Kitobni o'qish: «Оружие в истории. От пращи до ядерной бомбы»

Name: Оружие в истории. От пращи до ядерной бомбы
Author: Джон Фуллер
ISBN: 978-5-9524-6374-5

Джон Фуллер

Shrift:

Пер. с англ. А.С. Цыпленкова

* * *

Посвящается полковнику Л.А. Кодду, предложившему идею этой книги

Введение

В 595 г., когда западный мир был поглощен «темными веками» раннего Средневековья, папа римский Григорий I Великий (р. ок. 540, папа римский в 590–604 гг. – Ред.) писал патриарху Константинопольскому следующее: «Наступает последний час. Чума и меч безумствуют в мире. Нация восстает против нации, сотрясается вся основа бытия».

И все же в то анархическое время размах уничтожения был незначителен, если сравнить его с тем, что мы видим сегодня, и временами даже самые варварские воины задумывались над тем, стоит ли обесчещивать свое имя действиями, которые позже стали происходить сплошь и рядом. Например, когда в 546 г. король остготов Тотила занял Рим (ранее отбитый у готов восточноримскими войсками) и по военным причинам был готов сжечь этот город и «превратить его в пастбище для овец», восточноримский полководец Велисарий обратился к нему со следующим письмом: «Прекрасные города – слава великих людей, ставших их основателями, и наверняка ни один мудрый человек не захочет, чтобы о нем вспоминали как о разрушителе городов. Но из всех городов под солнцем Рим по праву признан величайшим и самым прославленным. Не один человек, не одно столетие возвышали его величие. Длинная череда царей и императоров, объединенные усилия некоторых из самых благородных людей, немалое время, щедрая трата богатств, самые дорогие материалы и самые искусные мастера мира – все соединилось, чтобы создать Рим. Медленно и постепенно каждый проходивший век оставлял здесь свои монументы. Поэтому любой акт безумной жестокости против этого города будет рассматриваться всеми людьми во все века как несправедливость: теми, кто ушел до нас, потому что это сотрет с лица земли памятники их величия; теми, кто придет после нас, потому что самое прекрасное зрелище уже не будет им принадлежать и они не смогут им любоваться. Помни также, что эта война закончится либо победой императора (Юстиниана I, р. 482 или 483, правил в 527–565. – Ред.), либо твоей. Если победителем окажешься ты, каким великим должно быть твое наслаждение оттого, что ты сохранил самую драгоценную жемчужину в своей короне. Если же тебе выпадет судьба побежденного, велика будет тебе благодарность от победителя за то, что ты сохранил Рим, в то время как его разрушение не оставит никакого места любой твоей мольбе о пощаде и гуманности. И наконец, встает вопрос: а что ты оставишь после себя в истории: будут ли тебя помнить как хранителя или как разрушителя величайшего го рода мира». (После ряда успехов Тотила был разбит в 552 г. при Тагине, где был смертельно ранен. – Ред.)

Примечательно то, что к собственной невыгоде дикий гот внял этим увещеваниям и оставил Рим неразрушенным. Как много руководителей государств во времена Второй мировой войны стремились пощадить Лондон или Берлин? Ни один!

Действительно, раннее Средневековье начинает источать свой мрак, так что мы можем сделать сравнения. А вот еще один пример. В 503 г., когда Хлодвиг, король франков (р. ок. 466 – ум. 511, король с 481 г., в 486 г. принял христианство. – Ред.), этот совершеннейший варвар, победив алеманнов, угрожал стереть их имя с лица земли, Теодорих, король остготов, тоже полуварвар (р. ок. 454 – ум. 526, король остготов с 493 г., в этом же году завоевал Италию, основав здесь королевство остготов (пало в 552–554 гг. под ударами восточных римлян). – Ред.), написал ему следующее: «Послушай совета того, у кого большой опыт в делах такого рода. Мои войны имели успешный исход, когда при их завершении царила умеренность».

Как много современных государственных деятелей верят в умеренность? Ни один.

В 544 г., когда гарнизон и жители Тиволи (к востоку от Рима) были вырезаны при необычно жестоких обстоятельствах, мы находим свидетельство, написанное Прокопием Кесарийским (р. в конце V в. – ум. ок. 562, крупнейший восточноримский (византийский) историк, автор «Истории войн Юстиниана с персами, вандалами и готами» в 8 книгах и др., с 527 г. был советником и секретарем полководца Велисария. – Ред.): «Готы убивали всех жителей с местным священником таким образом, который я не стану описывать, ибо знаю, что не могу оставлять свидетельств бесчеловечности для последующих веков». Какой журналист сегодня может отличаться подобной брезгливостью? Кто из легиона военных корреспондентов не передавал раньше конкурентов сообщения о резне, выделяя подробности, чтобы вызвать у своих читателей самую последнюю садистскую дрожь?

И так на протяжении всей последующей истории варварство любого времени блекнет перед последующими зверствами. В 1631 г. во время жестокой Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. Тилли осадил и взял Магдебург, 30 тысяч жителей которого были перебиты (по другим данным, 5 тыс. жителей (из 30 тыс.) победители все же пощадили. – Ред.). В 1943 г. Гамбург бомбардировками был превращен в руины, а его жители также погибли, ибо мы читаем: «Центр Гамбурга был древним; он состоял из узеньких улочек и домов, которые плохо приспособлены, чтобы устоять перед нашими „блокбастерами“ и зажигательными бомбами. Во время одного из наших сосредоточенных налетов примерно одна квадратная миля центра города была охвачена пламенем. Очевидцы говорили, что это массовое сожжение было настолько страшным, что воздух засасывался внутрь из-за периметра огня. Многие погибли от удушения или сгорели в этом жутком пекле. Другие утонули – сами бросались в реки и каналы, которые протекают через город. Несколько дней спустя, когда отрыли подвалы сгоревших домов, там обнаружили тысячи погибших в таком состоянии, будто их жарили в печи».

Одна большая разница между этими двумя зверствами состоит в том, что в 1631 г. резня в Магдебурге вызвала содрогание от ужаса во всем христианском мире, в то время как в 1943 г. бойня в Гамбурге была воспринята с возгласами радости в Англии, так же как разрушение Ковентри в 1940 г. было принято в Германии. (Правда, масштабы несопоставимы. В Ковентри погибло (за 1940–1942 гг., 41 налет) 1236 чел., а в Гамбурге только 25 июля – 3 августа (операция «Гоморра») было убито свыше 50 тыс. чел. и ок. 200 тыс. ранено. – Ред.)

В Тридцатилетней войне, когда Густаву II Адольфу (р. 1594 – убит в 1632 г., шведский король в 1611–1632 гг.) предложили разрушить герцогский дворец в Мюнхене, он не только с возмущением отверг этот совет, но и принял особые меры ради защиты этого сооружения. В 1944 г. этот дворец стал грудой развалин.

Почему я свел эти несколько событий во введении к книге об оружии? Потому что, если мы вдумаемся, именно изобретательный гений человека опустил значение моральных ценностей. От копья и стрелы до бомбардировщика «Суперкрепость» и боеголовок ракет – страсть к уничтожению поначалу медленно, а затем с ужасной скоростью захватывала человека.

С первого кремневого топора и изогнутого лука она переродилась в чудовище Франкенштейна, последующую изобретательность, которая уничтожает результаты труда самого человека, его культуру, его цивилизацию, прошлое, настоящее и будущее.

Машины, порожденные разумом человека, из-за человеческого преклонения перед ними превратили самого человека в часть механической системы. Машины нахлынули на нас, и почти каждая является потенциальным орудием войны. Мы восхищаемся подвижностью, мощью и точностью машин, а также теми вещами, которые они нам дают, и доходами, которые мы обретаем с их помощью. И все же до сих пор не изучено, как машины и механизмы влияют на нас, живых существ. Воистину было сказано, что «мы оказались в лабиринте машин» и что в результате утратили понимание места человека в этой вселенной.

В этой книге я не ставил цель решить грандиозную проблему «демеханизации» человека, – хотел лишь исследовать вопросы, проблемы, с которыми борется человек, и как сквозь века эти вопросы влияли на историю.

Правильно это или нет, но я не верю в то, что война может быть исключена из человеческой практики, потому что это неотъемлемая часть жизни; ибо жизнь в своем широчайшем смысле есть перемещающийся результат разрушительных и созидательных качеств. И поэтому я не верю, что можно ограничить человеческую изобретательность, и, как следствие, все запреты на разработку оружия окажутся бесполезными. Во что я верю, так это в то, что войну можно ограничить, потому что история явно демонстрирует, что обычно так и бывает. И все-таки я считаю, что человек настолько слеп в своих собственных интересах, что он никогда не станет ограничивать войны до тех пор, пока возможная катастрофа не станет настолько громадной, что будет угрожать неизбежным уничтожением всего и всех.

В течение последних 2 тысяч лет были испробованы четыре весьма различные системы ограничения войн, и в каждом случае с заметным успехом. Первым был Pax Romana, установивший общую культуру во всем латинском мире. Его принципом была интеграция, основанная на общей армии, общем языке, общем гражданстве, общих законах, общей валюте, общих мерах веса и систем измерений и т. д., и последним, но немаловажным элементом была великолепная сеть дорог. Хотя гражданские войны были часты, они почти всегда ограничивались конфликтами между фактическими и будущими «цезарями», в которых народ империи принимал малое участие или вообще никакого. Во-вторых, существовала средневековая, или христианская, система, сформировавшаяся в муках в раннем Средневековье. Ее принципом было ограничение войн, основанное на религиозных санкциях и феодальных привилегиях. Хотя частные войны были нередки, крупные войны были исключением, а не правилом. В-третьих, существовала королевская система, или система XVIII в., которая возникла из ужасов Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. (Так, Германия, на территории которой велись основные боевые действия, потеряла две трети (по другим данным, три четверти) населения. Население Чехии тогда же уменьшилось в несколько раз. – Ред.) Ее принципом было поведение, основанное на правилах, обычаях и законах ведения войны. Хотя крупных войн было в избытке, опустошение и необоснованное кровопролитие были в целом под контролем. В-четвертых, и в итоге, появился Pax Britannica. Его ведущим принципом был баланс сил, основанный на превосходстве (превосходство Англии было только на море, но в конце XVII и конце XVIII в. (1780–1782), и оно едва не рухнуло. Правильно было бы говорить о превосходстве островного положения. – Ред.), и в дни своего расцвета – в XIX в. – он локализовал войны, а поэтому не позволил им приобрести континентальные или всемирные масштабы.

С момента создания Pax Britannica не было ограничительной системы, и это не совпадение, что из-за этого мир стал свидетелем двух самых опустошительных войн в своей истории.

Казалось бы, что следующую ограничительную меру следует искать в создании некоторой международной или наднациональной полицейской власти. Если так, то я считаю, что ее постигнет неудача, поскольку неизбежным результатом станет то, что вначале полицейские поссорятся, а потом станут драться между собой. Стоит ли говорить, что расстрельные команды проблему не решат, так как менталитет расстрельных команд лежит в основе всех неприятностей.

Так в чем же тогда решение? Я полагаю, что поскольку век, в котором мы живем, – прежде всего это век науки, то войну необходимо изучить научным способом, а это означает, что необходимо выявить ее причины до того, как предлагать средства лечения. В действительности проблема лежит не в политической, юридической или военной плоскости, а носит патологический характер, вроде любого обычного заболевания.

Поскольку война – это результат больного состояния мирной атмосферы, как же тогда полицейские силы собираются устранить или ограничить распространение этого заболевания? Вполне очевидно, что они не могут предписать мирный яд для инъекций в военные раны, что автоматически делает третью мировую войну неизбежной. И в этом случае понятно, что научная разработка вооружений приведет к тому, что новая война станет в несколько раз более разрушительной, чем Вторая мировая.

