Kitobni o'qish: «Уснувший сфинкс»

Name: Уснувший сфинкс
Author: Джон Диксон Карр
ISBN: 978-5-389-32194-6

Джон Диксон Карр

Shrift:

THE SLEEPING SPHINX

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

По левую сторону улицы, такой длинной, что она казалась узкой, виднелись густые заросли Риджентс-парка; по правую – высокая решетка церкви Святой Екатерины. Чуть дальше, рядом с церковью, вдоль улицы тянулся ряд деревьев, за которыми находилась терраса; на ней в сгущающихся сумерках белели высокие величественные здания.

Глостер-гейт, 1. Теперь он видел дом совершенно отчетливо.

Близился вечер, голубовато-белый, наполненный чириканьем птиц, доносящимся из парка. Дневная жара все еще держалась на этой улице, такой идиллически-сельской, хотя и находящейся в самом центре Лондона. Дональд Холден замедлил шаги, потом остановился и замер, вцепившись в решетку ограды.

Что это – страх? Да, что-то в этом роде.

Думая о возвращении (а думал он об этом часто, каждый раз представляя его себе иначе), он не мог предположить, что все произойдет именно так.

Слишком многое переменилось за эти семь лет. Хорошо еще, если просто переменилось, а не ушло безвозвратно. Казалось, этим утром он пережил все, что можно пережить в связи с возвращением. Но нет. Все еще только начиналось. За один этот день сэр Дональд Холден, майор Четвертого Глебиширского полка, ныне покойный (как считалось), прожил целую вечность. И сейчас здесь, перед этим белым домом с колоннами в стиле Регентства, где, возможно, ждала его Силия, мысленному взору его рисовалось нечто совсем другое. Комната 307 в Военном министерстве, и в ней за столом – Уоррендер.

– Ты хочешь сказать, – услышал он собственный голос, – что уже больше года меня считают погибшим?

Уоррендер не стал пожимать плечами. Такой жест мог бы показаться слишком нарочитым. Вместо этого он поджал нижнюю губу: эффект получился тот же.

– Похоже на то, старина, – согласился он.

Холден смотрел на него ошарашенно:

– Но… Силия!

– О господи! – устало откликнулся Уоррендер. – Только не говори мне, что ты еще и женат.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга; при этом Уоррендер несколько раз принимался деловито отвинчивать колпачок вечного пера, как будто намереваясь подписать какую-то бумагу.

– Ты не хуже меня знаешь, – наконец произнес он, – что если кто-то получает задание вроде твоего, якобы продолжает служить в своем полку и погибает в бою, то ему разрешается рассказать обо всем жене. Мы же ставим в известность его поверенного. И забываем это сделать исключительно в книгах или фильмах. Тут у нас, – рука в хаки описала круг, показывая, что «у нас» значит «в Военном министерстве», – случается всякое, но это, по крайней мере, совершенно однозначно.

– Я не женат, – сказал Холден.

– Значит, помолвлен?

– Нет. И не помолвлен даже. Я никогда не предлагал ей этого.

– Ах так… – пробормотал Уоррендер.

С легким вздохом облегчения и как бы ставя точку, он наконец навинтил колпачок на авторучку.

– Это меняет дело. А я уж испугался, что просто проморгал.

– Ничего ты не проморгал. Так когда я, стало быть, погиб?

– Насколько я помню, убили тебя, когда твой полк наступал на… Подожди… Забыл, как называется это место. Я могу посмотреть в деле – это займет всего секунду. Во всяком случае, это было в апреле, перед самым концом войны. Примерно год и три месяца тому назад или чуть раньше. А разве Кеппелмен тебе ничего не говорил?

– Нет.

– Ужасающая халатность! Тебя даже как бы наградили. Все газеты об этом писали. Такую шумиху подняли!

– Весьма признателен.

– Слушай… – без всякого перехода начал Уоррендер, но сразу замолчал.

Он поднялся из-за стола – худой, изможденный, хотя и всего лет на шесть старше Холдена, – и теперь стоял, опершись на стол костяшками пальцев, на которые он перенес всю тяжесть своего тела.

– Когда фрицев начали бить на всех фронтах, у них наверху поняли, что пора давать деру. Фон Штойбен рванул в Италию; а его нам непременно нужно было заполучить. Кто это мог, кроме тебя? Но у них-то тоже была разведка. Вот и пришлось тебе «погибнуть», тебе и еще нескольким нашим, – чтобы легче было работать. Штойбена ты взял. Наш старик очень был доволен. Кстати, слушай, а ты не хочешь, чтобы тебя по правде наградили?

– На кой черт?

В тоне Уоррендера зазвучала горечь.

– Сейчас, возможно, все это уже не важно, – произнес он, кивнув в сторону окна, за которым виден был Уайтхолл. – Война уже год и три месяца как кончилась. Ты не в армии, не в Эм-Ай-пять… И вообще нигде. Но ты что, не можешь понять своей головой, что было время – и совсем недавно, – когда все это имело-таки значение. И еще какое!

Холден покачал головой.

– Я ведь и правда не в обиде, – сказал он, пристально глядя на своего собеседника. – Просто я… пытаюсь привыкнуть.

– Привыкнешь, – успокоил его Уоррендер. – Внезапно он осекся. – Слушай, а куда это ты уставился?

– На тебя, – ответил Холден. – У тебя волосы седые. Я только сейчас заметил.

На секунду воцарилась тишина; стал слышен шум машин, доносящийся со стороны Уайтхолла. Уоррендер машинально провел костлявой рукой по волосам. Рот его как будто скривился.

– Я тоже не замечал, – сказал он. – Пока война не кончилась.

– Ну, я пошел, – неловко произнес Холден. Он протянул Уоррендеру руку, которую тот пожал.

– Давай, старичок. Удачи тебе. Позвони как-нибудь. Можно будет… э-э… пообедать… или еще чего-нибудь.

– Спасибо, обязательно.

Помня, что честь отдавать не надо, так как он в штатском, Холден направился к выходу. Он уже взялся за ручку двери, когда Уоррендер, до того колебавшийся, вдруг произнес каким-то совершенно иным тоном:

– Дон, подожди.

– Да?

– Ну его все к черту! – Уоррендера как будто прорвало. – Я тебе больше не начальник. Скажи что-нибудь человеческое.

– Что я могу сказать?

– Ну нечего, так нечего. Иди сюда. Сядь. Возьми сигаретку.

Холден медленно вернулся к столу, испытывая какое-то внутреннее облегчение, которое он не выдал бы и вздохом, пусть даже в присутствии одного только Уоррендера. Он сел на шатающийся стул перед столом, а Уоррендер, поглядывая на него и хмурясь, подвинул к нему портсигар и сам тоже сел и закурил. Дым от двух сигарет поднялся в и без того спертый воздух кабинета.

– У тебя-то волосы не седые, – с обидой произнес Уоррендер. – Ты вообще в полном порядке, если не считать нервов. И башка у тебя как… как у… В общем, я частенько тебе завидовал. Да, еще! Подожди-ка! – Уоррендер снова сбился. Глаза у него сощурились. – Истинный Бог, столько всего накопилось… – Его сигарета дернулась в направлении шкафа с папками. – Чуть не забыл! Два года назад!.. Или около того. Ты ведь титул получил, так?

– Да. Баронета.

Уоррендер присвистнул.

– А с ним и денежки?

– И немалые, – ответил Холден, выпустив колечко дыма. – Кстати, ты мне снова напомнил, что я как бы умер. Так что, полагаю, они теперь принадлежат кому-то другому?

– Сколько раз тебе повторять?! – простонал Уоррендер в припадке административного отчаяния. – Ты ошибаешься, если думаешь, будто Военное министерство не сообщает поверенному, что разведчик, который считается погибшим, на самом деле жив. Такое случается только в пьесах или фильмах. С тобой здесь все в порядке. Твой поверенный поставлен в известность.

– Ну ладно, – сказал Холден.

– А ладно, так и хватит об этом, – миролюбиво произнес Уоррендер.

Он оглядел Холдена, как будто только что увидел его:

– Значит, ты теперь сэр Дональд, так? Поздравляю. Ну и как?

– Не знаю. Нормально.

Уоррендер взглянул на него с беспокойством.

– Знаешь, дорогуша, ты говори, да не заговаривайся, – произнес он обеспокоенно. – После этого последнего задания в Италии у тебя мозги совсем набекрень. Ты почему не танцуешь фанданго, а? Почему…

Он замолчал.

– Неужели из-за этой Силии?

– Да.

– Как ее фамилия?

– Деверо. Силия Деверо.

Слегка скосив глаза, он увидел на столе Уоррендера календарь, со страницы которого на него взирала цифра 10. Десятое июля, среда. Воспоминание было таким острым, таким болезненным, что на мгновение он закрыл глаза. Затем вдруг поднялся, подошел к окну и остановился там, глядя вниз, на улицу.

Здесь, в кабинете, было даже прохладно, но там, вокруг тяжелого здания Уайтхолла, дрожал и пульсировал раскаленный воздух. После июня, самого дождливого за последние четверть века, пришел июль с его палящим солнцем, от которого слепли глаза и плавились мозги.

Внизу прогрохотал автобус, свежевыкрашенный красной краской, скрывшей изношенность военных лет. Колючая проволока вокруг Уайтхолла, мешки с песком в окнах – все ушло, все вытеснилось транспортом, грохочущим по улицам. Семь лет прошло. Целых семь лет.

Вчера, девятого июля, исполнилось семь лет с того дня, когда в маленькой церкви Святого Эгидия в Кэзуолле Марго Деверо, сестра Силии, выходила замуж за Торли Марша. Все мысли и чувства Холдена сконцентрировались на этом дне, ставшем для него чем-то вроде символа.

Тот день (он помнил это абсолютно точно) был таким же жарким. Он запомнил густую, блестевшую под солнцем траву в этом удаленном уголке Уилтшира, сверкающую воду во рву вокруг дома в поместье Кэзуолл, маленькую церковь, прохладную, словно пещера, и в ней – белые, голубые, бледно-лиловые платья, и среди них цветы.

Время от времени со скамей, где сидели гости, до него доносился то шорох платья, то осторожное покашливание. Сам Холден, как шафер, стоял в нескольких шагах от Торли, позади него и чуть справа, вместе с Силией – подружкой невесты, стоящей подле Марго. (Как хорошо запомнил он свет, льющийся через витражи, которые видны были сквозь широкие прозрачные поля ее шляпы.)

Кто это сказал, что церкви похожи на пещеры, где пираты прячут свои сокровища? Черт бы побрал все эти книжности! Вечно крутятся в голове. Но эта церковь и впрямь походила на пещеру – и запахом, и всей своей атмосферой, пронизанной светом, льющимся через витражи и играющим на бронзовых канделябрах. И еще…

Он не видел лица Торли Марша, только его широкую мощную спину, обтянутую черным шелковистым сукном и источающую добродушие, которым проникнута была вся натура этого молодого, подающего большие надежды биржевика. Но сейчас Торли ужасно нервничал. А Холден смотрел на Марго и сквозь газ фаты видел ее профиль – спокойной, сердечной, веселой Марго, красота которой, признанная абсолютно всеми, лишний раз подчеркивалась изяществом Силии. Марго стояла опустив голову, и на лице ее был румянец.

Как любил он их обоих – Марго и Торли! Как уверен был всем своим существом, что это будет счастливейший из браков!

«Я, Марго, беру в мужья тебя, Торли…» Хриплое контральто было едва слышно. Слова выходили как будто толчками, следуя за четкой и размеренной речью священника: «Отныне и навсегда. В горе и радости. В богатстве и бедности. Во здравии и в болезни…»

Чувства и эмоции, столь же ясно ощутимые, как и запах цветов, наполняющий церковь, хлынули потоком со скамей, где сидели немногочисленные гости. Все обратилось в сплошное чувство, сплошную эмоцию, комком встающую в горле. Он не решался взглянуть на Силию.

Как и в любом шафере, в нем сидел страх: а вдруг он уронит кольцо! Или вдруг Торли уронит кольцо, когда он ему его подаст. И им обоим придется ползать по полу и искать кольцо у всех на виду. Затем легкий шок от того, с какой легкостью он справился со своими обязанностями, когда мистер Рид, облаченный в стихарь, пробормотал, будто чревовещая:

– Положите, пожалуйста, кольцо на книгу.

Ага, значит, никому из них не придется гоняться за кольцом! Они с Торли удивленно взглянули друг на друга, как будто столкнулись с каким-то совершенно новым для себя делом, специально выдуманным для них хитроумными церковниками.

Казалось, конца не будет опусканию на колени на подушечку и вставанию с нее, но и это тем не менее закончилось, и задвигались разноцветные платья, и все бросились целовать друг друга. Холдену запомнилась бабушка, Мама-два, восьмидесяти лет; годы настолько выбелили ее лицо, что казалось, будто оно покрыто густым слоем пудры. Она хлюпала носом и прикладывала к своим бледно-голубым глазам платок. Ему запомнилась также Оуби в смешной шляпке (Оуби, которая вынянчила Силию и Марго); она стояла в заднем ряду и все время подпрыгивала, чтобы лучше видеть. И еще сэр Дэнверс Локк, который был посаженым отцом невесты. И старый доктор Шептон, который неловко щурился сквозь пенсне. И малышка Дорис Локк, двенадцати лет, которая несла шлейф невесты; почему-то она вдруг расплакалась и наотрез отказалась идти на свадьбу.

Что же касается Силии…

Именно в этот момент спокойный, уверенный голос Фрэнка Уоррендера вернул его к действительности:

– Ну что, дружище?

– Извини, – сказал Холден.

Он отвернулся от окна, улыбнулся Уоррендеру и загасил сигарету о подоконник. Уоррендер с некоторым беспокойством смотрел на худощавую фигуру Холдена, выделяющуюся на фоне окна, на его умное, сохранившее итальянский загар лицо с тонкими усиками и непроницаемыми глазами.

– Я задумался, – пояснил Холден. – Вспомнил, как Марго выходила замуж за одного моего приятеля, Торли Марша. Семь лет назад. Перед самым началом войны.

Брови Уоррендера приподнялись.

– Марго?

– Старшая сестра Силии. Ей было двадцать восемь, а Силии что-то около двадцати одного. Их только трое и осталось тогда из всей семьи: Силия, Марго и их старая бабушка, они ее звали Мама-два. – Холден негромко рассмеялся. – Почему-то свадьбы, когда их потом вспоминаешь, всегда кажутся смешными. Интересно – почему?

