнена произведениями на французском языке – сочинениями Фруассара, Шартье, Кристины Пизанской и других, хорошо были представлены романы вместе с французскими переводами классических текстов. Складывается впечатление, что и Генрих VII, и Генрих VIII собирали книги, не имея гуманистической направленности. Для них важнее было «ученое» или «романтичное» рыцарство, ни тот ни другой не увлекались древнегреческим и латинским языками¹³³.

Мощным средством культурного сдвига в этот период стала возросшая производительность печатных станков. С 1504 года Генрих VII назначал королевского печатника, и пост занимали два живущих в Лондоне нормандца: Уильям Фак (с 1504 года) и Ричард Пинсон (с 1508). Винкин де Ворд, родом из Верта в Эльзасе, работал печатником у Маргариты Бофорт. Он был помощником Кэкстона с 1476 года, когда в Англии впервые появился печатный станок, и в 1491 году получил в наследство от мастера помещение и оборудование для печати¹³⁴.

Подъем в стране печатного дела стимулировал перемены: он действовал как катализатор, ускоряющий и изменяющий существующие пути информации настолько, что в итоге породил более требовательное, независимое и образованное общество. Протестантский мартиролог времен правления королевы Елизаветы Джон Фокс говорил о «великолепном искусстве печати… которое принесло большое увеличение учености и знания, последовали и другие многочисленные ценности, а особенно помощь истинной вере»¹³⁵. Неслучайно европейская Реформация совпала по времени с развитием книгопечатания; в Англии ссора Генриха VIII с папой римским дала печатникам идеальную возможность расширять свое дело, публикуя религиозные и полемические сочинения. Выпуск книг постоянно увеличивался: тогда как Кэкстон с 1476 по 1491 год напечатал только 107 произведений, то в 1520-е в Англии вышло 550 наименований печатной продукции, в 1530-е – 739, в 1540-е – 928, а в 1550-е – 1040¹³⁶. Правда, тираж изданий был невелик: даже в 1563 году правительство заказало 300 экземпляров работы, предназначавшейся для внешнего и внутреннего рынка. Фактически 600–700 экземпляров считалось большим тиражом, хотя первое издание английского Евангелия Тиндейла (1525) имело тираж 3000 экземпляров. Однако в эпоху Возрождения книги считались общим достоянием, и владельцы не скрывали их от других людей, разве что произведения еретического содержания. Знание рассматривалось как «дар Божий, который не подлежит продаже»: эта средневековая идея зиждилась на наставлении Христа апостолам: «Даром получили, даром давайте» (Матф. 10: 8). Иногда экслибрис владельца получал форму «Liber Ricardi Pace et Amicorum» – «Книга Ричарда Пейса и его друзей». Соответственно, как в наше время у периодики, обращение книги значительно превышало ее тираж, к тому же в культуре, где идеи передаются устным словом не меньше, а может, и больше, чем письменным, воздействие книг превышало даже их обращение.

Правление Генриха VII отличает государственная мудрость. Победитель при Босуорте предпочитал стабильность: он мог проявлять строгость и беспощадность, но никогда кровожадность или эгоистичность. В сравнении с Генрихом V, Эдуардом IV и Генрихом VIII он кажется загадочным и закрытым. Он действительно держал дистанцию, как это делали Генрих IV и Генрих VI, но не впадал в крайности¹³⁷. В 1492 году Генрих лично возглавил «королевскую армию» в походе во Францию, осознавая, что аристократия (и парламент) превозносят королей, стоящих на страже чести, и почитают недостойными тех, кто (подобно Генриху VI) избегает рыцарского долга. Кроме того, Генрих старался централизовать английскую политику. Тюдоровский двор становился притягателен, и если территориальная власть еще находилась в руках местных магнатов, то Совет правоведов укрощал раздоры залогами и взысканием королевских прерогатив. И наконец, дипломатическая работа и меры безопасности Генриха обеспечили долговечность его династии. Турбулентность XV столетия была подавлена, и расчищен путь для Уолси и Томаса Кромвеля. Тем не менее Генрих опирался на остроту своего ума, а не на божественное право, как утверждала его пропаганда. Подобно Карлу II – хотя это единственное сходство между ними, – он не имел желания продолжить скитания снова.

4
Могущество Уолси

Вследствие смерти принца Артура 22 апреля 1509 года Генриху VII наследовал его младший сын, который по настоянию Совета начал правление с женитьбы на Екатерине Арагонской, вдове своего брата. Этот брак позже имел серьезные последствия, но тогда был выполнением договорных обязательств Генриха VII. Следующим шагом Генриха VIII стала казнь Эмпсона и Дадли. За восшествием на престол последовала политическая обратная реакция, которую порождало возмущение действиями Совета правоведов Генриха VII, его системой долговых обязательств, залогов и принуждений. Некоторые юристы общего права также выступали против упрощенности йоркистско-тюдоровского эксперимента по «доходам от землевладения». Поскольку получатели коронных земель подавали отчетность в королевскую казну, они обходили не только финансовые, но и юридические процедуры казначейства. Это вызывало растущую озабоченность: было неясно, вполне ли такие методы основаны на надлежащей правовой процедуре и, соответственно, законны ли они. Кроме того, решения Совета правоведов и служащих казны официально не регистрировались в протоколах судов общего права, а часто были устными или записывались в деловых дневниках. Эти вопросы обсуждались советниками и судьями общего права в октябре и ноябре 1509 года, когда и было решено, что так называемый внесудебный эксперимент следует отменить. В формулировке протоколиста Совета, «Совет и судьи посчитали целесообразным и необходимым упразднить названные суды, потому что они больше не будут использоваться»¹³⁸.

Протоколист говорил правду: при восшествии на престол Генриха VIII правила «целесообразность». По акту его первого парламента, работавшего в январе–феврале 1510 года, финансы казны были поставлены на предписанную законом основу и продолжили работать примерно так же, как и раньше. Однако Совет правоведов как специальный орган Тайного совета упразднили, инспекторов коронных земель подчинили стандартным процессам казначейства и лишили полномочий брать обязательства о надлежащем исполнении обязанностей и выплате долгов. Также в ноябре 1509 года остановили деятельность общих комиссий (специальных выездных сессий суда по всему королевству для рассмотрения жалоб), которые учредил Совет в июле 1509-го. Хотя в комиссии поступало много жалоб, большинство из них носило незначительный характер: «Рассмотрено всего несколько жалоб по криминальным и иным делам, ради которых следует создавать подобные комиссии»¹³⁹. Реакция против правления Генриха VII была эмоциональной и не имела под собой веских оснований. Эмпсона и Дадли признали виновными в измене на показательных судебных процессах, но акты об объявлении их вне закона в парламенте не прошли. Год они провели в заключении, а потом были обезглавлены. Эти казни были продуманным шагом, чтобы дать новому режиму возможность воспользоваться достигнутой Генрихом VII стабильностью, не принимая на себя сопровождающего ее бесчестья. Для полноты картины аннулировали несколько долговых обязательств Генриха VII на том основании, что они «были взяты без всякой цели, обоснованной или законной… при помощи неподобающих средств некоторыми людьми из Совета правоведов нашего покойного отца в нарушение закона, неразумно и несправедливо»¹⁴⁰. Мера была костью, брошенной недовольным, но она сработала: никто не жаловался, что правительство Генриха VIII забыло отменить основную массу неоплаченных залогов, сроки многих из которых истекли только в 1520-х годах. В данном случае Генрих VIII сразу продемонстрировал свой образ мыслей, было в нем уже что-то безжалостное, хотя при восшествии на престол принцу едва исполнилось восемнадцать лет.

Генрих VIII умел был очаровательным, порой вгоняющим в трепет, а иной раз становился и отвратительным. Его эгоизм, самоуверенность и способность размышлять происходили из сочетания хитрого, но посредственного ума с тем, что выглядит подозрительно похожим на комплекс неполноценности. Генрих VII восстановил в стране стабильность и королевскую власть, а его сын решил расширить эту власть, по всей вероятности, не только из политических соображений, но и в силу собственного характера. По ходу правления Генрих VIII добавил к идее существующего «феодального» королевства «имперские» черты, он стремился придать словам rex и imperator значение, невиданное со времен Римской империи. Он желал завоеваний, соперничающих со славными победами Эдуарда Черного принца и Генриха V, жаждал обрести золотое руно, которым для него была корона Франции. По сути, он хотел возобновить Столетнюю войну, несмотря на успешное объединение французских земель династией Валуа и смещение интереса европейской политики в сторону Италии и Испании. То и дело усилия его более конструктивных советников ни к чему не приводили, их разрушали героические грезы короля и дорогостоящие войны, в которых расходовались зря солдаты, деньги и оружие. Однако если гуманистическая критика войны Колета, Эразма Роттердамского и Томаса Мора хорошо известна, то не следует забывать и о том, что «честь» в эпоху Ренессанса требовалось отстаивать всеми доступными средствами, в крайнем случае в бою. «Честь» была краеугольным камнем аристократической культуры; монархи утверждали, что в отличие от своих подданных у них нет «вышестоящих», у кого можно искать защиты, и поэтому, когда дипломатия не дает результата, им остается только принимать «решение» войны. К тому же война была «спортом королей». Состязаясь династически и территориально с другими европейскими монархами, прежде всего с Франциском I, Генрих VIII признавал сложившийся порядок и, что еще понятнее, отвечал запросам народа. При нем состоялись самые смелые и наиболее масштабные вторжения во Францию со времен Генриха V. В действительности только малая часть современников осознавала, насколько серьезный и долговременный экономический ущерб могла нанести эта война эпохи Ренессанса.

Поскольку Генрих VIII любил «увеселения в хорошей компании», как он заявлял в собственной песне, то был менее последовательным в проведении своей политики, чем его отец. Составление дипломатических документов казалось ему делом «и нудным, и утомительным»; подобно Эдуарду IV, но в отличие от Генриха VII, он полностью погружался в развлечения королевского двора. Тем не менее он обладал решающим влиянием в ключевых вопросах, к которым относились, например, дипломатическая деятельность, военное вторжение во Францию, тактика его первого развода, формулирование верховенства монарха и теология англиканской церкви в 1540-е годы. То, что Уолси и Томас Кромвель как премьер-министры имели власть в том масштабе, какую им зачастую приписывают, не имеет ничего общего с реальностью, хотя оба в значительной степени контролировали реализацию политики в качестве руководителей исполнительной власти, когда вопрос уже был решен. Действительно, Генрих давал своему Совету свободу приступать к разработке курса по многим вопросам и более значительную свободу, чем Генрих VII или Елизавета I. В определенные моменты советники получали широкие полномочия, хотя они всегда действовали в рамках доверия Генриха и секретности: у него были министры, а не премьер-министры. А если министры проводили политику, не получившую одобрения короля, они действовали на собственный риск или за его спиной, когда тот был занят личными делами. Однако легкость в получении аудиенции, которую Генрих одинаково предоставлял придворным, соперничающим советникам и иностранным послам, гарантировала, что он недолго останется в неведении о важных политических событиях. Его двор странствовал по Южной Англии и центральным графствам страны, но связь с Лондоном и Вестминстером осуществлялась ежедневно, если не дважды в день. Министры и придворные Генриха постоянно участвовали в политических интригах и соревновании за королевское покровительство и продвижение по службе, но король оставался исходным источником власти.