Война уже почти превратилась в некую вещь в себе – то есть действие разошлось с самой идеей мира, – имея своей единственной целью уничтожение. Сегодня это становится все более и более очевидным, потому что любой тип зверств оправдывается из военных соображений. Однако война может считаться разумной лишь тогда, когда на нее смотрят как на политический инструмент, инструмент, служащий политике, который должен основываться на моральных принципах. Если это так, то политика требует, чтобы мир, к которому стремятся, стал лучшим миром, нежели тот, что был, когда разразилась война; потому что если это будет худший мир, тогда морально война является проигранной, какой бы серьезный урон ни был нанесен врагу. Поэтому давайте всегда держать в уме слова, выгравированные на постаменте статуи генералу Шерману (1820–1891, видный полководец северян в Гражданской войне в США в 1861–1865 гг., в 1869–1883 гг. командующий армией США. – Ред.) в Вашингтоне: «Законная цель войны – более совершенный мир».

Пока писал эту книгу, я прочел, что по военным соображениям было необходимо уничтожить Дрезден – один из величайших культурных центров не только в Германии, но и во всем мире. Если это так, то было бы логичным полагать, что в военное время ради военных нужд все и вся, независимо от его фактической ценности либо для достижения немедленного мира, либо для будущего человечества, может быть справедливо уничтожено. Такая логика сродни сошедшему с ума Джаггернауту (слепая и непреклонная сила – от санскритского Джаннагатха – одно из имен Кришны в индуизме. – Ред.), ибо во имя войны она оправдывает и поощряет любую жестокость и любое уничтожение. Она тотальна в своем безумии. Воюющие державы уже несколько раз погружались в такие бездны позора, что временами они отказывались уступать своим противникам и прибегали к пыткам пленных для того, чтобы добиться от них раскрытия военных секретов.

Так чего же, в конце концов, потребует военная необходимость? Поголовной резни народов! И что подумают будущие поколения о совершении этих ужасов? То, что думали последующие поколения о гуннах, вандалах, готах, лангобардах, турках-сельджуках и монголах.

И в этом ужасающем распаде морали оружие играло большую роль. Хотя оружие создается человеком, именно оно наделяет его мощью для уничтожения, и именно оно схватило за горло своего производителя.

Поэтому если я прав в своем убеждении, что ограничение войны – это патологическая проблема, то для тех, кто заинтересован в будущем мире на земле, это краткое эссе о влиянии оружия на историю представит некоторый интерес и, возможно, определенную ценность.

Глава 1
Оружие и история

«Война в своем буквальном значении, – писал Клаузевиц (1780–1831, немецкий военный теоретик и историк, генерал-майор прусской армии. Участвовал в войнах с Францией в 1806–1807, 1812–1815 гг. (в 1812–1814 гг. на русской службе). – Ред.) в труде „О войне“, – это бой… Необходимость воевать очень скоро привела людей к специальным изобретениям, чтобы обратить заложенные в них преимущества в свою пользу: в результате способ ведения войны претерпел огромные изменения; но как бы она ни велась, ее концепция остается неизменной, а сражение – это то, что составляет войну… Сражение определяло все, что относится к оружию и снаряжению, а они, в свою очередь, изменяли способ ведения военных действий; поэтому между этими двумя элементами существует взаимосвязь».

Здесь включена вся технология войны: с одной стороны, инструменты, а с другой – их использование. Первое охватывает вооружения и их организацию, второе – операции и политику. Куинси Райт (1890–1970, американский политолог, исследователь войн. – Ред.) описывает технологию войны как «искусство подготовки военных инструментов для того, чтобы справиться, причем наименьшей ценой, со всеми возможными врагами и использовать имеющиеся военные инструменты в самых эффективных сочетаниях против фактического врага». И к этому он добавляет: «С точки зрения подготовки технология – это проблема типа оружия, материала и организации. С точки зрения использования – это проблема мобилизации, стратегии и тактики».

Хотя в самом обширном смысле слово «оружие» включает в себя все принадлежности войны – морские, сухопутные и воздушные вооруженные силы нации, – в этой работе я собираюсь придерживаться его более ограниченного значения – а именно вооружений и вспомогательных средств, с помощью которых ведутся сражения и войны. «Военный инструмент, – дает определение Куинси Райт, – это материал или социальная общность, используемые государством для уничтожения или контроля путем угрозы или насилия над другим государством или для того, чтобы отразить подобное разрушение или контроль». А контр-адмирал Брэдли А. Фиске (1854–1942, видный теоретик развития ВМС США. – Ред.) пишет так: «При использовании для защиты или нападения любое средство становится оружием – оружие есть просто инструмент для военной цели». Лично я предпочитаю даже более ограниченное определение – а именно инструмент с ударной мощью. Так что щит или шлем – не оружие, несмотря на то что являются средствами защиты; точно так же корабль, танк или самолет сами по себе – не оружие, потому что они – не более чем суда или движущие средства для перемещения оружия. Тем не менее разграничительные линии между ударом, защитой и перемещением очень расплывчатые, и поскольку механизация ударной мощи оружия продолжается, то и эти границы становятся все более слабыми.

Для того чтобы проследить развитие вооружений, проще всего будет начать с начала, с боя между двоими невооруженными людьми – то есть между бойцами, чье единственное оружие – их руки, ноги и зубы. Сразу же станет видно, что защита, удар, удержание и передвижение – это тактические элементы боя. К ним можно добавить моральные элементы (волю, стойкость и способность запугать), а позднее, когда бойцы примутся бросать камни, – экономический элемент снабжения: вначале снабжение метательными средствами (боеприпасы), потом людьми и, наконец, продовольствием.

В свою очередь, эти элементы можно наделить «ударной мощью»; потому что дух врага можно подорвать криками, вызовом и актами рассчитанной жестокости, а его желудок – разрушениями, опустошением и блокадой.

Имея это в виду, интересно отметить, что, например, в XI в. анафема, отлучение от церкви и запрет на причащение – все это виды морального оружия – были по своей «ударной мощи» куда более страшными, чем оружие общепринятого типа, и что в войне 1914–1918 гг. организованная Антантой блокада была самым мощным из всех использовавшихся «вооружений», приведших к коллапсу Германию и ее союзников.

Безоружный человек тактически куда хуже оснащен, чем многие из животных, будь то травоядные или плотоядные. У него нет ни силы быка, ни шкуры носорога, ни зубов и челюстей тигра. И все-таки он победил их, потому что более разумен. Как показала борьба с животным миром, как только человек принялся делать оружие, он своей ловкостью и умением превзошел даже самых свирепых из диких животных; на конец оставим плодовитых – кролика, крысу, кровососущих и бактерий, – а не могучих, как его самые страшные враги. Даже сегодня наука, созданная человеком, все еще не может справиться с ними. Так что по-своему воспроизводство (плодовитость) – это тоже оружие, и притом такое, которое обладает самой высокой способностью к выживанию.

Принимать ли библейскую историю или теорию Дарвина о происхождении человека – большой разницы нет, ибо, Адам ли проживал в Эдеме или человекообразная обезьяна в джунглях – в любом случае они были невооруженными, – без своего превосходящего разума – его высшего оружия – человек мог не выжить. В свою очередь, его тактическая слабость должна была стимулировать его хитрость, заставляя развиваться, пока из оборонительного существования жертвы человек не смог перейти к наступательной жизни охотника. Как заметил Томас Карлейль (1795–1881, британский публицист, историк и философ, выдвинул концепцию «культа героев» – единственных творцов истории. – Ред.): «Дикий анимализм – ничто, изобретательный спиритуализм – все». Поэтому я считаю, что Анри Бергсон (1859–1941, французский философ, представитель «интуитивизма и философии жизни». – Ред.) был прав, приписывая появление человека – человеческого существа – «к периоду, когда было изготовлено первое оружие, первые инструменты». И Карлейль придерживается того же мнения, когда в Sartor Resartus вкладывает в уста воображаемого профессора такие слова: «Человек – это животное, пользующееся инструментами… самое слабое из двуногих! Для него сокрушителен вес в три квинтала (мера веса, метрический квинтал равен 100 кг, неметрический британский квинтал равен 45,36 кг (100 английских фунтов) и др. – Ред.); молодой бычок на лугу швырнет его в небо, как какую-нибудь тряпку. Тем не менее он может использовать инструменты, может изобретать инструменты: с их помощью гранитная скала превращается перед ним в легкую пыль; он придает форму расплавленному железу, как будто это какая-то мягкая паста; моря – это его гладкая скоростная дорога, ветер и огонь – его неутомимые боевые кони. Нигде не найдешь его без инструментов в руках; без инструментов он – ничто, с инструментами он – все».

Так что же тогда было его первым инструментом и оружием? – ибо вначале индустрия и война были одним целым, как и сегодня, когда снова склоняются к единству. Как Льюис Мамфорд (1895–1990, американский историк, социолог и философ техники. – Ред.) утверждает в своем труде «Техника и цивилизация», многие полагают, что «первым эффективным инструментом… должен быть камень в человеческой руке, выполняющий функцию молотка». Однако есть и возможная альтернатива. Предшествовало ли появление огня ручному каменному молотку? И еще, не спускались ли Тор и Прометей с небес рука об руку? – потому что соударение нескольких камней друг о друга – это самый простой способ извлечения искры. Как пишет доктор Николаи: «Не домашние животные, а огонь – вот что делает человека властелином мира. Когда человек впервые заставил солнечную энергию, хранящуюся в растениях, взорваться и зажечь огонь, он открыл для себя новый источник мощи, и это придало ему такой головокружительный толчок к превращению энергии, что мы вполне имеем право говорить о том, что дела приняли новый оборот, и датировать обретение власти над природой моментом овладения первым огнем». Мамфорд пишет во многом то же самое: «Прометей – тот, кто принес огонь, – стоит у начала человеческих завоеваний: ибо огонь не облегчил переваривание пищи, но его пламя отгоняло хищных животных, а в тепле, окружавшем огонь в холодные времена года, стала возможной активная социальная жизнь вместо скучивания в стадо и безделья в зимнюю спячку».

Есть и альтернатива. В течение десятков тысяч лет первобытный человек наверняка наблюдал таких землеройных животных, как зайцы, выскакивающих и прячущихся в свои норы. Это могло привести к выкапыванию нор своими руками или с помощью морских раковин, камней и кусков костей либо обломков дерева для того, чтобы поймать в ловушку дичь.

Таким образом, имеем три возможных источника происхождения инструмента или оружия – молоток, огонь и лопата. Нельзя сказать, что именно из них может претендовать на приоритет, и все же все три их функции – ударять, жечь и устраивать ловушки – со времени своего появления неуклонно и ускоренно развивались в войне.

Как только появились инструменты и оружие, невозможно представить себе, чтобы какое-либо племя или народ долгое время оставались невооруженными, ибо без оружия члены этих сообществ были бы очень скоро истреблены. Это означает, что быть вооруженным значило быть наделенным способностью к выживанию – условие, которое до сих пор остается в силе и которое, как мы увидим, глубоко повлияло на историю.

Далее, как только племена вооружились – то есть завладели инструментами, – уже можно было поддерживать внутри их закон и порядок. Как писал Макиавелли (1469–1527, итальянский мыслитель, историк и писатель. Наиболее известный труд – «Государь», его основная идея – сильная власть в государстве, для упрочения которой допустимы любые необходимые меры, в частности: «Если элита враждебна народу, надо заменить ее элитой, преданной своему народу, ибо элиту заменить можно, а народ заменить нельзя». – Ред.): «Не может быть хороших законов, если нет хорошего оружия, и там, где есть хорошее оружие, там должны быть хорошие законы». Иными словами, оружие стало прародителем полицейской силы, и, чтобы не дать полицейскому повода восстать против порядка, который он защищал, законы, на которых базировался этот порядок, должны быть приемлемы для этого полицейского. Таким образом, скорее с помощью вооруженной силы, чем благодаря сельскому хозяйству, мы уже видим, как человек ступил на путь цивилизации – в направлении установления общества законопослушного, а не только производящего продовольствие.