– Трудно сказать, старичок. Но…

– Мне кажется, – продолжал Холден задумчиво, – это оттого, что всякие переживания потом кажутся смешными – хоть женитьба, хоть бомбежка. Только в женитьбе есть – как это сказать? – не просто переживания, а еще что-то забавное; потом вспоминаешь и ржешь: «А помнишь, как ты?..» Ну и всякое такое.

Некоторое время он молчал, сцепляя и вновь расцепляя руки.

– Марго – такая красивая, – неожиданно произнес он, как будто Уоррендер мог с этим не согласиться. – А такой красивой, как тогда, я ее просто не видел – вся какая-то такая яркая. Для женщины она довольно высокая; каштановые волосы под белой фатой; и глаза – карие, широко расставленные. А когда она смеялась (а смеялась она часто), на щеках появлялись ямочки. И она очень свойская. Знаешь, из девочек, которые в школе – капитаны хоккейной команды. Но Силия… Господи боже мой! Силия – это…

– Слушай, Дон! Ну чего ты прицепился к этой свадьбе?

– Потому что с нее все и началось. Там меня эта любовь и шандарахнула. А с Силией я свой шанс упустил.

– Что ты этим хочешь сказать? Что значит «упустил шанс»?

И снова Холден на некоторое время замолчал.

– В тот вечер я ее встретил, – произнес он после паузы. – Одну. В аллее под деревьями, рядом с той самой церквушкой. Я…

И вновь тот день – с прежней болью – всплыл в его памяти; все до мельчайших деталей: все оттенки неба, все запахи трав. Свадьба была в кэзуоллской усадьбе. Палящее солнце мгновенно превратило тонкое сукно фраков и накрахмаленное полотно сорочек в раскаленные рыцарские доспехи. Переливаясь под солнцем, как будто горела вода, в которой отражалось мрачное серое здание. Еще в те времена, когда оно называлось Кэзуоллским аббатством, здесь уже жили Деверо, а один из них, по имени Уильям, купил этот дом у восьмого короля Генри.

Холден помнил столы, стоящие в огромном зале, перестроенном в восемнадцатом веке. Тосты, поздравительные телеграммы, радость, суета – все соединилось в одном порыве всеобщего веселья. Потом жених и невеста переоделись в дорожное платье и отбыли.

Свадьба закончилась.

– Уже начинало темнеть, – продолжал Холден. – Я отправился прогуляться в поля. Я не рассчитывал никого встретить. И не хотел. Устал, перенервничал как-то!.. Я шел по направлению к церкви; она там между усадьбой и деревней Кэзуолл. В задней стене есть калитка, и от нее идет аллея, мимо церкви – между ней и погостом; а над аллеей – кроны буков, как арка. Там я и встретил Силию.

Я очень устал и, по-моему, был не в себе. Тем не менее на секунду мы оба замерли и стояли футах в двадцати друг от друга и смотрели – она на меня, а я на нее. Затем я двинулся к ней. Я подошел к ней и сказал…

– Говори, не молчи, – приказал Уоррендер, не поднимая глаз от письменного стола.

– Я сказал Силии: «Я люблю вас. Я всегда буду вас любить. Но мне нечего вам дать. У меня ничего нет». – «Мне все равно! – крикнула она. – Мне ничего не надо!» Тогда я сказал: «Не будем об этом больше говорить, ладно?» Она глянула на меня, как будто я ее ударил. Потом сказала: «Хорошо, если вы так хотите». И я ушел, убежал. Как будто черти за мной гнались.

Уоррендер выпрямился на стуле и вдавил сигарету в пепельницу.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – почти прокричал он.

«Десять секунд», – подумал Холден.

Всего десять секунд: и разговор с Силией, и все переживания, которые подавлялись на протяжении многих месяцев. И зелень деревьев в сумерках, влажная и пахучая. И Силия, которая стоит, сцепив руки, – сероглазая, с каштановыми волосами, похожая на Марго, только не такая жизнерадостная. До него наконец дошло, что Уоррендер кроет его весьма основательно.

– Вот осел, кто тебя тянул за язык! – еще раз истерически прокричал тот.

– Да, – спокойно произнес Холден. – Теперь я тоже так считаю. И все же…

Он покачал головой, потом опустил взгляд, уставившись в стол, как до него – Уоррендер.

– Все же, ты знаешь, я совсем не уверен, что поступил тогда неправильно.

– Поди ж ты! – изумился Уоррендер.

– Ты сам подумай, Фрэнк. В тридцать девятом у Деверо был Кэзуолл и черт-те сколько акров земли при нем. Здесь, в городе, у них был дом рядом с Риджентс-парком. И деньги. Куча денег. – Он на минуту задумался. – Не знаю, как обстоят у них дела сейчас. Думаю, неплохо. Торли тогда вполне преуспевал в Сити. За войну он наверное нажил немало… Нет-нет, вполне честным путем, – добавил он поспешно, видя что брови Уоррендера начали сдвигаться.

– Ах так? Нет, все бывает. Я, наверное, циник.

– А что у меня было в тридцать девятом? Место преподавателя языков в Лаптоне и три сотни в год. Да, конечно, прекрасная частная школа с традициями. Спокойная жизнь – ни о чем не надо заботиться. Но жениться! Нет, это было невозможно.

– Но сейчас-то ты сэр Дональд Холден и денег у тебя куры не клюют.

– Да, – согласился Холден с горечью. – Только радоваться этому не приходится. Для того чтобы я получил этот титул, оба мои брата должны были погибнуть на войне. А они были в сто раз лучше меня. Ну ладно, вернемся к Силии…

– Слушаю.

– Я стал старше. И, в общем, понимаю, что свалял дурака. Но чего об этом сейчас говорить? Она для меня потеряна, Фрэнк. Будет мне урок.

Уоррендер вскочил со стула:

– Что ты чушь мелешь?! Что значит «потеряна»? Она замужем?

– Не знаю. Вполне возможно.

– А остальные. Все… здесь?

– По-моему, да. Кроме Мамы-два. Она умерла зимой сорок первого. Но остальные, насколько я знаю, живы и здоровы. И счастливы.

– Когда ты в последний раз виделся с Силией?

– Три года назад.

– Ты ей писал?

Холден внимательно посмотрел на него.

– Как ты сам изволил заметить, Фрэнк, – сказал он, тщательно выговаривая слова, – когда фрицев начали бить по всем фронтам, вы несколько раз посылали меня на задания. В сорок четвертом я был в Германии. В сорок пятом меня отправили в Италию за Штойбеном. И – если память тебе изменила, Фрэнк, – напомню: на протяжении последних пятнадцати месяцев – заметь, пятнадцати! – я считался погибшим.

– Хватит об этом! Я уже извинился перед тобой! Это была ужасающая оплошность. Кеппелмену надлежало…

– Не важно, что ему надлежало, Фрэнк. Что сделано, то сделано.

Наверное, из-за палящего солнца кожа на голове у Холдена стала твердой и прямо горела. Он отошел от окна; его тонкое лицо, на котором застыло непонятное задумчивое, решительное выражение, было столь же непроницаемо, как и его взгляд. Он стоял перед письменным столом и, явно нервничая, беспрерывно барабанил по нему костяшками пальцев.

– Когда мы на службе, – сказал он, – у нас появляется превратное представление, что дома все остается прежним – и люди, и вещи. Но все меняется. Иначе и быть не может. Странно, что мы этого не понимаем. Вчера – это был мой первый вечер в Лондоне – я пошел в театр…

– В театр… – усмехнулся Уоррендер.

– Подожди, не перебивай. Это была пьеса о человеке, которого считали мертвым. Он вернулся и устроил черт-те что и на всех кидался, потому что жена не носилась с ним, как прежде, и вообще не испытывала к нему прежней нежности.

А в сущности, чего он мог ждать? Столько лет, столько перемен, новые люди… «Великая любовь» – это ведь из «Романа о Розе». Она осталась в Средневековье, если вообще существовала. Когда мужчина уходит, женщина очень скоро осознает, что с другим может быть не хуже, и в этом… В этом есть свой резон. Что же касается Силии, то после моего идиотского поступка, тогда, много лет назад…

Он помолчал, потом добавил:

– Вчера я, конечно, не знал, что это меня считают мертвым. Но я понимал, что была разлука, были годы, слепые и глухие, и ни одной весточки ни с той, ни с другой стороны. Я встал и выбрался из зала, как призрак. А теперь оказывается, все это про меня.

Его разобрал смех.

– О господи, это ведь про меня!

– Какая ерунда! – возразил Уоррендер. – А что, ты… э-э… так все и сохнешь по ней?

Холдена прямо взорвало.

– Я – что?..

– Ну ладно, извини, – ответил Уоррендер спокойно. – Где она сейчас? Все еще живет вместе с Марго и с этим – как там его? Где она?

– Когда я последний раз слышал о ней, она жила вместе с Марго и Торли.

– Ну хорошо, предположим, она все еще там. А они где сейчас живут – в Кэзуолле или в городе?

– В городе, – ответил Холден. – Вчера, когда я вернулся из этого чертова театра, то первым делом увидел в холле гостиницы журнал с фотографией Торли. У дома на Глостер-гейт. Он вылезал из своего «роллс-ройса», и вид у него был такой же шикарный, как у его автомобиля.

– Уже неплохо, – оживился Уоррендер и кивнул на целую батарею телефонов на письменном столе. – Вот тебе телефон. Звони ей.

Наступила долгая пауза.

– Фрэнк, я не могу.

– Почему?

– Сколько раз тебе повторять, – взорвался Холден, – что меня считают мертвым? Мерт-вым. Мертвым. Силия не такая решительная, как Марго, и гораздо более ранимая. Она легко возбудима. Еще Мама-два говорила, что…

– Что – что?

– Не важно. Главное, вдруг Силия возьмет трубку. Конечно, может быть, она замужем и больше там не живет, – добавил он с жаром и немного некстати. – Но, положим, она возьмет трубку, что тогда?

– Ладно, – сказал Уоррендер. – У этого Торли, я полагаю, есть контора в Лондоне? Прекрасно. Позвони ему туда и все объясни. Слушай, Дон! – Уоррендер (седые волосы, изможденное лицо) смотрел на него не отрываясь. – Слушай, Дон! Тебя это доконает. Ты уже сейчас смотришь на себя как на какого-то изгнанника. Эдакого Энока Ардена¹. С этим надо кончать. Если сам не хочешь звонить, я позвоню.

– Не надо, Фрэнк! Подожди!

Но рука Уоррендера уже тянулась к телефонной книге.

Глава вторая

И теперь, с наступлением вечера, когда последние лучи солнца едва пробивались сквозь деревья Риджентс-парка и уже окутались сумерками высокие белые дома времен Регентства, белевшие на другой стороне улицы, напротив церкви Святой Екатерины, мимо которой он сейчас брел, чувство тревоги все еще не покидало Дональда Холдена, понимавшего, что все, в сущности, осталось на своих местах.

Некоторое время он стоял, ухватившись за решетчатую ограду церкви, затем двинулся дальше. Сердце его учащенно билось.

Вдоль домов полумесяцем шла асфальтовая дорожка, отделенная от улицы рядом деревьев и плетеной оградой на месте старой чугунной решетки. Дом, где, возможно, находилась Силия и определенно – Марго и Торли, был под номером один – ближайший дом от угла.

Все такой же тяжелый и массивный! Три этажа гладкого белого камня, опирающиеся на витые коринфские колонны, накрепко вделанные в фасад и подведенные под плоскую крышу, украшенную несколькими побитыми временем статуями. Что-нибудь изменилось здесь?

Да. Даже в сумерках, при свете, отраженном темными окнами с новыми блестящими стеклами, видна была зигзагообразная трещинка вдоль края фасада. Одна из статуй на крыше покосилась и стояла так на фоне гаснущего неба. Правда, Риджентс-парк сильно бомбили во время войны, но он что-то не помнил, чтобы эта трещина была здесь раньше. Может быть, это… Ладно, не важно.

Наверняка (если что-то в этом мире вообще может быть наверняка) вся семья уже знает, что он жив. Хотя все-таки неверно было бы утверждать, что звонок Фрэнка Уоррендера в контору Торли Марша в Сити достиг цели. И снова перед мысленным взором Холдена предстал Уоррендер, важный, напыщенный – такой, каким он бывал всегда, когда говорил по телефону, снисходя до «нижних чинов». За сообщением о том, что полковник Уоррендер из Военного министерства желает говорить по делу чрезвычайной важности с мистером Торли Маршем, последовал сначала неясный гул голосов, затем к телефону подошел секретарь и тоном суперизысканным, хотя и явно обеспокоенным, произнес:

– Прошу прощения, сэр, но мистера Марша нет сейчас в конторе. – (У Холдена упало сердце.) – Он звонил сказать, что сегодня будет целый день дома. Если дело ваше не терпит отлагательства, вы можете позвонить ему туда, сэр. Но может быть, я могу помочь вам?

Уоррендер откашлялся.

– Насколько я знаю, – произнес он, сопровождая каждое слово постукиванием по столу авторучкой, – у мистера Марша имеется невестка по имени Силия Деверо.

Произнеся это, он не смог удержаться от того, чтобы перейти на совсем уже официальный тон, и прямо выкрикнул:

– Располагаете ли вы какой-либо информацией, касающейся ее?

– Информацией, сэр?

– Именно так.

Ужас, который мы – в наш свободный век – привыкли испытывать перед всякого рода правилами и постановлениями, настолько силен, что секретарь, который явно не мог отличить Военное министерство от Министерства внутренних дел, а может быть, и от самого Скотленд-Ярда, сейчас, видимо, задумался, кто же на сей раз вляпался в историю.

– Во время войны, сэр, мисс Деверо служила в парламенте, в должности парламентского секретаря, при мистере Дереке Хёрст-Горе, члене парламента, – вы, конечно знаете его, сэр. Я… мне кажется, она больше не служит у него. Если бы вы могли посвятить меня в то, какого рода… э-э… информация вас интересует…

– Меня интересует, – произнес Уоррендер тоном гораздо менее официальным, – меня интересует, замужем ли она.

Секретарь как будто поперхнулся. Холден, склонившийся к трубке и ловивший каждое слово, вцепился в край стола.

– Замужем, сэр? Нет, насколько я знаю, не замужем.

