Kitobni o'qish: «Кто шепчет в темноте?»

Name: Кто шепчет в темноте?
Author: Джон Диксон Карр
ISBN: 978-5-389-32193-9

Джон Диксон Карр

Shrift:

John Dickson Carr

HE WHO WHISPERS

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Ужин в Клубе убийств – наше первое заседание за пять с лишним лет – назначен на половину девятого вечера в ресторане «Белтринг», в пятницу, первого июня. Выступает профессор Риго. До сих пор посторонние не допускались, однако не желаете ли Вы, мой дорогой Хаммонд, прийти в качестве моего гостя?..

Очень, подумал он, в духе времени.

Когда Майлз Хаммонд свернул с Шафтсбери-авеню на Дин-стрит, шел мелкий дождик, даже не дождик, а какая-то изморось. Хотя по потемневшему небу было трудно определить, но время, должно быть, близилось к половине десятого. Получить приглашение на ужин в Клуб убийств, а потом опоздать почти на час было более чем неучтиво – это была дьявольская, непростительная наглость, даже если причина уважительная.

И все же, когда он достиг первого поворота, где Ромилли-стрит тянется вдоль окраины Сохо, Майлз Хаммонд остановился.

Это письмо у него в кармане очень в духе времени. Знак, что в год тысяча девятьсот сорок пятый мир неохотно, понемногу, но возвращается в Европу. И он никак не мог к этому привыкнуть.

Майлз огляделся по сторонам.

Остановившись на углу Ромилли-стрит, он видел слева от себя восточную стену церкви Святой Анны. Серая стена с высокой скругленной аркой окна поднималась, почти не пострадавшая. Только стекол не было в окне и позади – ничего, кроме серо-белой башни, видневшейся в просвете. Там, где мощный фугас разнес Дин-стрит, обратив в щепы дощатые дома и расшвыряв по дороге связки чеснока заодно с битым стеклом и цементной пылью, уже успели вкопать аккуратную цистерну с водой – и обнести колючей проволокой, чтобы дети не упали туда и не утонули. Однако и шелестящий дождь не скрывал шрамы улицы. На восточной стене Святой Анны, прямо под зияющим окном, висела старая мемориальная доска, увековечивавшая память жертв предыдущей войны.

Невероятно!

Нет, сказал себе Майлз Хаммонд, не стоит называть это ощущение болезненным или нереальным или оправдывать расшатанными за войну нервами. Нынче вся его жизнь, подарок судьбы, хороший и плохой сразу, невероятна.

В какой-то момент, давным-давно, ты вступаешь в армию с ощущением, что надежные стены рушатся и с этим так или иначе надо что-то делать. Потом, совершенно негероически, получаешь отравление дизельным топливом, которое в бронетанковых войсках тем не менее так же смертельно, как и все, что швыряют в тебя фрицы. Полтора года ты валяешься на госпитальной койке под белыми шершавыми простынями, и время тянется так медленно, что теряет всякий смысл. А потом, когда на деревьях во второй раз распускаются почки, тебе сообщают в письме, что твой дядя Чарльз скончался – в гостинице в Девоне, находясь в безопасности и устроившись, по своему обыкновению, с полным комфортом – и вы с сестрой унаследовали все его имущество.

Ты вечно изводился от безденежья? Вот тебе все, что пожелаешь.

Всегда был влюблен в этот дом в Нью-Форесте, заодно с библиотекой дядюшки Чарльза? Получай!

С тоской мечтал – гораздо сильнее, чем о прочем, – о свободе от удушающей толпы, от давления человечества в чистом виде, сходного с физическим давлением пассажиров, стиснутых в автобусе? О свободе от муштры, чтобы снова появилось пространство двигаться и дышать? О свободе читать и мечтать без ощущения неисполненного долга по отношению ко всем и каждому? Все это тоже станет возможным, если война когда-нибудь закончится.

И вот, охнув напоследок, словно гауляйтер, проглотивший яд, война закончилась. Ты вышел из госпиталя – слегка неуверенной походкой, с документами о демобилизации в кармане – в Лондон, все еще страдающий от нехватки всего; в Лондон длинных очередей, идущих не туда автобусов, пабов без выпивки; в Лондон, где зажигают уличные фонари и тут же выключают снова, чтобы сэкономить электричество; но все же в город, наконец-то свободный от невыносимого гнета опасностей.

Люди праздновали эту победу, не сходя с ума от радости, что бы там по тем или иным причинам ни писали газеты. И то, что показывали в кинохрониках, было всего лишь пузырем на громадной поверхности города. Как и он сам, подозревал Майлз Хаммонд, большинство жителей ощущали легкую апатию, потому что никак не могли осознать, что все это реально.

Однако что-то встрепенулось, глубоко в недрах человеческих душ, когда в газеты начали снова просачиваться результаты крикетных матчей, а из подземки – исчезать койки. И даже такие явления мирного времени, как Клуб убийств…

– Так я никуда не дойду! – произнес Майлз Хаммонд вслух. Он надвинул на глаза промокшую шляпу и свернул направо, двинувшись по Ромилли-стрит к ресторану «Белтринг».

Ресторан находился по левой стороне, четыре этажа, некогда выкрашенные белой краской и до сих пор призрачно белеющие в сумерках. Вдали по Кембридж-Сeркус громыхал поздний автобус, из-за которого вибрировала вся улица. Освещенные окна, собрав все силы, противостояли завесе дождя, который, кажется, шумел здесь сильнее. И у входа в «Белтринг», словно привет из прошлого, стоял швейцар в униформе.

Однако, если вы собирались на ужин в Клубе убийств, не нужно было входить в парадную дверь. Вместо того требовалось завернуть за угол, к боковому входу со стороны Грик-стрит. Через низкую дверь, вверх по лестнице, застеленной толстым ковром, – если верить известной легенде, когда-то это был тайный вход для одного из членов королевской семьи – вы попадали в коридор, где по одной стороне тянулись двери отдельных кабинетов.

На полпути наверх, прислушиваясь к слабому, сдержанному гулу голосов, всегда звучащих фоном в респектабельном ресторане, Майлз Хаммонд едва не поддался настоящей панике.

Этим вечером он гость доктора Гидеона Фелла. Но даже в качестве гостя он все равно оставался чужаком.

Об этом Клубе убийств рассказывали не меньше легенд, чем о похождениях того королевского отпрыска, по чьей частной лестнице он сейчас поднимался. В Клубе убийств состояло строго тринадцать членов: девять мужчин и четыре женщины. Все это были прославленные имена – причем некоторые прославились еще и своим нежеланием прославиться – в юриспруденции, литературе, науке и искусствах. Его честь судья Коулмен был членом клуба. И доктор Бэнфорд, токсиколог, и романист Мерридью, и госпожа Эллен Най, актриса.

До войны они традиционно собирались четыре раза в год, в двух отдельных кабинетах ресторана «Белтринг», которые им неизменно предоставлял метрдотель Фредерик. В передней комнате устраивался импровизированный бар, а во второй комнате ужинали. В этой второй комнате – где Фредерик по такому случаю всегда вешал на стену гравюру с черепом – эти мужчины и женщины засиживались далеко за полночь, с детской увлеченностью обсуждая убийства, признанные классическими.

И вот теперь с ними он, Майлз Хаммонд…

Спокойствие!

Он здесь – посторонний, едва ли не самозванец, в промокшей насквозь шляпе и плаще, с которых течет на лестницу ресторана, где в прежние дни он едва ли мог позволить себе отобедать. Позорно опоздавший, ощущающий себя убогим до мозга костей, с тревогой ожидающий увидеть вытянутые шеи и вопрошающие взгляды, обращенные на него…

Спокойствие, черт побери!

Ему пришлось напомнить себе, что когда-то давным-давно, в подернутые туманом забвения времена, до войны, был такой ученый, Майлз Хаммонд, последний в длинном ряду ученых мужей, дядюшка которого, сэр Чарльз Хаммонд, скончался совсем недавно. Ученый по имени Майлз Хаммонд получил Нобелевскую премию по истории в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. И этот самый человек, как ни удивительно, и есть он сам. Нельзя позволять болезни глодать его нервы. У него полное право быть здесь! Однако же мир постоянно меняется, все время обретает новые формы, и люди так быстро все забывают.

С таким вот циническим настроем Майлз добрался до коридора верхнего этажа, где приглушенный свет из-под матовых абажуров лился на полированные двери из красного дерева. Здесь было пустынно и тихо, если не считать отдаленного бормотания голосов. Прямо-таки довоенный «Белтринг». Над одной из дверей светилась табличка «Гардеробная для джентльменов», и он повесил там свою шляпу и плащ. На другой стороне коридора он заметил дверь красного дерева с прикрепленным к ней плакатом «Клуб убийств».

Майлз открыл эту дверь и тут же замер.

– Кто… – Женский голос, пролетев через комнату, хлестнул его внезапно. В нем успела прозвучать тревожная нотка, прежде чем он обрел мягкие и естественные интонации. – Прошу прощения, – прибавил голос несколько неуверенно, – но кто вы?

– Я ищу Клуб убийств, – пояснил Майлз.

– Ах да, конечно. Только…

Что-то здесь было не так. Что-то было совершенно неправильно.