Веками сельскохозяйственные орудия и военное оружие должны были оставаться идентичными. Эта идентичность не ограничивалась самыми примитивными условиями культуры, ибо в Первой книге Царств (13: 19–21) мы читаем: «Кузнецов не было во всей земле Израильской, ибо Филистимляне опасались, чтобы евреи не сделали меча или копья. И должны были ходить все Израильтяне к Филистимлянам оттачивать свои сошники, и свои заступы, и свои топоры, и свои кирки, когда сделается щербина на острие у сошников, и у заступов, и у вил, и у топоров, или нужно рожон поправить». Так что израильская армия Саула и Ионафана была вооружена плохо: «Поэтому во время войны не было ни меча, ни копья у всего народа, бывшего с Саулом и Ионафаном, а только нашлись они у Саула и Ионафана, сына его» (Там же, 13: 22).

И позже можно найти много параллелей этому событию, потому что в 1940 г., когда великий страх перед вторжением охватил Англию, на его ранней стадии фермерские работники и прочие вооружились вилами, топорами и гаками для обламывания ветвей, чтобы сразиться с германскими парашютистами, коли те спустятся с небес.

Типичный пример вооружения народа в ходе восстания – кратковременное, но весьма драматичное восстание Мазаньелло против испанских властей Неаполя в 1647 г. О нем мы читаем следующее: «Солдаты шли со своими вынутыми из ножен мечами, мушкеты и аркебузы их были взведены, и шли те, кто были вооружен подобным образом пиками и флажками… деревенский народ стремился в город в огромных количествах… вооруженный сошниками, вилами, лопатами, пиками и другими инструментами… Не было там женщин… отставших в своем рвении и пыле: они собрались в огромных количествах, вооружившись кочегарными лопатами, железными клещами, вертелами и другим семейным инвентарем… Можно было увидеть даже самых малых детей с палками и дубинками в руках, угрожающих благородным людям и призывающих своих отцов к битве». (Мазаньелло был убит наемными убийцами, подосланными испанским вице-королем Аркосом, и позже (1648) испанцы подавили восстание. – Ред.)

Из этого можно разглядеть, что многообразие видов потенциального оружия было неисчислимо, потому что в бою можно было использовать все, чем можно было бить, и все, что можно было метать и бросать во врага. Невзирая на это, в практических целях массу всего оружия можно сгруппировать в два главных класса – а именно ударное и метательное (включая метательные устройства), причем первое использовалось для ближнего боя, а позднее и для боев на дальних подступах. Из первого класса наиболее распространенными были дубина (палица), булава, копье, меч, топор, пика и штык, а из второго – праща, метательное копье (дротик и др.), стрела, стрела арбалета, ядро, пуля, бомба и артиллерийский снаряд. Одно можно называть индивидуальным или одиночным оружием, оружием, чья ударная сила происходит от человеческих мускулов; другое есть дуалистическое оружие, которое приводится в движение механической или химической энергией – натяжением, скручиванием и взрывом. Хотя есть некоторые виды оружия, которые не попадают ни в один из этих классов, например лассо, болас (приспособление для ловли скота) и трубка для запуска отравленных стрел, две главные вторичные группы таковы: 1) огонь, удушающие вещества и яды; 2) капканы, западни, силки, сети и подкопы. Грубо говоря, одни можно называть «химическим оружием», а другие – «оружием военной хитрости».

Мощь и ограничения, присущие большинству из этих инструментов войны и, более конкретно, одиночному и дуалистическому оружию, можно классифицировать под следующими заголовками: 1) радиус действия; 2) ударная мощь; 3) точность прицеливания; 4) плотность огня; 5) портативность¹. Эти термины можно охарактеризовать следующим образом:

1. Радиус действия. Чем больше досягаемость или диапазон воздействия оружия, тем быстрее можно ввести в дело его ударную мощь.

2. Ударная мощь. Чем больше ударная мощь оружия, тем более эффективным будет наносимый удар.

3. Точность прицеливания. Чем точнее можно нацелить оружие – то есть бросить или запустить, – тем вероятнее будет поражение цели.

4. Плотность огня. Чем больше число наносимых ударов, запущенных снарядов или ракет в данный отрезок времени, тем большим должен быть эффект.

5. Портативность. Чем легче переносить, буксировать или перемещать оружие или орудовать им, тем быстрее оно будет приведено в действие².

Из них первую можно назвать доминантной характеристикой – то есть характеристикой, которая доминирует в бою. Поэтому роли, которые играют все другие виды оружия, следует привязывать к доминирующему виду. Иными словами, оружие с наивысшим радиусом действия должно рассматриваться как центральный фактор в комбинированной тактике. Таким образом, если группа воинов вооружена луками, копьями и мечами, то ее тактика должна формироваться вокруг стрелы; если пушкой, мушкетами и пиками, тогда вокруг пушки; а если самолетами, артиллерией и винтовками, то вокруг самолета.

Доминирующее оружие не обязательно должно быть более мощным, более точным, более смертоносным или более портативным. Это оружие, которое за счет его превосходящего радиуса действия может быть приведено в действие первым и под защитным прикрытием которого все другие виды оружия в согласии с их, соответственно, мощью и ограничениями могу быть введены в бой. Далее, чем выше ударная мощь, точность наведения, плотность огня и портативность, тем более доминирующим становится это оружие. Так, поскольку сегодня из всех видов оружия бомбардировщик обладает наибольшим радиусом действия и потому, что его ударная мощь огромна, а портативность велика, он является доминирующим оружием. Обозначим против этих достоинств следующие ограничения: низкая точность прицеливания и низкая плотность огня самолета как защитника этого оружия. Второй фактор возникает из-за предела бомбовой нагрузки, потому что самолет, как только его бомбы сброшены, должен возвращаться на свою базу для перезагрузки. Если преодолеть эти недостатки, тогда самолет стал бы тем, что мы именуем «главным оружием» – то есть оружием, обладающим монополией на боевую мощь. Время от времени такое оружие появлялось, но его эффективное царствование обычно было коротким. Так, мы увидим, что «греческий огонь», пушка, броненосец и винтовка в некоторых обстоятельствах либо достигли, либо почти подошли к своему идеалу.

Эти характеристики мощи оружия необходимо держать в уме, когда дело касается тактики – то есть комбинированного применения оружия. Это использование привносит проблему защиты, удержания – способности стоять твердо или остановить врага, а также проблему передвижения.

Будучи безволосым и практически не имея шкуры, из всех животных человек – наименее защищенное существо, и, поскольку в течение очень продолжительного времени он был объектом охоты, а не охотником, его проблема защиты намного старше эры изобретения оружия.

Делая себя невидимым, добывая свою пищу в ночное время, живя в пещерах и на деревьях, развивая голос, а затем и слова как моральное оружие и одеваясь в шкуры, человек тем самым использовал все эти приемы как свои первые защитные средства.

Поскольку он жил в состоянии непрерывной войны, ему приходилось постоянно быть в готовности к бою, а жизнь проходила в режиме постоянной обороны. Поэтому его первой деревней было защищенное поселение, построенное на болоте, на острове, на краю озера или на вершине холма. Позднее человек стал окружать свои поселения стенами, строить замки, крепости, Великие Китайские стены и линии Мажино. Он делал это ради того, чтобы прочно стоять и тем самым отражать своего врага до тех пор, пока не кончится запас продовольствия или пока он сам не будет готов воевать за пределами укреплений. Таким образом, недоступная деревня, обнесенное рвом поселение, город за стенами и, наконец, укрепленная страна стали не только военными базами, но и центрами цивилизации.

Эта защитная идея переносится и на поле брани: поначалу, несомненно, в форме палки или свежей шкуры, использовавшихся для того, чтобы отражать удары, а позднее, когда появляются разные инструменты – при изготовлении щитов, шлемов и, наконец, доспехов, пока мы не дойдем до средневекового воина, покрытого броней с головы до ног (cap-à-pie) – некий человеческий аналог южноамериканского броненосца или океанического ракообразного лобстера, – и еще позже – до танка.

Вряд ли стоит доказывать, что при равенстве всех других параметров человек, вооруженный только мечом, не может соперничать с человеком, вооруженным мечом и щитом. Это просто значит, что защищенная наступательная мощь превосходит незащищенную наступательную мощь. Только необходимо перенести этот трюизм на шаг вперед, чтобы понять, что, когда отряд людей заменяет одинокого бойца, если он будет разбит на две группы – одна наступательная, а другая – оборонительная, последнюю можно организовать в оборонительную базу для первой, чтобы было откуда действовать – то есть своего рода «гавань», из которой можно отправляться и в которую можно возвращаться. Таким образом, устанавливается первичное тактическое деление между бойцами: они делятся на тех, кто может лучше наносить удары, и на тех, кто может лучше отражать их. Одна группа бьет, а другая защищается; одна перемещается, а другая отстаивает свои позиции.

Как досягаемость или радиус действия – доминирующие характеристики наступательного оружия, так скорость и мобильность в нападении являются доминирующими параметрами самого наступления. Процитируем генерала Ллойда:

«Первая проблема тактики должна быть в следующем: как можно расставить заданное количество солдат, чтобы они могли передвигаться и действовать с наибольшей скоростью; ибо от этого, главным образом, зависит успех всех военных операций.

Любой армейский командир в бою может всегда предчувствовать передвижения менее быстрого противника и вводить в бой большее количество солдат, чем может иметь в данном месте противник, хотя и уступая в численности. Это в целом должно принести решительный и гарантированный успех».

Первое радикальное изменение в мобильности пришло с приручением лошади и ее использованием в войне либо в качестве тягловой силы в боевых колесницах и снабженческих повозках, либо в качестве ездовых лошадей в кавалерии. Как мы увидим далее, эта инновация совершила революцию в военном деле, ибо вручила военачальнику две различные группы бойцов: подвижную силу для оказания давления на противника и стабильную силу, чтобы оказать сопротивление противнику. Из этого события фактически проистекает и другое: мобильная сила разделилась на два отряда: поисковый и ударный, а стабильная сила – тоже на два отряда: сдерживания и защиты. До недавних пор эти группы были представлены легкой кавалерией, тяжелой кавалерией, пехотой и артиллерией; сегодня это – авиация, танки, пехота и артиллерия, включая «летающую артиллерию», то есть бомбардировщики.

Движение названо «душой войны», что есть правда, ибо движение так же связано с организацией, как радиус действия с мощью, – это основополагающий элемент. Таким образом, когда энергия, благодаря которой совершались военные передвижения, вырабатывалась мускульной силой, потому что мускульная энергия лошади больше, чем человека, тактическая организация строилась вокруг этого животного. Это оставалось аксиомой в течение всего того времени, пока радиус действия и плотность огня были ограничены, и только с введением нарезной винтовки сдерживающая мощь пехоты стала настолько большой, что кавалерийские атаки прекратились, потеряв смысл. Когда это произошло, что имело место в XIX в. (в ХХ в. вплоть до Второй мировой войны конница ограниченно применялась, но в основном для развития успеха после прорыва обороны противника. – Ред.), тактическая организация стала затухать. Она была основана не на мощи ради движения, а на способности ударить; поэтому плотность огня для военного организатора стала всем и вся.