– Так, – произнес Уоррендер. – Помолвлена?

Голос в трубке дрогнул:

– Мне кажется, сэр, ходили какие-то слухи о ее помолвке с мистером Хёрст-Гором. Но официально ничего не было объявлено…

– Благодарю вас, – произнес Уоррендер и повесил трубку. С его лица сошло официальное выражение. – По-моему, старичок, – сказал он, – тебе нужно послать этому Торли – как там его? – длинную телеграмму, причем домой. Вот и все. Даже если она попадет не в те руки, все равно все произойдет достаточно деликатно. А ты поболтайся где-нибудь до тех пор, пока не будешь уверен, что телеграмму доставили, и тогда иди. Прямиком к девушке. А там… Там, сам знаешь. В общем, удачи тебе!

И вот теперь «болтание» кончилось.

Над парком, над домом номер 1 по Глостер-гейт сгустились теплые сумерки. Где-то вдалеке бибикнуло такси; вообще же было так тихо, словно в деревне, где-нибудь в Кэзуолле. Ступая по асфальтовому полумесяцу дорожки, Холден отчетливо слышал звук собственных шагов. Не дойдя буквально нескольких метров до каменной лестницы, ведущей к входу в дом, он вновь остановился.

Может быть, неосвещенные окна смутили его; может быть, из-за этого он решил, что в доме никого нет. Но возможно, дверь ему откроет толстая Оуби, старая нянька. Или даже сама Силия…

«Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента».

Справа от дома шла узенькая дорожка, выложенная каменными плитами и обсаженная – по одну сторону – розовыми кустами. Она вела за дом, в сад, окруженный высокой кирпичной стеной. Холден решил (по крайней мере, у него мелькнула мысль), что ужин уже кончился и все, наверное, сейчас в гостиной, которая расположена в задней части дома, в бельэтаже. И вспомнил, что перед ней есть балкон, на который ведет лестница из сада. А раз так, то самым правильным будет направиться прямо туда.

И вновь – как только он двинулся по дорожке – воспоминания, наполненные приятной горечью, набросились на него. В этом садике они с Силией часто пили чай. Вот здесь в шезлонге частенько сидела Марго с модным журналом в руках, а иногда с детективным романом или описанием судебных процессов (другого чтения она не признавала). В этом самом саду во время бомбардировок Лондона (такое далекое, как будто это было еще до войны) Мама-два с белым морщинистым лицом, закутанная в шаль, неуемно любопытная, проводила целые ночи, глядя на бомбардировщики в небе, белом от разрывов зенитных снарядов.

Поскольку в их части Уилтшира было спокойно, Торли счел за лучшее отвезти Марго в Кэзуолл. Но Мама-два отказалась ехать с ними.

– Милая девочка, – услышал Холден ее хрипловатый, но абсолютно твердый голос, звучащий крайне изумленно. – Неужели они думают, что могут запугать нас этими глупостями?

(Бэм-м! – начали зенитки на батарее в Риджентс-парке; задрожала люстра под потолком, закачались и зазвенели хрусталики в ней.)

– Я просто в ярости! Собственно, только из-за этого я и не уезжаю. Ты же знаешь, я терпеть не могу Лондон.

И дальше:

– Погибну? – воскликнула Мама-два. – Нет, девочка, я надеюсь, что прежде, чем наступит мой черед, в кэзуоллской церкви закончат новый склеп. В старом уже столько народу, что лежать там просто стыдно, да и грешно.

Взгляд ее старых выцветших голубых глаз на выбеленном временем лице сделался проницательным и колючим.

– Только я не собираюсь умирать. Я хочу еще увидеть, как все пойдет.

– Что пойдет?

– У нас, знаешь, в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства. Нет, мое время еще не пришло.

И вот, холодной зимой сорок первого, когда вперемешку со снежными хлопьями с неба сыпались фугаски, она слишком засиделась в саду, глядя на лучи прожекторов, и через неделю умерла от воспаления легких. Говорят, что Силия прорыдала много дней. Силия тоже не уехала из Лондона.

Силия…

Отгоняя от себя воспоминания, от которых у него неожиданно запершило в горле, Холден поспешил в сад – напрямик через цепляющиеся за одежду розовые кусты. И вновь его поразила какая-то гнетущая тишина. Подстриженный газон, солнечные часы, сливы вдоль восточной стены – все это плавало в беловатых сумерках, в которых можно было различить лишь неясные очертания предметов.

А в задней части дома тоже было темно…

Но это же невозможно! Ведь кто-то должен же быть в доме! Кроме того, и высокие окна гостиной стояли распахнутые настежь.

Холден окинул взглядом задний фасад дома. Вдоль него, на высоте примерно пятнадцати футов над землей, шел узкий балкончик с металлической балюстрадой. С него прямо в сад спускались ступеньки, тоже металлические. Слева находились две стеклянные двери, ведущие в гостиную; такие же двери справа вели, если он верно помнил, в столовую. И нигде ни следа какого-либо присутствия людей. Окна первого этажа к тому же затворены, задняя дверь – заперта.

Озадаченный сверх всякой меры, Холден вдруг вновь обрел самообладание и кинулся вверх по ступенькам. Снова ожили воспоминания; показалось даже, будто он и не уезжал отсюда вовсе. И балкон подрагивал от его шагов, совсем как когда-то…

Порывшись в кармане, Холден извлек зажигалку и приблизился к открытому окну гостиной. Он просунул голову внутрь, чиркнул зажигалкой и оглядел комнату.

– Эй! – позвал он. – Есть здесь кто-нибудь?

В комнате раздался женский крик. Он был такой пронзительный и, главное, такой неожиданный здесь, в этой темной комнате, что пальцы Холдена на мгновение разжались и зажигалка выпала из них, ударившись о гладкие массивные доски пола. Одновременно он осознал – осел! идиот! дурак! – что сделал именно то, чего избегал так старательно.

Ничего не изменилось в этой комнате, большой и просторной, с темно-зелеными стенами, с венецианским зеркалом в причудливой золоченой раме над каминной полкой, с мебелью, закрытой чехлами, белевшими в сумерках, как привидения. Даже в люстре все до единого хрусталики, похоже, были на месте. И люди в этой комнате тоже были.

Холден сумел разглядеть темную фигуру Торли Марша, а также девушку, которая – слава богу! – не была ни Силией, ни Марго. Только что она и Торли стояли, видимо, близко друг к другу, но теперь отскочили в стороны. Тишина была такой напряженной, что просто звенела в голове Холдена.

– Торли! – позвал он. – Это я, Дон Холден. Я жив! Я… Ты что, не получил мою телеграмму?

Голос Торли, обычно густой и уверенный, но теперь какой-то дрожащий, ответил из темноты:

– Кто?..

– Ты что, не слышал? Дон Холден! Я не погиб. Это была ошибка. Или, по крайней мере… Так ты не получал моей телеграммы?

– Теле… – начал Торли и осекся.

Рука его потянулась к карману пиджака. Он откашлялся и произнес медленно и очень отчетливо, хотя голос его по-прежнему звучал несколько неуверенно:

– Телеграмма.

– Верно, Торли! – произнесла вдруг девушка.

(Кто она такая? Лица ее Холден не видел. А голос был молодой и приятный.)

– Была ведь телеграмма! – Она сглотнула. – Ее принесли, как раз когда я пришла. Я встретила почтальона у двери. Но ты не стал читать. Положил в карман…

– Дон! – пробормотал Торли.

Он медленно и неуверенно двинулся по направлению к Холдену, тяжело ступая по массивному паркету.

Холден нагнулся и поднял зажигалку. Он готов был растерзать себя. Радуясь предстоящей встрече с Торли, представляя добросердечие и приветливость, которыми прямо искрилось все его существо, он почти не думал о том, каким ударом могло оказаться для них всех его возвращение.

(«Но, – быстро промелькнуло у него в мозгу, – как же в таком случае Силия? Торли не читал телеграммы, значит и она ничего не знает».)

В полумраке видны были лишь размытые черно-белые очертания Торли в темном костюме. Но вот он поравнялся с окном, откуда на него упал свет зашедшего уже практически солнца, и остановился, вглядываясь в Холдена.

Торли почти не изменился. Разве что слегка располнел: тело, прежде грузное, оплыло, лицо округлилось, и приятные черты его казались теперь слишком мелкими. Лоб Торли пересекали неглубокие горизонтальные бороздки. Однако в черных волосах его, блестящих и прилизанных волосинка к волосинке, не было даже намека на седину.

В следующее мгновение Торли как будто проснулся.

– Дорогой мой! – воскликнул он (словно со звоном упали на землю льдинки).

С нескрываемой нежностью он обнял Холдена за плечи и увлек его вглубь комнаты. При этом он говорил торопливо и несколько бессвязно:

– Так неожиданно… Ты должен простить… В нынешней ситуации… Все, что мы пережили…

(«Что вы пережили?»)

– И все же, – продолжал он с улыбкой, излучающей обаяние и добросердечие, – и все же, дорогой мой, как ты?

– Спасибо, прекрасно. Лучше просто не бывает. Но послушай, Торли! Силия…

– Ах да! Силия.

Какая-то новая мысль пришла в голову Торли. Он на мгновение замешкался. Темные глаза его забегали.

– Силии… сейчас здесь нет.

Сердце Холдена упало. Значит ли это, что он ее вообще не увидит? Или что она уехала куда-то вместе с мистером Дереком Хёрст-Гором, членом парламента? Что ж, может быть, это и к лучшему.

В другом конце комнаты щелкнул выключатель, зажегся свет.

У изголовья дивана, накрытого белым покрывалом, перед маленьким столиком с лампой под желтым абажуром стояла, словно парила, девушка. Когда зажегся свет, Холден и Торли обернулись и взглянули на нее. Девушка стояла прямо над лампой, так что свет из отверстия в абажуре падал ей на лицо; она делала все, чтобы казаться спокойной и уверенной в себе.

Невысокого роста, видимо лет девятнадцати (хотя прическа ее и косметика скорее подошли бы женщине более старшего возраста). Столб света, особенно яркий в этих темно-зеленых стенах, выхватил из темноты темно-синее платье с белыми оборками и зачесанные назад светлые волосы под белой шляпой. Незнакомка? Да, по-видимому. Хотя это милое личико с довольно злыми глазами и капризным ртом напомнило Холдену…

Ну конечно! Оно напомнило ему то, что, в сущности, никогда и не уходило из его памяти, – церковь; там, в глубине ее была маленькая девочка, двенадцати лет, которая несла шлейф за невестой и которая…

– Вы – дочь сэра Дэнверса Локка, – произнес он уверенно – Малютка Дорис Локк!

Девушка вся напряглась. Слово «малютка» явно не понравилось ей. Она стояла, поводя глазами из стороны в сторону – то ли избегая яркого света, то ли намеренно позируя перед ним.

– Какая у вас потрясающая память, – пробормотала она.

Затем, уже совершенно другим голосом, выпалила:

– Мне кажется, врываться сюда вот так – просто неприлично!

– Совершенно непростительно, мисс Локк! Прошу вас принять мои глубочайшие извинения.

Его церемонная вежливость и суровость манер почему-то заставили девушку покраснеть.

– Да нет, ничего страшного. Это… в конце концов, не важно.

Она взяла со столика перчатки и сумочку.

– Мне все равно надо бежать.

– Ты уходишь? – вскричал Торли изумленно.

– Как, разве я не сказала? Я обещала Ронни Меррику, что встречусь с ним в «Кафе Рояль» и мы пойдем куда-нибудь потанцевать. – Дорис бросила взгляд на Холдена. – Ронни чрезвычайно мил. Наверное, нужно выйти за него замуж. Отец так этого хочет. Потом, говорят, что когда-нибудь он станет великим художником. Ронни, конечно, не отец. Правда, он так молод.

– Он на год старше тебя, – уточнил Торли.

– Я всегда говорила, – заметила Дорис, старательно отводя взгляд в сторону, – что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

Тон ее снова переменился:

– Ну, мистер Холден, давайте! Скажите: нельзя говорить «на сколько он чувствует». Вы всегда это любили. Ну же! Скажите скорее!

Холден рассмеялся:

– Так действительно не говорят, мисс Локк. Насчет «нельзя» – не знаю.

Девушка как-то странно смотрела на него. Что-то совсем иное проглядывало сейчас во взгляде ее голубых глаз – какая-то непосредственность и доброта.

– Это ведь вы, – произнесла она неожиданно, – вы были без ума от Силии. И думали, что никто об этом не догадывается; а все знали. И она была от вас без ума. А сейчас все так обернулось… О господи! – Пальцы девушки крепче сжали ручку сумочки. – Мне пора идти. Извините. – И, сорвавшись с места, она почти бегом устремилась к двери.

– Подожди! – крикнул Торли, грузное тело которого как будто ожило. – Я позову машину! Я…

Но дверь гостиной уже захлопнулась. Они услышали быстрый и частый стук высоких каблуков в холле. Затем шаги стихли, глухо хлопнула входная дверь, зазвенели хрусталики в люстре.

(«А сейчас все так обернулось. Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента?»)

Торли, массивный и какой-то безжизненный, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к двери. Потом вдруг остановился и стоял, поигрывая мелочью в своих глубоких карманах, в свете лампы, падающем на его черные волосы. Потом быстро-быстро начал говорить.

– Это – э…э… Дорис Локк, – поспешил пояснить он. – Дочь старого Дэнверса Локка. У него огромное поместье недалеко от Кэзуолла. Этот тип собирает маски – всякие, у него есть даже немецкая железная маска палача, ей несколько сот лет. Бредовое занятие. Но денег – куры не клюют. Просто девать некуда. И конечно же, в приятелях со всеми нужными людьми в деловом мире. Он…

– Ой, Торли!

Торли осекся.

– Ты что-то сказал, дружище?

– Я ведь все это знаю, – мягко заметил Холден. – Ты знаешь, я ведь тоже знаком с Локком.

– Да. Конечно. И ты тоже.

Торли потер лоб рукой.

– Чертовски трудно расставить все по своим местам, – пожаловался он.

– Да, я это уже понял.

– Значит, тебя не убили в том знаменитом сражении? И не наградили?

– Боюсь, что нет.

– Вы меня разочаровали, молодой человек, – сказал Торли, и в словах его зазвучало что-то похожее на его обычную жизнерадостность. – А я-то всюду похваляюсь знакомством с тобой.

Он посерьезнел.