Соответственно, правил Генрих, а не Уолси или Кромвель. Однако, хотя его решения создавали и уничтожали жен, советников и группировки, он прислушивался к близким людям гораздо больше, чем предполагал сам, он поддавался влиянию и даже манипуляциям со стороны господствующего баланса сил при дворе. Хотя король и шутил: «Если я подумаю, что моя шляпа узнала мои тайные мысли, то брошу ее в огонь и сожгу»¹⁴¹, Генрих на самом деле «носил сердце на рукаве»¹⁴². Джон Фокс, несмотря на явную протестантскую предвзятость, несомненно, попал в самую точку, написав следующее:

Пока королева Анна, Томас Кромвель, архиепископ Кранмер, господин Дэнни, доктор Баттс с другими подобными им людьми находились рядом с ним и могли убеждать его, какой инструмент славы Господней сделал больше для церкви, чем он?.. Так, когда возле него был хороший советник и голос советника был слышен, король делал много добра. И также, если дурной и грешный советник под хитрыми и коварными предлогами единожды внедрится, не допуская правду до ушей принца, то, как раньше для веры хорошо делались многие добрые дела, так теперь все снова поворачивалось вспять¹⁴³.

Томас Уолси, первый министр Генриха, имел больше свободы по сравнению с его преемником Кромвелем, поскольку молодой Генрих меньше вмешивался в дела до 1527 года (возможно, лишь до 1525), чем впоследствии. Поворотным моментом в этом отношении стала кампания по первому разводу короля, всерьез начавшаяся летом 1527 года, когда в отсутствие Уолси Генрих взял на себя инициативу в ведении дела и организации прений¹⁴⁴. Если в первой половине правления Генрих больше отвлекался на забавы, то именно потому, что был доволен Уолси. Это, конечно, означает, что Уолси, которого описывают не только как министра, но и как alter rex («второго короля»), был значительно более верным слугой короны, чем рассказывает нам традиционная историография¹⁴⁵. Уолси впервые вошел в состав королевского Совета в июне 1510 года. Он родился в 1472 году в семье мясника из Ипсвича. Стремясь к выгодной должности в церкви, он окончил колледж Магдалины в Оксфорде, получил степень бакалавра гуманитарных наук и в 1497 году стал членом совета колледжа. После посвящения в сан священника в 1498 году Уолси занял место казначея колледжа Магдалины, но был обвинен в расходовании средств на завершение башни Магдалины, не имея на это надлежащих полномочий. Хотя обычно утверждают, что этот поступок выражал его подход к управлению, более вероятно, что вся история вообще сомнительна: Уолси оклеветали за поддержку, которую он высказал в адрес отсутствовавшего президента колледжа Ричарда Мейхью во время перебранки сотрудников.

После 1501 года Уолси обслуживал одновременно несколько приходов и последовательно был капелланом архиепископа Генри Дина и сэра Ричарда Нанфана, заместителя лейтенанта Кале. В 1507 году Нанфан рекомендовал его Генриху VII, и король сделал Уолси королевским капелланом, отправил с дипломатическими миссиями в Шотландию и Фландрию, а также назначил настоятелем соборов в Линкольне и Херефорде. В ноябре 1509 года Уолси стал раздатчиком милостыни Генриха VIII, а через пять месяцев сменил Томаса Рутала в должности архивариуса ордена Подвязки. Однако главным успехом стало его членство в Тайном совете. Наставником Уолси был Ричард Фокс, вернувшийся в центр внимания с восшествием на престол Генриха VIII. Фокс был лордом – хранителем Малой печати, но ему требовалась помощь, и Уолси проявил свои организаторские способности во время первых войн Генриха VIII с Францией. Англо-испанская кампания 1512 года с целью вернуть Аквитанию не принесла успеха, но в 1513 году Уолси координировал вторжение Генриха VIII в Северную Францию, которое завершилось взятием Теруанна и Турне. Эти завоевания не имели серьезного стратегического значения – Томас Кромвель на заседании парламента 1523 года называл обе крепости «примитивной собачьей конурой», – но они радовали короля. К тому же в сентябре 1513 года граф Суррей в битве при Флоддене разгромил шотландцев, с которыми Людовик XII заключил союз. Вся шотландская знать – король, три епископа, одиннадцать графов, пятнадцать лордов и примерно четырнадцать тысяч солдат – полегла на поле боя.

Генрих VIII продолжил войну дипломатическими средствами. В августе 1514 года Уолси заключил мирный договор, по которому Генрих и Людовик XII гарантировали, что будут соблюдать мир до истечения года со дня смерти того или другого, Генрих вернул себе деньги, полагавшиеся ему по Этапльскому договору, а Людовик заключил брак с сестрой Генриха Марией. «Я был автором этого мира», – хвастался Уолси. Однако его хвастливое заявление было чистой правдой, и он немедленно сменил сан епископа Линкольна, пожалованный ему в феврале 1514 года, на вакантную должность архиепископа Йорка. Папа Лев X уже назначил его епископом Турне, но Уолси признал нереальным собирать доходы, конкурируя с французским избранным епископом.

Успех Уолси в достижении англо-французского брака продемонстрировал его способности к дипломатии. Ключом к искусству тюдоровского министра отчасти было его чарующее обаяние, а Джордж Кавендиш, биограф Уолси того времени, приписывал ему «особый дар врожденного красноречия виртуозно говорить одно и то же». Он, таким образом, «мог теми же словами убедить и увлечь своей целью всех людей»¹⁴⁶. Когда более старшие советники, пришедшие при Генрихе VII, сетовали, что его сын чрезмерно предается удовольствиям, и предлагали ему регулярнее посещать заседания Совета, Уолси, к радости Генриха VIII, советовал прямо противоположное. Кавендиш утверждал, что Уолси откровенно предложил освободить Генриха от груза государственных дел; представляется маловероятным, но Уолси настаивал на своем любыми средствами. «Таким образом этот раздатчик милостыни управлял всеми теми, кто раньше управлял им»¹⁴⁷.

Подобно Дизраэли, Уолси не имел основополагающих политических принципов. Гибкий приспособленец, он мыслил категориями Европы в грандиозном масштабе и был опытным политиком. Его стратегия вела к централизации английской политики: твердое правление Генриха VII продолжалось другими средствами, и политическое внимание концентрировалось на Вестминстере и королевском дворе, а не на феодальных поместьях магнатов и священнослужителях. Уолси постоянно вмешивался в дела аристократов, крупных джентри и жителей Лондона, он требовал, чтобы многие из них присутствовали при дворе. В собственную свиту он тоже собирал видных людей, соперничая с королем до такой степени, что поэт Джон Скелтон съязвил:

 
Почему вы не состоите при дворе?
При каком дворе?
У короля?
Или в Хэмптон-Корте?¹⁴⁸¹⁴⁹
 

Хэмптон-Корт тогда был роскошным дворцом Уолси на Темзе.

Концепция Уолси относительно централизации властных полномочий была важным шагом к формированию национальной идентичности при Тюдорах, однако сам министр был и хорош, и плох. Хотя недавние исследования поставили под сомнение обоснованность большинства нападок Скелтона¹⁵⁰, едва ли можно отрицать, что принадлежащие Уолси дома, капеллы, коллекции произведений искусства и проект надгробия, а также образ жизни и размер его двора говорили о сознательном стремлении конкурировать с Генрихом. Иностранные посланники практически постоянно описывали Уолси как «второго короля», и не только тогда, когда он вел дипломатическую игру в качестве заместителя Генриха за рубежом. Утверждали, что, если бы он действовал единственно как верный слуга короля, то, подобно Томасу Кромвелю и Уильяму Сесилу, не нуждался бы в таком бросающемся в глаза богатстве и помпезности. Следует сказать, что недовольство Скелтона, Джона Палсгрейва и авторов обвинений, высказанных в палате лордов в декабре 1529 года, по поводу надменности и плохого управления Уолси представляли собой часть жестокой кампании с целью опозорить его после отставки с поста лорд-канцлера. Обычно им придается чрезмерно большое значение и внимание. Уолси имел нескольких влиятельных врагов, замышлявших его убить, когда он лишится расположения короля. Впрочем, в некоторых обвинениях, пусть и абсурдно преувеличенных, присутствовала доля правды. Уолси было присуще присваивать власть в Тайном совете, лишая короля советников-придворных. В 1522–1525 годах его фискализм начал приводить к обратным результатам, выставляя тюдоровское правительство как самое претенциозное и наименее эффективное. В парламенте 1523 года он вел себя высокомерно и не добился результатов. Англо-французский мир 1525 года был политической ошибкой (против него выступали влиятельные аристократы). И наконец, Уолси часто отказывался передавать или поручать доводить до конца дела, которые он уже начал сам, таким образом нарушая работу административного аппарата.

После нескольких веков поношения репутация Уолси переживает процесс реабилитации, однако необходимо сохранять чувство меры. Если в Звездной палате он работал творчески и, при незначительных недостатках, созидательно, то в парламенте проявлял спесивость и безразличие. Его фискальная политика потеряла связь с действительностью, он превратил управление внутри страны по большей части в серии кавалерийских наскоков. Он редко завершал то, что начал; работал бессистемно, побуждаемый интуицией на политическую выгоду, а не постоянной заботой о последовательности политического курса. На посту лорд-канцлера он стремился к совершенствованию законодательства, справедливости для бедных, к материальному обеспечению короны через стандартное налогообложение, но с разной степенью эффективности; в частности, он игнорировал общепринятый конституционный здравый смысл, пытаясь ввести налоги без согласия парламента. Одним словом, он был силен в ораторском искусстве, но слаб в достижении результатов. Вопреки традиционному взгляду он получал поддержку Совета для своих действий. На самом деле крупнейшим провалом Уолси считается налог «Дружественный дар» (The Amicable Grant), однако за него официально выступили герцоги Норфолк и Саффолк, граф Шрусбери, Катберт Тансталл (епископ Лондона), Томас Мор и другие советники, а также судьи¹⁵¹. Тем не менее столь же справедливо, что Уолси считал несущественными мнения всех людей, кроме Генриха VIII, или отбрасывал их как исходящие от врагов, ошибочные или невежественные. В дипломатии он старался достичь европейского согласия ради мира, но был вынужден выступать за войну по желанию Генриха VIII, проявляя чистой воды оппортунизм. В любом случае мир для него значил меньше, чем власть и слава – честь для своего короля и себя. При этом уверенность в собственном таланте иной раз заставляла его терять чувство реальности, как в Звездной палате, где, несмотря на все советы, он сделал себя и судьей, и тяжущейся стороной.