Посреди передней комнаты стояла девушка в белом вечернем платье, и это платье особенно ярко выделялось на фоне толстого темного ковра. Комната была освещена довольно скупо тускло-желтым светом из-под абажуров. Тяжелые шторы с невнятным золотым узором были задернуты на двух окнах, выходивших на Ромилли-стрит. Перед этими окнами стоял длинный, покрытый белой скатертью стол, служивший барной стойкой: бутылка хереса, бутылка джина и еще бутылка горькой настойки стояли рядом с дюжиной натертых до блеска неиспользованных бокалов. Кроме девушки, в комнате никого не было.

В стене справа от себя Майлз увидел двойные двери, немного приоткрытые, ведущие во вторую комнату. Он рассмотрел за ними большой круглый стол, накрытый для ужина, вокруг которого чопорно выстроились стулья; так же чопорно лежали сверкающие столовые приборы; украшения стола, розы с зелеными папоротниками, образовывали на белой скатерти яркий узор; четыре высокие свечи стояли пока не зажженные. Над каминной полкой в глубине комнаты гротескно нависала вставленная в рамку гравюра с черепом, означавшая, что здесь заседает Клуб убийств.

Только Клуб убийств не заседал. В этой комнате тоже никого не было.

Затем Майлз осознал, что девушка подошла ближе.

– Мне ужасно стыдно, – произнесла она. Низкий, неуверенный голос, бесконечно восхитительный после профессионально бодрых интонаций медсестер, пролился бальзамом на душу. – С моей стороны было очень грубо вот так кричать на вас.

– Что вы! Что вы!

– Я… мне кажется, нам стоит познакомиться. – Она подняла на него взгляд. – Я Барбара Морелл.

Барбара Морелл? Барбара Морелл? Кто же это из знаменитостей?

Ибо она была молода, и у нее были серые глаза. Больше всего поражала ее необычайная живость, ее энергичность в этом мире, наполовину обескровленном войной. Она сквозила в искрящихся серых глазах, в повороте головы и движении губ, в нежно-розовом румянце на лице, в коже шеи и плеч над белым платьем. Когда в последний раз, соображал Майлз, он видел девушку в вечернем платье?

И каким же пугалом огородным рядом с ней, должно быть, выглядит он сам!

На стене между двумя зашторенными окнами, выходившими на Ромилли-стрит, висело вытянутое зеркало. Майлз видел в нем смутное отражение спины Барбары Морелл, обрезанное на уровне талии столом-баром, и блестящий узел, в который она уложила свои гладкие пепельно-светлые волосы. Поверх ее плеча отражалась его собственная физиономия: исхудавшая, перекошенная, насмешливая, с высокими скулами и рыжевато-карими раскосыми глазами, с седой прядью, из-за которой в свои тридцать пять он выглядел на все сорок с хвостиком, – весьма похож на высоколобого короля Карла Второго¹ и (черт побери!) такой же красавчик.

– Майлз Хаммонд, – представился он и огляделся в отчаянии, выискивая, перед кем извиниться за опоздание.

– Хаммонд? – Последовала легкая заминка. Ее серые глаза, сосредоточенные на нем, широко раскрылись. – Так вы, значит, не член клуба?

– Нет. Я гость доктора Гидеона Фелла.

– Доктора Фелла? И я тоже! Я тоже не член клуба. Но в том-то и беда. – Мисс Барбара Морелл развела руками. – Сегодня вечером ни единого члена клуба здесь нет. Весь клуб целиком просто… исчез.

– Исчез?

– Да.

Майлз внимательно оглядел комнату.

– Здесь никого, – пояснила девушка, – кроме нас с вами и профессора Риго. Метрдотель Фредерик буквально сходит с ума, а что до профессора Риго… чего там! – Она осеклась. – Почему вы смеетесь?

Майлз и не думал смеяться. Во всяком случае, сказал он себе, это вряд ли можно назвать смехом.

– Прошу прощения, – поспешно произнес он. – Я всего лишь подумал…

– Подумали о чем?

– Ладно! Много лет этот клуб собирался, каждый раз приглашая нового оратора, чтобы он поведал им о какой-нибудь нашумевшей трагедии, известной ему не понаслышке. Они обсуждали преступление, они упивались преступлением, они даже повесили на стену изображение черепа как свой символ.

– И что же?

Он глядел на ее прическу: пепельные волосы, настолько светлые, что казались почти белыми, разделял прямой пробор, который он счел довольно старомодным. Майлз выдержал взгляд поднятых на него глаз с темными ресницами и непроницаемо черными крапинками на радужке. Барбара Морелл стиснула ладони. Она умела слушать с полным вниманием, как будто жадно впитывая каждое произнесенное слово, что очень льстило расшатанным нервам выздоравливающего.

Он широко улыбнулся ей.

– Я просто подумал, – пояснил он, – это стало бы сенсацией из сенсаций, если бы в вечер назначенного заседания все члены клуба исчезли из своих домов. Или же каждый был бы обнаружен спокойно сидящим у себя дома с кинжалом в спине под бой курантов.

Его попытка пошутить не увенчалась успехом. Лицо Барбары Морелл слегка раскраснелось.

– Какая жуткая мысль!

– В самом деле? Простите. Я всего лишь имел в виду…

– Вы случайно детективов не пишете?

– Нет. Зато читаю их пачками. И это… ну да!

– Это серьезно, – заверила она с наивной убежденностью маленькой девочки, все еще пламенея румянцем. – В конце-то концов, профессор Риго проделал такой долгий путь, чтобы рассказать им о том деле, убийстве на башне, а они так с ним обошлись! Почему?

А вдруг что-то действительно случилось? Это было невероятно, это было немыслимо, однако все казалось возможным в этот нереальный вечер. Майлз принялся соображать.

– Нельзя ли что-нибудь предпринять и выяснить, что же произошло? – спросил он. – Может быть, позвонить?

– Они уже позвонили!

– Кому?

– Доктору Феллу, он почетный секретарь клуба. Только у него дома никто не ответил. И сейчас профессор Риго пытается дозвониться до президента, этого судьи, его чести судьи Коулмена…

Однако стало ясно, что связаться с президентом Клуба убийств не удалось. Дверь в коридор распахнулась, словно от беззвучного взрыва, и вошел профессор Риго.

Жорж Антуан Риго, профессор французской литературы из Эдинбургского университета, двигался словно дикий кот. Он был низенький и толстый; он был взбудоражен; он был одет слегка небрежно, начиная от галстука-бабочки и лоснящегося темного костюма и заканчивая ботинками с квадратными носами. Волосы над ушами казались очень черными по контрасту с крупной лысой головой и красноватой физиономией. В целом манера профессора Риго отличалась необычайной напористостью и внезапными взрывами смеха, демонстрировавшими блестящий золотой зуб.

Однако сейчас ему было не до смеха. Его очки в тонкой оправе и даже черная щетка усов как будто дрожали от откровенного негодования. Голос звучал сердито и сипло, когда он заговорил по-английски почти без акцента. Он вскинул руку ладонью к публике.

– Прошу, ничего не говорите, – произнес он.

На сиденье кресла у стены, обтянутого розовой парчой, лежала мягкая темная шляпа с обвислыми полями и толстая трость с загнутой рукоятью. Профессор Риго подскочил и набросился на эти предметы.

Теперь во всех его жестах сквозила высокая трагедия.

– Столько лет подряд, – произнес он, не успев распрямиться, – они уговаривали меня прийти в этот клуб. Я отвечаю им: «Нет, нет, нет!» – потому что я не люблю журналистов. «Там не будет никаких журналистов, – говорят они мне, – никто не станет перепечатывать ваши слова». – «Обещаете?» – спрашиваю я. «Да!» – говорят они. И вот я проделал весь путь от Эдинбурга. А ведь мне не удалось достать билет в спальный вагон из-за так называемого преимущественного права. – Он наконец распрямился и потряс в воздухе пухлой рукой. – При слове «преимущественное право» у честных людей свербит в носу от вони!

– Послушайте, послушайте, послушайте же, – с жаром произнес Майлз Хаммонд.

Профессор Риго отвлекся от своей гневной тирады, впившись в Майлза жесткими блестящими глазками за стеклами очков в тонкой оправе.

– Вы согласны, друг мой?

– Да!

– Как мило с вашей стороны. А вы…

– Нет, – ответил Майлз на невысказанный вопрос. – Я не пропавший член клуба. Я тоже гость. Моя фамилия Хаммонд.

– Хаммонд? – повторил его собеседник. Интерес и подозрение быстро промелькнули во взгляде. – Но вы же не сэр Чарльз Хаммонд?

– Нет. Сэр Чарльз Хаммонд был моим дядей. Он…

– Ах да, конечно! – профессор Риго прищелкнул пальцами. – Сэр Чарльз умер. Да, да, да! Я читал об этом в газетах. У вас есть сестра. И вы с сестрой унаследовали библиотеку.

Барбара Морелл, как заметил Майлз, глядела на них с искренним недоумением.

– Мой дядя, – пояснил он ей, – был историком. Он прожил много лет в маленьком доме в Нью-Форесте, где собрал тысячи книг, сваленных в дичайшем, безумном беспорядке. На самом деле я прежде всего приехал в Лондон узнать, не найдется ли здесь опытный библиотекарь, который поможет привести книги в порядок. Но вместо того доктор Фелл пригласил меня в Клуб убийств…

– Библиотека! – выдохнул профессор Риго. – Библиотека!