– Но слушай, что с тобой все-таки случилось? Ты был в плену или что? Даже если и так, почему ты перестал писать? И почему вдруг появился, никого не предупредив, когда война давно уже кончилась?

– Я был разведчиком, Торли.

– Разведчиком?

– Да. Делалось одно, в газетах писали другое – так нужно было. Я потом объясню. Дело в том…

– Значит, – мрачно перебил его Торли, – история с твоим баронетством – тоже липа? Впрочем… сейчас это уже не имеет значения. Я, помнится, подумал: как не повезло, подстрелили через каких-нибудь два месяца после того, как он получил кучу денег и мог бы зажить наконец как человек. Бедная наша Силия…

– Ради бога, о чем угодно, только не об этом!

Торли, удивленный и несколько обиженный, замолчал и смотрел на Холдена широко раскрытыми глазами. На какое-то мгновение он стал похож на большого ребенка.

– Прости, – сказал Холден, мгновенно взяв себя в руки.

– Я всегда хочу как лучше и всегда говорю и делаю не то. Ты не обиделся?

– О господи! Конечно нет! Как ты верно заметил, Торли, сейчас это не имеет значения. Так что моя история может и подождать. Как у вас тут дела?

Какое-то время Торли молчал. Он подошел к большому дивану, около которого стоял столик с лампой, и сел, положив руки на колени и устремив взгляд в пол. Но темные глаза его и лицо с приятными, несколько мелковатыми чертами не выражали ровным счетом ничего. В доме стояла какая-то жуткая тишина. Даже ветерка не доносилось в открытое окно из темного сада.

Холден засмеялся.

– Когда я пришел сюда сегодня… – произнес он, внезапно осознав, что пытается начать легкую беседу, и не понимая, зачем он это делает, – когда я пришел сюда, я вдруг вспомнил Маму-два.

– Да? – спросил Торли, глядя в сторону. – Почему же?

– Да так, – улыбнулся Холден. – А у вас с Марго есть дети? По-моему, Мама-два всегда расстраивалась, что даже у вас не получается нормальная семья. Ладно, все это ерунда. Скажи лучше, как Марго? Кстати, где она?

Некоторое время Торли смотрел на него не отрываясь, затем перевел взгляд на мраморный камин в другом конце комнаты.

– Марго умерла, – сказал он.

Глава третья

Холден онемел. Это известие, смутная надежда, что он неверно понял Торли, что он просто ослышался, привели его в состояние шока.

Ничто не нарушало тишину комнаты, даже тиканье часов. Они были здесь – бронзовые часы на камине перед огромным мутноватым венецианским зеркалом с поблекшей от времени позолотой украшений. Но эти часы молчали уже много лет. Холден скользнул по ним глазами, потом перевел взгляд на горку с севрским фарфором, стоящую у другой стены, потом снова на Торли, который сидел, опустив голову, держа руки на коленях, освещенный светом лампы под желтым абажуром.

И тут впервые Холден заметил еще кое-что. Темный костюм Торли был на самом деле черным, и галстук под сверкающим воротничком его белоснежной рубашки тоже был черный.

– Умерла?

– Да.

Торли не поднял головы.

– Но как это возможно? – вскричал Холден, словно пытаясь, хотя и безуспешно, убедить Торли, что тот ведет себя неразумно. – Она же никогда не болела! Ни дня! Как… Когда это случилось?

Торли откашлялся.

– Уже больше полугода. В Кэзуолле. Перед самым Рождеством. Мы все тогда приехали в Кэзуолл.

– Но… От чего?

– Кровоизлияние в мозг.

– Кровоизлияние в мозг? Что это?

– Не знаю, – раздраженно ответил Торли. – Что-то, от чего умирают.

Видно было, что Торли скорбит, и глубоко скорбит; говорил он с трудом, хотя в голосе его явно звучало раздражение.

– К черту все это! Поговори с доктором Шептоном. Ты помнишь старого Шептона? Он был при ней. Я сделал все, что мог. – (Пауза.) – Бог тому свидетель.

– Прости, Торли, – произнес Холден, помолчав секунду. – Я знаю, тебе неприятно говорить об этом. И не будем. Я только хочу сказать, что у меня нет слов, чтобы выразить… чтобы…

– Ладно, все в порядке!

Впервые за все это время Торли взглянул на него.

– Мы с Марго были очень счастливы, – произнес он хрипло.

– Я знаю.

– Очень счастливы, – настойчиво повторил Торли, сжав кулаки. – Но сейчас – все кончено. Какой смысл возвращаться к этому?

Несколько секунд он сидел, тяжело дыша, с шумом выдыхая воздух из своих маленьких ноздрей, потом сказал:

– Можешь спрашивать, если хочешь. Только не слишком много.

– Но как это могло случиться, Торли? Что, собственно, произошло?

Торли ответил не сразу.

– Это случилось в Кэзуолле, об этом я тебе уже сказал. За два дня до Рождества. Мы приехали туда – я, Марго, Силия и такой Дерек Хёрст-Гор – удивительно славный человек… Ты что-то сказал?

– Нет, ничего. Продолжай, пожалуйста.

– Ну ладно. В общем, мы вчетвером прикатили в Уайдстеарз – там живет Дэнверс Локк – на обед, нечто вроде вечеринки. Был Локк, его жена, Дорис и – еще один – некий жутко самоуверенный юный осел, который думает, что сможет зарабатывать на жизнь тем, что пачкает красками холст. Его зовут Рональд Меррик. Он как теленок влюбился в Дорис, но почему-то Локк хочет, чтобы она вышла за него.

– Да бог с ними со всеми, Торли! Рассказывай про Марго.

Торли еще крепче сжал кулаки.

– Ну вот, мы немножко опоздали: наш добрый старый кэзуоллский котел – как ему и положено в холодную погоду – забастовал; Оуби удалось найти мастера и починить его только на следующий день. Но вечеринка удалась на славу! Мы играли в игры.

Он снова замолчал.

– И по-моему, с Марго было все в порядке. Она была весела, чуть-чуть возбуждена, но это всегда с ней случалось, когда мы играли в игры. Ты ведь знаешь?

Холден кивнул. И снова он – до боли живо – представил себе Марго: кареглазую, с ямочками на щеках. По его мнению, она была из тех простых и бесхитростных созданий, которых легко рассмешить или довести до слез, которые вечно говорят то, чего говорить как раз и не следует, но в отношении которых сама мысль о смерти просто не может прийти в голову.

– Так вот, – бубнил Торли. – Мы уехали очень рано. В одиннадцать или сразу после. Трезвые как стеклышко. Ну, или почти как… К половине двенадцатого все уже спали… во всяком случае, я тогда так думал. Ты… ты ведь не был в Кэзуолле после войны?

– Нет, последний раз я был там на вашей свадьбе. Кто-то мне говорил, что летом – после налетов – там должны были разместиться военные.

Торли замотал головой.

– Ну уж нет! – возразил он. При этом Торли не то чтобы улыбнулся, но на лице его появилось какое-то самодовольное, почти что надутое выражение. Такого Холден не замечал в нем прежде. – Ну уж нет! Об этом я позаботился. И в армию никого из моих родственников тоже не загребли. Все можно устроить, мой мальчик, нужно только знать как.

Да, так о чем я говорил? Ты помнишь Длинную галерею в Кэзуолле? Над ней были наши с Марго, – он облизнул губы, – комнаты. По спальне и гостиной на каждого, а между спальнями – ванная. Все комнаты шли в один ряд, анфиладой. Там… там мы и находились.

Я плохо спал в ту ночь. То засну, то проснусь. Часа в два ночи слышу, оттуда, где комнаты Марго, кто-то то ли зовет, то ли стоны какие-то. Я поднялся, заглянул в ванную. Только было темно. Я включил свет и заглянул к ней в спальню. Но там тоже было темно, и кровать стояла нетронутая. Потом вижу, из-под двери гостиной – свет.

Я пошел в гостиную, – продолжал Торли, – и там и нашел Марго – все еще в вечернем платье; она упала на кушетку и лежала на спине. Без сознания, но шевелилась и что-то говорила в бреду. И цвет лица у нее был какой-то странный.

Торли помолчал, глядя в пол.

– Я испугался, – признался он. – Мне не хотелось никого будить, так что я тихонечко спустился вниз и позвонил врачу. Доктор Шептон приехал через пятнадцать минут. К тому времени Марго немного пришла в себя, только дышала с трудом; ее, знаешь, как будто судорогой свело, и, по-моему, она плохо понимала, что происходит.

Доктор сказал, что это от перевозбуждения – ничего серьезного. Мы уложили ее в постель. Доктор дал ей успокоительное и сказал, что заедет утром. А я всю ночь просидел, держа ее за руку.

Только лучше ей не стало. Наоборот. В полдевятого пришел доктор. Я снова тихонечко спустился и открыл ему дверь. Бедняга Шептон – сразу помрачнел. Сказал, что опасается кровоизлияния в мозг; по-моему, это когда лопаются кровеносные сосуды в мозгу. Было очень холодно. В доме все еще спали. А в девять часов – солнце только вставало – она… взяла и умерла.

Воцарилось долгое молчание. Последние слова Торли прозвучали жалобно и с какой-то печальной обыденностью. Он взглянул на Холдена очень пристально, как будто хотел что-то добавить, но потом передумал. Оторвав свои тучные плечи от спинки кресла, он поднялся на ноги, подошел к окну и остановился, глядя в сад.

– Шептон, – продолжал он, – выписал свидетельство о смерти.

– Вот как!

– Я никогда их прежде не видел, – заметил Торли, поигрывая мелочью в кармане. – Это как такая огромная квитанция с корешком – она остается у врача. Свидетельство полагается отсылать в архив, но я забыл.

– Понятно, – сказал Холден, который на самом деле ничего уже не понимал.

Испытал ли он какое-то смутное беспокойство, как только вошел в этот дом? Какое-то неясное чувство, что что-то здесь не так? Ерунда! И все же… Все это было: страх перед водоворотом, возникающим на черной воде, перед страшными видениями, которые появляются и исчезают… И самое ужасное и самое глупое чувство, которое он испытал, – то, что Силия каким-то образом замешана во всем этом.

– Понятно, – повторил он. – Больше тебе нечего рассказать?

– Нечего. Разве только, что бедную Марго похоронили в новом фамильном склепе на кэзуоллском кладбище. Через два дня после Рождества. Мы…

Что-то в вопросе Холдена – неожиданная нотка, тон, которым он был задан, – привлекло внимание Торли и заставило его прерваться на полуслове. Он перестал позванивать монетами, отвернулся от окна и посмотрел на Холдена.

– Что значит «больше нечего рассказать»? – спросил он.

Холден устало махнул рукой:

– Господи, Торли, ну откуда я знаю? Просто… Просто мне никогда и в голову не могло прийти, что Марго чем-то болеет.

– А она ничем и не болела! Наоборот, очень даже хорошо себя чувствовала. А удар может случиться с каждым. Так сказал доктор Шептон.

– От перевозбуждения на вечеринке?

– Слушай, Дон! Ты что, сомневаешься в компетентности доктора Шептона? Или в его добросовестности?

– Нет, что ты! Конечно нет! Просто…

– На тебя все это слишком подействовало, старина, – произнес Торли тоном, исполненным сочувствия. – Это так естественно. На нас на всех это подействовало вначале. Очень все это страшно было. Напомнило нам, – (как будто даже слезы блеснули в его глазах), – что «и в расцвете жизни смерть всегда витает над нами», ну и всякое такое.

Видно было, что Торли хочет что-то сообщить Холдену, но не решается.

– И вот еще что, – продолжал он. – Завтра я еду в Кэзуолл. Совсем ненадолго, конечно. После того как это случилось, никто из нас там так и не был. Дело в том, старина, что я задумал его продать.

Холден в изумлении воззрился на Торли:

– Продать? Сейчас, когда у тебя достаточно средств, чтобы содержать его?

– А почему бы и нет? – поинтересовался Торли.

– За четыреста лет набралось достаточно этих «почему».

– В том-то и дело. – Голос Торли зазвучал по-иному: – Кэзуолл болен. Это возрастные заболевания. И все портреты в Длинной галерее – они тоже больны.

Он не стал объяснять, что означает это странное утверждение.

– К тому же нам не найти подходящих слуг. И такую цену за него нам никогда больше не предложат.

– А что Силия?

Торли как будто не слышал вопроса.

– Так вот, – продолжал он. – Завтра мы с Силией едем в Кэзуолл. – Он сделал глубокий вдох. – В любых других обстоятельствах, дружище, я был бы счастлив пригласить тебя с нами…

Наступило долгое молчание.

– В любых других обстоятельствах? – переспросил Холден.

– Да.

– Должен ли я понимать это так, – спросил Холден подчеркнуто вежливо, – что меня не приглашают завтра в Кэзуолл?

– Ради бога, Дон, пойми меня правильно!

– Чего ж тут понимать? Но раз Силия едет с тобой…

– В том-то и дело! – Торли запнулся. – Дело в том, Дон, что я предпочел бы, чтобы ты не встречался с Силией.

– Вот как! Это почему же?

– Во всяком случае, не сейчас. Потом, возможно…

– Торли, – начал Холден, засовывая руки в карманы. – Вот уже несколько минут ты – на редкость дипломатично – пытаешься что-то втолковать мне. Что ты пытаешься втолковать мне, Торли? Почему ты не хочешь, чтобы я виделся с Силией?

– Да нет же… Просто…

– Ответь мне: почему ты не хочешь, чтобы я виделся с Силией?

– Ну что ж, если ты этого желаешь, – произнес Торли очень спокойно. – Знай: нас беспокоит состояние ее психики.

На сей раз молчание длилось бесконечно.

В круге, очерченном светом, падающим от настольной лампы, видна была только накрытая белым покрывалом кушетка и край ковра на натертом до блеска полу. Все остальные предметы в этой огромной гостиной отступили во тьму. Венецианское зеркало, привезенное из Италии Деверо, жившим в шестнадцатом веке, горка с севрским фарфором из Версальского дворца, маленькая кушеточка времен Первой империи у противоположной стены – все они превратились в тени. А за высокими балконными дверьми, над садом, можно было видеть несколько ярких звезд и свечение, свидетельствующее о том, что всходит луна.