Разумеется, если бы Уолси только следовал конкретным распоряжениям Генриха VIII, картина выглядела бы совершенно иначе. Уолси в самом деле последовательно сохранял позицию верного исполнителя королевской воли; и это было не просто проявлением такта или способом собственной презентации: именно так и обстояло дело. Но, хотя Генрих руководил общей политикой и время от времени грозно заявлял, что «заставит подчиниться любого, кто скажет слово против», пока карьера Уолси была в зените, король принимал самостоятельные решения только в самом широком смысле, при этом он значительно плотнее контролировал патронат (включая церковный), чем это иной раз предполагается. Генрих действительно серьезно относился к посланиям Уолси: внимательно их прочитывал и отвечал на все вопросы; король сохранял свои независимые источники информации, а время от времени наслаждался, уличая в несостоятельности иформаторов Уолси. Тем не менее до лета 1527 года именно Уолси практически неизменно вычислял доступные варианты действий и располагал их в нужном порядке для рассмотрения короля; именно Уолси устанавливал рамки каждого последующего обсуждения; именно он контролировал поток официальной информации; выбирал для короля секретарей, чиновников среднего ранга и мировых судей; он оглашал решения, которые сам в значительной степени формулировал, если не принимал. Во внутренней сфере фискальная политика в начале 1520-х годов определялась планами Генриха на вторжения и кампании 1522–1523 годов, однако конкретная ответственность короля за займы Уолси в эти годы и «Дружественный дар» не отражена в документах. И во внешней политике, хотя ответственность Генриха за ее общее определение не подвергается сомнению, Уолси оставались не просто детали. Иностранным послам Генрих казался исключительно последовательным: он был решительно настроен на завоевание новых территорий во Франции. Уолси в принципе разделял цель короля, но на практике затягивал свое решение¹⁵². Он всегда первым встречался с послами, отвечая им extempore – без подготовки. Затем во время беседы Генрих обычно повторял его слова. Расходились во мнениях Генрих и Уолси очень редко, как, например, летом 1521 года, когда Уолси находился в Кале и поэтому не имел возможности прибыть ко двору, или весной 1522 года, когда Уолси высказывался за одновременную атаку на французский флот, стоящий на якоре в различных портах, а Генрих считал этот план слишком рискованным¹⁵³. Соответственно, повседневно король и министр работали в гармоничном согласии. Однако объяснять алчность Уолси, его монополистические устремления и постоянное использование тактики запугивания на том основании, что это не только полезно Генриху, но и содействует делу королевской политики, – значит говорить больше, чем мы можем знать.

При этом истинная правда, что Генрих видел дипломатическую ценность в претензиях Уолси на власть. 12 августа 1514 года король сообщил папе римскому об англо-французском мире, а в другом письме от того же числа просил Льва X посвятить Уолси в сан кардинала, говоря, что нуждается в его помощи и считает его одним из своих самых дорогих друзей¹⁵⁴. Правда, Уолси и сам не постеснялся упредить письмо Генриха через собственных агентов, которые еще с мая обрабатывали папу в этом отношении. Однако возражения против кандидатуры Уолси все-таки возникли. Ходили слухи, не без некоторых оснований, что он участвовал в отравлении в Риме своего предшественника в должности архиепископа Йорка; кроме того, итальянские кардиналы недолюбливали английских и французских прелатов. На пререкания в Консистории ушел целый год, прежде чем Лев X сделал одолжение Генриху. В сентябре 1515 года Уолси избрали кардиналом церкви Святой Цецилии на Тибре. Его агент польстил, что это неожиданная удача, потому что «многие папы исходили из этой церкви»¹⁵⁵.

Как только Уолси получил известие об избрании, то тут же запросил выслать ему кардинальское облачение к началу сессии парламента, назначенной на начало ноября. «Будет нужно, – писал он, – чтобы у меня была сутана и кардинальская шапочка, а поскольку здесь нет людей, кто может их изготовить… вышлите мне два-три комплекта нужного фасона и цвета, какие надлежит носить кардиналам»¹⁵⁶. Одно из обвинений, выдвинутых Уолси в 1529 году, состояло в том, что организованное им публичное торжество вручения кардинальской шапочки в Лондоне, которое Кавендиш приравнял к коронации могущественного принца, было «непомерной бессмысленной расточительностью» и «примером тщеславия»¹⁵⁷.

22 декабря 1515 года архиепископ Уорхэм подал в отставку с поста лорд-канцлера. По преданию, враждебные действия Уолси вытеснили Уорхэма с политической сцены, но факт состоит в том, что этот несколько мрачноватый и непреклонный прелат чувствовал себя неуютно при дворе Генриха VIII. Уорхэм не одобрял брак Генриха с женой покойного брата, хотя позже по иронии судьбы бесил короля, настаивая на его законности. Он также увяз в утомительных спорах с викариями своей епархии по поводу утверждения завещаний. Уорхэм и Уолси были соперниками, но Томас Мор соглашался, что Уорхэм публично заявил о своем желании уйти в отставку¹⁵⁸. Поскольку Фокс пожелал отказаться от должности, чтобы выполнять пасторские обязанности в своей епархии Винчестер, вступление Уолси на пост лорд-канцлера было обеспечено. В Рождественский сочельник после вечерни он принес должностную присягу перед Генрихом в капелле Элтемского дворца. По завершении формальностей началось его главенство, которое закончилось только тогда, когда столкновение Генриха с папой сделало его положение министра-кардинала несостоятельным.

Уолси сразу же обратил свое внимание на Суд Звездной палаты, который за считаные годы был превращен в главный орган правового принуждения и беспристрастного отправления правосудия в сочетании с гражданской юрисдикцией Канцлерского суда. Если при Генрихе VII в Звездной палате возбудили всего около 300 судебных дел (лишь 12 в год), то при Уолси поступило 1685 исков (120 в год) – такой объем работы был прямым следствием правительственной инициативы. В Суд лорд-канцлера Уолси получал 535 заявлений в год, против примерно 500 с 1487 по 1515 год при архиепископах Мортоне и Уорхэме, что говорит о его меньшей заинтересованности этим судом. По сути, Уолси имел более важные задачи, чем рассмотрение гражданских исков, и неизвестно, как часто начальник судебных архивов замещал его в Канцлерском суде. Однако Звездная палата играла ключевую роль в искусстве государственного управления Уолси, поскольку он основывал свою репутацию на принципах, которые там провозглашал. Он заседал в Суде Звездной палаты в качестве судьи несколько раз в неделю¹⁵⁹.

Его первым шагом стал план по контролю над исполнением закона, представленный Генриху VIII и Тайному совету 2 мая 1516 года и подтвержденный в мае 1517 и октябре 1519-го. По плану в Звездной палате сосредотачивалась традиционная исполнительная юрисдикция и Совета, и бывших статуарных судов правления Генриха VII. Правоприменение при Уолси означало как расследование и судебное преследование преступлений и взяточничества судей (с судебным преследованием желательно по нормам общего права), так и совершенствование всего существующего судебного аппарата. Он поставил цель обеспечить беспристрастное отправление правосудия в обычных судах общего права, независимо от социального статуса сторон, с приданием Звездной палате строгой надзорной и, если понадобится, карательной власти, таким образом повышая эффективность системы. Это равнялось атаке на коррупционные методы, связанные с «незаконным феодализмом». Кроме того, Уолси выявил и безотлагательно оспорил противозаконные акты, злоупотребления и судейские неправомерные действия, совершенные в своих графствах собственными советниками короля, мировыми судьями и шерифами. Он угрожал сэру Эндрю Виндзору, советнику и хранителю гардероба короля, «новым законом Звездной палаты»; отправил другого советника, сэра Роберта Шеффилда, который в качестве спикера парламента 1512 года противоречил Уолси, в Тауэр как соучастника тяжкого преступления, оштрафовал его на £5333 за «бранные слова» и вынудил признать, что этот громадный штраф столь скромен лишь благодаря «снисходительному» заступничеству министра. Уолси посадил графа Нортумберленда во Флитскую тюрьму; преследовал сэра Уильяма Балмера за незаконный арест и судил трех суррейских мировых судей за взятки на показательных судебных процессах; он даже принял к производству в Звездной палате три дела о превышении власти церковным органом – уникальный случай использования этого суда с такой целью. Уолси продолжил серии расследований распространенности преступлений и «гнусностей» против правосудия на местах силами отдельных советников, судей выездных сессий, членов своего двора и надежных мировых судей, при помощи которых можно было получить достоверную информацию. Получив известия относительно предполагаемых преступлений, Уолси либо вызывал правонарушителей в Звездную палату, либо назначал специальные комиссии рассматривать дела в соответствии с обычной судебной процедурой. Он также огласил намерение принимать жалобы на правонарушения от частных лиц; таким образом, его правоприменительной политике способствовала возможность открытого доступа к Звездной палате. При Уолси люди с жалобами, которые не могли добиться справедливости по общему праву, особенно у мировых судей, должны были иметь возможность подать иск в Звездную палату¹⁶⁰. Подобные иски также принимали в Суде лорд-канцлера, но большинство поступало в Звездную палату.

Вторым шагом Уолси стало акцентирование внимания на достоинствах правосудия в Звездной палате и Суде лорд-канцлера для сторон – частных лиц. Открыть двери судов было смелым и решительным шагом; в ту пору, когда девизом было «Справедливость стоит денег», Уолси провозгласил принцип, что народ должен иметь право на справедливый суд. Не следует забывать, что отчасти он поступал так затем, чтобы истцы могли жаловаться на тех, кого, как, например, Шеффилда, Уолси хотел осудить. Однако сама идея была прекрасной, за исключением того, что обеспечение абстрактной «справедливости» – задача почти сизифова. Уолси собрал в Звездную палату чересчур много дел; его политика популяризации неожиданно привела к обратным результатам, когда аппарат суда оказался завален гражданскими исками. Соответственно, в 1517, 1518 и 1520 годах Уолси проводил временные циклы дополнительных судов, чтобы снизить нагрузку на Звездную палату, а в 1519-м учредил постоянный судебный комитет в Уайтхолле в Вестминстере. Укомплектованный судьями, выбранными из тех, кто раньше занимался исками бедняков в качестве членов двора Генриха VIII, суд Уайтхолла стал непосредственным преемником Суда по ходатайствам. Тем не менее даже этих нововведений было недостаточно, и Уолси накопил гору нерассмотренных дел, чтобы завершить создание Звездной палаты в течение следующего десятилетия, когда его отвлекала война, дипломатические дела и развод короля. Окончательное завершение организации Суда Звездной палаты он оставил своим преемникам¹⁶¹.