Сильное душевное волнение, кажется, клокотало и расширялось внутри его, словно пар: у него вздымалась грудь и лицо побагровело чуточку сильнее.

– Этот Хаммонд, – заявил он с восторгом, – был великий человек! Он был любознательный! Он был неугомонный! Он… – профессор Риго повертел запястьем, словно человек, открывающий дверь ключом, – умел прозревать суть вещей! Я бы многое отдал, чтобы изучить его библиотеку. Чтобы изучить его библиотеку, я бы отдал… Но я забылся. Я в ярости. – Он нахлобучил свою шляпу. – И я немедленно ухожу.

– Профессор Риго, – мягко окликнула девушка.

Майлз Хаммонд, всегда чувствительный к атмосфере вокруг себя, ощутил легкое потрясение. По неизвестным причинам отношение обоих его собеседников к нему едва заметно изменилось, или так ему показалось, после того как он упомянул дом своего дядюшки в Нью-Форесте. Он не сумел бы этого объяснить, – возможно, ему почудилось.

Однако, когда Барбара Морелл вдруг сжала кулаки и заговорила, в ее тоне безошибочно угадывались настойчивость и нетерпение.

– Профессор Риго! Прошу вас! Нельзя ли… нельзя ли нам все же провести заседание Клуба убийств?

Риго развернулся на месте:

– Мадемуазель?

– Они ужасно с вами обошлись. Я понимаю. – Она спешно выступила вперед. Легкая улыбка на ее губах плохо сочеталась с мольбой во взгляде. – Но я так ждала приезда сюда! Это дело, о котором собирался говорить профессор, – торопливо пояснила она Майлзу, – совершенно особенное и сенсационное. Все случилось во Франции, еще до войны, и профессор Риго один из немногих живых свидетелей, который что-то знает об этом. Суть в том…

– Суть, – прервал профессор Риго, – во влиянии некой женщины на жизни других людей.

– Мы с мистером Хаммондом будем ужасно благодарными слушателями. И мы ни словечка не скажем прессе, ни один из нас! Ну, в конце-то концов, надо же нам где-то поужинать, а я сомневаюсь, что мы сумеем найти хоть что-нибудь, если уйдем отсюда. Давайте, профессор Риго? Давайте? Давайте?

Метрдотель Фредерик, подавленный, рассерженный и скорбный, незаметно проскользнул в приоткрытую дверь из коридора, поманив за собой кого-то, ждавшего с другой стороны.

– Ужин подан, – объявил он.

Глава вторая

Историю, рассказанную им Жоржем Антуаном Риго – за кофе, поданным после довольно посредственного ужина, – Майлз Хаммонд поначалу пренебрежительно счел байкой, легендой, сложной мистификацией. Частично причина была в выражении лица профессора Риго: с присущей французам торжественной серьезностью он бросал короткие взгляды то на одного собеседника, то на другого, однако во всем сказанном ощущалась изрядная доля язвительной насмешки.

Впоследствии Майлз, конечно, выяснил, что каждое слово в этой истории правдиво. Однако на тот момент…

Голос глухо звучал в небольшой тихой столовой, освещенной лишь четырьмя высокими свечами на столе. Они раздвинули шторы и открыли окна, чтобы впустить в этот душный вечер немного воздуха. Снаружи по-прежнему шуршал дождь, в лиловых сумерках светилось несколько окон в ресторане с красными стенами на другой стороне улицы.

В целом подходящая декорация для того, что им предстояло услышать.

– Криминалистика и оккультизм! – провозгласил профессор Риго, взмахнув ножом и вилкой. – Вот единственно достойные хобби для человека со вкусом! – Он весьма пристально посмотрел на Барбару Морелл. – Вы коллекционируете, мадмуазель?

Насыщенный влагой ветер ворвался в открытые окна, всколыхнув пламя свечей. Ожившие тени задвигались по лицу девушки.

– Коллекционирую? – переспросила она.

– Криминальные реликвии?

– Боже упаси, нет!

– В Эдинбурге живет один человек, – с легкой завистью произнес профессор Риго, – у которого имеется перочистка из человеческой кожи, с тела Бёрка², похитителя трупов. Я вас шокировал? Но видит Бог… – он внезапно хмыкнул, продемонстрировав золотой зуб, после чего снова сделался крайне серьезен, – я знаю одну леди, совершенно очаровательную леди вроде вас, которая украла на кладбище Челмсфордской тюрьмы надгробье с могилы Дугала, убийцы с фермы Моут, и теперь это надгробие стоит у нее в саду.

– Прошу прощения, – вставил Майлз. – Но неужели все, кто интересуется криминалистикой… ну, действуют подобным образом?

Профессор Риго обдумал вопрос.

– Это, конечно, чтобы похвастаться, – признал он. – Но все равно занятно. Что касается моей коллекции, я скоро вам покажу.

Больше он ничего не сказал, пока не убрали со стола и не подали кофе. Затем, сосредоточенно раскурив сигару, он придвинул стул ближе к столу и уперся в столешницу мясистыми локтями. Его трость из полированного желтого дерева, прислоненная к ноге, блестела в свете свечей.

– На окраине маленького города Шартра, который расположен в шестидесяти с лишним километрах к югу от Парижа, в тысяча девятьсот тридцать девятом году жила одна английская семья. Возможно, вам знаком Шартр?

Кто-то видит в нем памятник Средневековья, мечту о былых временах, жемчужину прошлого, и в некотором смысле это так и есть. Он заметен издалека, город на холме в окружении желтых пшеничных полей, с возносящимися к небу несимметричными башнями знаменитого собора. Вы въезжаете между круглыми башнями в ворота Порт-Гийом, распугивая своим автомобилем кур и гусей, и поднимаетесь по крутым мощеным улицам до отеля «Гран-Монарх».

У подножия холма вьется река Эр, над ней возвышаются старинные фортификации, и ивы склоняются до самой воды. Вы видите, как по крепостным стенам прогуливаются люди, в вечерней прохладе, когда цветут персиковые деревья.

А в базарные дни – уф! Коровы мычат так, словно сам дьявол дудит в клаксон. Чего тут только не покупается, в торговых рядах, где продавцы перекрикивают даже скотину. В тех краях, – профессор Риго слегка замялся, – суеверия такая же естественная составляющая жизни, как мох на скалах. Вы едите там лучший во Франции хлеб, вы пьете хорошее вино. И вот вы говорите себе: «Ах! Это то самое место, где можно поселиться и написать книгу».

Однако же там имеется и промышленность: мельницы, литейное производство, изготовление художественного стекла, кожевенная мануфактура и прочее, во что я уже не вникал, потому что неинтересно. Я упоминаю об этом, потому что самая крупная из кожевенных мануфактур, «Пеллетьер и К°», принадлежала англичанину. Мистеру Ховарду Бруку.

Мистеру Бруку пятьдесят, у него жизнерадостная жена, лет на пять моложе. Есть еще сын Гарри, лет двадцати пяти. Все они теперь уже умерли, и потому я могу говорить о них свободно.

Словно холодом повеяло в небольшой столовой – Майлз Хаммонд не мог сказать почему.

Барбара Морелл, которая курила сигарету и с интересом наблюдала за Риго, прячась за дымом, шевельнулась в своем кресле.

– Умерли? – повторила она. – Значит, больше никакого вреда нельзя причинить…

Профессор Риго оставил ее слова без внимания.

– Они живут, повторяю я, за пределами Шартра. Живут на вилле – громко именуемой шато, хотя никакое это не шато, – на самом берегу реки. Эр в этом месте узкий и спокойный, и темно-зеленый из-за отражающихся в воде берегов. Сейчас покажу!

Напряженно-сосредоточенный, он передвинул вперед свою кофейную чашку.

– Это, – объявил он, – дом из серого камня, охватывающий двор с трех сторон. Это… – макнув палец в остатки кларета на дне бокала, профессор Риго изобразил на скатерти извилистую линию, – это река, которая течет перед домом.

Здесь наверху, примерно в двух сотнях ярдов на север от дома, выгнутый аркой каменный мост над рекой. Мост в частном владении: мистеру Бруку принадлежит земля по обоим берегам Эра. А еще дальше, но на противоположном берегу, стоит старинная разрушенная башня.

Местные называют башню ля тур д’Анри Катр, башня Генриха Четвертого, хотя она не имеет ни малейшего отношения к этому королю. Некогда она была частью замка, который сожгли гугеноты, осаждавшие Шартр в конце шестнадцатого столетия. Осталась одна башня: круглая, каменная, с выгоревшими деревянными перекрытиями, – так что это, по сути, пустая оболочка с каменной винтовой лестницей вдоль стены, которая ведет на плоскую каменную крышу с парапетом.

Башня – заметьте! – не видна с виллы, где живет семья Бруков. Но панорама изумительная, изумительная, изумительная!

Вы идете на север по густой траве, мимо ив, по берегу реки, которая поворачивает здесь. Первым делом видите каменный мост, отражающийся в сияющей воде. Чуть поодаль башня, возносящаяся над зеленым берегом, круглая, из серых камней, с вертикальными узкими прорезями окон, наверное, футов сорок в высоту, на фоне тополей вдалеке. Семья Бруков использует башню в качестве пляжной кабинки, когда приходит купаться.