Дональд Холден отвернулся от окна и медленно побрел по комнате, останавливаясь перед каждым предметом и обводя его невидящим взглядом. Шаги его звучали чрезвычайно отчетливо. Торли смотрел на Холдена. По-прежнему не произнося ни слова, тот продолжал кружить по комнате, пока не вышел на свет и они не столкнулись лицом к лицу.

– Так ты хочешь сказать, – произнес он, – что Силия сошла с ума?

– Ну что ты! – улыбнулся Торли, изображая искреннее возмущение. – Все это совсем не так серьезно. Уверяю тебя, у нее нет ничего такого, с чем не справился бы хороший психиатр. Если бы она, конечно, согласилась к нему пойти. Во всяком случае… – Он замялся. – Во всяком случае, я надеюсь, что дело обстоит именно так.

И тут произошло то, чего Торли ожидал менее всего: Холден расхохотался. Торли был шокирован.

– Не вижу ничего смешного, – произнес он укоризненно.

– Что ты! Это все очень смешно.

– Да?

– Во-первых, – стал объяснять Холден, – ни одному твоему слову я не верю.

Сама мысль о том, что нежная сероглазая Силия может быть психически ненормальной, была столь нелепа, что он снова рассмеялся.

– Во-вторых…

– Что же во-вторых?

– Когда ты начал весь этот крутеж и хождение вокруг да около, я решил, что ты хочешь отделаться от меня, чтобы освободить место несравненному господину Дереку Хёрст-Гору.

– У меня этого и в мыслях не было, – искренне изумился Торли. – Хотя, знаешь…

Он на минуту задумался.

– Если бы Силия решила выйти замуж, это была бы совсем не худшая партия. Он сохранил место в парламенте, а после поражения консерваторов и вообще пойдет далеко. Что касается тебя – ты уж прости, старина, что я это говорю, – но какая ты партия? Сейчас особенно. Верно ведь?

– Верно, – согласился Холден.

Слова Торли подействовали на него, словно ледяной душ.

– «Если бы Силия решила выйти замуж…» – повторил он.

Голова его вмиг стала ясной, все чувства обострились, он совершенно успокоился.

– Бог с ним, с мистером Дереком Хёрст-Гором, – сказал он. – Вернемся к сумасшествию Силии.

Торли замахал на него в раздражении:

– Даже не произноси этого слова! Терпеть его не могу!

– Ну хорошо, давай назовем это нервным расстройством. Так в какой же форме оно у Силии?

Торли скосил глаза настолько, что показалось, будто он пытается выглянуть в окно, стоя спиной к нему.

– Она… Она говорит странные вещи.

– Что еще за странные вещи?

– То, чего не может быть в действительности. Безумные и… и довольно страшные, – бормотал Торли.

Неожиданно он обернулся (видно было, как белеет в полумраке комнаты его лицо) и взглянул на Холдена:

– Я очень люблю Силию, Дон. Гораздо больше, чем ты даже думаешь. Ты не знаешь всего. Я не допущу никакого скандала. Просто не допущу. Но если она не прекратит болтать все это…

– Что?

– Прости, старина, сейчас не время.

– Хочешь, чтобы я сам сказал?

– Что?

– А не говорила она, к примеру, что смерть Марго не была естественной?

Луна поднялась на небосклоне, и звезды, до сих пор яркие, поблекли. И Торли, и Холден замерли.

– Понимаешь, – продолжал Холден, – даже если предположить, что Силия совершенно спятила… – (Холден все же не смог сдержать дрожь, пробежавшую по его телу.) – Даже в этом случае я не понимаю, почему ты так заботишься о том, чтобы мы не встретились? В конце концов, я ее старый друг. Разве могу я причинить ей вред? Уж не потому ли ты так этого не хочешь, что знаешь, что она столь же нормальна, как ты, что она докопалась до истины и знает, что смерть Марго не была естественной смертью, а ты боишься, что я могу ее в этом поддержать?

Холден сделал несколько шагов в направлении Торли, несколько коротких, подкрадывающихся шажков.

– Слушай, Торли, – тихо произнес он. – Ты совершенно прав. Я стану поддерживать Силию. И если ты затеешь что-нибудь против нее или даже просто помыслишь о том, чтобы затеять что-нибудь против нее… – (Он разжал и снова сжал кулаки.) – то помоги тебе Бог. Я тебя просто предупреждаю.

Было в его глазах нечто, что не позволяло Торли отвести взгляда. Следующее его замечание выглядело просто нелепо.

– А ты… ты переменился, – произнес он жалобно.

– Переменился? Я? А ты?

– Я? – Торли был удивлен не менее Холдена. – Нет! По-моему, нет. Я всю жизнь торгую за одним и тем же прилавком. Правда, если между нами зайдет спор, то мы еще посмотрим, кто его выиграет – старый опытный маэстро, – он самодовольно постучал себя по груди, – или ты.

Выражение лица его вновь сделалось напряженным.

– Но мне кажется, ты должен признать, хотя бы ради нашей дружбы, что ты сейчас несправедлив ко мне.

– Разве? Я был бы счастлив, если бы это так и было!

– Это так и есть, Дон.

Торли на секунду запнулся.

– Хочешь знать истинную причину, почему я не даю тебе встретиться с Силией? Не боишься?

– Конечно нет. Ну?

– Ну что ж! Силия просто забыла тебя.

Это было то единственное, что могло выбить почву у него из-под ног. Могло – и выбило. Торли смотрел на него сочувственно.

– Давай начистоту, Дон, – сказал он, подойдя к Холдену и кладя руку ему на плечо. – Было время, когда Силия была безумно в тебя влюблена. Ты, насколько я понимаю… – я кое-что слышал от Марго, – ты как-то начал было за ней ухаживать, потом вдруг заявил, что не желаешь больше возвращаться к этой теме.

– Это был полный идиотизм!

– Ну, – пожал плечами Торли, – все возможно. Хотя лично я думаю, что это не так. Важнее то, что ты дал ей достаточно времени, чтобы обо всем позабыть. И теперь вдруг ты снова появляешься! Что тогда получается?

– А что должно получиться?

– У Силии очень плохо с нервами. Подожди! Ты, кажется, этому не веришь. Но ты можешь поверить, что смерть Марго была для нее ударом? Силия обожала Марго. С этим-то ты не станешь спорить?

С этим он спорить не мог.

– Да, Марго всегда была ее кумиром.

– С начала войны сколько раз ты видел Силию?

– После сорокового года только два раза. Глебиширами затыкали все дыры. Так что – Африка. Потом, в сорок третьем меня забрали на переподготовку в разведку. С языками, сам знаешь… Потом…

– «После сорокового только два раза», – передразнил его Торли; в голосе его слышалось сочувствие. – Силия нездорова, Дон. Мама-два (помнишь ее?) всегда переживала из-за Силии, еще с тех пор, как та была ребенком. Я тебе прямо скажу, Дон: если ты сейчас, когда все уже почти забыто, вдруг возникнешь из мертвых и все эти любовные истории начнутся сначала, я за последствия не отвечаю. Ты можешь это понять?

– Более или менее.

– К счастью, как я тебе уже говорил, Силии сегодня здесь нет. Но ты только взгляни на эту вот дверь в холл и представь себе, что Силия возвращается и видит тебя здесь. Что с ней будет? Нет, Дон, если у тебя остались какие-то чувства по отношению к ней, если у тебя вообще остались какие-то чувства, ты не станешь так рисковать. Ведь верно?

Холден сжал голову руками:

– Но… Что я, по-твоему, должен делать?

– Уйти, – твердо сказал Торли.

– Как уйти?

– Через балконную дверь. – Торли указал на дверь. – Тем же путем, что ты пришел сюда, когда мы с Дорис Локк приняли тебя за при…

Судя по всему, Торли как-то не нравилось слово «привидение». Он замолчал. Глянул через плечо на окна.

– Странно, – произнес он. – Мне показалось, будто там кто-то есть. Но это ведь не… Ладно, не важно.

Он снова повернулся к Холдену и положил ему руку на плечо:

– Ступай, Дон. В конце концов, все это – твоя вина. И Силия не станет благодарить тебя, если ты снова появишься здесь. Ты упустил свой шанс; почему – не знаю, но ты его проморгал.

– Дело в том…

– Я знаю. Дело в том, что доход твой составлял тогда два пенса в год, и я тебя только уважаю за это. Но для нее это было пощечиной. Она тебя забыла. Подумай о тех ужасных последствиях, которые…

И снова Торли прервался на полуслове. Его рука соскользнула с плеча Холдена. Торли уставился поверх его головы – на дверь, ведущую в холл, и лицо у него было такое, что Холден невольно обернулся.

В этот момент дверь в холл отворилась. И вошла Силия.

Глава четвертая

Дверь в холл находилась в правом углу гостиной, напротив окна, и открывалась вовнутрь. Когда она отворилась, то в тусклом свете, падающем из холла, можно было разглядеть руку Силии, лежащую на ручке двери. После Холден вспоминал, что, еще не открыв дверь, Силия уже начала говорить что-то, как будто пыталась в чем-то оправдаться или о чем-то предупредить тех, кто находился в комнате.

– По-моему, я оставила здесь сумочку, – услышал он так хорошо знакомый ему голос, продолжавший без паузы: – Хотела погулять в парке и…

И тут она увидела Холдена.

И замолчала.

Все трое застыли, словно парализованные. В каком-то смысле так оно и было. Холден не смог бы произнести ни слова даже под страхом смерти. Он ощущал свет лампы на своем лице, как будто это был настоящий огонь, но не находил в себе сил даже для того, чтобы отодвинуться и спрятаться в темноте.

Вот она – Силия, во плоти и крови, после стольких дней и ночей существования исключительно в его воображении. И совсем не изменившаяся. Все тот же высокий лоб, изогнутые брови, серые глаза, задумчивый взгляд, короткий прямой нос, губы (один уголок чуть-чуть опущен, как будто от постоянного недовольства миром), гладкие русые волосы с пробором слева, зачесанные назад, на уши и спускающиеся по затылку, и – слава тебе, Господи! – блестящая и гладкая кожа абсолютно здорового человека.

Случается, что память сыграет с нами какую-нибудь шутку, как правило совершенно неостроумную. В глубине души мы, привыкшие жаловаться на судьбу, прекрасно понимаем, что в действительности никакая встреча не происходит так, как мы ее себе представляли. У Холдена она произошла именно так. И даже более того! Гораздо хуже, потому что намного острее. Ах, если бы он все не испортил! Если бы не причинил Силии боль своим внезапным по…

Секунда проходила за секундой. Он бы сказал, пожалуй, что несколько минут прошло, а Силия все стояла неподвижно, вцепившись в ручку двери, такая худенькая, в красных туфельках на босу ногу, стояла на фоне двери, покрашенной коричневой краской.

Потом она заговорила.

– Ты выполнял особое задание, – сказала она.

Голос ее зазвучал как-то странно и неестественно; ей пришлось откашляться, для того чтобы он обрел свой нормальный тембр. Но произнесена эта фраза была как нечто само собой разумеющееся:

– Ты выполнял особое задание. Поэтому мы не виделись и ты мне не писал.

В какой-то бесконечной пустоте он услышал свой собственный голос, который спросил:

– Кто тебе это сказал?

– Никто, – ответила Силия совсем просто.

Видно было, как воспоминания, одно за другим, проносятся перед ее мысленным взором.

– Просто я все поняла, как только тебя увидела.

Ее лицо вдруг сморщилось, казалось, она вот-вот заплачет.

– Привет, Дон, – сказала Силия.

– Привет, Силия, – ответил он.

– Я… я собралась в парк, – сказала она неожиданно, отвернувшись и уставившись на что-то в холле (в свете лампы, горевшей там, Холдену стал виден изгиб ее шеи и мягкая линия щеки). – Хочешь, пойдем со мной?

– Конечно. Так, значит, ты не поверила, что я по…

– Я поверила, – начала объяснять Силия, словно пытаясь расставить все на свои места. – Я поверила. Хотя одновременно я… – Она запнулась. – Скорее! Пожалуйста! Прошу тебя!

Он направился к ней, обошел диван, ступая очень осторожно, так как колени его дрожали. И в этой нереальной пустоте, через которую он шел, у него вдруг возникла совершенно безумная мысль, что при неосторожном шаге нога может провалиться сквозь пол. Одновременно его прямо обожгла другая мысль.

– Ты сказала: в парк, Силия? То есть ты никуда сегодня не уходила? Ты все это время была дома?

– Ну, к-конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Торли, – обратился Холден к приятелю, – нам с тобой предстоит обсудить кое-что. Впрочем, это может и подождать. До завтра. Когда мы с тобой приедем в Кэзуолл.

Торли был бледен. Силия же ни разу не взглянула в его сторону.

– Когда мы с тобой приедем в Кэзуолл? – повторил он.

– Ну да. Ты же сказал, что хочешь продать Кэзуолл. У тебя уже есть покупатель?

– Нет. Пока нет. Но…

– Я покупаю его, – перебил Холден.

Он вдруг осознал, что кричит.

– В этой суматохе я забыл сказать, что сообщение о наследстве не имеет отношение к остальному розыгрышу. Это правда.

И вслед за Силией он вышел из комнаты.

Теперь оба они брели сквозь эту нереальную пустоту, направляясь к двери, – молча, беспомощно, ничего не чувствуя, словно слепые или лунатики. Они ничего не говорили, потому что хотели сказать друг другу слишком много. И не знали, с чего начать. Свет из узорчатого стеклянного шара, свисающего с высокого потолка, упал на портрет, изображающий джентльмена времен Регентства, в полный рост, в визитке, с развевающимися от ветра волосами. На раме была маленькая медная табличка с надписью: «Сэр Г. Реберн. Портрет Эдуарда Эгню Деверо, эсквайра».

Краем глаза он увидел, как Силия, которая дрожала всем телом, взглянула на этот портрет, словно пытаясь что-то припомнить.

Он же хотел сказать ей…

Да! Он хотел сказать ей, что послал телеграмму, которую Торли не удосужился открыть. Почему он так поступил? Ведь телеграмма всегда означает нечто срочное. Обычно их распечатывают, как только получат. В противном случае это может означать только, что нечто гораздо более важное отвлекло ваше внимание в данный момент. А его телеграмма прибыла одновременно с маленькой шалуньей Дорис Локк, теперь уже большой.

Стоп! Никакое это не объяснение. Ни к чему, кроме тупика, оно не приведет.