Курс на беспристрастное отправление правосудия Уолси сочетался с его кампанией против огораживания лендлордов. Тюдоровские теоретики полагали, что огораживание несет с собой упадок деревень, запущенность или разрушение домов и представляет собой причину безработицы. Огораживание означало прекращение общинных прав на землю; возводились живые изгороди и заборы, запрещался общий выпас. Подобные изменения могли сопровождать переход от пахотного земледелия к овцеводству, и критики считали, что это и было целью землевладельцев – отсюда связь с безработицей. Разведение овец, доказывали они, требует меньше работников, чем обработка полей. В типичной басне говорилось, что овцы едят людей, было легко изображать лендлордов как эксплуататоров бедных, а огораживание как инструмент притеснения.

Предмет огораживания относится, конечно, к вопросу экономики сельского хозяйства. В этом контексте огораживание, во-первых, не происходило в XVI веке повсеместно – половина пахотных земель Англии будет огорожена только в 1700 году. К тому же в Средние века это случалось без беспорядков. Во-вторых, экономическая выгода для огороженной области была небольшой, рост продуктивности сельского хозяйства составлял, по всей вероятности, не более 13 %, хотя прибыль землевладельцев от повышения арендной платы могла быть больше. И наконец, цены на шерсть падали относительно цен на зерновые в течение XVI века, так что в любом случае долгосрочного стимула к переходу от земледелия к овцеводству не существовало. Однако связанная с огораживанием практика укрупнения ферм могла сказываться на росте безработицы в сельской местности. Огораживание означало объединение двух и более ферм в одну, зачастую это делали сторонние спекулянты, которые сносили лишние жилые дома, оставляли их ветшать или превращали в жилье для батраков. Объединенную собственность затем огораживали и с прибылью продавали или сдавали в аренду настоящим фермерам, поскольку при отсутствии общинных прав на землю цена участка повышалась.

Огораживание, укрупнение и перевод пахотной земли в пастбища осуждались статутами в 1489-м и 1514–1515 годах. В этих актах запрещалось новое огораживание, приказывалось восстановить снесенные дома и вернуть землю в сельскохозяйственный оборот. Уолси, который рассматривал огораживание с точки зрения права справедливости, а не экономики, провел в 1517–1518 годах общенациональное обследование с целью выяснить, сколько фермерских жилых домов подверглось уничтожению, сколько земли огородили, кто, когда и где. Специальные уполномоченные доставили информацию в Суд лорд-канцлера, на основании которой было решено возбудить дела против 264 землевладельцев и корпораций¹⁶². Одним из землевладельцев, вызванных в суд казначейства, был Томас Мор – весьма иронично, поскольку Мор в Книге I «Утопии» (Utopia, 1516) повторил басню, что овцы едят людей. На зимней судебной сессии 1527 года он оправдывался тем, что его земли во Фрингфорде графства Оксфордшир были возвращены в сельскохозяйственный оборот, а дом восстановлен. 74 других подсудимых признали вину и обязались восстановить фермерские жилые дома или перевести пастбища обратно в пахотные земли. Некоторые из них вины не признали или доказали, что огородили свою землю по местному соглашению. Несколько человек оправдывали свои действия выгодой для государства. Многие дела тянулись годами, но (что удивительно) 222 иска суды рассмотрели и по 188 вынесли однозначные решения, – очень высокий процент для тюдоровских тяжб.

Уолси внимательно следил за этими судебными процессами, но нет никаких свидетельств, что многие осужденные обвиняемые, как Мор, выполнили данные суду обязательства, удалив изгороди, восстановив дома и т. д. К тому же, хотя процент судебных дел, по которым было принято решение, показывает, что Уолси не шутил, серьезность его намерений в этом отношении не перевесила фискализма лорд-канцлера. На сессии парламента в 1523 году Уолси согласился отступить от своей политики против огораживания на 18 месяцев, чтобы получить согласие на субсидию £151 215. Он даже даровал землевладельцам полную амнистию до октября 1524 года, что было бы невообразимым, если бы он искренне считал огораживание таким злом, каким объявлял¹⁶³. Действительно, срочная потребность короля в деньгах в 1523 году не оставила Уолси времени на размышления. Тем не менее если совместить его амнистию с предположением, что Уолси предлагал справедливость для бедных для того, чтобы частично нанести ответный удар тем из богатых, кто был его политическим оппонентом, его благотворительность выглядит-таки сомнительной. По сути, существует большая неопределенность в оценке его внутренней политики, хотя и по поводу политики самих Тюдоров встречается более одного мнения. Когда современники сказали Уолси, что «ничто в Англии не внесло больший вклад в благосостояние общества, чем прекращение ужасного упадка городов и огораживания», они говорили правду или потакали тщеславию первого министра¹⁶⁴?

Мы не должны слишком сурово судить Уолси, поскольку в условиях дореформационной Англии советники и местные власти действовали более из соображений моральных, чем практических. Сэр Томас Смит, воспитатель Уильяма Сесила и член Тайного совета при Эдуарде VI и Елизавете, лучше понимал проблемы тюдоровской экономики. Работая над «Рассуждением об общем благе нашего королевства Англии» в 1549 году, он методично стремился выяснить причины недовольства людей и предложить практические средства решения болезненных проблем. Томас Смит писал: «Представляется, что опыт ясно докажет полезность, а не пагубность огораживания для общего блага»¹⁶⁵. Однако методология Смита, спорная даже для его времени, была совершенно непривычна 30 годами ранее. Дореформационный гуманизм был нацелен на идеальные формы и совершенную природу вещей, а не реализм и опыт. Современники Уолси ориентировались на средневековые проповеди и жалобы или на «Республику» Платона, а не на «Политику» Аристотеля. Нравственный идеализм оказался бесполезным, когда социальные беды усугубил рост населения после 1520 года; начало движению в сторону аристотелевского прогноза положил Кромвель социальным законодательством 1530-х годов (сложный вопрос, как конкретно произошел этот сдвиг). Тем не менее идеализм Уолси не оправдывает его склонности не доводить дело до конца.

Например, он осудил из Звездной палаты злоупотребления частных торговцев на городских рынках, делая так в интересах ответственности перед обществом. «Справедливая цена» по-прежнему оставалась главным соображением в торговле сельскохозяйственной продукцией, но торговцы были предпринимателями, которые неизбежно зарабатывали за счет покупателей. Уолси вызвал на Совет сразу 74 провинциальных животновода вместе с дюжинами лондонских мясников, но это закручивание гаек не было доведено до конца – ничего не случилось¹⁶⁶. Он также выпустил декларации, запрещающие спекуляцию зерном и подтверждающие принятые статуты о бродягах и чернорабочих¹⁶⁷. Тем не менее, когда в 1520 году ему доложили о шести спекулянтах зерном из Бекингемшира, он отправил жалобу обратно в графство, потому что был слишком занят, чтобы ею заниматься¹⁶⁸. Другая атака на торговцев привела к одному обвинительному приговору, хотя Уолси было доставлено всего два дела на основании его декларации¹⁶⁹.

В феврале 1518 года Уолси зафиксировал цены на домашнюю птицу и расследовал дефицит говядины, баранины и телятины в Лондоне¹⁷⁰. 17 месяцев спустя он стоял за ночной облавой на преступников, бродяг и проституток в центре и на окраинах столицы: дюжины подозреваемых были пойманы и предстали перед Советом¹⁷¹. Это успешное упражнение повторили лишь единожды, поскольку Уолси неожиданно переключил свое внимание на то, что внешне выглядит как фундаментальная административная реформа. Он подготовил для короля три документа: список мер, которые «королевской милости нужно предпринять и дать приказ своему кардиналу оформить их законодательно»; дела, которые Генрих решил «лично обсудить в Совете и проследить за усовершенствованием работы Совета», и «личные напоминания»¹⁷².

По сути, Уолси вложил слова в уста Генриха, но программа от этого не стала менее впечатляющей: судебная реформа, чтобы искоренить злоупотребления и взяточничество; реформа финансовой системы; планы умиротворения Ирландии; планы усовершенствования использования национальных ресурсов, чтобы сократить безработицу; оборона королевства и восстановление укреплений. Более заманчивый проект сложно себе представить, и даже злейший враг Уолси Джон Палсгрейв похвалил его. «Каждая из этих инициатив была великой, – писал он, – и наименьшая из них для нашей державы была весьма целесообразна, особенно исполнение законов, принятых в наши дни; но все они начались и не закончились ничем хорошим»¹⁷³. Причина в том, что в 1519 году намерения осуществить реформы были у Уолси связаны с его политическими замыслами. Реальная цель раскрылась в мае, когда под предлогом государственной реформы он изгнал потенциальных соперников из святая святых двора Генриха VIII, личных покоев короля, заменив их новыми придворными слугами, более рассудительными и к тому же более уступчивыми. Уолси также пошел в наступление на возрастающий финансовый статус личных королевских покоев с их формальным главой, джентльменом стула¹⁷⁴. Он начал использовать деньги личных покоев, распоряжаясь ими без ведома Уолси. Соответственно, лорд-канцлер нанес ответный удар: отсюда и речь о финансовой реформе. Он установил верхний предел расходов джентльмена стула в £10 000 в год и потребовал надлежащего ведения бухгалтерских книг в двух экземплярах с ежемесячной проверкой¹⁷⁵. Однако нападки Уолси могли зайти слишком далеко: когда в 1520 году Генрих VIII, испытывая приступ государственного энтузиазма, отправил графа Суррея в Дублин в качестве вице-короля, Палсгрейв безосновательно утверждал, что Уолси «сослал» графа, тогда как его задачей в действительности было информировать короля, «какими средствами и путями его светлость может привести эту землю к повиновению и порядку»¹⁷⁶. Однако экспедиция Суррея не имела ясных целей: он не располагал достаточными ресурсами для решения проблем управления, и под его началом находилось всего 500 солдат. Добившись немногого, граф был отозван в 1522 году, а Палсгрейв распространил клеветнические измышления, что Уолси постарался помешать своему «врагу» завершить дело, ради которого его послали!

Само предположение, что Суррей был противником Уолси, несомненно, строилось на слухах, что в мае 1516 года графа «удалили из зала заседания Совета» вместе с маркизом Дорсетом, лордом Бергавенни и некоторыми другими вельможами¹⁷⁷. Эта конкретная история, возможно, правдива, но она не говорит о том, что Уолси и Суррей, сын победителя в битве при Флоддене, унаследовавший от отца титул герцога Норфолка в 1524 году, были бескомпромиссными противниками. Находясь под стражей в Тауэре в 1546 году, Суррей¹⁷⁸ сделал часто цитируемое заявление, что Уолси вскоре после своего смещения признался, что «около четырнадцати лет старался уничтожить меня, и говорил, что для этого преследовал милорда Саффолка, маркиза Эксетера и милорда Сэндиса»¹⁷⁹. Старая сказка, но ее постоянно пересказывают в качестве доказательства плохих отношений Уолси с аристократией. Конечно, учитывая низкое происхождение Уолси, маловероятно, что эти отношения были прекрасными, однако когда при дворе началось «большое брюзжание» после того, как Уолси впервые объявил свою программу правового принуждения, он, похоже, искренне удивился, поскольку открыто обвинил сэра Генри Марни в раздувании проблемы¹⁸⁰.