Итак, английское семейство – мистер Ховард, отец, миссис Джорджина, мать, мистер Гарри, сын, – живет на своей прекрасной вилле счастливо и, может быть, немного скучновато. Пока…

– Пока? – поторопил Майлз, когда профессор Риго умолк.

– Пока не появляется некая женщина.

Профессор Риго еще немного помолчал.

Затем, шумно выдохнув, он пожал толстыми плечами, как будто снимая с себя всякую ответственность.

– Лично я, – продолжил он, – приезжаю в Шартр в мае тридцать девятого. Я только что завершил свою «Жизнь Калиостро», и мне хочется мира и покоя. В один из дней мой добрый друг, Коко Легран, фотограф, знакомит меня с мистером Ховардом Бруком на ступенях hôtel de ville³. Мы совершенно несхожи с ним, но мы симпатизируем друг другу. Он подсмеивается над моей «французистостью», я подтруниваю над его «англичанством», и все счастливы.

Мистер Брук седой, прямолинейный, сдержанный, но дружелюбный, трудолюбивый хозяин своего кожевенного бизнеса. Он расхаживает в широких брюках для гольфа, что выглядит в Шартре так же странно, как балахон кюре в Ньюкасле. Он гостеприимный, у него в глазах озорной огонек, однако он человек абсолютно нормальный во всех смыслах, и можно смело ставить шиллинг на то, что́ он сделает или скажет в следующий момент. Его жена, пухленькая, хорошенькая женщина с румяным лицом, почти такая же.

Но вот его сын Гарри…

Ах! Вот он совсем другой!

Этот Гарри заинтересовал меня. Он впечатлительный, у него воображение. Рост, телосложение, манера держаться – все в отца. Однако под учтивой маской он сплошные оголенные провода, сплошные нервы.

Кроме того, он миловидный молодой человек: твердый подбородок, прямой нос, широко расставленные карие глаза и светлые волосы, которые (так я решил про себя) станут седыми, как у отца, если он не научится держать в узде свои нервы. Гарри – настоящий идол для обоих родителей. Мне довелось повидать любящих отцов и матерей, скажу я вам, но не таких, как эти двое!

Поскольку Гарри способен запустить мячик для гольфа на двести ярдов – или на двести миль, или на любое другое несуразное расстояние, – мистер Брук раздувается от гордости. Поскольку Гарри как безумный носится по теннисному корту под палящим солнцем и имеет целую полку серебряных кубков, его отец на седьмом небе от счастья. Гарри он в этом не признается. Он говорит лишь: «Недурно, недурно». Но он хвастает этим бесконечно перед каждым, кто готов его слушать.

Гарри учится, чтобы заниматься кожевенным делом. Однажды он унаследует фабрику, он станет очень богатым, как и его отец. Он парень разумный, он сознает, в чем его обязанность. И все равно этот мальчик хочет уехать в Париж и учиться живописи.

Бог мой, как же он этого хочет! Он хочет этого до умопомрачения. Мистер Брук мягко кладет конец этим бредням о желании стать художником. Он человек широких взглядов, живопись очень даже хороша в качестве хобби, но как серьезное занятие – все же нет! Что до миссис Брук, она едва не впадает в истерику по этому поводу, поскольку у нее в голове возникает картина, как Гарри живет в мансарде среди хорошеньких девиц совершенно безо всякой одежды.

«Мальчик мой, – говорит его отец, – я прекрасно понимаю твои чувства. Я и сам проходил через похожий этап в твоем возрасте. Но лет через десять ты посмеешься над всем этим».

«В конце концов, – говорит мать, – неужели нельзя остаться дома и рисовать животных?»

После таких слов Гарри уходит, не разбирая дороги, и лупит по теннисному мячу с такой силой, что его просто выносит за пределы корта, или же сидит на лужайке с побелевшим лицом, погруженный в мрачные размышления, и, судя по виду, сыплет проклятиями. Эти люди такие честные, такие благонамеренные, такие всецело искренние!

Я так и не понял, признаюсь в этом сейчас, всерьез ли Гарри считал живопись делом всей своей жизни. Мне не представилось возможности выяснить это. Потому что в конце мая того года личный секретарь мистера Брука – дама средних лет с суровым лицом, которую звали миссис Макшейн, – встревоженная международной ситуацией, возвращается в Англию.

А вот это уже было серьезно. Потому что личной корреспонденции у мистера Брука – его секретарша не занималась работой в конторе – целый ворох. Уф! У меня голова шла кругом при виде того, как этот человек строчит письма! Его инвестиции, его благотворительные дела, его друзья, его заметки в английские газеты – обычно он расхаживал по комнате, диктуя: руки за спиной, седой, с худощавым лицом, рот негодующе кривится, обличая кого-то.

Так что его секретарь должен быть лучшим. Он написал в Англию в поисках лучшего. И вот в Борегар⁴ – так Бруки называли свой дом, – в Борегар прибыла мисс Фей Сетон.

Мисс Фей Сетон…

Это случилось днем тридцатого мая, как сейчас помню. Я пил с Бруками чай – в Борегаре, сером каменном доме, начала восемнадцатого века постройки, с вырезанными из камня масками и белыми рамами, стены которого охватывают двор с трех сторон. Мы и сидели во дворе, на ровной травянистой лужайке, пили чай в тени дома.

Перед нами была «четвертая стена»: большие решетчатые ворота, распахнутые настежь. За этими воротами проходила дорога, а за дорогой начиналась полоса зеленого берега, спускавшегося к воде, обрамленной ивами.

Глава семейства сидит в плетеном кресле, с очками в роговой оправе на носу и, улыбаясь, протягивает кусочек печенья собаке. В английских домах всегда есть собака. Для англичанина тот факт, что собаке хватает ума сидеть рядом и выпрашивать еду, служит источником неиссякаемого изумления и восторга.

Пусть их!

Вот он, папаша Брук, и собака, темно-серый скотчтерьер, похожий на ожившую швабру. По другую сторону чайного стола сидит мамаша Брук – каштановые волосы коротко пострижены, приятное разрумянившееся лицо, одета не слишком старательно, – наливает пятую чашку чаю. Сбоку стоит Гарри в спортивной куртке и фланелевых брюках, отрабатывает удары длинной клюшкой для гольфа, но с воображаемым мячом.

Верхушки деревьев слабо колышутся – французское лето! – листья шелестят и шуршат, солнышко играет на них, цветы и травы источают ароматы, и кругом царит сонное умиротворение – глаза сами так и слипаются, стоит лишь вспомнить…

Вот тогда к парадным воротам и подкатило такси «ситроен».

Из такси вышла молодая женщина и расплатилась с водителем так щедро, что он понес за ней ее багаж. Она прошла по дорожке в нашу сторону, довольно несмело. Она сказала, что ее зовут мисс Фей Сетон и что она и есть новый секретарь.

Привлекательная? Grand ciel!⁵

Прошу запомнить – надеюсь, вы простите мне этот назидательно воздетый указательный палец, – прошу запомнить, однако, что я не осознал ее привлекательности в полной мере и сразу. Нет. Потому что она обладала свойством, и тогда и всегда, не бросаться в глаза.

Я помню, как она стояла на дорожке в тот первый день, пока папаша Брук обстоятельно представлял ее всем, включая собаку, а мамаша Брук спросила, не желает ли она подняться наверх и умыться с дороги. Она была довольно рослая, и нежная, и стройная, в пошитом на заказ костюме, который тоже не бросался в глаза. У нее была изящная шея, у нее были густые, гладкие, темно-рыжие волосы, глаза миндалевидной формы, голубые, мечтательные, улыбчивые, хотя они как будто редко смотрели прямо на вас.

Гарри Брук не сказал ничего. Однако он в очередной раз ударил по воображаемому мячу так, что клюшка просвистела по стриженой траве.

А я покуривал свою сигару – мне всегда-всегда-всегда было до крайности интересно наблюдать за поведением людей – и сказал себе: «Ага!»

Потому что эта молодая женщина нравилась мне все больше и больше. Это было странно и чуточку загадочно. Ее одухотворенное миловидное лицо, ее мягкие движения, а более всего – ее невероятная отрешенность…

Фей Сетон была леди во всех смыслах этого слова, хотя она как будто скрывала это и даже боялась показать. Она происходила из очень хорошей семьи, старинного обедневшего рода из Шотландии; мистер Брук, узнав об этом, был под сильным впечатлением. Она вовсе не училась на секретаря, нет, она училась кое-чему другому. – Профессор Риго хмыкнул и окинул свою аудиторию проницательным взглядом. – Однако она была расторопной, работоспособной, находчивой и прекрасно выглядела. Если требовался четвертый для бриджа или кто-то, способный сесть за пианино и спеть, когда вечером зажигаются фонари, Фей Сетон всегда соответствовала. Она была по-своему дружелюбна, хотя застенчива и чрезмерно щепетильна, и частенько сидела, глядя куда-то вдаль. И тогда вы спрашивали себя, едва ли не с негодованием: да о чем же думает эта девушка?

Ах, то жаркое лето!..

Когда сама вода в реке казалась загустевшей и тягучей на солнце, а с наступлением темноты начинали стрекотать хоры кузнечиков… Наверное, я никогда не забуду то лето.