Они уже вышли из дома, и сейчас их окружала теплая ласковая тьма. Медленно пересекли они полумесяц асфальтовой дорожки и ступили на тротуар, под фонари, освещающие пустынную улицу с деревьями на другой стороне.

– Давай перейдем здесь, – сказала Силия.

– Здесь?

– Да, – сказала Силия, а затем принялась объяснять: – Перейдем на другую сторону. Там, ярдах в пятидесяти, есть еще один вход в парк. А перейдем здесь.

Потрясающие у нее нервы, думал он. Что? Странно ведет себя? Да, пожалуй, трудно сыскать женщину, которая, получив такое известие, не побледнеет и не моргнет глазом. Абсолютно никакой реакции!

Так он думал, когда вдруг – ни с того ни с сего – у Силии подкосились ноги, и не подхвати он ее вовремя – она непременно упала бы.

– Силия! – закричал он.

Она же только всхлипывала и цеплялась за него, а он прижимал ее к себе крепко-крепко.

Огни фар вынырнули из темноты со стороны Риджентс-парка и понеслись прямо на них – два желтых, ослепительно горящих глаза, проглотивших кусок дороги, по которому проехал на тормозах автомобиль.

Нужно заметить, что поначалу Холден просто не обратил на все это внимания. До тех самых пор, пока машина, обдав их струей воздуха и руганью водителя, не вильнула в сторону и не пронеслась на расстоянии фута от его локтя. Только тогда он поднял Силию на руки, отнес к обочине тротуара и прислонил к фонарному столбу; она все еще цеплялась за него, а он прижался губами к ее губам и целовал долго-долго.

Потом Силия заговорила.

– А знаешь, – сказала она, все еще всхлипывая (ее голова лежала сейчас на его плече), – ведь ты в первый раз меня целуешь.

– В дни давно ушедшие, Силия, мне было двадцать восемь лет, и второго такого дурака, поверь, не знала человеческая история.

– Неверно! – возразила Силия. – Просто ты…

– Просто я хотел тебе сказать, что у нас масса потерянного времени и это надо восполнить. Продолжим?

– Нет, – сказала Силия.

Тело ее, такое нежное и мягкое в его объятиях, вдруг напряглось. Она провела рукой по его плечам, как будто для того, чтобы убедиться, что он есть на самом деле. Откинувшись, назад, она снизу вверх смотрела на Холдена; на губах ее играла улыбка, слезинка застыла на мечтательно-одухотворенном лице с тонкими, словно тщательно выписанными чертами, а ее серые глаза, заплаканные и счастливые, снова и снова принимались напряженно выискивать его лицо, освещенное бледным светом уличного фонаря.

– Я хотела сказать, не здесь, – поправилась она. – И не сейчас. Я хочу подумать о тебе. Я хочу к тебе привыкнуть.

– Я люблю тебя, Силия. Я всегда тебя любил.

– Значит мы – влюбленные?

Дон Холден почувствовал себя ужасно счастливым и ощутил какую-то необычайную легкость.

– Дорогая моя Силия, – начал он высокопарно. – Есть вещи, которые с очевидностью подтверждают только что сказанное мной. Ты слышала, что произнес шофер автомобиля, пронесшегося мимо нас?

Силия растерянно посмотрела на него:

– Он… он нас облаял.

– Верно. Точнее, он крикнул: «В жизни таких идиотов не видел!» И это высказывание, хотя и сформулированное недостаточно изящно, несет в себе глубокую философскую истину. Обратимся к истории. Рассмотрим самые известные рассказы о двух влюбленных – Дафнисе и Хлое, Геро и Леандре, Пираме и Тисбе, наконец, Виктории и Альберте. Говорится ли там что-нибудь о том, как они стоят, обнявшись, прямо на проезжей части улицы?

– Когда ты так говоришь, я тебя просто обожаю. Так романтично. И не просто романтично. Это так забавно! Где ты был все это время, Дон? Это было так ужасно! Так где ты был?

Он попытался рассказать – хотя бы малую часть; получалось как-то сбивчиво.

– Ты… Ты захватил шарфюрера фон Штойбена? Того, из Дахау? Который сказал, что живым не дастся?

– Его надо было взять именно живым. В этом месяце его повесят.

– Но… Как тебе удалось?

Он почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу.

– Ну, некоторое время ушло на то, чтобы его выследить. Потом пришлось немного повозиться…

– Пожалуйста, Дон! Как тебе удалось?

– Ну, в общем, он переоделся священником. Мы засекли его на кладбище, милях в трех от Рима. Я прострелил ему коленную чашечку. Это было очень больно; он повалился и заверещал. Самое смешное было…

– Что, Дон?

Она еще теснее прижалась к нему.

– Ты помнишь, как мы встретились на кэзуоллском кладбище, под деревьями, после свадьбы Марго и Торли? И я еще наговорил тебе глупостей. Так вот, когда из-за надгробия на меня пару раз глянула рожа Штойбена под поповской шляпой с полями и люгер², я подумал, что самые важные в моей жизни события происходят именно на кладбище.

Последовало молчание, после чего поведение Силии странным образом переменилось.

– Ты знаешь, – воскликнула она, озираясь, как будто только что обнаружила, где они находятся, – ты знаешь, что мы стоим прямо под фонарем? Здесь же в любую минуту может появиться полицейский! Пойдем в парк, Дон! Пожалуйста, прошу тебя.

И они поспешили на другую сторону. Примерно в пятидесяти ярдах, как и говорила Силия, был еще один вход в парк. Они не видели, что, как только они удалились, какая-то огромная – неестественно огромная – тень появилась из-за деревьев, растущих перед асфальтовым полумесяцем на Глостер-гейт, и крадучись направилась за ними. Нет, этого они явно не видели.

Их мгновенно окутал аромат ночного парка. Широкая, посыпанная мелким коричневым гравием дорожка, обсаженная по сторонам карликовыми каштанами с толстыми листьями и напоминающая аллею регулярного парка, вела куда-то в темноту. Только оказавшись под тенью деревьев, они заметили, что в небе сияет луна, свет которой, ясный и прозрачный, словно оболочка мыльного пузыря, делает все предметы еще более нереальными. И Силию, в ее белом платье, Холден вполне мог бы принять за какое-то бесплотное существо, если бы крепко не прижимал ее к себе.

Она заговорила; голос ее звучал встревоженно:

– Дон, я должна тебе кое-что сказать. Я чувствую, что опять становлюсь собой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда я думала, что ты погиб…

– Перестань! Все это позади.

– Нет. Пожалуйста, дай мне договорить.

Она замолчала и посмотрела на него:

– Когда я думала, что ты погиб, мне как-то все было все равно. Потом, на Рождество, умерла Марго. Торли тебе сказал?

– Да.

Что еще мог он ответить? Легкий ветерок, первый в этой горячей ночи, прошелестел в листьях деревьев.

– Ты знаешь, так бывает, когда все здесь, – она прижала руку к груди, – перепутано. Начинаешь все время думать о чем-то одном, о том, что кажется самым главным. Нет, я не хочу сказать, что то, что случилось с Марго, не важно. Важно. Но сейчас это как будто отошло на второй план.

Она на секунду замолчала.

– И вот, начинаешь делать что-то такое, что раньше, в обычных обстоятельствах, казалось совершенно невозможным. Так со мной было после Рождества. Когда я сейчас все это вспоминаю, – она тихонечко рассмеялась, – мне оно кажется таким ужасным и нелепым. Мне даже подумать страшно, каких глупостей я могла натворить. И все же я была абсолютно права. Я была права!

Он положил руки ей на плечи:

– Силия, родная моя, о чем ты?

– Слушай, Дон. Мы не просто так гуляем. Нам нужно кое-кого повидать.

– Да? Кого же?

– Доктора Шептона. Есть одна вещь, о которой я никому не рассказывала, ни одной живой душе, кроме членов семьи, только ему.

– Он лечил Марго, верно?

– Да. Я узнала, что он сегодня приезжает. Хочет встретиться с одним знакомым. Психиатром. Поговорить про меня. Я не могла просить доктора Шептона прийти к нам. Просто не решилась. Они за мной шпионят. Знаешь, они меня считают ненормальной.

Несколько странно было слышать это слово из ее собственных уст; как будто она выругалась при нем. Тем не менее Холден едва не рассмеялся.

– Так-таки и считают? – спросил он с усмешкой.

– Тебе разве Торли не сказал?

– Сказал, – ответил Холден.

Все в нем кипело; гнев больно ранил и ослеплял его. В ушах звучал слащавый голос Торли, пытающийся разрушить их счастье и развеять мечты, ставшие наконец реальностью.

– Да, черт возьми! Он сказал мне. И чем больше я смотрю на мистера Торли Радди Марша, которого когда-то считал своим лучшим другом…

– Дон. Ты ведь не веришь, что я… Нет? Пожалуйста. Подожди меня целовать. Я хочу, чтобы ты понял…

Глубокая искренность ее голоса отрезвила Холдена.

– Если это не прекратить, – шептала Силия, – может произойти нечто ужасное. Но иначе нельзя! Потом, я и сама не знаю, можно ли это все переиграть. Только к одному человеку и можно было бы обратиться, к старому другу Мамы-два. Но теперь, когда я уже оповестила полицию…

– Ты оповестила полицию? Но о чем?

– Пошли, – приказала Силия. – Иди за мной.

Справа от них, в просвете между деревьями, он увидел очень высокую живую изгородь, отгороженную металлической оградой. В ограде была широкая калитка, распахнутая настежь. Калитка заскрипела, когда они проходили через нее. Следуя за белым платьем Силии, Холден прошел длинным крытым проходом из живой изгороди, завернул за угол и оказался в каком-то открытом пространстве. Это была детская площадка, окруженная с трех сторон живой изгородью, а с четвертой – металлической оградой, сквозь которую смутно виднелись лужайки парка. Парк был не очень большой. Зловещий свет луны падал на металлические перекладины качелей, на детскую карусель с круглой платформой, еще на одни качели, старые, полуразвалившиеся, и на большую продолговатую песочницу, с бортами, почти ушедшими в землю. В этот жаркий вечер от площадки, неопрятной, с вытоптанной травой, исходил запах сухой земли. Вряд ли нашлось бы место более мрачное и таинственное, чем эта детская площадка, на которой впору было бы играть мертвым детишкам.

Неожиданно Силия взмахнула руками, каким-то отчаянным жестом, воздев их над головой. Лица ее при этом не было видно. Она остановилась у карусели, ни с того ни с сего вдруг протянула руку и крутанула их. Карусели скрипнули и медленно завертелись.

– Дон, – сказала Силия, – Марго умерла не от кровоизлияния в мозг. Она умерла от яда. Марго покончила с собой.

Конечно, он ожидал чего-то в этом роде. И все же сообщение это застигло его врасплох. Ведь он ожидал… А чего он, собственно, ожидал?

– Она покончила с собой. Ты слышишь? – прокричала Силия.

– Зачем?

– Ее вынудила к этому жизнь с Торли.

Карусели вращались все медленнее и медленнее. Силия крутанула их еще раз. Потом сказала, несколько успокоившись:

– Скажи, Дон. Ты вот говоришь, что Торли твой лучший друг. Или был твоим лучшим другом. Какой он, по-твоему?

– Мне трудно сказать. Он переменился. По-моему, это его желание преуспеть в жизни заслонило для него все остальное. А вообще – славный человек, флегматик; одним словом, добрый малый.

– Ты действительно так думаешь?

– Да, во всяком случае, всегда думал.

– Он на моих глазах хлестнул ее по лицу ремнем для правки бритвы, – сказала Силия. – А потом опрокинул ее на кресло и стал душить. И это было не один раз, а довольно часто за последние три-четыре года: всегда, когда он злился.

Эта история выглядела все хуже. Тоненько поскрипывали качели, безмятежно вращающиеся в лунном свете.

– И не потому, – голос Силии дрогнул, – что она чем-то провинилась или что-то ему сделала. Марго ведь была такая… такая безобидная. Да! Именно безобидная. Она никогда никому не желала ничего дурного. Тебе-то это известно. Правда, Дон?

Да, ему это было хорошо известно.

– Может, конечно, она и не отличалась особенным умом, не была какой-нибудь чересчур утонченной, – продолжала Силия, – в том смысле, как это понимает Дэнверс Локк. Но она была такая красивая! И такая славная, что…

Она замолчала и затем продолжила:

– Что касается Торли, то, надо отдать ему справедливость, никакой другой женщины у него, насколько я знаю, не было. Так что все это он делал просто ей назло, из чистой подлости. Он слишком осторожен и не позволил бы себе проявлять свой характер с кем-то еще. Поэтому он и выбрал Марго.

Холден сделал попытку хоть как-то сориентироваться в этом кошмаре.

– Так ты говоришь, – начал он, – что это все началось…

– Примерно через год после смерти Мамы-два. Марго была в таком горе. Она рыдала, когда никто не видел. Но если я об этом с ней заговаривала, она мне ничего не отвечала. Я для нее всегда была только младшей сестренкой, а ведь мне уже двадцать восемь.

– Марго все еще любила его?

Силию прямо передернуло.

– Она его ненавидела. А ты что, думаешь, Торли ее хоть когда-нибудь любил? Вот уж нет! Его интересовали только деньги и положение, которое он приобретал. Дон, ведь в глубине души ты наверняка сам так думал?

– Но черт возьми, Силия, почему было все это не прекратить? Почему Марго от него не ушла? Не развелась с ним?

Силия снова яростно крутанула карусели, и тень их стремительно понеслась по выбоинам на бурой земле. Она резко повернулась и взглянула Холдену прямо в лицо:

– «Крайняя степень жестокости».

Губы ее дернулись, на лице появилось выражение отвращения.

– Просто смешно, когда о таком пишут в газеты: «Мой муж избил меня». Как последнюю тварь в дешевом кабаке. И это не смешно. Это ужасно. Только многие женщины настолько дорожат приличиями и так заботятся о том, что люди скажут, что станут терпеть и мириться с чем угодно, лишь бы ни одна живая душа не подумала, что они несчастливы в браке.

Марго панически боялась какого бы то ни было скандала. Торли, конечно, тоже; даже еще больше, чем Марго. Только боялись они по-разному. Его заботило, что скажут знакомые. Ты знаешь, он ведь собирается баллотироваться в парламент. На ближайших дополнительных выборах – от Фринли. А Марго…

Она…

– Noblesse oblige? Положение обязывает?

– Что-то в этом роде. Что-то, внушенное Мамой-два.