Следует или нет приписывать Уолси крах герцога Бекингема, неясно. С него нужно снять обвинения в ведении систематической вендетты против старинной аристократии, но Бекингем вряд ли принадлежал к тем вельможам, которые с трудом приспосабливались при Тюдорах к новым для себя ролям придворных и слуг короны¹⁸¹. В 1510 году Бекингем подал петицию о восстановлении в высокой наследной должности констебля Англии, но получил разрешение только в день коронации Генриха VIII. Четыре года спустя он выиграл судебную тяжбу, когда судьи признали, что он имеет два поместья в Глостершире в силу должности констебля, поэтому король, когда пожелает, может пригласить его к исполнению обязанностей. Однако Генрих VIII предпочел оставить должность незанятой. (Согласно старой баронской теории, высший стюард, констебль, и граф-маршал, или оба вместе, могли «искоренить» дурных советников и даже налагать условия на короля.) Поэтому король отказался призывать герцога на должность, которая, как он выразился, была «очень высокой и опасной»¹⁸². Таким образом, Бекингем одержал пиррову победу. Возможно, подобно Карлу, герцогу де Бурбону, коннетаблю Франции, он принадлежал к тем, кто ощущал противоречие между своим положением герцога и королевской политикой, которая была рассчитана на обеспечение честного подчинения тех, кого все больше рассматривали как «пережитки феодализма». А может, подобно некоторым французским аристократам, он затруднялся из-за своего положения в обществе отождествлять себя с королевской властью и извлекать выгоду из членства в Тайном совете. В любом случае после нападок в Звездной палате на своего слугу сэра Уильяма Балмера за то, что тот носил герцогскую ливрею в присутствии короля в октябре 1519 года, Бекингем, по слухам, ворчал по поводу королевских советников. А в ноябре он якобы высказывал угрозу, позже ему приписанную, что убил бы Генриха VIII, как его отец был готов убить Ричарда III.

Тем не менее если Уолси добивался гибели герцога Бекингема, хотя для такого заключения нет веских доказательств (на самом деле первый министр предпринял по меньшей мере одну попытку направить герцога на безопасный путь), то Бекингем сыграл ему на руку. Династическое тщеславие герцога и провокационное напоминание ускорили полный разрыв с Генрихом VIII. Когда в феврале 1521 года он попросил разрешения посетить свои поместья в Уэльсе, имея при себе 400 вооруженных солдат, ситуация вызвала слишком сильные воспоминания о выступлении его отца против Ричарда III. Генрих VIII тайно написал Уолси: «Я бы хотел, чтобы вы внимательно следили за герцогом Саффолком, герцогом Бекингемом, милордом Нортумберлендом, милордом Дерби, милордом Уилтширом и прочими, кого вы считаете сомнительными»¹⁸³. Что бы ни замышлялось, все завершилось судом над Бекингемом и его казнью за измену. Ибо, надлежащим образом он был осужден или нет, дело Бекингема входило в ряд немногочисленных государственных судебных процессов периода правления Генриха VIII, где жертва несомненно была виновна в главном преступлении, в котором ее обвиняли. Если дело Бекингема было спорным и огорчило Томаса Мора, то только потому, что свидетельствовали против герцога его недовольные слуги, и доказательства вины не удовлетворили бы современный суд общего права¹⁸⁴.

В марте 1522 года Уолси начал большую государственную инспекцию военных ресурсов и финансовых возможностей Англии. Эта задача была даже более сложной и многогранной, чем его расследование огораживаний¹⁸⁵. К концу лета он выяснил, что в армию можно набрать 128 250 человек (из 28 графств), готовы 35 328 кольчуг, а поразительную треть милиционной армии составляют лучники. Эти и другие подробности предоставили необходимую информацию для модернизации английских вооруженных сил. Разумеется, полуфеодальную «систему» воинской повинности, по которой корона, аристократия и джентри набирали солдат на местной территориальной основе, требовалось заменить «национальными» или всеобщими стандартами для наборов и вооружения. Однако ничего реального сделано не было: успешное исследование не привело к реформе вооруженных сил, и собранную информацию вскоре забросили. Однако Уолси использовал в 1522 и 1523 годах полученные в результате инспекции финансовые оценки имущества для сбора с налогоплательщиков так называемых займов, составивших фантастическую сумму £260 000. Эти займы считались не налогами, а краткосрочными ссудами короне, подлежащими возврату из доходов следующей парламентской субсидии¹⁸⁶. Уолси действительно четко проинформировал, инструктируя сборщиков первого займа, что деньги будут возвращены¹⁸⁷. Однако возврата не произошло, и очень может быть, что Уолси с самого начала намеревался так поступить. Произошел редкий случай разногласий между тюдоровским правительством и юристами по общему праву: Льюис Поллард из Суда общегражданских исков поставил под сомнение законность акции Уолси, но тот победил благодаря своему «мастерству» – это слово, вероятно, эвфемизм для обозначения политической власти и влияния на короля¹⁸⁸. Сей эпизод иллюстрирует изобретательность Уолси, однако невозвращение займов вызвало негодование общества.

Тем не менее по главному направлению развития финансовой системы Уолси внес долговременный вклад в управление страной. Попытка Генриха VII собирать налоги на основе оценки благосостояния плательщика в дополнение к десятине и пятнадцатой части дохода не удалась, а Уолси использовал свою позицию администратора первых войн Генриха VIII, чтобы создать более эффективную систему – тюдоровскую субсидию¹⁸⁹. Идея заключалась в отказе от фиксированных ставок и доходности налогов в пользу гибкой системы ставок и точных оценок всего состояния налогоплательщика. В 1513 году Уолси ввел новые правила: местные власти должны были отдельно оценивать состояние каждого налогоплательщика под присягой и надзором государственных уполномоченных, облеченных правом проверять и исправлять оценки. Затем уполномоченные рассчитывали налог на каждого отдельного человека, и в случаях, когда налогоплательщики подлежали оценке более чем по одной категории – например, по доходу от земли, по зарплате или по стоимости имущества, – их облагали налогом только по одной категории, но следовало выбрать ту, которая давала наибольшую сумму налога. Правовые нормы субсидии разработал Джон Хейлз, юрист из Грейс-Инн, ставший судьей Суда казначейства. Уолси применял новую систему четыре раза в 1513–1515 годах и один раз в 1523-м. Наблюдались первоначальные трудности, но Уолси проанализировал опыт и разрешил технические проблемы. Лорд-канцлер собрал £322 099 по парламентским субсидиям, не считая займов 1522–1523 годов; отдельный церковный налог принес £240 000 с 1512 по 1529 год; десятые и пятнадцатые доли, наложенные в 1512–1517 годах, добавили £117 936¹⁹⁰.

Впервые с 1334 года корона собирала более реалистичные налоги. Тем не менее попытка Уолси завершить материальное обеспечение монархии, начатое Эдуардом IV и Генрихом VII, провалилась. Недостаточность доходов короны стала очевидной с того времени, как Генрих VIII решил возобновить Столетнюю войну. Государственные расходы в период 1509–1520 годов составили примерно £1,7 миллиона, из которых £1 миллион потратили на войска, покупку кораблей, провианта и артиллерийских орудий. Крупные суммы ссужались также союзникам Англии: помощь и ассигнования императору потребовали 32 000 золотых флоринов в 1512 году и £14 000 в 1513-м; £80 000 было выдано в 1515–1516 годах и £13 000 дано в долг в 1517-м. Оборона Турне также стоила денег – £40 000 ежегодно с 1514 по 1518 год, когда Уолси продал его обратно Франции. Однако с исчезновением направляющей руки Генриха VII доходы короны от земли упали примерно до £25 000 в год. Даже если бы активное налогообложение Уолси можно было осуществлять бесконечно – невероятное допущение, – правительство не смогло бы свести баланс при условии ведения войн¹⁹¹.

Между тем Генрих VIII возводил новые дворцы в районе Лондона Брайдуэлл и в Нью-Холле, недалеко от Челмсфорда, обновлял старые резиденции в Элтеме и Гринвиче. Его ранние приобретения и строительные работы не поражали масштабами, но после 1535 года он за 10 лет прибавил к своей коллекции более тридцати резиденций – ко времени кончины король владел 50 домами. Однако до 1525 года Генрих потратил минимум £40 000 только на Брайдуэлл и Нью-Холл, не считая расходов на мебель, гобелены, серебро, драгоценности и т. п.

В 1521 году руководители казначейства были вынуждены занимать деньги, чтобы выплатить жалованье королевским слугам. Когда Генрих VIII возобновил войну с Францией, кампании под командованием графа Суррея в 1522 году и герцога Саффолка годом позже стоили £400 000. В апреле 1523 года Уолси созвал парламент, но полученная субсидия составила менее четверти того, о чем он изначально просил. Канцлер с самого начала сгустил тучи, затребовав £800 000 помимо £260 000, которые он собрал при помощи займов в 1522–1523 годах. Когда палата общин собралась, Уолси хвастал, «что предпочел бы, чтобы ему клещами вырвали язык», чем уговаривать Генриха VIII взять меньше. Он попытался внушить членам парламента благоговейный страх, обращаясь к ним лично, но встретил «поразительно стойкое молчание»; он солгал, что палата лордов предложила нужный налог; он не выполнил своего обещания 1522 года, что займы будут возвращены из следующей парламентской субсидии¹⁹². Да, его исходное требование облагать налогом по ставке четыре шиллинга на фунт дохода с товаров и земель – переговорный прием; настоящие переговоры нацеливались на половину этой суммы, то есть основную ставку, использованную для займов 1522–1523 годов¹⁹³. Однако если такая тактика работала при обычных условиях (архиепископ Уорхэм в 1512 году просил у парламента £600 000, но согласился на £126 745), то Уолси, собирая первый заем, твердо обещал возвратить деньги из следующей парламентской субсидии. Один свидетель событий писал: «Милорд кардинал клятвенно пообещал, что два шиллинга на фунт данных в заем денег будут выплачены полностью и с благодарностью. Но день выплаты не назначен»¹⁹⁴. В этом и состояла загвоздка. Займы не только не были оплачены в скором времени (долг короны в итоге аннулировали актом 1529 года на том основании, что займы использовались на оборону королевства и поэтому должны считаться налогом), но и совокупное бремя налогообложения к 1523 году выросло. Едва ли стоит удивляться, что палата общин ссылалась на бедность, когда в 1512–1517 годах с подданных в виде налогов взималось £288 814, и займы подняли до £260 000. На самом деле члены парламента, которые жаловались, что в королевстве нет достаточной наличности для налогообложения в таком масштабе, имели основания для подобных мыслей¹⁹⁵.