Будучи девушкой деликатной, Фей Сетон не особенно увлекалась спортом, хотя истинной причиной было ее слабое сердце. Я рассказывал вам о каменном мосте и о разрушенной башне, которую использовали в качестве пляжной кабинки, когда отправлялись купаться. Она ходила купаться всего раз или два – высокая и стройная, рыжие волосы собраны в узел на затылке под резиновой шапочкой, изумительно! – когда Гарри Бруку удавалось ее уговорить. Он катал ее по реке на лодке, водил ее в кино слушать, как господа Лорел и Харди⁶ изъясняются на безупречном французском, он гулял с ней в опасно романтичных рощах Эра и Луары.

Мне было очевидно, что Гарри непременно влюбится в нее. Как вы понимаете, не настолько быстро, как в том восхитительном повествовании Анатоля Франса: «Я вас люблю! Как вас зовут?» Однако это случилось достаточно быстро.

Одним июньским вечером Гарри пришел ко мне в номер в отеле «Гран-Монарх». С родителями он ни за что не стал бы говорить. Зато обрушил свое признание на меня: наверное, ему казалось, я сочувствую ему, потому что я в основном молча покуривал сигару. Я успел приохотить его к чтению наших великих романистов, развивая в нем утонченный вкус, и в какой-то степени, наверное, сыграл роль адвоката дьявола. Его родители были бы недовольны.

В тот вечер он поначалу лишь стоял у окна и вертел пузырек с чернилами на столе, пока не опрокинул его. Но в конце концов он выпалил то, о чем пришел говорить.

«Я от нее без ума, – сказал он. – Я просил ее выйти за меня замуж».

«И что же?» – осведомился я.

«Она не пойдет за меня!» – закричал Гарри, и мне на мгновение показалось, вполне серьезно, что он собирается выпрыгнуть в открытое окно.

Это меня изумило, ее отказ, я имею в виду, а не предполагаемое любовное отчаяние. Потому что я мог бы поклясться, что Фей Сетон не осталась равнодушной, ее тянуло к этому молодому человеку. Я мог бы поклясться в этом, насколько вообще мог расшифровать загадочное выражение ее лица, взгляд этих раскосых голубых глаз, которые не смотрят прямо на тебя, эту ее эфемерную, призрачную отстраненность.

«Может быть, вы как-то неуклюже подошли к делу?»

«Я ничего в этом не смыслю, – сказал Гарри, ударяя кулаком по столу, где до того опрокинул чернила. – Но вчера вечером мы с ней ходили гулять на реку. Там светила луна…»

«Понимаю».

«И я сказал Фей, что люблю ее. Я целовал ее губы и шею, – (ха! а вот это важно отметить!), – пока едва не лишился рассудка. Затем я просил ее выйти за меня. Она побелела, как привидение в лунном свете, и сказала: „Нет, нет, нет!“ – как будто я предложил ей что-то ужасное. А мигом позже она убежала от меня, скрылась в тени разрушенной башни.

Все время, пока я целовал ее, профессор Риго, Фей стояла окаменевшая, словно статуя. Признаюсь, мне от этого было не по себе. Пусть даже я понимал, что не ровня ей. В общем, я побежал за ней к башне через заросли травы и спросил: может быть, она любит другого? Она едва не ахнула и сказала: нет, конечно же нет. Я спросил: может быть, я ей не нравлюсь? И она призналась, что нравлюсь. Тогда я сказал, что не перестану надеяться. И я не перестану надеяться».

Enfin!⁷

Вот что рассказал мне Гарри Брук, стоя у окна моего номера в отеле. Это озадачило меня еще сильнее, поскольку эта юная женщина, Фей Сетон, явно была женщиной во всех смыслах этого слова. Я принялся утешать Гарри. Я сказал ему, что он должен набраться храбрости и что, если он проявит должный такт, без сомнений, переубедит ее.

И он ее переубедил. Прошло всего три недели, и Гарри торжествующе объявил – и мне, и родителям, – что он помолвлен и женится на Фей Сетон.

Если честно, сомневаюсь, что папа Брук и мама Брук были в восторге.

Заметьте себе, не было сказано ни слова против этой девушки. Или против ее семьи, ее происхождения или ее репутации. Нет! В глазах всех она была подходящей партией. Возможно, она была года на три-четыре старше Гарри, но что с того? Вероятно, папа Брук смутно, в британской манере, ощущал нечто унизительное в том, что его сын женится на девушке, которая изначально прибыла сюда в качестве наемного работника. А еще этот брак получался внезапным. Он ошеломил их. Но они все равно были бы довольны только в одном случае – если бы Гарри женился на миллионерше с титулом, да и то когда-нибудь потом, подождав лет до тридцати пяти или сорока, прежде чем покинуть родной дом.

И что им оставалось сказать, кроме: «Благослови вас Господь»?

Мамаша Брук проявила истинно английскую сдержанность, хотя слезы катились по ее лицу. Папаша Брук повел себя с сыном грубовато-благодушно, и сердечно, и по-мужски откровенно, как будто бы Гарри внезапно повзрослел за одну ночь. В паузах папа с мамой приговаривали друг другу вполголоса: «Наверняка все образуется!» – так можно говорить на похоронах, строя предположения, куда отправится душа усопшего.

Но прошу вас заметить: оба родителя теперь постоянно радовались. Однажды смирившись с мыслью, они начали находить в ней удовольствие. Так ведут себя семьи повсеместно, а в Бруках не было ничего необычного. Папа Брук с нетерпением ждал, когда его сын в полную силу примется за кожевенный бизнес, еще больше прославив марку «Пеллетьер и К°». В конце-то концов, молодожены будут жить дома или хотя бы разумно близко к дому. Это был идеал. Это была лирика. Это была Аркадия.

А потом… трагедия.

Мрачная трагедия, должен сказать вам, такая же непредвиденная и пугающая, как воздействие колдовства.

Профессор Риго умолк.

Он сидел, подавшись вперед и склонив голову набок, упираясь в стол мясистыми локтями, и указательный палец правой руки выразительно ударял по указательному пальцу левой каждый раз, когда он сообщал очередной факт. Он был как лектор. Глаза сияли, лысая голова блестела, даже весьма комичная щеточка усов топорщилась от ораторского пыла.

– Ха! – сказал он.

Шумно выдохнув через нос, он сел прямо. Толстая трость, прислоненная к бедру, с грохотом упала на пол. Он поднял ее и аккуратно положил на стол. Покопавшись во внутреннем кармане пиджака, он выудил сложенную стопку бумаг, исписанных от руки, и фотографию примерно в половину кабинетного формата.

– Это, – объявил он, – портрет мисс Фей Сетон. Сделан в цвете, и очень даже недурно, моим другом Коко Леграном. А это заметки по этому делу, которые я набросал специально для архива Клуба убийств. Но, прошу вас, взгляните на фото!

Он пододвинул фотографию по столу, сметая заодно крошки.

Нежное лицо, тревожно западающее в память лицо, глядело куда-то за плечо зрителя. Широко расставленные глаза, тонкие брови, короткий нос, полные и довольно чувственные губы, что, впрочем, не вполне гармонировало с изящной и безупречной посадкой головы. В уголках этих губ таилась улыбка. Густые темно-рыжие волосы, гладко зачесанные в узел, казались слишком тяжелыми для такой тонкой шейки.

Дело было не в красоте. Однако же образ волновал воображение. Что-то в глазах – ирония ли, горечь ли, скрытая под мечтательным выражением? – вроде бы одновременно бросало вызов и пыталось скрыться от вас.

– Вот скажите мне! – произнес профессор Риго с горделивым удовлетворением человека, которому кое-что известно. – Видите ли вы в ее лице что-нибудь порочное?

Глава третья

– Порочное? – эхом отозвалась Барбара Морелл.

Жорж Антуан Риго как будто весь дрожал от переполнявшего его радостного возбуждения.

– Именно, именно, именно! Почему же я назвал ее крайне опасной женщиной?

Мисс Морелл, несмотря на слегка надменное выражение лица, все это время была совершенно поглощена его рассказом. Раз или два она бросала взгляд на Майлза, словно собираясь заговорить. Она наблюдала за профессором Риго, когда он взял с края блюдечка свою потухшую сигару, с торжествующим видом затянулся и положил обратно.

– Боюсь… – неожиданно ее голос зазвенел, словно все это каким-то образом касалось ее лично, – боюсь, мы должны вернуться к вопросу об определениях. Что вы подразумеваете под словом «опасная»? Настолько привлекательная, что… ну, скажем, кружила головы всем мужчинам, какие встречались ей на пути?

– Нет! – ответил профессор Риго с жаром. И снова хмыкнул. – Я признаю, заметьте, – поспешно прибавил он, – что дело могло быть и в этом. Только взгляните на фотографию! Но я имел в виду совершенно другое.

– В таком случае в каком смысле опасная? – не сдавалась Барбара Морелл, и ее серые глаза заблестели от напряжения, даже легкого гнева. Следующий вопрос она выпалила, как будто бросая ему вызов: – Вы хотите сказать, она преступница?

– Ну, милая моя! Нет, нет, нет!

– В таком случае авантюристка? – Барбара стукнула ладонью по краю стола. – Какая-нибудь там возмутительница спокойствия? – воскликнула она. – Злонамеренная? Или коварная? Или интриганка?