Лунный свет вырвал из темноты перекошенный рот Силии, ее бледное лицо, сверкающие глаза.

– Понимаешь, Дон, Марго дорожила общественным мнением. Вот мне, например, все равно… Не надо смеяться. Мне действительно все равно. – Она возвысила голос: – Только… О Дон! Какое счастье, что я могу тебе все это рассказать! Какое это необыкновенное счастье!

И снова – в который уже раз! – они оказались в объятиях друг друга, в близости такой опасной и такой волнующей.

– Марго, – снова начала Силия, – скорее умерла бы, чем рассказала кому-нибудь о том, что происходит. Так оно и случилось. Она больше не могла терпеть. И приняла какой-то яд, который врачи не опознали. И умерла. Умерла «естественной смертью».

Сердце Холдена билось медленно и очень тяжело.

– Послушай, Силия. А больше тебе ничего не пришло в голову?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что ни я и никто другой никогда не замечал в Марго никакой склонности к самоубийству. Может быть, ее смерть объясняется иными причинами?

– Иными причинами? Но какими?

– Убийством.

Это страшное слово, которое в иных обстоятельствах вообще не могло бы быть произнесено, сейчас прозвучало даже чересчур громко. Казалось, будто эхо его пошло гулять среди неясных очертаний карусели, детской песочницы, качелей.

Впечатление, которое оно произвело, было неожиданным. Он почувствовал, как Силия вдруг вся напряглась. Она стояла, наклонив голову, так что ее шелковистые волосы касались щеки Холдена, и он скорее почувствовал, нежели увидел, как она отвела взгляд. Так она стояла, не дыша, и когда снова заговорила, то перешла на шепот.

– Почему ты так решил? – спросила она.

– Просто обратил внимание кое на что сегодня. Может быть, ничего в этом и нет.

– Т-торли?

– Я этого не говорил. – («Но думал».) – От всех этих мыслей и подозрений я начинаю чувствовать себя какой-то ищейкой, – взорвался он. – И все-таки…

– Но это невозможно! – выкрикнула Силия в каком-то исступлении. – Ах, если бы это было так! Чтобы его повесили за все те страдания, что он ей причинил!

Силия мотнула головой.

– Я… я думала об этом, Дон. Естественно. Но боюсь, ты ошибаешься. Этого просто не может быть.

– Ну а если все-таки предположить? Почему нет?

– Потому что мне непонятно, чем она ему мешала. Мотив?

Полагаю, ты не станешь спорить, что Марго была ему полезна. И еще… Мало ли причин сомневаться в виновности Торли? Например, то, что она переоделась перед смертью. И эта бутылочка с ядом, прямо на полке…

– Постой-постой! Как переоделась? Какая еще бутылочка?

– Ты все узнаешь, милый, когда поговоришь с доктором Шептоном. И еще есть одна причина. Чтобы ты знал: Марго уже однажды пыталась покончить с собой.

«Вздымаясь, падают волны!» Метафора, которая преследовала его весь вечер, возникла вдруг, как-то сама собой.

– Уже пыталась? – тупо повторил Холден. – Когда?

– Примерно за год до того, как она действительно умерла.

– А в тот раз – как она хотела убить себя?

– Приняла стрихнин.

– Стрихнин?

– Да. Я знаю, что это был стрихнин, потому что прочла про симптомы. У Марго были столбнячные конвульсии, потом сжатие челюсти; так и в книжке описано. Но тогда доктору Шептону удалось ее спасти. А потом Марго мне сама призналась – или почти призналась. – Силия, откинув голову назад, взглянула в лицо Холдену. – В чем дело, Дон? Что не так?

– Все не так. Насколько я помню, если Марго что и читала, так только детективы и отчеты о процессах убийц. Верно?

– Н-ну, не только. Одно время она очень увлекалась хиромантией и всякими гаданиями. Но отчеты она действительно любила читать. Я-то их всегда терпеть не могла. Странно, что ты про них вспомнил…

– Я вспомнил, – объяснил он, еще раз напрягши память, – как мы с Марго однажды обсуждали процесс Жан-Пьера Вакье. Там речь тоже шла об отравлении стрихнином.

– Правда? Меня это никогда не интересовало. Ну и что же?

– А то, что из всех ядов стрихнин вызывает самую мучительную смерть. И никакому нормальному человеку не придет в голову пользоваться им для того, чтобы покончить с собой. И Марго никогда бы на это не решилась по своей воле.

Силия смотрела на него изумленно:

– Но Марго сама практически призналась мне! Хотя всего она так и не решилась сказать. Но я тогда подумала, что Торли, должно быть, сильно перепугался, потому что уже через пару недель она оправилась и была такая же, как перед замужеством, – только гораздо счастливее. Веселая и со счастливыми глазами. И это продолжалось… почти до самой ее смерти.

Силия замолчала. Настроение ее вдруг резко переменилось. Она стала вглядываться в темноту.

– Тихо! – приказала она. – Молчи! Сюда кто-то идет.

Глава пятая

В то же мгновение Силия отпрянула от него. Действительно, слышно было, как за углом кто-то тычется в изгородь, пытаясь найти вход в парк. Когда же этот «кто-то» появился наконец в лунном свете, Холден не мог не узнать в нем доктора Эрика Шептона.

Доктор Шептон был высокий, тяжеловесный, сутулый человек, близорукий на вид и с неуверенной походкой. Он, однако, был все еще весьма энергичен, а взгляд близоруких глаз из-под пенсне временами бывал пугающе острым.

Голова доктора сверкала лысиной, неотличимой по цвету от остатков ослепительно-белых волос за ушами. Зимой и летом он носил один и тот же тяжелый темный костюм с жилеткой, в кармашке которой были золотые часы с цепочкой. В руке доктор Шептон держал сейчас старомодную соломенную шляпу. Он стоял, моргая глазами, напряженно вглядываясь в темноту, и крутил головой, пока не увидел наконец Силию.

Ужас, охвативший девушку минуту назад, должен был бы исчезнуть, как только выяснилось, что незнакомец – всего-навсего доктор Шептон. Однако он возрос еще более. Холден с удивлением увидел на лице Силии выражение паники. Казалось, она вот-вот начнет ломать руки, как будто вспомнила нечто ужасное, такое, о чем она на время забыла в этом вихре переживаний.

– Мне следовало предупредить тебя, – прошептала Силия.

Более того. Когда она окликнула доктора, Холден обратил внимание на какую-то совершенно незнакомую нотку, появившуюся в ее голосе и свидетельствующую о полной беззащитности.

– Я здесь, доктор Шептон, – произнесла она голосом высоким и срывающимся. – Ради бога, извините, что вытащила вас сюда в такое время.

В ответ послышалось шарканье огромных ботинок, направляющихся в их сторону.

– Э-э… ничего, ничего, – успокоил он Силию с таким видом, будто рандеву на детских площадках, да еще в столь поздний час, были для него делом абсолютно обычным.

Юность его пришлась на Викторианскую эпоху, когда профессия врача почему-то занимала довольно низкое положение на шкале общественных ценностей. Вследствие этого доктор всегда имел несколько виноватый вид. Тем не менее он очень пристально и внимательно смотрел сейчас на Силию.

– В сущности, – продолжал доктор Шептон, – мы находимся в двух шагах от вашего дома. Но я с большим трудом нашел это место. Я – провинциал; в Лондоне я теряюсь.

Взгляд его близоруких глаз обнаружил наконец, что Силия здесь не одна. Поскольку в прежние годы доктор встречался с Холденом не более трех-четырех раз и, естественно, ничего не знал о том, что с ним произошло, не слышал о его предполагаемой смерти, никаких объяснений в данном случае не потребовалось.

– Доктор Шептон, – вновь и все тем же срывающимся голосом заговорила Силия, – это мистер… О, прошу прощения! «Сэр» Дональд, ведь верно? Доктор Шептон, вы, конечно же, помните сэра Дональда Холдена?

– Да, конечно, – пробормотал доктор, который явно ничего не помнил. – Э-э… Мое почтение, сэр!

Антикварная шляпа в руке доктора Шептона слегка шевельнулась.

– Он… Он только что вернулся из-за границы, – сказала Силия.

– Ах вот как! Заграница – это прелестно! Жаль, что сейчас туда не съездишь.

Голос доктора Шептона зазвучал довольно сухо.

– Ну а теперь, дорогая, я надеюсь, этот джентльмен извинит нас…

– Нет! – воскликнула Силия. – Я хочу, чтобы Дон остался!

– Но, насколько я понимаю, дорогая, вы желали побеседовать со мной конфиденциально.

– Вы же слышали: я хочу, чтобы Дон остался!

С галантным поклоном доктор Шептон повернулся к Холдену:

– Вызвано ли какими-то особыми причинами, сэр, ваше желание… э-э…

– Это мое желание, сэр, – отозвался Холден столь же высокопарно, – вызвано самыми вескими причинами. В самое ближайшее время, я надеюсь, мисс Деверо станет моей женой.

Ни солидный возраст, ни рассеянный вид не помешали доктору издать возглас удивления. Он бросил на Силию обеспокоенный взгляд, от которого Холдену на мгновение стало не по себе.

Затем доктор поправил пенсне и улыбнулся.

– Ну что ж, – произнес он. – В таком случае, все прекрасно. Примите мои поздравления. В то же время, если мне будет позволено высказать мое мнение, я сказал бы, что с такими вещами не следует спешить.

– Отчего же? – осведомился Холден.

Два эти слова, произнесенные с вызовом, словно щелканье бича, пронзили тишину детской площадки. Но доктор сделал вид, что не слышал их.

– Так по какому же поводу, моя дорогая, – все тем же исполненным доброты и терпения голосом заговорил он, снова обращаясь к Силии, – вы желали видеть меня?

– Я… – начала та, потом взглянула на Холдена и запнулась. – Я хотела поговорить с вами о той ночи, когда умерла Марго.

– Опять?

– Но я…

– Послушайте, дорогая моя. – Доктор посадил свою древнюю «панаму» на затылок и заключил руку Силии в свои ладони. – На Рождество, вскоре после смерти вашей несчастной сестры, вы пришли ко мне и рассказали о том, что́… э-э… произошло той ночью. Вы не забыли об этом?

– Естественно, нет!

– Так в чем же дело? Зачем вы мучаете себя и хотите начать все сначала – сейчас, когда прошло шесть месяцев, когда все это позади?

– Потому что появились новые факты! Или появятся. Завтра. – Силия снова запнулась. – Потом, Холден теперь со мной, и я хочу, чтобы он тоже услышал все это. Я уже рассказала ему…

Доктор Шептон взглянул на нее искоса.

– И вы, Силия, рассказали этому джентльмену, – осведомился он, – о грубом обращении с вашей сестрой мистера Марша?

– Да!

– И о попытке… э-э… отравления стрихнином, имевшей место весьма задолго до смерти миссис Марш.

– Да!

– И о том, что вы сами испытали среди портретов в Длинной галерее, вскоре после ее смерти?

– Нет, – ответила Силия, и, даже несмотря на лунный свет, Холдену показалось, что лицо ее еще больше побледнело. – Нет, об этом я ему ничего не рассказывала. Но… Господи боже мой! – вырвалось у нее, и слова эти прозвучали как настоящая молитва и проникли в самое сердце Холдена, вызвав в нем сострадание, столь же глубокое, как и любовь, переполнявшая его. – Ну неужели никто так и не захочет узнать, что же в действительности произошло в ту ночь?!

– А почему вы не даете ей рассказать об этом? – поинтересовался Холден, и тон его был гораздо красноречивее слов.

– Как вам будет угодно.

Доктор Шептон взглянул на Холдена с любопытством:

– Возможно, так даже лучше. Да, пожалуй, так будет лучше. Э-э… Здесь можно где-нибудь присесть?

Ничего специально предназначенного для сидения там не было, за исключением разве что качелей (эта нелепая мысль пришла-таки в голову Холдену). Силия же почему-то устремила свой взгляд на огромную продолговатую песочницу, примерно на фут вкопанную в землю.

Медленно подойдя к песочнице, Силия села на край ее и свесила ноги вниз. Опершись ладонями на землю, она откинулась назад – тоненькая, стройная, хотя и не такая высокая, как Марго, – и глядела на луну. Доктор Шептон, огромный и сутулый, как ни в чем не бывало, примостился подле нее. По другую сторону сел Холден.

Силия перевела взгляд на песок, который, казалось, притягивал ее. За десять жарких июльских дней, пришедших на смену дождливому июню, он совершенно высох. Силия набрала горсть песка и теперь смотрела, как он стекает между пальцами.

– Песок, запертая дверь, уснувший сфинкс, – произнесла она вдруг ни с того ни с сего.

Смех ее, звонкий и чистый, зловеще прозвучал здесь, под деревьями парка.

– Ничего не могу поделать! Песок, запертая дверь, уснувший сфинкс – все это так забавно!

– Успокойтесь, моя дорогая! – произнес доктор Шептон довольно резко.

Силия взяла себя в руки.

– Да-да, к-конечно!

– Вы что-то хотели рассказать о том, что было за два дня до Рождества?

– Рождества… – повторила Силия и закрыла глаза. – Я рассказывала Дону, – начала она после паузы, – что еще задолго до этого Марго, казалось, была совершенно счастлива, как будто снова стала собой. Она вся прямо светилась и напевала и пританцовывала все время. Я даже сказала ей однажды (в шутку, конечно): «Ты, наверное, любовника завела». Она сказала: «Нет». Потом сказала, что ходила к гадалке, какой-то там мадам, не помню уже, как ее звали, на Нью-Бонд-стрит – это точно! – и та ей рассказала какие-то сногсшибательные вещи о будущем.

Затем, примерно в октябре, опять началось. Все эти ужасные скандалы с Торли; у меня до сих пор в ушах его крики из-за закрытой двери. Потом, по-моему это было в начале декабря, все снова улеглось. И когда мы поехали на Рождество в Кэзуолл, то по крайней мере соблюдали приличия.

Силия раздраженно ткнула в песок носком туфли.

– Я люблю Кэзуолл, – сказала она совсем просто. – Когда туда попадаешь, кажется, будто ты где-то не здесь, не в наше время. Голубая гостиная! Или Лаковая комната! А Длинная галерея! Книги, книги, книги… Детская со старинными играми, с игрушечным печатным станком с цветными шрифтами трех видов!