В ответ Уолси затянул работу парламента почти до середины лета, чего не случалось с 1433 года и вплоть до времен Долгого парламента. 13 мая парламент предложил основную ставку два шиллинга на фунт прибыли с товаров и земель, но Уолси продолжал торговаться. Эдвард Холл писал: «Кардиналу доложили о такой субсидии. Он высказал горькое разочарование и сказал, что палата лордов согласна на четыре шиллинга с фунта прибыли, однако это оказалось неправдой»¹⁹⁶. Внесенное 21 мая переработанное предложение не решило дела: или Уолси отклонил его, или сами члены парламента передумали за время каникул на Пятидесятницу. В период, когда в палате общин подсчет голосов проводился очень редко, члены парламента разошлись во мнениях и по поводу третьего предложения 27 июня, его тоже отклонили. Спикеру парламента Томасу Мору даже пришлось вмешиваться, чтобы успокоить страсти, так что примерно 6 июля «после долгих уговоров и личных усилий друзей» ставки субсидии были, наконец, согласованы¹⁹⁷.

Однако слава Уолси как человека, умевшего решать дела с парламентом, резко меркнет, если учесть, что налоговые ставки, которых он добился в июле 1523 года, лишь минимально отличались в лучшую сторону от предложенных 13 мая. Первое предложение палаты общин распространялось на два года: субсидия два шиллинга с фунта на земли или субсидия два шиллинга с фунта на товары стоимостью более £20, которая из двух давала более значительный доход с частных налогоплательщиков; один шиллинг с фунта на товары стоимостью от двух до £20 и еще подушный налог восемь пенсов на все остальное – таков должен был быть общий объем. Окончательные ставки были два шиллинга с фунта на землю или товары дороже £20, как и раньше; один шиллинг с фунта на товары стоимостью от двух до £20 и подушный налог восемь пенсов на зарплаты один-два фунта в год или товары стоимостью £2 – эти ставки распространялись на два года. В третий год взимался дополнительный сбор один шиллинг с фунта на земли стоимостью £50 и больше. В четвертый и последний год добавлялся один шиллинг с фунта на товары ценой £50 и выше. Дополнительные сборы третьего и четвертого годов принесли в казну £5521 и £9116 соответственно¹⁹⁸. Таким образом, возникает вопрос, компенсировали ли эти суммы разницу между налоговыми ставками, предложенными 13 мая, и теми, что были установлены на первые два года в окончательной редакции. В теории – да, но выигрыш был скудным. Чистая прибыль Уолси от переговоров о дополнительных налогах третьего и четвертого годов оценивается всего в £5139. Он месяцами торговался с парламентом, теряя политические очки, но все, чего он добился с мая по июль 1523 года, – сущие пустяки¹⁹⁹.

Вероятно, последней каплей стала попытка Уолси «ускорить» выплату первой части субсидии 1523 года на основе тщательных оценок. 2 ноября он назначил уполномоченных, чтобы «поупражняться» с людьми, имеющими £40 и больше в земле или товарах, чьи имена он получил по результатам военной инспекции 1522 года²⁰⁰. Они должны были оплатить первую часть налогов немедленно, а не в дату, указанную в акте о субсидии, по данным оценки 1522 года, которые могли переоценивать их благосостояние. Лишь 5 % «ускоренной» выплаты поступило в назначенный день, тем не менее 74 % собрали в течение следующего месяца. Хотя субсидию в итоге наложили из расчета новых и, возможно, для состоятельных налогоплательщиков более низких оценок, она вызвала в обществе тревогу. Когда в феврале 1525 года пришло время выплаты второй части налогов, задержки огромного большинства налогоплательщиков проявили нарастающее сопротивление финансовым замыслам Уолси²⁰¹.

Однако если Уолси и принял во внимание, что точная оценка благосостояния налогоплательщиков не может сама по себе компенсировать отказ парламента в высоких ставках налога, денег в 1523 году все равно не хватало, и Уолси пришлось просить короля ссудить £10 000 из казны дворца на военные расходы. На помощь союзнику Англии герцогу Бурбону в 1523 и 1524 годах ушло 200 000 золотых крон, и кризис был лишь делом времени. Критический момент наступил, когда Генрих VIII снова возжелал посягнуть на Францию весной 1525 года – денег на ведение войны не было. Соответственно, в марте и апреле 1525 года Уолси снарядил уполномоченных собирать не рассматривавшийся в парламенте налог на основании оценок 1522 года. Канцлер назвал этот сбор «Дружественным даром». Духовенству предложили заплатить либо одну треть их годового дохода или стоимости товаров дороже £10, либо четверть доходов или стоимости товаров дешевле £10. Мирян обложили по подвижной ставке: те, кто имел доход более £50 в год, должны были внести по три шиллинга и четыре пенса с фунта; с доходом от 20 до £50 – по два шиллинга и восемь пенсов с фунта; а имеющие меньше £20 в год – по шиллингу с фунта²⁰².

Требование Уолси вызвало возмущение. Займы 1522–1523 годов не выплатили, а субсидию 1523-го еще собирают. В Рединге люди предложили одну двенадцатую имущества, но Уолси от их предложения пришел в бешенство. Он пригрозил казнить одного из уполномоченных: «Это будет стоить лорду Лайлу головы, а его владения будут проданы, чтобы выплатить королю деньги, которые… он потерял»²⁰³. В Лондоне, где Уолси назначил себя единственным уполномоченным по сбору налога, он в том же духе давал советы мэру и членам городского управления: «Берегитесь и не сопротивляйтесь, не нарушайте спокойствия по этому поводу, потому что это может стоить головы»²⁰⁴. В конце апреля Уолси скорректировал свои требования и пытался договориться о выплате под видом добровольного приношения; ему сказали, что такие поборы под принуждением незаконны по статуту Ричарда III от 1484 года, и в итоге канцлер был вынужден принять добровольные пожертвования. Недовольство тем временем достигло угрожающего уровня по всей Англии. В Эссексе, Кенте, Норфолке, Уорикшире и Хантингдоншире «Дружественный дар» вызвал протесты от нежелания платить до открытого отказа, а в Саффолке начался настоящий бунт, который распространился до границ Эссекса и Кембриджшира. Герцоги Норфолк и Саффолк созвали джентри Восточной Англии, и им удалось договориться о капитуляции бойцов. Однако 10 000 человек стеклись в Лавенхем – это было самое серьезное восстание с 1497 года²⁰⁵. Даже после подавления «волнений» герцоги по-прежнему беспокоились, что саффолкский бунт привлек уцелевших потомков старой йоркской знати. Очевидец сообщил, что протестующие не нанесли более значительного ущерба только потому, что один верноподданный горожанин снял языки с колоколов церкви Лавенхема, которые должны были подать сигнал к началу восстания²⁰⁶.

Восстание было подавлено, но, по сути, восставшие победили. К 13 мая не только были оставлены все попытки навязать «Дружественный дар» – Уолси прибег к добровольным пожертвованиям в Лондоне, но и стало ясно, что из политических соображений короне нельзя вводить новые налоги в дополнение к займам 1522–1523 годов и субсидии 1523 года. По этой причине Генрих и Уолси аннулировали «Дружественный дар» в показательном приступе «милосердия». Главарей Лавенхемского восстания доставили в Звездную палату, где Уолси театрально добился для них прощения, поручившись за них как земляк по герцогству Саффолк! Он оплатил издержки, которые те понесли во Флитской тюрьме, и подарил каждому серебряную монету – сцена поистине замечательная²⁰⁷.

Провал «Дружественного дара» соответственно существенным образом сократил финансовые возможности правительства Генриха. Он также определил внешнюю политику государства, поскольку за ним последовало англо-французское entente (соглашение). Это само по себе повысило ставки, так как часть высшей знати выступала против переговоров с французами, и вскоре герцоги Норфолк и Саффолк, маркиз Эксетер и другие заметные аристократы уже находились с Генрихом VIII при дворе и читали письма Уолси. Кроме того, Генрих обедал в личных апартаментах, что предвещало новый раунд дворцовых интриг. Договор с Францией прекратил для англичан период серьезных военных действий вплоть до шотландской кампании 1542 года, но это означало, что магнаты вернулись к домашним делам в то время, когда Уолси был ослаблен беспорядками по поводу «Дружественного дара»²⁰⁸. Устоялось представление, что Уолси и аристократия находились в активном политическом противостоянии, но в январе 1526 года кардинал действительно был вынужден обезвредить ближний круг короля и постараться сорвать план магнатов вернуться в политику. Он издал Элтемский ордонанс, указ для королевского двора, который, под предлогом реформы, направленной на сокращение расходов, позволил Уолси зачистить личные покои короля и заявить, что настало время реформировать Королевский совет. Он объявил, что двадцать основных советников должны постоянно находиться с королем при дворе; такой постоянный Совет приобрел бы огромную власть, какой сам кардинал никогда не имел, но Уолси сумел этого не допустить. Отправив из Лондона по государственным делам важных должностных лиц, он сократил этот орган до комитета из десяти человек, потом до подкомитета из четырех, а в итоге только два советника из постоянно живущих при дворе должны были быть всегда готовы консультировать Генриха и быстро справляться с юридическими вопросами²⁰⁹. Другими словами, Уолси восстановил, как только смог, статус-кво, существовавший с 1515 года.

Внутреннюю политику Уолси разрушил провал его дипломатической работы. Поначалу он побеждал, сумев возвести великолепный воздушный замок, а то, что его замок воздушный, стало очевидно в 1527–1529 годах. До этого основная задача Уолси заключалась в том, чтобы обеспечить Генриху VIII европейское признание, но после 1527 года его целью стало удовлетворить желание короля получить от папы аннулирование его брака с Екатериной Арагонской.

Говорят, что во внешней политике Уолси доминировала его поддержка папства и желание стать папой, но выглядит это неправдоподобно²¹⁰. Если Рим был ключом к стратегии Уолси, то почему он так мало делал, чтобы внедриться в папскую курию или создать там английское представительство? Уолси использовал Рим, но его политика не была «папской». Он ни разу не посетил Рим и постоянно стремился наложить на папство моральные обязательства в обмен на поддержку со стороны Англии. Он также всерьез не боролся за папский престол. Его имя обсуждали в 1522 году, когда избрали Адриана VI, и в 1523-м, когда Джулио де Медичи стал Климентом VII, но, если верить его собственным словам, Уолси не относился к этому серьезно. Его агент писал: «При моем отъезде Ваша милость показали мне определенно, что Вы никогда не станете в это вмешиваться»²¹¹. Более вероятно, что это Генрих настаивал на кандидатуре Уолси; если так, то Уолси сделал вялую попытку угодить своему монарху, а потом сказал королю, что в интересах Англии широким жестом поддержал де Медичи.