– Говорю вам, – заявил профессор Риго, – что Фей Сетон вовсе не такая. Прошу меня простить, если я, старый циник, продолжаю утверждать, что она, на свой пуританский манер, была и мягкой, и добросердечной.

– Тогда что же остается?

– А вот то, что остается, мадмуазель, и есть истинный ответ на загадку. Загадку гнусных слухов, которые начали расползаться по Шартру и окрестностям. Загадку, почему наш здравомыслящий и консервативный мистер Ховард Брук, ее предполагаемый свекор, во всеуслышание проклинал ее в таком людном месте, как банк «Лионский кредит»…

Барбара издала какой-то невнятный звук, выражавший то ли недоверие, то ли презрение, либо отказываясь принимать это на веру, либо отмахиваясь, как от вовсе неважного момента. Профессор Риго подмигнул ей:

– Вы сомневаетесь в моих словах, мадмуазель?

– Нет! Ни в коем случае! – Она раскраснелась. – Мне-то откуда об этом знать?

– А вы, мистер Хаммонд, вы почти ничего не говорите?

– Да, – рассеянно отозвался Майлз. – Я тут…

– Смотрите на фотографию?

– Да. Смотрю на фотографию.

Профессор Риго широко распахнул глаза от восторга:

– И вы под впечатлением, а?

– Есть в этом что-то завораживающее, – признал Майлз, проводя рукой по лбу. – Эти глаза на портрете! И еще поворот головы. Будь она неладна, эта фотография!

Он, Майлз Хаммонд, был человек уставший, лишь недавно оправившийся после долгой болезни. Он хотел покоя. Он хотел жить в уединении в своем Нью-Форесте, среди старых книг, только с сестрой, которая будет вести его хозяйство, пока не выйдет замуж. Он вовсе не хотел, чтобы что-то будоражило его воображение. Однако же он сидел, уставившись на фотографию, таращился на нее в свете свечей, пока все оттенки не начали расплываться, а профессор Риго продолжал свой рассказ:

– Эти слухи о Фей Сетон…

– Какие слухи? – резко спросила Барбара.

Профессор Риго деликатно пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Лично я, слепой крот, глухой пень, ничего не слышал. Гарри Брук и Фей Сетон объявили о помолвке в середине июля. А теперь я должен рассказать вам о том, что произошло двенадцатого августа.

В тот день, который для меня был самым обычным днем, я писал критическую статью для «Revue des Deux Mondes». Все утро я работал в своем прекрасном гостиничном номере, как и целую неделю до того. Однако после обеда я отправился на площадь Дезепар, чтобы подстричься. И пока я сидел у парикмахера, я подумал: надо же заскочить в «Лионский кредит» и обналичить чек, пока банк не закрылся.

Было очень тепло. Все утро висели тяжелые темные тучи, время от времени где-то вдалеке едва слышно громыхало, изредка брызгая дождем. Но дальше слабой мороси дело не шло, никаких ливней, ничего, способного освежить и успокоить. В общем, я отправился в «Лионский кредит». И первый, кого я там увидел, был мистер Ховард Брук, выходивший из кабинета управляющего.

Странно?

Да, еще как странно! Я-то был уверен, что он сидит у себя в конторе, он, такой ответственный господин.

Мистер Брук поглядел на меня как-то странно. Он был в плаще и твидовом кепи. На левой руке у него висела трость с загнутой ручкой, в правой он нес старый портфель из черной кожи. Мне даже тогда показалось, что его светло-голубые глаза как-то необычно слезятся, а еще я заметил то, чего не замечал прежде: у такого упитанного человека кожа под подбородком провисла.

«Дорогой мой Брук! – сказал я и едва ли не насильно пожал ему руку. Его ладонь была совсем вялой. – Мой дорогой Брук, – продолжал я, – какая неожиданная радость! Как у вас дела дома? Как поживает ваша милая жена, и Гарри, и Фей Сетон?»

«Фей Сетон? – повторил он. – Будь проклята Фей Сетон!»

«Уф!»

Он говорил по-английски, однако так громко, что люди в банке начали оборачиваться. Он вспыхнул от смущения, этот добрый человек, однако он был настолько взбудоражен, что на самом деле, кажется, ему было все равно. Он увлек меня на улицу перед банком, где нас никто уже не слышал. Затем открыл портфель и показал мне.

Внутри лежали только четыре тонкие пачки английских банкнот. В каждой пачке по двадцать пять двадцатифунтовых бумажек, всего две тысячи фунтов.

«Пришлось посылать за ними в Париж, – пояснил он, и руки у него при этом дрожали. – Я просто подумал, что английские деньги покажутся большим искушением. Если Гарри не порвет с этой женщиной, мне придется просто откупиться от нее. А теперь прошу меня извинить».

Он расправил плечи, защелкнул свой портфель и пошел прочь от банка, больше не сказав ни слова.

Друзья мои, вас когда-нибудь били со всей силы в живот? Так, что перед глазами все плывет, желудок подскакивает к горлу и вам внезапно кажется, что вы резиновая игрушка, которую сильно сжали? Вот именно так я почувствовал себя тогда. Я забыл о своем чеке. Я забыл обо всем. Я пошел обратно к себе в отель под моросящим дождем, от которого сделались черными и скользкими булыжники площади Дезепар.

Однако работать дальше, как оказалось, я не мог. Примерно через полчаса, в четверть четвертого, зазвонил телефон. Я предполагал, кто это может быть, хотя и не подозревал, по какому поводу. Это была мамаша Брук, миссис Джорджина Брук, и она сказала: «Ради бога, профессор Риго, немедленно приезжайте к нам».

На этот раз, друзья мои, я был более чем взволнован.

На этот раз я был не на шутку перепуган, и откровенно в этом признаюсь!

Я выгнал свой «форд» и понесся к их дому во весь опор, ведя машину даже хуже обычного. Дождь так толком и не пошел, бреши в этом накрывшем нас облачном одеяле не пробило, лишь громыхало впустую. Когда я доехал до Борегара, дом показался мне заброшенным. Я вошел в прихожую внизу и громко позвал хозяев, но никто не ответил. Тогда я прошел в гостиную, где застал мамашу Брук, она сидела на диване прямо, словно аршин проглотила, и предпринимала героические усилия, чтобы никакие чувства не отражались у нее на лице, однако в руке она сжимала мокрый носовой платок.

«Мадам, – сказал я ей, – что случилось? Что такое происходит между вашим добрым супругом и мисс Сетон?»

И она разрыдалась при мне, потому что больше ей было некому пожаловаться.

«Я не знаю! – сказала она, и было ясно, что это правда. – Ховард ничего мне не объясняет. Гарри утверждает, что все это ерунда – что бы там ни было, – но он тоже ничего мне не объясняет. Все теперь стало каким-то нереальным. Всего два дня назад…»

Всего два дня назад, как оказалось, произошло шокирующее и необъяснимое событие.

Рядом с Борегаром, у главной дороги на Ле-Ман, жил фермер по имени Жюль Фреснак, который снабжал Бруков яйцами и свежими овощами. У Жюля Фреснака было двое детей – дочка семнадцати лет и шестнадцатилетний сын, – к которым Фей Сетон была очень добра, так что все семейство ее обожало. Но вот двумя днями раньше Фей Сетон столкнулась с Жюлем Фреснаком, когда он ехал на телеге по дороге, по белой дороге, обрамленной по обеим сторонам высокими деревьями и пшеничными полями. Жюль Фреснак слез со своей телеги, его лицо налилось кровью и раздулось от ярости, и он принялся орать на нее, пока она не закрыла глаза рукой.

Все это видела горничная мамаши Брук, Алиса. Алиса находилась слишком далеко, чтобы понять, о чем шла речь, кроме того, голос фермера так хрипел от негодования, что слов было почти не разобрать. Однако, когда Фей Сетон развернулась, чтобы спешно уйти, Жюль Фреснак поднял камень и запустил ей вслед.

Хорошенькая история, а?

Вот об этом мне и рассказала мамаша Брук, беспомощно разводя руками, сидя на диване в гостиной.

«И вот теперь, – сказала она, – Ховард отправился в ту башню, в башню Генриха Четвертого, чтобы встретиться с бедняжкой Фей. Профессор Риго, вы должны нам помочь. Вы должны что-то предпринять».

«Но, мадам! Что же я могу сделать?»

«Понятия не имею, – ответила она; когда-то она, наверное, была красоткой. – Но вот-вот случится что-то ужасное! Я это чувствую!»

Мистер Брук, как оказалось, вернулся из банка в три часа со своим портфелем, полным денег. Он сказал жене, что намерен, по его собственным словам, поговорить с Фей Сетон начистоту и что он условился встретиться с ней на башне в четыре часа.

Затем он спросил мамашу Брук, где Гарри, потому что, сказал он, ему хотелось бы, чтобы Гарри присутствовал при этом разговоре. Она ответила, что Гарри наверху, у себя в комнате, пишет какое-то письмо, и отец поднялся к нему. Гарри он не застал – на самом деле тот уже возился в гараже с мотором – и потому спустился обратно. «Он выглядел таким жалким, – сказала мамаша Брук, – и таким постаревшим и брел медленно, словно больной». Вот таким папаша Брук вышел из дома, направляясь к башне.