Приход двигателей внутреннего сгорания ввел в практику новый источник энергии, во много раз более мощный, чем та, которой обладали человек и лошадь. И с военной точки зрения столь же важным стало изобретение замкнутой гусеничной ленты, потому что это позволило транспортному средству с двигателем внутреннего сгорания перемещаться во всех направлениях по сравнительно гладкой земной поверхности. В совокупности со способностью нести броню была создана «пуленепробиваемая лошадь», называемая танком, и так как его мощь движения была намного больше, чем у пехотинца, вся существовавшая военная организация должна была моделироваться вокруг него, танка. Таким образом, если бы военный организатор следовал этой жизненно важной идее задолго до того, как разразилась Вторая мировая война, он бы сконструировал не только танки – боевые пуленепробиваемые вездеходные машины, – но также и вездеходные машины для снабжения. Он бы не просто подумал о том, чтобы таскать артиллерию с помощью бронированных или небронированных тракторов, но и установил бы свои пушки на пуленепробиваемые гусеничные машины. Далее, он бы пересадил в подобные машины свою пехоту. Короче, он создал бы свою новую модель армии вокруг двигателя внутреннего сгорания, брони и гусениц, как армии мускульного века войн создавались с ориентиром на лошадь, доспехи и колесо.

Как мы увидим дальше, этого сделано не было, потому что люди еще не догадывались, что движение – это главный элемент организации.

Таковы в нескольких словах ингредиенты оружия – мощь и ограничения оружия и организаций, в которых они выражаются. Поэтому от них я теперь перейду к общему влиянию оружия на историю.

В этой проблеме самым первым надо признать, что цивилизации имеют циклический и повторяющийся характер. Поэтому от них я перейду к главному влиянию оружия на историю. Хотя каждая из цивилизаций обладает индивидуальностью, все они проходят через схожие фазы рождения, роста, упадка и дезинтеграции, в каждой из которых война играет доминирующую роль. Как отметил Куинси Райт, «в то время как животная война потребовала сотни тысяч лет, чтобы породить важные эволюционные изменения, цивилизованная война породила заметные перемены в течение веков – изменения, которые были зафиксированы на этапах цивилизации. Эти вызванные войной изменения были прежде всего связаны с этапами цивилизаций, в рамках которых они имели место быть. Все цивилизации не отказывали себе в войнах, находясь в молодом, зрелом и старом возрасте. Главной функцией войны, очевидно, было обеспечить эти чередования в жизни цивилизации».

Поначалу война объединяет народ, но в итоге она людей разъединяет. До тех пор пока является инструментом перемен, она, как плуг, вспахивает социальную почву и тем самым создает более плодородное поле для перемен, которые в нем прорастут. Поэтому чем продолжительнее и чем деструктивнее война, тем масштабнее перемены, которые следуют за ней. Но когда за каждым изменением следует война, то в конечном итоге возникает военное царство, в котором господствует военный образ мысли. Тогда политика становится инструментом войны, ибо, как отмечает Мамфорд, «в процессе своего превращения в хозяина солдат помогает создать расу рабов». Перемена – то есть рост – это в конце – на завершающей стадии устанавливается упадок, за которым следует дезинтеграция. Такова основа, на которой плетется ткань вооружения.

От циклов цивилизации я обращусь к истории, к непрерывной и бесконечной истории, в которой эти циклы – всего лишь главы, и, изучив ее, попытаюсь продемонстрировать влияние, которое оказывало оружие в ходе исторического развития.

При просмотре истории как единого целого или любого исторического периода первое, что замечаешь, – это тот факт, что события объединяются двойственным лейтмотивом – мира и войны. Далее, за немногими исключениями, мир – это чуть больше, нежели период зарождения и приготовления к войне. Это было замечено многими историками и философами, и, в частности, Уильямом Джемсом (1842–1910, американский философ и психолог, один из основателей прагматизма. – Ред.). «Каждый современный словарь, – пишет он, – должен извещать, что понятия „мир“ и „война“ означают один и тот же предмет, то потенциальный, то действующий. Можно даже справедливо утверждать, что интенсивная, резкая, агрессивная подготовка какой-то нации к войне есть настоящая война, постоянная, непрекращающаяся; и что битвы – это только вид общественной проверки мастерства, обретенного в течение „мирных“ интервалов».

Второе, что поражает нас, – это характер изменений войны при гражданском прогрессе и убеждениях, развивавшихся из основополагающей идеи в каждом культурном цикле. Так, во времена Средневековья война предписывалась и обозначалась религией, в основе которой был духовный мир, в то время как сегодня она определяется наукой, в основе которой лежит материальный мир.

И третье, что нас удивляет, хотя поначалу не столь очевидно, – это то, что как война изменяется через прогресс в гражданской сфере, так и гражданский прогресс также меняется под влиянием войны – между ними существует взаимная связь. Далее, война – это один постоянный фактор в своих изменениях, потому что будет ли изучаемый период преимущественно религиозным, коммерческим или индустриальным, какой бы ни была его политическая и социальная система, война в нем всегда присутствует. Можно иметь перед собой все возможные общества – теократическое, атеистическое, плутократическое, коммунистическое, демократическое, автократическое и т. д., но до сих пор не удалось отыскать ни единого общества без войн. И опять, в то время как религиозные, политические, экономические и моральные системы не только изменяются, но и временами полностью исчезают (хотя меняется и военная система), война не исчезает никогда. За исключением коротких периодов истощения сил, эволюция оружия и средств ведения войны была непрерывной и прогрессивной, то есть не стояла на месте. Кроме того, изобретательность, всегда стимулировавшаяся войной, дошла до того, что стала воспитывать культуру. По этому поводу Мамфорд сказал: «Как далеко мы зайдем, демонстрируя факт, что война стала главным распространителем машин?»

Если мы взглянем на свидетельства деятельности человека, периоды мира и войны идут один за другим быстрой и закономерной чередой. Обычно они выглядят как бурные всплески и затишье на поверхности социального океана, и все-таки время от времени внезапный торнадо конфликта сталкивается с мировым кризисом, революционным по своим результатам. Эти всемирные штормы возникают не только благодаря рождению какой-нибудь новой религиозной, экономической или социальной идеи, но временами также благодаря какому-нибудь свежему приобретению в области вооружений. Так, как утверждают Пик и Флер, по всей вероятности, великий кризис в Европе, разразившийся между XV и XIII столетиями до н. э., был вызван приходом из Центральной Азии лошади и меча.

Как заявляют эти два историка, в начале 2-го тысячелетия до н. э. кинжал из меди, использовавшийся в Эгейском регионе, дал начало короткому мечу наподобие кортика, более длинному оружию, и из бассейна Эгейского моря он распространился по всей Центральной Европе. «Кортик имел очевидную ценность для пеших воинов, но верхом на коне рубящее оружие было более полезным, и мы считаем, что у всадников позднего бронзового века кортик уступил место мечу».

Что стало причиной этого огромного потока воинов (индоевропейцев. – Ред.), хлынувших из степей Евразии в Индию, Европу, Месопотамию, Египет и, возможно, Китай, – неизвестно. Согласно одной гипотезе, это произошло из-за климатических изменений, а другая предполагает, что эти воины «научились пользоваться конем, и, когда они объединили это со знанием металла, их мощь в завоевании и организации труда оседлых земледельцев возросла в огромной степени… В поддержку второго предположения говорит подтверждение распространения в это время лошади в Индии, Месопотамии, Египте и Европе… (Индоевропейские (арийские) племена первыми в 4000–2500 гг. до н. э. приручили лошадь в степях и лесостепях между Днепром и Алтаем. Это способствовало их мобильности и дало решающее превосходство над соседними народами, что и привело к быстрому изменению этнического облика Европы, Ближнего и Среднего Востока, Индии, Центральной Азии и др. – Ред.)

Приход лошади в Египет, видимо, был связан с изменением характера этой страны, ее переходом от самодостаточной, автономной экономики к экономике обширной империи с сильными военными и торговыми операциями, которые отличали правление царицы Хатшепсут и фараона Тутмоса III. Соответствующий обмен идеями привел, вероятно, к знаменитой попытке Эхнатона (Аменхотепа IV) основать универсальную религию…

Рост числа конных копьеносцев и меченосцев в Центральной Европе привел к вытеснению молота или боевого топора, являвшихся типичным оружием степняков, доминировавших в горнодобывающем районе Словакии в течение значительного времени. Новое оружие, использовавшееся всадниками, вероятно, представило более широкие возможности для завоеваний и организации, а Венгерский бассейн Дуная стал настоящей плавильной печью ряда культур…»

Хотя многое из сказанного в основном зиждется все-таки на археологических открытиях, но остается гипотетическим, если сравнить с убеждением, что оно несет с собой аналогичный мировой кризис. Так, как мы увидим далее, оружие македонцев вкупе с гением Александра Великого, сокрушив в IV в. до н. э. Персидскую империю Ахеменидов, привело к возникновению эллинского культурного периода и, когда Рим завоевал то, что сегодня представляет Ближний Восток, глубоко повлияло на его судьбу. И к тому же, как мы увидим спустя пять столетий, именно вооружение готов стало одним из главных факторов в гибели старой Западной Европы (Западной Римской империи). Еще позднее именно вооружение Восточной (Византийской) Европы (Восточной Римской империи) обеспечило ее существование вплоть до 1453 г., когда другое новое оружие (скорее подавляющее численное превосходство турок-османов. – Ред.) не только провозгласило ее конец, но также и конец средневековой цивилизации во всей Европе. Наконец, когда мы шагнем в нынешний век, то увидим, что вновь и вновь именно изменения в вооружении радикально революционизировали военное искусство, а в данный момент создают социальные, политические и экономические проблемы, способные трансформировать всю существующую цивилизацию.

Тогда, если война, которая по своей сути есть проблема вооружений, была огромным катализатором в истории, можно задать вопрос: существуют ли такие вещи, как законы, принципы или общие правила, которые руководят развитием мощи оружия? Этот вопрос я и собираюсь сейчас исследовать.

Поскольку вооружение – это материальная субстанция, его развитие, по существу, – это промышленная и научная проблема, проблема как количества, так и качества. Так, например, если две противостоящие силы будут вооружены идентичным оружием, тогда при равенстве других вещей более многочисленная победит менее многочисленную. Этот математический принцип, как мы увидим, соответствовал демократическому веку – веку, последовавшему за Французской революцией, – и был главным фактором роста массовых армий. Это было выражено господином Ланчестером в его книге N-Square Law («Закон n-ной степени»). «Боевая мощь двух противоборствующих сил, – пишет он, – равна, когда равны квадраты количественной силы, умноженные на боеспособность их индивидуальных подразделений». Поэтому «…боевая мощь вооруженной силы может в широком смысле считаться пропорциональной ее численной мощи, умноженной на боеспособность ее индивидуальных подразделений…».

«В качестве примера сказанному выше, – пишет он, – представим себе армию в 50 000 человек, сражающуюся по очереди с двумя армиями численностью соответственно 40 000 и 30 000, к тому же одинаково вооруженных; в этом случае их силы будут равны, так как (50 000)² = (40 000)² + (30 000)². Если, с другой стороны, две меньшие армии получат возможность соединиться, тогда армия в 50 000 станет слабее, ибо боевая мощь противоборствующей стороны, 70 000, уже не будет равной, а фактически станет сильнее почти в два раза – а именно в пропорции 39 к 25».

Вторая часть проблемы, видимо, впервые была четко сформулирована Фридрихом Энгельсом, и, несмотря на его социализм, характер его определения аристократичен; потому что, согласно его утверждению, качество побеждает количество, а не простое большее количество побеждает меньшее – это определение очень хорошо подходит для аристократического века. Энгельс стремился показать, что «сила – это не просто акт воли, но и требование весьма реальных условий перед тем, как она начнет работать, в частности инструментов, из которых совершенный превосходит несовершенный; что, кроме того, эти инструменты надо создать, а это означает в то же самое время, что производитель более совершенных инструментов, обычных вооружений, побеждает изготовителя менее совершенных».