Значительно более важным было отношение Генриха VIII к тому, что он считал своими законными притязаниями на корону Франции. За его восшествием на английский трон последовала пропагандистская война на континенте: дома Тюдоров и Валуа соперничали друг с другом за первенство в степени независимости от церкви²¹². В 1515 году французы переиздали диалог XV века, известный под названием «Спор герольдов». Французский герольд в этом разговоре превозносит независимость своего короля от всех священников, тогда как английский король, по его мнению, папский вассал – аллюзия к принесению присяги папе Иннокентию III королем Иоанном в мае 1213 года. В своем ответе англичанин обратился к истокам и приукрасил идеологию Столетней войны. Генрих пожелал доказать свою независимость и начал использовать символы «имперского» королевского сана. Он поместил сводчатую, или имперскую, корону в качестве декоративного мотива на свой пурпурно-золотой шатер во время турнира 1511 года. В 1513 году такую корону отчеканили на монетах специального выпуска во время оккупации Турне. Кроме того, когда в 1517 году Генрих обдумывал идею стать преемником императора Максимилиана, который заявил, что желает отречься в пользу Генриха, чтобы получить субсидию, Катберт Тансталл сообщил ему: «Одним из главных условий при выборе императора является то, что кандидат на престол должен быть германским подданным Империи, тогда как у Вашей милости не так… Однако королевство Англии теперь само по себе империя гораздо больше, чем Римская»²¹³. Тем не менее не следует забывать, что война с Францией пользовалась поддержкой в обществе: Франция была врагом Англии с 1337 года, Кале обеспечивал удобную европейскую базу, королевские фавориты предпочитали реальную войну рыцарским турнирам, а торговлю Англия вела в основном с Нидерландами.

Обеспеченный Уолси англо-французский договор 1514 года потерял силу со смертью Людовика XII и восшествием на престол 1 января 1515 года Франциска I Валуа. В следующие девять месяцев Франциск перешел Альпы и одержал великую победу при Мариньяно в битве со швейцарцами и миланцами. Следующие три года Уолси провел, пытаясь восстановить положение вещей. Он финансировал швейцарцев и имперские армии, но его разочаровали союзники, которых интересовали английские деньги, а не дипломатия Генриха. На этот раз энтузиазм Уолси стал его главным достоинством: он отказался признавать поражение и в итоге добился победы. В 1518 году он согласовал с Францией новые условия, которые к 2 октября были превращены в блистательный европейский мирный договор. Папа, император Священной Римской империи, Испания, Франция, Англия, Шотландия, Венеция, Флоренция, Швейцария вместе с другими договорились о пакте о ненападении с положением о взаимопомощи в случае военной агрессии. Одним ударом Уолси сделал Лондон центром Европы, а Генриха VIII – европейским арбитром. Это coup de théâtre (сенсационное событие) было еще более примечательным, поскольку было собственным планом папы, который тот предложил в марте, а Уолси увел идею прямо у него из-под носа. Затем английский канцлер добился от папы собственного назначения одним из двух легатов a latere (высшего класса), чтобы иметь право вести переговоры. Уолси годами домогался этого, но никак не получалось. Такие полномочия, в сущности, делали человека заместителем папы. Их даровали редко: кроме времени ведения Крестовых походов и папской дипломатии, бенефициар становился альтер эго папы с полными правами, кроме дел по назначению епископов, созыву вселенских соборов, созданию новых епархий и определенных исключений из отпущения грехов.

Однако Уолси вовсе не был пацифистом, и европейское единодушие, представленное Лондонскими соглашениями, строилось на песке²¹⁴. Когда в январе 1519 года Максимилиан скончался, Карл Испанский и Бургундский получил его титул и владения в Германии и Восточной Европе. В 1520 году Генрих и Уолси устроили встречу с Франциском I во Франции на Поле золотой парчи. Рыцарская (но дорогостоящая) феерия имела целью затмить победу Генриха V при Азенкуре, ее провозгласили восьмым чудом света. Уолси также встретился с новым императором Священной Римской империи, изображая из себя нейтрального посредника. Он по-прежнему нуждался в восстановлении отношений с Францией, но осознавал недостатки Лондонских соглашений. Главным неудобством было условие предоставлять помощь в случае нападения: Англию могли втянуть в войну на проигрывающей стороне. В 1520–1521 годах казалось, что проигрывает Франциск, а не Карл, поэтому Генрих VIII и Уолси обхаживали обе стороны и в 1521 году заключили секретный договор в Брюгге, по которому Генрих и Карл выделили ресурсы для «великого предприятия» против Франции, которое собирались начать до марта 1523 года²¹⁵. Однако и Генрих, и Уолси сохраняли скептицизм: девять месяцев спустя Виндзорским договором «предприятие» отложили до 1524 года. Идея войны с Францией оставалась популярной – когда Уолси отдал приказ подготовить 6000 лучников в сентябре 1521 года, ему сказали: «Каждый солдат думает, что нам нужно воевать с Францией, поэтому они пойдут с охотой»²¹⁶. Однако Генрих не без оснований не доверял своим союзникам, он считал, что они могут заключить сепаратный мир или взвалить на него основную часть военных расходов. Тем не менее Англия втянулась в войну с Францией, и в 1522 году граф Суррей повел в Пикардию небольшие экспедиционные силы, хотя достижения ограничились одним бессмысленным рейдом и двумя неудавшимися осадами.

Соответственно, дипломатия Уолси стала оппортунистической. К 1521 году французы активно поддерживали своего кандидата на шотландский трон герцога Олбани. Это развернуло внимание на Шотландию, поскольку Олбани похвалялся, что может свергнуть Генриха, если Франциск даст ему 10 000 солдат, а Франциск передал идею на рассмотрение своего Совета²¹⁷. На заседании парламента 1523 года Томас Кромвель напомнил старое правило: «Кто намеревается победить Францию, пусть начинает с Шотландии». Его речь отражала споры в Совете Генриха VIII, где рассматривали отказ от «великого предприятия» в пользу объединения корон Англии и Шотландии при помощи завоевания (июнь 1523 года). Однако Генрих встал на точку зрения лорда Дакра, лорда – хранителя Западной Марки, пограничного района между Англией и Шотландией, а Дакр не считал осуществимым план аннексии Шотландии военными средствами²¹⁸. (Его правоту впоследствии подтвердила неспособность лорд-протектора Сомерсета разместить в Шотландии эффективные постоянные гарнизоны.) Затем Уолси планировал похитить юного Якова V при содействии его матери Маргариты, сестры Генриха VIII. Этот заговор был вариантом плана, который в предыдущем году рассматривал Дакр: по его мнению, присутствие Олбани в Шотландии можно допустить только при условии, что юный король находится под арестом в Англии – такое предложение предвосхитило решение Елизаветы I заключить в тюрьму Марию Стюарт, королеву Шотландии²¹⁹. Новости явно просачивались, Скелтон отзывался на них так:

 
Что о шотландцах скажешь, не шутя?
Вот вроде есть король, но он – дитя,
Однако очень резвое дитя.
И шепотки ползут, а то летят,
Что должно было б к нам привезть его.
Держу пари – не выйдет ничего²²⁰²²¹.
 

Все эти замыслы разрушила измена Франциску I Карла, герцога Бурбона, коннетабля Франции. Политика Генриха и Уолси в 1522–1523 годах колебалась между желанием атаковать Францию и переговорами о мире, или папским перемирием. Однако как только они убедились, что Бурбон желает поднять восстание, они отказались от шотландской авантюры и приступили к отправке во Францию 11 000 солдат под командованием герцога Саффолка. Прибытие армии в Кале ожидалось в конце августа 1523 года, а смену политического курса закрепили в сентябре союзом Габсбургов, Генриха VIII и Бурбона. В это время Уолси был особенно заинтересован в агрессивной наступательной политике. Когда наступление на Париж еще шло хорошо, он сказал Генриху: «Больше не будет такой или подобной возможности заполучить Францию»²²².

Однако, несмотря на то что кампания Саффолка обещала ошеломительный успех, закончилась она полным провалом. Имея проблемы на старте вследствие вспышек оспы, недостатка транспорта, неспособности Маргариты Австрийской (регентши Карла V в Нидерландах) собрать достаточные войска и разногласий по поводу стратегии, Саффолку тем не менее удалось форсировать реку Сомма и угрожать Парижу. Однако мятеж Бурбона не оправдал надежд, а испанские войска Карла добились немногого. Франциск поэтому смог бросить все свои ресурсы на защиту Парижа, при этом Саффолк не прошел последние 80 км до столицы, поскольку его войска были ослаблены бунтами и пьянством среди солдат. Прежде всего, появилась необходимость организованного отступления; затем требовалось отказаться от плана зимовать в Северной Франции и следующей весной возобновлять наступление, так как бургундские союзники Генриха отступили, а жестокие морозы погубили бы и солдат, и лошадей²²³.

После возвращения Саффолка планы возобновления военных действий последовательно перемежались мирными предложениями. Приверженность Генриха и Уолси «великому предприятию» улетучилась, как только иссякли финансовые резервы. К началу 1525 года Уолси был внутренне готов на соглашение с Францией. Но тут неожиданно пришли известия о триумфе Карла в битве при Павии (24 февраля), Франциск I попал в плен. Генрих и Уолси соответственно немедленно захотели возродить и использовать «предприятие», чтобы поделить Францию. Им казалось, что Генрих никогда прежде не имел столь удачной возможности: шансы на победу больше не зависели от надежности мятежных французских аристократов. «Настало время, – убеждал король приехавших бургундских дипломатов, – императору и мне продумать меры, чтобы получить от Франции полную сатисфакцию»²²⁴. Однако Карл остался холоден; ему не было нужды делиться своей победой, а его внимание концентрировалось на Италии. На самом деле Генрих и Уолси сурово просчитались. До Павии Уолси говорил королю, что в случае победы Габсбургов Генриху будут благодарны за деньги, которые он выделил, чтобы помочь им, а если успех окажется на стороне французов, то он пожнет плоды тайных переговоров Уолси с Франциском I. Однако празднующий победу Карл вовсе не испытывал благодарности за ограниченную помощь Генриха. Более того, он записал в дневнике: «Король Англии не помогает мне, как следовало бы настоящему другу; он не помогает мне даже в пределах своих обязательств»²²⁵.