Всего пять минут спустя Гарри вернулся из гаража и сам спросил, где отец. Мамаша Брук ответила, уже пребывая на грани истерики. Гарри минуту стоял, о чем-то размышляя и бормоча себе под нос, а потом уже он вышел из дома, направляясь к башне Генриха Четвертого. Все это время Фей Сетон отсутствовала.

«Профессор Риго, – рыдала мамаша, – вы должны пойти за ними и что-то предпринять. Вы наш единственный друг здесь, и вы должны пойти туда!»

Работенка для старого дядюшки Риго, а?

Ничего себе!

И вот я отправился за ними.

Когда я вышел из дома, громыхнул гром, но настоящего дождя по-прежнему не было. Я двинулся на север по восточному берегу реки, пока не добрался до каменного моста. Тут я перешел на западный берег. Башня стояла на этом берегу, возвышаясь немного поодаль.

Надо сказать, она выглядит вполне себе заброшенной, когда шагаешь по старым обломкам почерневших камней, – разрушенная пожаром, заросшая травой у основания, – только и оставшихся от первоначального строения. Вход в башню всего лишь круглая арка, прорезанная в стене. Этот дверной проем выходит на запад, в противоположную от реки сторону, на травянистую поляну и рощу каштанов позади нее. Пока я шел, небо продолжало темнеть и ветер задувал все сильнее.

В дверном проеме, глядя на меня, стояла Фей Сетон.

Фей Сетон, в платье из тонкого шелка в цветочек, с голыми ногами в белых кожаных босоножках. Через руку у нее был переброшен купальник, полотенце и купальная шапочка, однако она точно не купалась, потому что ни пряди ее блестящих темно-рыжих волос не намокло и не выбилось из прически. Она дышала медленно и тяжело.

«Мадмуазель, – сказал я ей, не вполне понимая, что делать дальше, – я ищу Гарри Брука и его отца».

Секунд пять, которые показались очень долгими, она не отвечала.

«Они здесь, – сказала она мне. – Наверху. На крыше башни. – Внезапно в ее глазах (могу в этом поклясться!) промелькнуло какое-то ужасное воспоминание. – Они там, похоже, ссорятся. Полагаю, мне сейчас не стоит вмешиваться. Прошу меня извинить».

«Но, мадмуазель…»

«Простите, пожалуйста».

Затем она ушла, отворачивая от меня лицо. Первые капли дождя клюнули гнувшуюся под ветром траву, за ними последовали еще.

Я сунул голову в дверной проем. Как я уже говорил, эта башня, по сути, лишь каменная оболочка, по стене которой тянется каменная же винтовая лестница, ведущая к квадратному отверстию, через которое попадаешь на плоскую крышу. Внутри пахло древностью и рекой. И там было пусто, совершенно голо, если не считать пары деревянных скамеек и сломанного стула. Благодаря высоким узким окнам вдоль лестницы света хватало, впрочем, на тот момент небо снаружи полыхало, обещая сильную грозу.

Сверху доносились сердитые голоса. Слов я не различал. Я окликнул их, мой голос отдался гулким эхом в этом каменном стакане, и их голоса моментально умолкли.

И вот я затопал наверх по этой спиральной лестнице – головокружительное предприятие, особенно трудное для того, кто страдает одышкой, – и протиснулся через квадратное отверстие на крышу.

Гарри Брук с отцом стояли лицом друг к другу на круглой каменной площадке с высоким парапетом, возносящейся над деревьями. Отец, все еще в плаще и твидовом кепи, непримиримо стискивал губы. Сын о чем-то умолял его. Гарри был без шляпы и плаща, в вельветовом костюме, и развевавшийся на ветру галстук подчеркивал его душевное состояние. Оба были бледными и взвинченными, но оба, кажется, испытали облегчение оттого, что их прервал я.

«Вот что я скажу вам, сэр!..» – начал Гарри.

«В последний раз говорю, – произнес мистер Брук холодным, сдержанным тоном, – дашь ты мне разобраться с этим делом так, как я считаю нужным? Профессор Риго!»

«Да, мой дорогой друг?»

«Не могли бы вы увести отсюда моего сына, пока я не улажу кое-что должным образом?»

«Увести его куда?»

«Уведите его куда угодно», – ответил мистер Брук и повернулся к нам спиной.

Украдкой поглядев на часы, я отметил, что было без десяти минут четыре. Мистер Брук должен встретиться с Фей Сетон в четыре, и он намеревался дождаться ее. Гарри был повержен и опустошен, это бросалось в глаза. Я ничего не сказал о том, что минуту назад повстречал мисс Фей, поскольку мне хотелось притушить пожар, а не раздувать его. Гарри позволил мне свести его вниз по лестнице.

Теперь я хочу, чтобы вы представили – и как можно яснее! – что мы видели последним, уходя.

Мистер Брук стоял у парапета, бескомпромиссно повернувшись к нам спиной. По одну сторону от него стояла, прислоненная к парапету, трость из светло-желтой древесины. По другую сторону, так же приваленный к парапету, лежал раздутый портфель. Этот парапет, высотой по грудь, тянется по всей окружности башни, каменные зубцы, сломанные, крошащиеся, исчерчены беловатыми иероглифами – инициалами тех, кто поднимался сюда.

Это понятно? Отлично!

Я свел Гарри вниз. Увлек его через травянистую лужайку под сень большой каштановой рощи, раскинувшейся на запад и на север от башни. Поскольку дождь поливал уже ощутимо, а никакого другого укрытия поблизости не имелось. И там, где было почти темно, среди шороха и биения листьев, мной овладело болезненное любопытство. Я умолял Гарри, как его друг и в некотором смысле наставник, рассказать мне, в чем суть всех этих претензий к Фей Сетон.

Сначала он едва слушал меня. Он то и дело сжимал и разжимал кулаки, этот миловидный и психологически еще такой незрелый юноша, отвечая, что все слишком нелепо, чтобы вообще об этом говорить.

«Гарри, – сказал дядюшка Риго, выразительно воздев указательный палец, вот так. – Гарри, я много говорил с тобой о французской литературе. Я говорил с тобой о криминалистике и оккультизме. Я охватил широкое поле человеческого опыта. И я скажу тебе: больше всего бед в мире случается из-за разных нелепостей, о которых не стоит и говорить».

Он быстро посмотрел на меня какими-то странными, скорбными и сияющими, глазами.

«Слышали ли вы когда-нибудь, – спросил он, – о Жюле Фреснаке, фермере?»

«Твоя мать упоминала о нем, – сказал я, – но я пока еще понятия не имею, что не так с Жюлем Фреснаком».

«У Жюля Фреснака, – сказал Гарри, – есть сын шестнадцати лет».

«И что же?»

Именно в этот момент – в сумеречном лесу, со стороны башни – раздался детский крик.

Да-да: детский крик.

Признаюсь, он напугал меня так, что волосы зашевелились на голове. Дождевая капля проскользнула сквозь густую листву и шлепнулась мне на лысину, и я подскочил как ужаленный. Ведь я уже поздравлял себя с тем, что беду удалось отвести: Ховард Брук, Гарри Брук и Фей Сетон были на данный момент разделены, а эти три элемента не представляли опасности, пока не сходились все вместе. И вот теперь…

Крик доносился со стороны башни. Мы с Гарри выскочили из леса на открытое, поросшее травой пространство с башней и излучиной реки перед нами. Все это открытое пространство теперь как будто было полно людей.

Скоро мы узнали, что́ успело произойти.

Под покровом леса уже полчаса как находилась пришедшая на пикник компания, состоявшая из месье и мадам Ламберт, их племянницы, их невестки и четырех детей возрастом от девяти до четырнадцати лет.

Как истинные французы, собравшиеся на пикник, они не позволили погоде сорвать их планы в намеченный день. Земли, конечно, были частной территорией. Но во Франции частная собственность значит не так много, как в Англии. Понимая, что мистер Брук может рассердиться, если узнает о нарушителях, они не показывались, пока не увидели, как из башни сначала уходит Фей Сетон, а затем мы с Гарри. Они рассудили, что горизонт чист. Дети выбежали на лужайку, тогда как месье и мадам Ламберт присели под каштанами, чтобы разгрузить корзину для пикника.

Двое младших детей отправились исследовать башню. Когда мы с Гарри выбежали из леса, я увидел маленькую девочку, которая стояла в дверном проеме башни, тыча пальцем наверх. И услышал ее голос, дрожащий и пронзительный:

«Папа! Папа! Папа! Там наверху человек весь в крови!»

Вот что она кричала.

Не могу сказать, что говорили или делали в этот момент остальные. Но я помню, как дети испуганно смотрели на родителей, а сине-белый мячик прокатился по лужайке и с плеском шлепнулся в реку. Я двинулся к башне, стараясь не бежать. Поднялся по винтовой лестнице. Какая-то странная, дикая, причудливая мысль посетила меня, пока я шел: было так бестактно предлагать мисс Фей Сетон, с ее-то слабым сердцем, карабкаться по всем этим ступеням.

А потом я выбрался на крышу, где дул свежий ветер.

Мистер Ховард Брук – еще живой, еще шевелившийся – лежал ничком посредине площадки. Спина его плаща промокла и напиталась кровью, и дырка в полдюйма зияла там, где ему сзади, под левую лопатку, вонзилось лезвие.