Этот трюизм проистекает напрямую из пяти характеристик вооружений, перечисленных ранее в этой книге; все же, насколько мне известно, Энгельс первым изложил это как фундаментальный принцип в производстве оружия. Хотя очевидно, что мысль, что хорошее оружие предпочтительнее плохого, столь же старая, как и история применения оружия. Прогресс же в производстве оружия широко зависел от случая или отдельного гения – скорее гражданского, чем военного, – значительно больше, чем от коллективной научной работы. «Похоже, – писал лорд Бэкон, – что до настоящего времени люди полагались больше на бородатого козла в хирургии, или на соловья в музыке, или на птицу ибис в некоторых областях физики, или на крышку котелка, которая открывается для артиллерии, или в целом на шанс, или на что-то еще, чем на логику изобретений с помощью науки и искусства».

Если бы это было не по причине отсутствия прогресса у человека, было бы невозможно объяснить, что, хотя такое важное военное изобретение, как уздечка, относится еще к началу бронзового века, тем не менее седла не были известны в Европе до IV в. н. э., а потом оставались без стремян до правления императора Маврикия (582–602). (Седло со стременами изобрели ок. 300 г. до н. э. китайцы, поскольку были плохими наездниками, а с гуннами и другими бороться было надо. Гунны восприняли это изобретение и принесли его после 375 г. в Европу. Наличие стремян давало возможность наносить мощный удар копьем (не считая других преимуществ). – Ред.)

Вообще, только в военное время трудность, которую вполне можно было бы предвидеть, пробуждает изобретательский гений солдата. А потом, как часто бывает, как только опасность миновала, это изобретение забывается. Вот вам пример: в 54 г. до н. э. бритты применяли горячие глиняные ядра для того, чтобы поджечь лагерь Цезаря. В 69 г. н. э. зажигательные снаряды применялись при штурме Плаценции; в 630 г., когда Магомет устроил осаду Таифа (Эт-Таиф. – Ред.), защитники прибегли к помощи нагретых снарядов; в 1579 г. Стефан Баторий, король Польши (Речи Посполитой), ввел в практику раскаленные пушечные ядра, а в 1782 г. плавучие батареи д’Аркона и большая часть испанского флота были уничтожены раскаленными снарядами, которыми их обстреливали батареи Гибралтара. Тем не менее, насколько мне известно, зажигательные снаряды не признавались постоянным оружием войны вплоть до появления авиации.

В Первую мировую войну подобный бессистемный и не продуманный заранее процесс настолько сильно меня поразил, что я изложил свои взгляды на ход развития оружия в официальном документе, озаглавленном «Секрет победы». В нем я писал:

«Орудия или вооружения, если подобрать правильные, формируют победу на 99 %… Стратегия, командование, руководство, мужество, дисциплина, снабжение, организация и все сопутствующие моральные и физические элементы войны – ничто в сравнении с превосходством оружия – в лучшем случае на их долю падает один процент, что делает все возможным…

В войне, особенно в современных войнах, войнах, в которых оружие меняется очень быстро, можно быть уверенным в одном: никакая армия 50 лет назад в любой конкретный момент времени не имела бы ни малейшего шанса против армии, существующей на сегодняшний день… Обратите внимание на следующие примеры:

1. Наполеон был неизмеримо более великим полководцем, чем лорд Реглан; и все-таки лорд Реглан в 1855 г. разбил бы любую армию, которую повел бы против него Наполеон, потому что солдаты лорда Реглана были вооружены штуцерами с пулями Минье.

2. Через одиннадцать лет после Инкермана (в Инкерманском сражении 24.10 (5.11) 1854 г., несмотря на беспримерные мужество и героизм русской армии, превосходство союзников (англичан и французов) в вооружении (штуцера) привело к срыву намеченной цели и большим потерям русских: свыше 10 тыс. против ок. 6 тыс. у союзников. – Ред.) Мольтке разбил бы армию лорда Реглана наголову, но не потому, что был более великим полководцем, чем лорд Реглан, а потому, что его солдаты были вооружены игольчатым ружьем. (Игольчатое ружье (у пруссаков системы Дрейзе) не требовало раздельного заряжания (унитарный бумажный патрон). Это позволяло быстро перезаряжать ружье, в т. ч. лежа. Применение игольчатых ружей Дрейзе в прусской армии в австро-прусской войне 1866 г. явилось одной из главных причин поражения австрийской армии (имевшей штуцера с раздельным заряжанием.). – Ред.)

В нынешнюю войну перед нами был ряд ярких картин, промчавшихся перед нашим носом одна за другой так быстро, что весьма сомнительно, многие ли из нас прочли правильно, что они собой предвещали – а именно что войну выигрывает как раз машинная сила, а не человеческая… что война – это прежде всего вопрос вооружения и что сторона, которая сможет усовершенствовать свое оружие быстрее, – это сторона, которая, скорее всего, и выиграет войну».

Несмотря на этот трюизм, англичане и французы настолько не были расположены мыслить по-научному, что между 1919 и 1939 гг. было сделано очень мало для того, чтобы формировать их армии следуя этой простой истине. В 1940 г. результатом этого стали Дюнкерк и падение Франции.

Даже если бы британцы обладали небольшой качественной армией в треть от того количества, которое было отправлено во Францию, была бы вероятность не получить никакого Дюнкерка и были бы неплохие возможности устроить немцам Седан. (Автор имеет в виду окружение и капитуляцию французской армии Наполеона III в районе Седана в 1870 г. – Ред.) Но если бы у британцев была более крупная армия, в несколько раз превышающая ту, что они высадили, разгром во Франции можно было бы оттянуть, но маловероятно, что его можно было предотвратить в принципе³.

Причина этого отсутствия предвидения состояла в том, что между двумя войнами развитие французской и британской военной мощи было ненаучным: 1) потому что не было понято, что война в западной цивилизации эндемична; и 2) так как, очевидно, французский и английский Генеральные штабы забыли о том, что на протяжении всей истории эволюция вооружений подчинялась закону, который я назову законом военного развития.

Общеизвестно, что человек находится под влиянием своего окружения и что если бы он сознательно не стал к нему приспосабливаться, то оно приспособило бы его под себя без его на то ведома. Это понятие обобщено в законе эволюции, который, попросту говоря, означает, что тем, кто быстрее и идеальнее приспосабливается к материальным, интеллектуальным, моральным и физическим переменам, легче выжить. То же самое применимо к истории военных организаций, являющихся коллективными формациями: цивилизация – это их окружение, и армии обязаны приспосабливаться к ее изменяющимся фазам, чтобы оставаться готовыми к войне⁴.

Когда цивилизация больше зависела от грабежа соседей, нежели от торговли, как это происходило во времена Средневековья, когда дорог мало и к тому же они были не пригодны для колесного транспорта, военная мощь зиждилась на коннице. Когда эту эпоху сменила более стабильная сельскохозяйственная эра, доминирующим родом войск стала пехота. Наконец, после прихода индустриальной революции, когда производство росло и росло и было основано на научных знаниях и изобретательстве, стало заранее известно, что для того, чтобы выжить в войне, армии должны следовать примеру и становиться все более и более механизированными. Но этого с ними не произошло по причине летаргии и рутины.

Из этого закона можно вывести принцип, который я буду именовать постоянным тактическим фактором, суть которого в следующем: всякое повышение мощи оружия нацелено на уменьшение опасности для одной стороны с увеличением такой опасности для другой. Поэтому любое усовершенствование вооружений в конечном итоге сталкивается с контрусовершенствованием, которое нейтрализует данное улучшение: эволюционный маятник боевой мощи, медленно или быстро, колеблется от атаки к защите и назад в гармонии с темпами гражданского прогресса; каждый цикл колебаний в измеримой степени исключал опасность. Таким образом, в дни каменного века, когда прогресс просто застыл на месте, развитие оружия тоже было медленным и, можно сказать, соответствовало времени. Сегодня условия изменились диаметрально, ибо гражданский прогресс настолько интенсивен, что существует не только опасность, но и уверенность в том, что никакая армия в мирное время не может полностью чувствовать себя по-современному оснащенной. Это значит, что в военное время эволюция будет исключительно быстрой, и поэтому армия, которая морально лучше подготовлена отвечать тактико-техническим изменениям, будет обладать огромным преимуществом перед всеми другими.

В качестве примера необходимо лишь упомянуть удивительные германские кампании, которые предшествовали вторжению в Россию в 1941 г. Они были выиграны не массовыми армиями, а, напротив, сравнительно малыми силами высокомобильных, обладающих большой ударной мощью войск. Так, в самой решающей из этих кампаний – а именно против Франции – немцы, оказалось, использовали десять танковых (а также 7 моторизованных. – Ред.) дивизий, и нечего сомневаться в том, что они и стали главной причиной падения Франции. Это отчасти согласуется с незначительным количеством германских потерь в живой силе, которые, как сообщалось, составили 27 074 человека убитыми, 111 034 человека ранеными и 18 384 пропавшими без вести: в целом 156 492 человека, или меньше двух третей (ошибка автора – несколько больше одной трети. – Ред.) от числа британских потерь во время битвы на Сомме в 1916 г. (Всего в битве на Сомме англичане и французы потеряли 794 тыс. убитыми и ранеными (из них англичане 453 тыс., французы 341 тыс.). В кампании же 1940 г. потери союзников были огромными. Только французы потеряли 84 тыс. человек убитыми и 1 млн 547 тыс. пленными. Британские экспедиционные силы потеряли убитыми, пропавшими без вести и пленными свыше 68 тыс. человек, капитулировали и были пленены армии Нидерландов (10 дивизий) и Бельгии (23 дивизии). – Ред.)

От наступления к обороне, а затем обратно в наступление – это нормальный ритм тактического развития, и именно такой ритм всегда оказывал глубочайшее влияние на формирование исторических событий. Как отмечали Куинси Райт и другие авторы, превосходство наступления над обороной оказывало благоприятное воздействие на политическое воссоединение, в то время как превосходство обороны над атакой приводило к политическому расколу. Кроме того, затягивая войну, оборона способствовала увеличению объема разрушений не только физических, но и моральных. И наконец, «важность успеха в войне за выживание государств заставляла повсеместно вводить воинскую дисциплину и организацию во всей цивилизации», пока в конце концов не воцарялось состояние тотальной войны, в котором главный продукт индустрии – это оружие. Когда достигается такое финальное состояние дел, война из средства для завершения становится самим завершением. Ценность выживания становится стоимостью смерти; и морально и политически победитель и побежденный приносят в жертву друг друга на том же самом алтаре, взывая к одному и тому же богу.

Глава 2
Век героизма

Когда мы оглядываемся назад на военное дело Запада, на то, каким оно было до создания огнестрельного оружия, из всех отличий наиболее сильно выделяется превосходство доблести над хитростью. Доблесть вершила историю Европы: ее символы – копье и меч, а не лук и стрела, как в Азии.

Ведут людей храбрейшие, а не хитрейшие, и в битве доминирует скорее их пример, нежели мастерство. Битва – это изначально состязание между мужами, нежели между умами. Типичный герой – это копьеносец Ахилл, а не лучник Парис. Психологически arme blanche (холодное оружие) главенствует над метательным, и, по мере смены одного поколения другим, из этого доминирования проистекает западный идеализм и, наконец, реализм, когда Парис получает свою долю признания.