Тогда Уолси совершил свой отчаянный volte-face (крутой поворот), заключив с французами договор о Море (30 августа 1525 года), несмотря на англо-габсбургские династические связи, важность безопасности экспорта в Нидерланды и враждебность общественного мнения. В следующем году он присоединился к папе, Франции, Венеции, Милану и Флоренции в антигабсбургской Коньякской лиге. Невзирая на противодействие, лорд-канцлер Англии старался восстановить свою роль примирителя. Несмотря на то что Генрих и Уолси получили в 1525 году существенные французские субсидии (момент привлекательный, раз уж «Дружественный дар» провалился), новая стратегия была ошибочной. Она концентрировалась на Италии; надежды Генриха VIII на легкий развод разрушились, когда войска Габсбурга подняли мятеж и захватили Рим в мае 1527 года; а английская торговля шерстью и тканями сурово пострадала от начавшейся в 1528-м экономической войны. Последней каплей стало поражение Франции в сражении при Ландриано (21 июня 1529 года): папа пришел к соглашению с Карлом, а Франция и Испания подписали мирный договор в Камбре (3 августа 1529 года). В результате Карл V получил контроль над Италией, а Генрих остался бесславно изолированным. Звезда Уолси стремительно закатывалась, хотя Тансталл и Томас Мор собрали питательные крохи с камбрейского стола, когда Франциск I согласился выплатить задолженности по пенсиону Эдуарду IV и некоторые долги Карла Генриху VIII. Конечно, если бы финансы были единственным вопросом, то результат мог бы считаться удовлетворительным: Генрих получал от Франции £20 000–50 000 ежегодно до 1534 года. Однако насущной проблемой короля в то время было аннулирование его брака с Екатериной Арагонской, а в дипломатической ситуации, созданной Уолси, сложно было рассчитывать на то, что папа пойдет ему навстречу.

Наибольшие сомнения вызывает деятельность Уолси в качестве кардинала-легата. Хотя и несправедливо было бы сказать, что он в принципе отверг церковную реформу в духе Колета и Эразма Роттердамского, тем не менее Уолси фактически завершил создание легатской деспотии, которая подготовила почву для установления «верховной» власти Генриха VIII над церковью в 1530-е годы. Однако необходимо сказать в его защиту, что до 1529 года он не позволял короне подчинить себе церковь. В 1512 и 1515 годах споры между духовенством и мирянами по поводу церковного иммунитета от светской юрисдикции побудили судей общего права принять постановление, что духовенство, которое ссылается на римские каноны, не наглядно основанные на божественном праве или заранее не одобренные королем, подлежит суду за посягательство на королевскую власть и что Генрих может сам издавать законы в парламенте со светскими лордами и народом, но без епископов и аббатов, которые заседают (как заявлялось) на основании своих бренных владений. Соответственно, в ноябре 1515 года на собрании судей и королевских советников в замке Бейнардс Генрих провозгласил: «По закону и милости Господа мы, король Англии, и все английские короли испокон веков не имели над собой никого, кроме Господа Бога. Так знайте же, что мы сохраним привилегию нашей короны и нашу светскую власть в этом случае, как и во всех остальных»²²⁶.

Пророческое заявление Генриха означало лишь то, что он хочет денег и власти: денег в форме церковного налога и власти через контроль над назначением на церковные должности. Маловероятно, что к этому времени он имел развитое теоретическое представление о своих взаимоотношениях с церковью. Несомненно, что только после того, как осенью 1530 года Эдвард Фокс и Томас Кранмер представили ему сборник «Достаточно обширная антология» (Collectanea satis copiosa), король ясно осознал «собственный» кесаропапизм. Однако юристы общего права воспользовались возможностью взять верх над духовенством, а Уолси изо всех сил старался защитить церковные привилегии. Преклонив колени перед Генрихом в замке Бейнардс, он доказывал, что королевская прерогатива никогда не ставилась под сомнение, но духовенство тем не менее связано клятвой отстаивать привилегии церкви, поэтому он просит передать дело на рассмотрение папы – Генрих немедленно ответил решительным отказом.

Слова Генриха демонстрировали, что он уже рассматривал свое «верховенство» как отказ папе в праве нарушать территориальный суверенитет королевства, но в этом не было ничего нового. Такие же заявления делали Ричард II и Генрих IV, а идеи юристов общего права отражали более раннее прецедентное право. Таким образом, понятия «верховенство» и «супрематия», о которых говорил Генрих в замке Бейнардс в 1515 году и в Статутах об апелляциях и супрематии 1533–1534 годов, фундаментально разные. Первое было территориальным и относилось к тому, что юристы общего права считали «мирскими» делами – например полномочия короны контролировать принятие решений папы в Англии, осуществлять королевские привилегии и регулировать церковные свободы в королевских судах. Второе относилось к законодательному утверждению короля Англии верховным главой английской церкви – теперь Генрих VIII, подобно императору Константину, держал в своих руках власть и «духовную», и «светскую», управляя всеми аспектами внешней церковной жизни²²⁷.

Однако если Уолси защищал церковь от мирских нападок как папский легат, то его централизирующая государственная политика подготовила почву для разрыва с Римом в другом смысле. В качестве легата он был вездесущ – Уолси вмешивался во все и везде: назначения, выборы, инспекции, юрисдикцию по делам завещаний и опеке, а также в епископальные права²²⁸. Так, в наследственных делах то, что принадлежало ему как архиепископу Йоркскому, оставалось в его ведении, но и на половину того, что принадлежало Уорхэму как архиепископу Кентерберийскому, заявлял претензии Уолси. Его фискализм просто отступал в тень; епископам и архидиаконам приходилось платить ему дань за разрешение осуществлять свою юрисдикцию, и он буквально «возделывал» епархии Солсбери, Вустера и Лландаффа, священниками в которых были не проживавшие в своем приходе итальянцы, выплачивая этим епископам установленное жалованье. Частично это не имело серьезного значения: как писал Томас Мор в своих сочинениях «Апология» и «Восстание Салема и Бизанса», если предатель был даже среди двенадцати апостолов, не стоит ожидать безупречности от духовенства. Однако Уолси, помимо всего прочего, по совместительству обслуживал богатые епархии: наряду с тем, что был архиепископом Йоркским, он занимал пост епископа Бата и Уэллса (1518–1523), Дарема (1523–1529) и Винчестера (1529–1530). Вопреки каноническому праву в 1521 году он обеспечил себе пост аббата Сент-Олбанса, одного из самых богатых монастырей Англии, и довел аббатство до нищеты. К тому же Уолси не соблюдал целибат.

Почему же папа и Генрих VIII допускали подобное поведение? Ответ: деятельность Уолси была полезна и королю, и папе, к тому же он имел намерения провести реформы. В 1519 году Ричард Фокс, его бывший наставник и просвещенный покровитель гуманистов, получив письмо Уолси о преобразовании духовенства, воскликнул, что он «мечтал увидеть этот день, как Симеон мечтал узреть Мессию»²²⁹. Тем не менее хорошо сказано, что «Уолси не испытывал иллюзий по поводу осуществления своих полномочий, будучи зависимым по службе от королевской воли, а воля короля состояла в том, чтобы он управлял английской церковью в интересах короны»²³⁰. Что бы ни входило в изначальные планы Уолси, на практике его «реформы» составили четыре пункта: (1) инспекция черного духовенства и создание уставов для бенедиктинцев и августинцев, которые в значительной степени повторяли Устав ордена св. Бенедикта 1336 года; (2) написание йоркской Provinciale (сборник уложений для духовенства его епархии, полностью составленный из канонов предшественников Уолси в сане архиепископа Йоркского); (3) незавершенный проект образования 30 новых епископских кафедр на основе монастырей, дабы привести английские епархии в соответствие с современной структурой населения, (4) а также план сократить количество ирландских митрополий с четырех до двух, а епархий с 30 до девяти-десяти и назначать туда только английских кандидатов. Однако не совсем приемлемо называть «реформами» безрезультатные попытки навязать предположительно существующие нормы или амбициозные, но (чаще всего) незаконченные планы реорганизовать епархиальную иерархию. В частности, Уолси нацеливал свои «реформы» преимущественно на слабую дисциплину монастырей, а не на те области пастырского небрежения, которые будет осуждать парламент Реформации. Можно возразить, что его «больше беспокоил в высшей степени зримый упадок монашеских [орденов], чем приходские или пасторские дела»²³¹. Мнение Скелтона, что Уолси ужасный, лживый плюралист, – гротескное преувеличение. Однако сложно оценить его церковную политику как нечто значительно превышающее уровень благих намерений.

После фиаско в замке Бейнардс Уолси очень хотел прекратить злоупотребления правом убежища и излишние привилегии, которые были присущи представителям четырех малых духовных санов, однако его позиция соответствовала политике папы в этих областях. Он взял более радикальный курс в 1528 году, когда получил от Климента VII разрешение лишать сана преступных священнослужителей с меньшими формальностями, чем раньше, в интересах общественного порядка. Однако его подход ограничивался исключительно малыми чинами и отъявленными преступниками. На самом деле Лев X в 1516 году отказал в духовном сане соискателям, которые не прошли всех малых чинов, в том числе не получали чин субдиакона или не желали церковного прихода²³². Так что Уолси задумывал снятие сана в защиту, а не для отмены привилегий действительного духовенства, на практике сокращение церковного иммунитета для светских властей никогда не находилось под угрозой.

Кроме того, с 1524 года и до своей отставки Уолси распустил около 30 мужских и женских монастырей, а на вырученные от конфискации деньги построил колледж в Оксфорде и среднюю школу в Ипсвиче. Вдохновляясь учебными заведениями Уильяма Уайнфлета и Ричарда Фокса в Оксфорде, а также Маргарет Бофорт и Джона Фишера в Кембридже, он с 1518 года планировал создать институты, «где учащихся будут воспитывать в добродетели и обучать для духовного звания». Известный покровитель наук и, подобно Фоксу и Томасу Мору, сторонник преподавания в университетах греческого языка, Уолси финансировал чтение лекций в Оксфорде по древнегреческому и латыни, а также богословию таких известных ученых, как Джон Клемент, Томас Лупсет и Хуан Луис Вивес. Кардинальский колледж, который в 1524/25 учебном году он задумывал на 500 студентов, и школа в Ипсвиче, по его плану, предназначенная готовить учащихся к поступлению в Кардинальский колледж, проектировались на самую широкую ногу. Они действительно были гордостью и радостью Уолси: он заказал камень из города Кан в Нормандии; провел переговоры о покупке книг в Риме и Венеции; запланировал общедоступные лекции профессоров по богословию, каноническому праву, философии, гражданскому праву, медицине и классическим языкам. Однако он не всегда действовал канонически, хотя нарушения и были незначительными. Уолси говорил правду, когда уверял Генриха VIII: «Я не принуждал моих служащих делать что-то под давлением, все делалось в той форме и манере, чтобы происходить почти совершенно к полному удовлетворению… каждого человека, который видел… благо в таких действиях»²³³. Тем не менее ему не удалось избежать обвинений в том, что цель его состояла не столько в развитии образования, сколько в желании воздвигнуть памятник себе самому. Более того, отказ Уолси официально передать активы колледжей им самим привел к тому, что те конфисковала корона вместе с остальной его собственностью в 1529 году. Генрих VIII преобразовал Кардинальский колледж в Королевский колледж значительно меньших масштабов (позже его переименовали в Крайст-Чёрч (Christ Church), а школу в Ипсвиче снесли: от нее остались одни ворота.