Ну ладно. – Она глубоко вздохнула. – В общем, мы там были небольшой компанией. Возможно, Торли тебе уже рассказывал? Марго, Торли, я, ну и, конечно, Дерек.

Это «конечно» все решило. Больше Холден не в силах был сдерживаться.

– Я полагаю, – заметил он, в свою очередь загребая ладонью горсть песка и в ярости швыряя его на землю, – я полагаю, что «Дерек» относится к мистеру Дереку Хёрст-Гору, члену парламента?

Силия посмотрела на него с удивлением:

– Да! А ты знаешь Дерека?

– Нет, – ответил Холден ледяным, полным желчи тоном и, тщательно взвешивая слова, пояснил: – Я-только-ненавижу-эту-свинью.

– Но ты же его не знаешь!

– Именно. Если бы я знал его, то, возможно, относился бы к нему иначе. Поскольку же я его не знаю, я и наделил его качествами самыми привлекательными. А что эта ско… этот человек собой представляет?

– Очень славный человек. Высокий, с вьющимися волосами… – (На лице Холдена появилось отвращение.) – О господи! Не изнеженный вовсе, и не женоподобный! Как раз наоборот, очень мужественная внешность. Часто улыбается, а зубы у него красивые. Дон!..

Ужас отразился в глазах у Силии; она выпрямилась:

– Ты что, подумал, что я?..

– Ты ведь была, насколько я знаю, его секретаршей. Наверное, ходили слухи…

– Ну, одно время он пытался ухаживать за мной.

– Понятно.

Даже при свете луны видно было, как Силия краснеет. Старалась избегать его взгляда. Она снова взяла горсть песка и смотрела, как он медленно стекает между пальцами.

– Дон, я… По-моему, ты не понимаешь. Если бы Марго завела любовника, я бы ее не осудила. Честно говоря, я бы это только одобрила. Но мне это не нужно было, как ты не можешь понять? Потому что… Потому что, с кем бы я ни была – ты понимаешь, что я имею в виду, – я бы все равно постоянно думала о тебе, так что все было бы ни к чему.

Она замолчала.

– Силия, – сказал он. – Мне стыдно. Я…

Тут он вспомнил о присутствии доктора Шептона, который сидел на краешке песочницы, неподвижный, похожий на сфинкса (почему это слово пришло ему в голову?), сгорбленный, руки с очень крупными суставами лежат на коленях, а большая голова без шляпы наклонена вперед, так что подбородок почти касается рук. Доктор очень пристально смотрел на Холдена, и в этом взгляде его явно читалась оценка и еще что-то, чего нельзя было разобрать. Потом доктор отвел глаза.

– Вы, дорогая моя, говорили, – обратился он к Силии, – что приехали в Кэзуолл утром двадцать третьего декабря. Вчетвером. И намеревались, как я понимаю, повеселиться в тот вечер.

Силия кивнула, покусывая нижнюю губу.

– Да. Мы, – она говорила очень взволнованно и при этом снова обращалась к Холдену, – собирались поехать в Уайдстеарз к Локкам. Тогда только что вновь вошли в моду вечерние туалеты, и мы все пошли переодеться. Не забудьте об этом, это очень важно.

Ты, Дон, по-моему, не видел комнаты Марго и Торли в Кэзуолле, рядом с Длинной галереей. Они там всё переделали на современный лад. Ванная в зеленом кафеле; черная мраморная ванна – не то что остальные ванны в Кэзуолле, и не дребезжит. У Марго была очаровательная гостиная, вся в белом атласе, и спальня со старинной мебелью палисандрового дерева. В спальне была дверь в ванную, которая соединялась с комнатами Торли. Я хочу, чтобы ты все это хорошо себе представил. Понимаешь, это тоже очень важно.

Ночь была холодная, но еще не настоящий мороз; и снега почти совсем не было. В доме было совсем не холодно, потому что Торли запас тридцать тонн угля (представляешь: тридцать тонн!). Но горячая вода не шла, так что для мытья Оуби носила ее всем в кастрюльках.

Я первая переоделась и сразу же пошла и постучалась в спальню к Марго. Она еще не закончила переодеваться и стояла в одних чулках и шлепанцах и с пелериной на плечах перед туалетным столиком с большим трельяжем и что-то на нем искала.

Она меня увидела и говорит: «Лапушка, ты не посмотришь в ванной в аптечке – я туда свой лак для ногтей не засунула?»

Я пошла, глянула. Аптечка вделана в стену, прямо над раковиной, под зеркалом. Все полки там были заставлены бутылочками – примерно три дюжины. Лак я сразу обнаружила. И только хотела взять его, вижу: бутылочка с ядом. Я тебе точно говорю, – Силия прямо прокричала это, – это была бутылочка с ядом!

Доктор Шептон торопливо оглянулся и сделал ей знак говорить потише.

– Конечно, дорогая, – произнес он, – конечно. Именно так вы мне все и рассказывали. Теперь вспомните: что это был за яд?

Дон Холден вдруг почувствовал, как какой-то непонятный холод заползает в самое его сердце. Он не мог понять, в чем тут дело, а если и понимал, то ни за что не признался бы в этом.

– Так что это был за яд? – спокойно и весьма доброжелательно продолжал допрашивать доктор. – Что за яд был в той бутылочке?

– Но я понятия не имею! Откуда мне было знать?

– А бутылочку описать вы можете?

– Она была такая круглая коричневатая, на две-три унции. На ней была наклейка с надписью: «Не прикасаться», и еще: «Яд» – красными такими буквами.

– Наклейка аптечная? Что-нибудь еще на ней было?

– Н-нет. Во всяком случае, я не помню. Но самое главное, доктор Шептон, она была совершенно новая – понимаете? – среди всех этих старых, покрытых пылью бутылок с выцветшими наклейками. Я готова поклясться, что ее только-только туда поставили!

– Продолжайте, дорогая моя.

– Самое забавное, – снова заговорила Силия (ее рука отыскала ладонь Холдена и вцепилась в нее), – самое забавное, что я вначале и не испугалась вовсе. Я к тому, что бутылочка стояла совсем на виду. Если человек собирается травиться во второй раз (а Марго уже раз травилась стрихнином), он наверное постарается спрятать яд, а не станет выставлять его между бутылкой с туалетной водой и баночкой талька.

Я вышла из ванной, отдала Марго ее лак и стояла смотрела, как она одевается. Она надела вечернее платье из серебристой парчи – пожалуйста, запомни это, Дон! – платье из серебристой парчи. Как оно ей шло! Потом я сказала: «Марго, а что это за бутылочка в аптечке?» Она смотрелась в зеркало, а тут повернулась ко мне и спрашивает: «Какая бутылочка?»

Но в этот самый момент вошел Торли и очень холодно напомнил нам, что мы уже на полчаса опаздываем и не будем ли мы так любезны немного поторопиться.

Он и раньше вел себя точно так же в тот день и был такой белый, что Оуби даже спросила, не болен ли он. И глаза у него были какие-то безумные и одновременно неживые. И держался он подчеркнуто вежливо. А Марго… Марго была очень возбуждена. Я не знаю даже, как это описать. Дышала прерывисто. Как будто приняла какое-то важное решение и ни за что от него не отступится.

Когда мы ехали к Локкам, и он, и она почти все время молчали. Дерек Хёрст-Гор смеялся, рассказывал анекдоты, но Торли и с ним почти не разговаривал. У Локков, после обеда… Тебе Торли, наверное, уже рассказал?

– Он сказал, что вы играли в игры.

– Игры! – повторила Силия, и плечи ее дернулись. – А про эту мерзость он тебе рассказал, когда все мы напялили маски? Когда мы все стали как висельники?

– Нет. – Холден вдруг почувствовал, что его охватывает какое-то беспокойство. В картинке, нарисованной Силией здесь, в этот холодный вечер, с редкими снежинками, падающими на землю, было что угодно, но только не рождественское настроение. Доктор Шептон по-прежнему сидел неподвижно, храня молчание.

– Ты видел когда-нибудь коллекцию масок, которую собрал сэр Дэнверс? – продолжала Силия. – Она занимает несколько комнат. Маски развешаны по стенам. Одни придуманные, другие посмертные. А есть маски, которые можно даже надеть. Почти все эти раскрашены и выглядят как живые. Это маски убийц, сделанные после того, как их казнили.

– Нет. – У Холдена запершило в горле. – Нет, я ничего про это даже не слышал.

– Мы тоже прежде не слышали, – призналась Силия. – А в тот вечер он нас отвел наверх. И для пущего эффекта света не зажигал, а светил свечой. Там он открыл дверь в маленькую комнатку и ввел нас туда. Все уже изрядно выпили, иначе, я думаю, он не стал бы этого делать.

Кроме нас, там были леди Локк и Дорис, вся такая безупречно изысканная (вообще, очаровательное дитя). Еще был Ронни Меррик, он без ума от Дорис. Я, наверное, никогда не забуду, какие у них были лица, когда сэр Дэнверс открыл дверь, поднял свечу над головой и все увидели этот ужас; они смотрели на нас своими пустыми глазницами, словно живые.

Сэр Дэнверс пояснил, что почти все эти маски – придуманные, но три или четыре (он не сказал какие) были сняты с настоящих посмертных масок из музеев Скотленд-Ярда, на Сентер-стрит и Сюртэ в Париже – сначала на мокрую бумагу, а потом сделаны из папье-маше. Затем маски раскрашивали, так что они становились похожи на этих людей сразу после смерти, приделывали настоящие волосы или бороды, а в некоторых случаях рисовали след от веревки…

– Силия! Ради бога, перестань мучить себя!

Ее рука, которую Холден держал в своей, была холодная и дрожала. Когда он прикрикнул на нее, она в знак протеста выдернула руку. Доктор Шептон сидел все так же, до ужаса неподвижно и молча.

А Силия все говорила и говорила:

– Замысел сэра Дэнверса, как он нам его объяснил, состоял в том, чтобы сыграть в старинную игру под названием «убийство». Только мы должны были играть в масках, изображая знаменитых убийц. И когда «преступление» уже будет совершено, мы должны отвечать на вопросы, причем стараться отвечать так, чтобы походить на этих людей.

И вот он начал раздавать нам маски – кому что достанется – и объяснял, кто это. Всем эта идея очень понравилась, или все делали вид, что им нравится. По-моему, эта игра для тех, кто много читал про преступления, все знает про этих людей и может поэтому сыграть свою роль.

Торли был Ландрю, французской Синей Бородой, с лысым черепом и рыжеватой бородкой; он умер на гильотине. Дерек был Джорджем Джозефом Смитом, который убивал своих молодых жен в ванне. Этих двоих я знала. Марго… Ах да, Марго сказала: «Я не буду старой Мамашей Дайер, она такая страхолюдина; лучше я буду Эдит Томпсон!» Дорис Локк была миссис Пирси, у нее еще передние зубы торчали вперед. А леди Локк – она такая же заумная, как ее муж, – была большой рыжей Кэйт Уэбстер. Всем их роли очень понравились.

Только Ронни Меррик – он был очень возбужден – шепнул мне: «Меня зовут доктор Бьюкенен, но я понятия не имею, кто это такой и что он сделал. Вы мне не поможете?» Я ему тогда сказала: «Я – Мария Мэннинг, но я сама не знаю, кто это».

В этот момент появился сэр Дэнверс, стройный и элегантный. Он в этой игре был сыщиком. Маска у него была уникальная, металлическая. Такие маски носили в семнадцатом веке палачи в Германии. У нее был острый подбородок – такое сочетание черепа и лисьей морды. Она была зеленоватая от патины. Когда он неожиданно приблизил ее к моему лицу, я так испугалась, что вцепилась в Ронни.

Да, по-моему, все изрядно перепили. Потому что потом, во время игры…

Знаете, как это бывает, когда на таких празднествах в людей словно дьявол вселяется. Кровь ударяет в голову, и в своих играх они заходят слишком далеко.

Мы находились на первом этаже; там было совсем темно, только в холле стояла огромная чаша, в ней горел спирт, и от нее подымались язычки голубоватого пламени. Никого нельзя было узнать – все в масках, с накладными волосами, и глаза светятся сквозь прорези. Все ходили по комнате – взад-вперед, взад-вперед, – и каждый раз мимо чаши с голубоватым пламенем. Лысина Ландрю, выпирающие зубы миссис Пирси, пушистые усы доктора Бьюкенена. И все время подстанывали, в шутку, конечно, – понимаете? – и натыкались друг на друга и снова уходили в темноту.

Я… По-моему, я была хуже всех. Маска Марии Мэннинг на мне скукожилась; один глаз нормальный, другой почти закрылся, хотя она была интересной женщиной. И неожиданно я подумала: «А вдруг эта штука на мне – одна из тех настоящих масок и я смотрю на все через те же самые прорези, что и женщина, которая стояла на эшафоте?»

Тут кто-то «вскрикнул»; это означало, что преступление совершилось.

Силия перевела дух.

– Как ни странно, – она нервно рассмеялась, – как ни странно, «убитой» оказалась Марго.

Когда включили свет, стало гораздо приятнее. Сэр Дэнверс начал жуткий перекрестный допрос. Нужно признать, что некоторые играли свои роли просто великолепно. Дерек… Дерек Хёрст-Гор прекрасно справился с ролью Джорджа Джозефа Смита, того, который убивал своих жен в ванне.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Холден.

– Он ведь адвокат, понимаешь, и знает, как вести себя при допросе. Только, – Силия сцепила руки, – что-то было не так в самом этом допросе. Я не могла понять, что и объяснить не могла, только чувствовала. Может быть, все дело было в том, что мы были навеселе и устали и чувствовали какую-то неловкость. Но сэр Дэнверс – он стоял в холле под омелой в окружении уродов в масках – никак не мог найти преступника.

Все это тянулось долго-долго. Наконец леди Локк – а она обычно отличается необыкновенной выдержкой – воскликнула: «Давайте кончать! Кто убийца?» Тут-то (кто бы мог подумать?! Вот это развязка!) юная Дорис Локк осторожно снимает маску и говорит: «Я миссис Пирси. Я убила соперницу, разрезала ее на части и вывезла их в детской коляске. Но в этот раз меня не поймали!» Тут, – закончила свой рассказ Силия, – все прямо взвыли от смеха, и все стало на свои места.

1.Энок Арден – герой одноименной поэмы Альфреда Теннисона (1864).

2.Люгер – система пистолета.

Bepul matn qismi tugad.