С одной стороны, мы имеем религию меча, а с другой – политику лука: аристократия и демократия; качество и количество; замок и город; воин и торговец; и много других антагонистических ассоциаций связаны с этими двумя видами оружия через моральные ценности, которые они прививают.

Здесь, однако, я намерен ограничить себя рамками влияния вооружений в течение первой половины этой романтической эпохи, то есть от начала классического военного искусства до заката Западной Римской империи. И в связи с длительностью этого периода я смогу не более чем коснуться основных воздействий видов вооружений и военной организации на историю.

Военная история начинается с селения, огражденного частоколом; такое поселение, превращаясь в процессе роста в огражденный стенами город, образует сельскохозяйственный город-государство. Войны между этими городскими сообществами были частыми, и, поскольку города из-за своих стен были практически неуязвимыми, военное искусство этой эпохи сосредоточилось на нападениях на источники пищи и их защите. На деле победившая сторона в буквальном смысле «собирала урожай», поэтому ведение боевых действий было ограничено несколькими месяцами в течение каждого года, боевые действия зимой почти не велись.

На этом этапе развития военного искусства армии состояли из городских налогоплательщиков, и их обучение поневоле должно было быть упрощенным до предела. Исходя из этого, таковой же должна была быть и тактика их действий; и самым простым из тактических построений была фаланга гоплитов – глубокий линейный строй тяжелой пехоты, вооруженной щитами и копьями. Для вступления в бой с противником этот строй двигался прямо вперед одной компактной массой. Атака, таким образом, выполнялась обеими сторонами в одинаковой манере и была скорее проверкой стойкости, нежели мастерства. Так греки бились с греками до самой битвы с персами при Марафоне в 490 г. до н. э., после которой развилось некоторое подобие тактического искусства.

Такая манера военных действий была доведена до совершенства спартанцами, которые основали свое государство на базе армии. По закону солдат-гражданин должен был «победить или умереть». Война для него была праздником, а битва – состязанием в храбрости. Место в переднем ряду было почетным, как провозглашает Тиртей (греческий поэт VII в. до н. э. Согласно античному преданию, Тиртей был хромым учителем, которого афиняне послали на подмогу спартанцам, когда те находились в тяжелом положении во время Второй Мессенской войны. Тиртей так воодушевил спартанцев своими стихами, что они ринулись в бой и одержали победу. – Пер.) в одной из своих военных песен: «Воистину почетна смерть в переднем ряду в бою, когда храбрец падает, сражаясь за свою страну».

Каждого спартанского воина сопровождал оруженосец, потому что защитное вооружение гоплита весило около 72 фунтов (около 32 кг) и в походе такой оруженосец-илот нес доспехи хозяина. В битве при Платеях в 479 г. до н. э. и других глубина фаланги составляла 8—12 шеренг. Для сохранения строя воинам задавали темп флейтисты.

В этих церемониальных битвах тактическое искусство сводилось к удару копейщиков (в ближнем бою гоплиты сражались коротким мечом. – Ред.), и оно оставалось таким, пока к фаланге не была добавлена легкая пехота. И можно было не сомневаться, что это было бы сделано с самого начала, если бы не религиозное поклонение перед доблестью. И, несмотря на это, даже в эпоху Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.), кроме как среди некоторых северных полугреческих племен, легкая пехота была презираема (поскольку набиралась легкая пехота из беднейших граждан. – Ред.). Тем не менее в 426 г. до н. э. афиняне были разбиты легкой пехотой Этолии, которая, отказавшись от ближнего боя, разгромила фалангу, поражая ее на расстоянии дротиками⁵.

Под давлением обстоятельств такое изменение тактики было, однако, неизбежным, поскольку на рубеже V и IV вв. до н. э. афинский полководец Ификрат создал настоящий новый род войск – легкую пехоту, которую назвали пелтастами, и обучил их быстрому передвижению. Они носили простеганную (из нескольких слоев холста) или из толстой кожи куртку-безрукавку, имели легкий кожаный щит и были вооружены дротиками и длинным мечом. В 390 г. до н. э. они доказали свою ценность, разбив спартанскую мору (батальон) (мора – спартанское воинское подразделение тяжеловооруженной пехоты. В разное время численность моры составляла от 600 до 900 гоплитов. Командовал морой полемарх. – Пер.). (При Лехее в 390 г. до н. э. спартанцы имели около 600 гоплитов, которым позже пришел на помощь отряд всадников. Пелтасты Ификрата уничтожили около 250 спартанцев, остальные в панике (!) бежали или уплыли, бросившись в море. – Ред.)

Странно, что афиняне, меркантильный народ, были так медлительны в создании этого важного рода войск, ибо их хитроумие равнялось их доблести. К тому же они уже давно содержали высокоэффективный контингент лучников, базирующихся на кораблях; эти лучники набирались не из богатых граждан, а именно из тех, кто не мог позволить себе приобрести доспехи гоплита (не говоря уже об экипировке всадника). В Пелопоннесскую войну эти лучники так эффективно использовались во время морских набегов на Спарту, что, согласно Фукидиду, чтобы противостоять им, «спартанцы предприняли необычные шаги по привлечению четырехсот всадников и отряда лучников».

Когда в течение двух первых десятилетий V столетия до н. э. начались персидские вторжения в Грецию, сначала под руководством Дария I Гистаспа (правил в 522–486 гг. до н. э.), а потом Ксеркса (правил в 486–465 гг. до н. э.), единственными настоящими воинами-кавалеристами в Греции были фессалийцы. Они не сыграли существенной роли в этих войнах, поскольку персидская кавалерия полностью их превосходила.

Несмотря на гористый рельеф своей страны, странно, что греки были столь закоснелыми в использовании и развитии этого рода войск, ведь еще за двадцать с лишним лет до первого крупного боя с персами (имеется в виду Марафонская битва в 490 г. до н. э. – Ред.), в 511 г. до н. э., спартанцы на своем опыте прочувствовали значимость этого рода войск, потому что они потерпели поражение от фессалийской конницы неподалеку от Афин. По Дельбрюку (1848–1929, немецкий военный историк, автор «Истории военного искусства в рамках политической истории в 7 томах». – Ред.), «весь ход Персидских (Греко-персидских. – Ред.) войн определялся страхом греков перед персидской конницей».

На что следует обратить внимание в этом кратком описании греческого военного искусства, так это на то, что вооружение изменялось и совершенствовалось вынужденно, поскольку повсеместно доблесть смотрела на изобретательность с презрением. Только в технике и тактике осадного дела, которая за первую половину Классической эпохи мало усовершенствовалась в сравнении с описанной в Книге пророка Иезекииля, мы обнаружим свободу, предоставленную воображению. Так, при осаде Платей в 429 г. до н. э. платейцы использовали зажигательные стрелы для уничтожения осадной техники врага, при осаде Делии (Делиума) в Сицилии была произведена газовая атака с помощью серного дыма⁶, а в 413 г. во время обороны Сиракуз жители, похоже, защищали свои стены при помощи жидких горючих смесей.

Если бы ум солдата не был так катастрофически задавлен доблестью, Спарта посредством рационального улучшения оружия и тактической организации могла бы изменить ход истории⁷. Вместо этого данная задача была оставлена малому, ранее малоизвестному и полуварварскому народу, руководимому двумя царями небывалой доблести и ума. Этими царями были Филипп II Македонский и его сын – Александр Великий.

Хотя похоже, что Дионисий I (ок. 432–367 до н. э.), тиран Сиракуз с 406 г. до н. э., первым среди греков создал комбинированное войско, это было не ранее того момента, когда его современник, Филипп II Македонский (ок. 382–336 до н. э., царь Македонии с 359 г. до н. э. – Ред.) принялся создавать такую же, первую научно организованную армию на Европейском континенте.

Выполненное им является выдающимся примером того, что история, как говорил Карлейль, «в глубине своей – это история великих людей», поскольку Македония, бедная страна, была населена главным образом крестьянами и пастухами, и ее прослойка состоятельных людей была слишком мала для того, чтобы снарядить много гоплитов. Обреченный на отсутствие большого количества людской силы, Филипп вместо этого сделал ставку на качество. Его первым шагом было создание небольшой постоянной армии из его собственных подданных. (Сказать, что это была небольшая армия, нельзя. Македония, с ее населением ок. 500 тыс., при Филиппе II имела армию из 30 тыс. пехоты, набиравшейся из крестьян, и 3 тыс. конницы, которая комплектовалась из землевладельческой знати. В то же время раздробленная Греция, имевшая 3–4 млн населения, не смогла противостоять единой монархической Македонии. – Ред.) С такой армией его уже не связывало правило ведения военных действий только в летнее время, и так, хронологически по крайней мере, он мог вести тотальную войну, то есть круглый год. Также его армия была полностью новым инструментом, поскольку, хотя ее составляющие мало отличались от используемых повсеместно, Филипп научно совместил их в единую военную силу.

Он преобразовал фалангу на новой тактической основе. Из ударной силы он превратил ее в сдерживающую силу и частично или полностью вооружил своих гоплитов сарисами, копьями длиной, возможно, до 13 футов (ок. 4 м. – Пер.)⁸, которые были, следовательно, в два раза длинней обычных копий тяжелой пехоты. Это повысило количество наконечников копий, которые фаланга могла выставить перед собой по фронту. Следовательно, это значительно увеличило ее способность сопротивляться и давить, хотя и сделало македонскую фалангу менее подвижной, что, однако, имело малое значение, поскольку от фаланги не требовалось атаковать на бегу.

Принципами, на которых основывалась традиционная фаланга, были: 1) глубина для придания ей мощи; и 2) длина для получения возможности охватить противника. Второй из этих принципов Филипп пересмотрел, поскольку он ясно видел слабости построения фаланги. Ими были: трудность удержания строя в движении и то, что смешение рядов есть смертельный враг фаланги⁹; невозможность быстрого перестроения строем во фланг или преследования в строю; уязвимость флангов к атакам, особенно кавалерийским.

Для избавления от этих слабостей Филипп размещал справа от фаланги свою тяжелую конницу, сделав ее ударным, или атакующим, крылом. Вспомогательную конницу македонский царь помещал у левого фланга фаланги, сделав ее защитным крылом. В промежутке между правым флангом фаланги и тяжелой конницей он размещал новый вид солдат, гипаспистов (средняя пехота, походили на греческих пелтастов, но не имели дротиков; в составе гипаспистов были аргираспиды (отборная часть), имевшие окованные серебром щиты. – Ред.), для защиты левого фланга кавалерии при ее движении вперед, и с такой же целью он ставил легкую пехоту справа от кавалерии. Все построение в целом, таким образом, подходило и для атаки, и для обороны. В то время как крылья были высокоподвижными, центр был тверд как скала.

Тяжелая кавалерия (гетеры или гетайры – «товарищи») набиралась из числа македонской аристократии и вооружалась мечом и ксистоном, коротким кавалерийским копьем, пригодным и для метания, и для удара. Воины имели щит и были одеты в тяжелую броню. Они являлись первой настоящей тяжелой кавалерией Европы. Они были предшественниками кавалеристов-катафрактов более поздней эпохи и далекими прародителями средневековых рыцарей. Вспомогательная кавалерия набиралась главным образом в Фессалии и была экипирована и вооружена сходным образом с гетерами.

Гипасписты (щитоносцы), названные так по греческому наименованию (aspis) их больших щитов, образовали постоянные отряды элитной пехоты и личной гвардии. Они были особенно полезны в войне в горах, при форсировании рек и для поддержки кавалерии.

Легкие пехотинцы были пращниками, лучниками и метателями дротиков. Кроме того, Филипп создал полноценный осадный парк из катапульт (метали тяжелые (150–480 кг) камни на 250–400 м, камни весом до 30 кг и стрелы – до 850 м), баллист (палинтонов) (метали камни (до 30 кг), тяжелые стрелы, окованные железом бревна (до 3,5 м), бочки с горящей смолой и т. п. на 400–800 м, а стрелы до 1000 м) и таранов – ценные орудия в эпоху городов, огражденных стенами.

В целом армия Филиппа II была своего рода движущейся крепостью. Задачей фаланги было создание непоколебимой линии обороны, которую она должна была держать до момента атаки тяжелой кавалерии. Также ее целью было силой своего удара разорвать строй противника. Конницу врага фаланга, как правило, не атаковала. Это было задачей вспомогательной конницы, так же как и атака противника во фланг.

Сын Филиппа II, абсолютный гений Александр Великий (р. 356 до н. э., правил в 336–323 гг. до н. э. – Ред.) выполнил поставленную задачу за двенадцать переполненных событиями лет. Как государственный деятель и военачальник, он возвышается над своей эпохой и занимает уникальное положение до сегодняшнего дня. Он выиграл все битвы, в которых участвовал, и взял все города, которые осаждал. Зимой и летом он шел маршем в том направлении, в котором ему было нужно, равнины, горы и пустыни лежали перед ним. Он знал, как использовать победу политически и стратегически, и знал, как сочетать стратегию с политикой. В целом он был доблестным воином, и для своих людей – образцом доблести и воинского мастерства. И все же без унаследованной им от отца армии он ничего бы не достиг. Впервые в истории прекрасное оружие было совмещено с великим гением, и вместе они преодолевали все препятствия. Дройзен (1808–1884, немецкий историк; наиболее известный труд «История эллинизма», в 2 т., 1836–1843 гг.) назвал его армию «первой известной в истории стратегической единицей» и добавляет, что «она несла сама в себе определенность победы», в том числе благодаря личности самого Александра.

Весной 334 г. до н. э. во главе армии из 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч конников он переправился через Геллеспонт (Дарданеллы) и начал завоевание Азии (вначале была одержана победа на реке Граник, затем были взяты Милет и Галикарнас, зимой 334/333 г. была захвачена почти вся Малая Азия, весной 333 г. до н. э. Киликия. – Ред.), и с тех пор, до поражения Дария III при Гавгамелах в 331 г. до н. э., его обычный боевой порядок войска был следующим (справа налево): легкая пехота (метатели дротиков, пращники, лучники), тяжелая конница (гетеры), гипасписты, фаланга, конница союзников и фессалийская конница.

Конница была главной ударной силой Александра, и в битвах он неизменно лично вел в бои своих гетеров. Из двадцати двух битв, проведенных Александром, исход пятнадцати, по оценке Денисона, решила конница. И Додж, сам кавалерийский военачальник, написал об Александре: «Не был бы Александр одним из величайших военачальников мира, он был бы типичнейшим beau sabreur (лихой рубака. – фр.) в мировой истории».

Сразу же за кавалерией располагались гипасписты и легкая пехота. В отношении последних профессор Тарн отмечал, что до Александра никто не задействовал их серьезно и после него «мы редко слышим о чем-либо выдающемся, совершенном ими в битве». Наиболее высоко среди них оценивались критские лучники.

В сражении фаланга Александра, имевшая 16 шеренг в глубину, играла подчиненную, но важную роль. Ее задачей было удержание армии как единого целого, а в обеспечении собственной безопасности фаланга полагалась на конницу союзников и фессалийскую конницу. Увеличением длины строя фаланга прикрывала от нападения тыл правого крыла, и стойкость и мощь фаланги служили залогом уверенных действий. Как указывают Рюстов и Кехле, «Александр никогда бы и не мечтал воевать с одной фалангой… Она находится в тени на картине, где изображена битва Александра, а правое крыло ярко освещено».

Хотя катапульты и баллисты были главным образом осадными орудиями, в нескольких случаях Александр использовал их в качестве полевой артиллерии. Так, в его ранней Иллирийской кампании он прикрывал отступление своих воинов через реку «всеми видами снарядов из своих машин». При форсировании реки Яксарт (древнее название Сырдарьи) он, наоборот, обстреляв вражеский берег, дал возможность своим войскам переправиться, а при штурме Аорна (на севере современного Пакистана) он использовал свои катапульты как горную артиллерию. При осадах его машины действовали с большой эффективностью, особенно при осаде в 332 г. до н. э. Тира в Финикии, одной из наиболее примечательных осад в истории. Позже, в Индийском походе, Александр организовал понтонный парк.

Столкнувшись после разгрома и гибели Дария III с другой тактической проблемой – не с организованным сопротивлением, но с народными восстаниями, – он разделил свою армию на несколько самостоятельно действовавших отрядов и резко усилил легкую кавалерию, легкую пехоту и лучников. Его малые войны против среднеазиатских скифов и горных племен были проведены с таким же мастерством, что и его великие битвы. Александр никогда не ошибался, подбирая инструмент сообразно материалу, который ему предстояло обработать, и условиям, с которыми ему предстояло столкнуться. (Не все было так гладко, как пишет автор. И в Средней Азии, и в Индии Александр не раз чудом оставался жив, неоднократно был ранен. – Ред.)

Его метод ведения войны был новаторским, потому что Александр руководствовался здравым смыслом. Он, похоже, первым открыл принцип «передвигаться раздельно, но сражаться единым целым». Также он стал первым военачальником в истории Запада, который после большой битвы организовывал преследование противника, и, когда того требовала обстановка, его войска передвигались с ошеломляющей скоростью. Так, при преследовании Дария он прошел маршем 400 миль со средней скоростью 36 миль (58 км) в день, включая остановки, а при оказании помощи гарнизону Мараканды (Самарканда) его колонна прошла 135 миль (217 км) немногим более чем за 32 часа (около 6,8 км в час в среднем, но ведь были и привалы. Идя на помощь своему отряду, погибавшему на реке Политамет (Зеравшан), в 329 г. до н. э. в бою с восставшими согдами во главе со Спитаменом и скифами, македонцы во главе с Александром прошли 280 км за три дня (т. е. 93 с лишним км в день), но не успели. – Ред.). Его целью всегда было нанести поражение армии врага, а не только его коннице, как вошло в обычай впоследствии. Однажды решив атаковать, Александр не прекращал наступления до тех пор, пока его враг не был разбит или уничтожен. Его кампании можно назвать блицкригами.

Хотя армия, которую он оставил своим преемникам, диадохам, была организована так, чтобы сохранить его империю, в их руках она послужила инструментом для разрушения последней. Войны велись теперь не против неорганизованных варваров, но против сходным образом организованных армий, руководимых равными лидерами. Хотя внедрялись технические усовершенствования, тактическое мастерство и мораль упали. Все большее и большее доверие оказывалось наемникам, которые могли быть куплены и проданы, поэтому решающим тактическим фактором начало становиться золото. Сариса существенно удлинилась, а отряды легкой пехоты были упразднены, результатом чего явилась неспособность греков противостоять галлам, когда последние вторглись во Фракию, Македонию и Грецию в 280 г. до н. э. Кроме того, увеличивающиеся надежды возлагались на кавалерию, но во взаимодействии с другими родами войск. На полях сражений появились полевые укрепления, но самым лучшим нововведением было использование в качестве ударной силы слонов.

Это животное, можно сказать, создало тактическую проблему эпохи.

Александр впервые встретился с боевыми слонами в битве при Гавгамелах (331 до н. э.), а затем в сражении с индийским царем Пором на реке Гидасп (современный Джелам, приток реки Инд) в 326 г. до н. э. Здесь македонцы отвлекли внимание индусов и сумели форсировать реку, развернув правый фланг войск Пора, после чего нанесли индусам жестокое поражение (было убито 23 из 34 тысяч, сам Пор раненым взят в плен), 200 слонов не помогли. Все же, видимо, Александр счел слонов сомнительной ценностью на поле боя, поскольку никогда не применял их в битвах (не успел. – Ред.). В отличие от него преемники Александра впоследствии широко применяли слонов. Селевк счел слонов столь ценными, что уступил восточные провинции империи Александра Чандрагупте (кроме того, Чандрагупта получил в жены дочь Селевка. – Ред.) за 500 боевых слонов и с ними выиграл решающую битву при Ипсе в 301 г. до н. э.

Вообще говоря, ужас, внушаемый слонами, был преходящим явлением, опытные воины знали, как с ними бороться. Однако для противника, впервые столкнувшегося с этими гигантами, дело часто заканчивалось плохо. Например, именно благодаря слонам Антиох I впервые справился с галлами. Было записано следующее его высказывание: «Мне стыдно думать, что мы обязаны нашей безопасностью этим 16 животным». В битве при Рафии в 217 г. до н. э. индийские слоны Антиоха III сражались с африканскими слонами Птолемея IV и взяли над ними верх (но битву в итоге Антиох III проиграл. – Ред.) Их последнее серьезное использование имело место при Магнесии в 190 г. до н. э., где слоны Антиоха III, напуганные действиями римлян, так смешали ряды своей армии, что это привело к поражению. У Ганнибала при Заме в 202 г. до н. э. 80 слонов также пользы не принесли (римляне производили сильный шум с помощью труб и рожков, римские метальщики обстреливали животных и погонщиков – слоны не выдержали и повернули назад, внеся замешательство в ряды пехоты и, особенно, конницы).

Одновременно развивались тактические приемы борьбы со слонами. Создавались орудия и средства для повреждения их ног. Наиболее необычное оружие было принято на вооружение жителями Мегар. Они применили против слонов Антигона свиней, обмазанных смолой и подожженных. Для противодействия такой тактике Антигон приказал своим индийским погонщикам слонов всегда держать рядом со слонами свиней, чтобы слоны привыкли к этим «устройствам».

Уровень тактического мастерства понижался как в отношении полевого сражения, так и в отношении ведения осад, несмотря на технические нововведения. Недостаток мастерства ведения осад был главным образом тому виной. Среди преемников Александра Великого один Деметрий заслужил репутацию «грозы городов», все же в 305 г. до н. э. тактически и он потерпел неудачу в ходе крупнейшей своей осады, а именно при осаде Родоса. В течение осады родосцы выпустили 800 зажигательных снарядов, которые уничтожили осадные башни Деметрия. При осаде Фив башня, которую построил Деметрий, была столь тяжела, что потребовалось 2 месяца, чтобы передвинуть ее на 2 фурлонга (400 м. – Пер.).

Акустические устройства для обнаружения подземных подкопов-галерей и контргалерей были известны как минимум в IV столетии до н. э. Полибий описывает одно из них, использовавшееся этолийцами, оборонявшимися при осаде римлянами Амбракии в 189 г. до н. э. Оно состояло из ряда тонких металлических сосудов, чувствительных к малейшим вибрациям.

Войны этого периода оказали примечательное влияние на историю. Большие количества золота и серебра, захваченные Александром в Персидской империи, были в войнах диадохов пущены в оборот для оплодотворения новой цивилизации, известной как эллинистическая, интеллектуальным и коммерческим центром которой была Александрия. Сила золота преобразовывалась через праздность (досуг) в силу мысли, и, поскольку войны шли постоянно, сила мысли обращалась к механизации ведения войн.

Таким образом, дело дошло до того, что прогресс в механике, достигнутый в течение столетия, последовавшего за смертью Александра, оставался непревзойденным в течение почти 2 тысяч лет. Мы располагаем отчетами о машинах, изобретенных Героном (I в. до н. э.), Агесистратом и другими. Последний сообщал, что метательные машины его времени были способны бросить снаряд на расстояние около 800 м. Дионисий, инженер из Александрии, изобрел полибол – скорострельную баллисту, стрелявшую стрелами. А Ктесибий (II–I вв. до н. э.), другой инженер из этого же города, нашел способ для использования энергии сжатого воздуха в «тщательно сработанных цилиндрах» через поршни и рычаги в катапультах и самострелах. В битве при Мантинее в 206 г. до н. э. тиран Спарты Маханид наступал с большим числом «повозок, несущих полевые метательные машины и дротики для катапульт», но Филопемен, стратег и гиппарх (начальник конницы) Ахейского союза, видя, что план врага состоит в том, чтобы, «обрушив залпы из катапульт на фланги, смешать ряды, разрушить строй», бросил вперед конницу и атаковал метательные машины.

Так доблесть дополнялась техникой, когда на Западе поднялись люди, лучше эллинистических греков знавшие, как сочетать первое со вторым. Эти люди вышли из города под названием Рим, чтобы целиком сжать культурный урожай, посеянный Александром и его гетерами.

Римляне были народом с высокоразвитым чувством патриотизма и с готовностью подчинялись государству. Те, кто принадлежал к одному из кланов семей-основоположников, были римскими крестьянами, и их наиболее важной обязанностью была военная служба, поскольку только они имели право носить оружие. Они образовали «вооруженный копьями отряд воинов, на который было призвано благословение Марса». И поскольку служба во время войны была единственным путем к гражданским почестям, эти люди доблести, как военная каста, формировали характер римского народа. Тит Ливий (59 до н. э. – 17 н. э., римский историк, автор «Римской истории от основания города». – Ред.) писал о своих соотечественниках: «Для этого воинственного народа жизнью была битва, а религией – героизм».

В римской армии военной единицей был легион, или «собрание кланов, ополчение»; первоначально это была фаланга, вооруженная в старом дорийском стиле. В ранние дни легион составляли 4200 воинов, построенные в восемь рядов. Первые шесть рядов составляли гоплиты, а последние два – велиты (легковооруженные). На флангах располагались два отряда (эскадрона) конницы, по 150 человек каждый. Как и у греческой фаланги, основным тактическим принципом легиона был удар. Резервного подразделения у легиона не было, и преследование врага было затруднительным.

Эта примитивная организация была полностью революционизирована в IV столетии до н. э., как некоторые предполагают, Марком Фурием Камиллом, наиболее прославившимся римским военачальником эпохи Галльских войн (391–360 до н. э.). Это выглядит вполне вероятным, так как в этих войнах римлянам противостояла армия нового типа – кельтская фаланга меченосцев.

Легион старого типа (фаланга) был разделен на три линии боевого порядка, расположенные в глубину. Воины, находившиеся в этих линиях, известны как гастаты, принципы и триарии. Эти солдаты получали жалованье и были приписаны к своим категориям в соответствии с возрастом, гастаты были самыми молодыми солдатами, а триарии – ветеранами. Все эти категории были организованы в роты (манипулы). Манипулы из первых двух категорий воинов насчитывали по 120 человек, а из триариев – по 60. Когорта состояла из манипул каждого класса (по одной), также в нее входило 120 велитов и один эскадрон (турма) конницы числом 30 человек: всего 450 солдат. Десять когорт составляли легион. В боевом строю манипулы располагались в шахматном порядке, так что вторая линия перекрывала интервалы в строю первой линии, аналогично располагалась третья линия по отношению ко второй. Кавалерия, десять турм, образовывала крыло (алу).

Вооружение легиона полностью описано Полибием (ок. 200 – ок. 120 до н. э., древнегреческий историк. – Ред.) в разделах 22–25 его «Второй книги». Велиты несли меч, копье и щит (парму) 3 футов (около 90 см) в диаметре. Копье предназначалось для метания и имело такой тонкий наконечник, что, будучи однажды брошенным в цель (наконечник гнулся), было уже бесполезным, попав в руки врага.

Гастаты имели большой щит (скутум), по форме напоминавший половину цилиндра. Он был 2 футов 6 дюймов в ширину и 4 футов в высоту (76 × 120 см) и был сделан из двух слоев дерева, склеенных между собой, обтянутых кожей и окованных железом. Эти солдаты вооружались коротким колющим мечом (гладиусом) и двумя особыми тяжелыми метательными копьями (пилумами) и носили бронзовый шлем, украшенный перьями, и бронзовый нагрудник (пектораль) или, если они могли себе его позволить, доспех (лорика). Принципы и триарии были вооружены сходным образом, кроме того, что вместо пилумов (пил) они были вооружены длинными копьями (хаста).

Кавалеристы, может показаться, были полностью заброшены, поскольку даже в начале Пунических войн у них не было серьезных доспехов: щиты их были из кожи, а мечи и копья низкого качества. Часто они предпочитали сражаться в пешем порядке.

Коллективное ведение боя уступало в предпочтении одиночным схваткам. Один мощный удар фаланги уступил место серии ударов в быстрой последовательности. Также была введена обязательная процедура возведения укрепленного лагеря, даже если остановка в нем делалась всего на одну ночь. Старые методы поддержания дисциплины, всегда жесткие, остались неизменными, были продолжены упражнения и обучение.

Оглядываясь назад на всю картину в целом, Вегеций (конец IV – начало V в., римский военный теоретик и историк. Автор трактата о военном деле. – Ред.) в IV в. н. э. писал: «Мы видим, что римский народ завоевал мир не чем иным, как военными упражнениями», и Иосиф Флавий (37 – после 100, еврейский историк на службе у римлян. Первоначально военачальник восставших евреев в Галилее (Северный Израиль) во время Иудейской войны (66–73). В 68 г. был взят в плен, отпущен на свободу императором Веспасианом и стал проримским деятелем (жил в Риме). – Ред.) описывает военные упражнения римлян как бескровные битвы, а битвы – как кровавые упражнения.

1.Насколько мне известно, лорд Бэкон первым занялся рассмотрением мощи оружия с научной точки зрения. В своем эссе «О превращении вещей» он пишет: «Состояние вооружения и его усовершенствование должны, во-первых, обеспечивать его дальнобойность, что позволяет оставаться за пределами опасности, как это видно в артиллерии и мушкетном деле. Во-вторых, силу ударного действия… В-третьих, удобство пользования им, чтобы оружие могло служить в любую погоду, было легким для ношения и управляемым и т. д.».

2.Один дружественный мне писатель заявил, что эти определения разъясняют очевидное. К сожалению, вопрос не настолько очевиден для всех солдат, как это ясно доказывает история вооружений. Например: когда я пошел на службу в армию в 1898 г., пулемет «Максим» отсчитывал десятый год с момента своего принятия на вооружение. Его радиус действия был такой же, что и у винтовки Ли – Метфорда (винтовка Ли – Метфорда образца 1889–1898 гг., 7,7 мм, состояла на вооружении английской армии. С 1896 г. ей на смену начала поступать винтовка Ли – Энфильда того же калибра. – Ред.), ударная сила пули была такой же, точность – тоже, но плотность огня в тридцать раз больше. Во всех отношениях он превосходил винтовку, кроме портативности (аксиома 5). И что же делал солдат – что было для него самоочевидным? Лафет весом 448 фунтов (!) с колесами по 4 фута и 8 дюймов в диаметре! При Паардерберге (эти бои происходили в феврале 1900 г. в ходе Англо-бурской войны на территории свободного государства (Южная Африка). – Ред.) мы за десять минут потеряли три пулеметных расчета, и все потому, что солдат за прошедшие десять лет не разглядел самоочевидной истины – аксиомы.
В 1867 г. Артиллерийско-технический комитет вдруг проснулся и изобрел новую пушку. Это была небольшая штука, и как же они установили ее? Они привязали ее стропами к крупу лошади, а потом опробовали свое изобретение. Лошадь была привязана к столбу, а члены комитета стояли по одну сторону. Запалили фитиль, лошадь поначалу была озадачена, стала крутиться, и дуло пушки оказалось направлено в головы заинтересованных зрителей. Так что, пишет Джон Эдай, «нельзя было терять ни мгновения; рухнули вниз председатель и члены комитета, распластавшись на земле. Пушка выстрелила, снаряд пролетел над Вулиджем и упал в Докъярде; лошадь нашли в стороне в нескольких метрах лежащей на спине. Комитет, по счастью, не пострадал и постепенно пришел в себя, но члены единодушно высказались против каких-либо дальнейших испытаний».
Если бы в 1900 г. нам приходилось привязывать наши «Максимы» к спине лошади, а в 1867 г. Артиллерийско-технический комитет имел наши 448-фунтовые пулеметные лафеты, аксиома, столь самоочевидная любому здравомыслящему человеку, была бы очевидной и для двух поколений солдат; но она не была таковой, вот почему я привожу здесь свои определения.

3.Меня критиковали, потому что перед началом Второй мировой я отстаивал идею небольшой армии вместо массовых армий 1914–1918 гг. Да, так было, но речь шла не просто о маленькой армии, а маленькой механизированной армии, вот в чем вся разница. Когда военный человек намеревается предложить тип армии, которая понадобится в будущей войне, он справедливо оценивает начальную фазу той войны, а не ту, которая сложится из-за неприятия его идей.

4.Как отмечает Шпенглер в книге «Закат Европы», «…в каждой культуре техническое оснащение войны с неохотой следует за продвижением мастерства, пока в начале цивилизации оно внезапно захватывает лидерство, неустанно эксплуатирует для своих целей все инженерные возможности своего времени и под давлением военной необходимости даже открывает новые области, до сего времени не использованные…».

5.Фукидид. III, 98. Ксенофонт (ок. 430–355 или 354 до н. э.) четко оценивает значение легких войск. В «Киропедии» он вкладывает в уста Кира следующие слова: «Я поставлю метателей дротиков позади воинов, одетых в панцири, а за метателями дротиков – лучников: было бы абсурдом ставить впереди воинов, которые признаются, что не выдержат рукопашного боя; но, имея перед собой латников, они будут стоять достаточно твердо и наносить урон врагу через головы своих впередистоящих воинов стрелами и дротиками» (Фукидид. Киропедия. VI, 3, 24).

6.Фукидид. IV, 100. При осаде Амбракии в 189 г. до н. э. этолийцы выкуривали осаждавших этот город римлян, сжигая перья птиц в своих контрподкопах. Интересное описание использовавшихся орудий дано Полибием (XXI, 28).

7.Как утверждает Плутарх, Ликург (IX в. до н. э.) – известный создатель спартанской конституции – «был непреклонным и аристократичным, оставляя все основные и инженерные науки на долю слуг и пришельцев и не разрешая истинным гражданам никаких иных предметов, кроме копья и щита, только военной профессии и службы богу Марсу (Аресу. – Ред.)… Любой вид накопительства был запрещен для них как свободных людей; и чтобы надежно уберечь их и держать их в таком состоянии всю жизнь, все мыслимые операции с деньгами были переданы вместе с приготовлением пищи и прислуживанием за столом в руки рабов и илотов» (Плутарх. Ликург).

8.Таково признание В.В. Тарна в труде «Эллинские сухопутные и морские военные достижения». Дельбрюк (ч. I) придерживается мнения, что две первые шеренги гоплитов фаланги несли, как обычно, удобные для ближнего боя копья и что задним шеренгам выдавались только длинные копья.

9.Как отмечает Дельбрюк, то же самое относится и к армиям XVIII века. В 1757 г. император Священной Римской империи Франц I Стефан (муж и соправитель Марии-Терезии в Австрии, в 1745–1765 гг. был императором Священной Римской империи. – Ред.) писал о прусском методе ведения войны: «Редко бывало, чтоб они добивались важных завоеваний в результате побед. Причина в том, что они не боялись ничего более, чем допустить замешательство в своих рядах, а посему избегали поспешного преследования врага».

Bepul matn qismi tugad.