Я до сих пор не упоминал, что его собственная трость, трость, которую он постоянно носил с собой, на самом деле была с клинком. И теперь она валялась, разобранная на две части, по обеим сторонам от него. Часть с ручкой и с длинным заостренным лезвием, запачканным кровью, лежала прямо под его правым ботинком. Деревянный футляр откатился и остановился под самым парапетом на противоположной стороне башни. И портфель с двумя тысячами фунтов исчез.

Все это я видел как будто в дымке, пока семейство Ламберт вопило внизу. На часах было шесть минут пятого, я заметил это не для полиции, а потому, что мне хотелось знать, сдержала ли Фей Сетон свое обещание прийти.

Я подбежал к мистеру Бруку и поднял его, усаживая. Он улыбнулся мне и попытался заговорить, но все, что сумел произнести: «Скверное шоу». Гарри присоединился ко мне, хотя толку от Гарри не было никакого. Он спросил: «Папа, кто это сделал?» – но старик уже не мог говорить. Спустя несколько минут он умер на руках у сына, цепляясь за Гарри так, словно сам был ребенком.

Здесь профессор Риго сделал в своем повествовании паузу.

С виноватым видом он опустил голову и уставился на обеденный стол, схватившись за его края широко раскинутыми толстыми руками. Все долго молчали, пока он не встрепенулся с досадой.

И прибавил с особой настойчивостью:

– Прошу вас, как следует запомните, что я вам рассказал!

Мы знаем, что мистер Ховард Брук был цел и невредим, совершенно здоров, когда я оставил его одного на верхней площадке башни без десяти четыре.

Исходя из этого, тот, кто его убил, должен был подняться на башню. И этот человек, дождавшись, когда мистер Брук повернется к нему спиной, вероятно, выдернул клинок из трости и проткнул им свою жертву. Действительно, полиция обнаружила, что несколько фрагментов крошащегося камня выпали из одного сломанного зубца стены со стороны реки, как будто чьи-то пальцы вырвали его, цепляясь. И это должно было случиться во временной промежуток от без десяти четыре до пяти минут пятого, когда двое детей обнаружили Брука уже умирающим.

Отлично! Великолепно! Установлено!

Профессор Риго рывком передвинул стул вперед.

– Однако же убедительно доказано, – подытожил он, – что в этот промежуток времени к нему не приближалась ни одна живая душа.

Глава четвертая

– Вы услышали, что я сказал? – настойчиво спросил Риго, быстро прищелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание.

На этих словах Майлз Хаммонд очнулся.

Для любого человека с воображением, подумал он, это повествование толстенького маленького профессора – со всеми его звуками, запахами и такими зримыми подробностями – создает иллюзию живого присутствия. На какой-то миг Майлз забыл, что сидит на верхнем этаже ресторана «Белтринг», рядом с догорающими свечами и окнами, которые выходят на Ромилли-стрит. Какой-то миг он жил среди звуков, запахов и зрительных образов этой истории, так что шепот дождя на Ромилли-стрит сделался дождем над башней Генриха Четвертого.

Он понял, что восприятие его обострилось, а сам он с волнением сопереживает некоторым героям этой истории. Ему понравился мистер Ховард Брук, понравился, вызвал уважение и симпатию, словно бы этот человек был его другом. И кто бы ни убил старика…

И все это время загадочный взгляд Фей Сетон обращался к нему с раскрашенной фотографии, лежавшей сейчас на столе, еще сильнее будоража воображение.

– Я прошу прощения, – начал Майлз, резко очнувшись от щелчка пальцев профессора Риго. – Э… вы не могли бы повторить последнюю фразу?

Профессор Риго издал свой сардонический смешок.

– С удовольствием, – отозвался он любезно. – Я сказал, есть доказательства, что ни одна живая душа не приближалась к мистеру Бруку в эти фатальные пятнадцать минут.

– Не приближалась к нему?

– Или не могла приблизиться к нему. Он был совершенно один на вершине башни.

Майлз сел прямо.

– Давайте-ка рассмотрим это подробнее! – воскликнул он. – Его же закололи?

– Его закололи, – подтвердил профессор Риго. – И я могу не без гордости, прямо сейчас, продемонстрировать орудие убийства.

Он с напускной скромностью протянул руку к толстой трости из светло-желтой древесины, которая на протяжении всего ужина так и стояла рядом с ним и которую он теперь прислонил к краю стола.

– Это же, – воскликнула Барбара Морелл, – это?..

– Да. Это принадлежало мистеру Бруку. Кажется, я намекнул мадмуазель, что коллекционирую подобные предметы. Красиво, не правда ли?

Театральным жестом, подняв трость обеими руками, профессор Риго открутил загнутую ручку. Он вытянул длинное и тонкое стальное лезвие, заостренное на конце, недобро сверкнувшее в свете свечей, и почтительно опустил его на стол. Однако же в клинке не было живого блеска, его не чистили и не полировали несколько лет, и Майлз увидел, когда он лег на край фотографии Фей Сетон, засохшие пятна цвета темной ржавчины.

– Красота, а? – повторил профессор Риго. – Кровавые пятна есть и внутри трости, вы увидите, если поднесете поближе к глазам.

Барбара Морелл резко отодвинула стул, вскочила на ноги и попятилась.

– Какого черта, – выкрикнула она, – вы притащили это сюда? Да еще и восхищаетесь?

Брови славного профессора изумленно взлетели.

– Мадемуазель это не нравится?

– Нет. Прошу вас, уберите. Это… это же омерзительно!

– Но разве мадемуазель не должна любить подобные вещи? Ведь иначе она не стала бы гостьей Клуба убийств?

– Да. Да, конечно! – торопливо исправилась она. – Только…

– Только – что? – переспросил профессор Риго негромко и с интересом.

Майлз, и сам заинтересованный, смотрел на нее, пока она стояла, схватившись за спинку стула.

Раз или два за ужин он замечал, как она впивается взглядом в него самого. Однако в основном она пристально смотрела на профессора Риго. Должно быть, она лихорадочно курила на протяжении всего его рассказа – Майлз только что заметил не меньше полудюжины окурков на ее кофейном блюдце. А в какой-то момент, когда профессор дошел до сцены, в которой Жюль Фреснак поносил Фей Сетон на чем свет стоит, она наклонилась, как будто поднимая что-то из-под стола.

Такая живая, невысокая фигурка – наверное, это белое платье делало ее похожей на маленькую девочку, – Барбара стояла, водя пальцами по спинке стула.

– Да, да, да? – продолжал добиваться ответа профессор Риго. – Вас весьма интересуют подобные вещи. Только?..

Барбара выдавила из себя смешок.

– Ладно! – сказала она. – Не стоит делать преступление слишком реалистичным. Любой писатель вам это подтвердит.

– А вы пишете, мадемуазель?

– Нет… не совсем. – Она снова засмеялась, стараясь взмахом руки отвлечься уже от этой темы. – Как бы там ни было, – торопливо прибавила она, – вы говорите, что кто-то убил мистера Брука. Кто же его убил? Это была… Фей Сетон?

Повисла пауза, пауза слегка напряженная, наконец профессор Риго посмотрел на собеседницу так, словно пытался прийти к какому-то выводу. Затем он хмыкнул.

– Какие основания у вас делать подобные предположения, мадемуазель? Разве я не сказал вам, что эта леди вовсе не была преступницей в общепринятом смысле?

– О! – воскликнула Барбара Морелл. – В таком случае все в порядке.

И она снова пододвинула свой стул и села, пока Майлз пристально смотрел на нее.

– Если вы считаете, что все в порядке, мисс Морелл, то я не могу согласиться. По словам профессора Риго, никто за все время не приближался к жертве…

– Именно! И я повторю свое утверждение!

– Как же вы можете быть в этом уверены?

– Помимо прочего, имеются свидетели.

– Какие же?

Бросив быстрый взгляд на Барбару, профессор Риго с нежностью взял со стола клинок. Он поместил его в трость-ножны, крепко прикрутил ручку на место и снова аккуратно поставил трость, прислонив к столу.

– Вероятно, вы согласитесь, друг мой, что я человек наблюдательный?

Майлз улыбнулся:

– Соглашусь без возражений.

– Прекрасно! В таком случае я покажу вам.

Профессор Риго проиллюстрировал следующие свои доводы, снова утвердив локти на столе, подняв руки и постукивая указательным пальцем правой руки по указательному пальцу левой, при этом его внимательные сияющие глаза находились настолько близко к рукам, что едва не съезжались к носу.

– Прежде всего, я и сам могу подтвердить, что ни в башне, ни на ней – прятаться там негде – не было никого и мы оставили мистера Брука одного. Подобная идея просто абсурдна! Эта башня как пустой кувшин! Я сам видел! И то же самое можно сказать, когда я вернулся в пять минут пятого. Могу поклясться, что никакой убийца не проскочил внутрь, чтобы затем бежать оттуда.

Далее, что случилось, как только мы с Гарри ушли? Открытое, поросшее травой пространство, обступающее башню со всех сторон, за исключением одного узкого места, где башня нависает над рекой, мгновенно заполонило семейство из восьми человек: месье и мадам Ламберт, их племянница, их невестка и четверо детей.

Я, слава богу, холостяк.

Эти люди буквально захватили открытое пространство. Они его заполнили благодаря одной своей многочисленности. Папаша с мамашей – со стороны входа на лужайку. Племянница и старший ребенок прогуливаются вокруг башни, рассматривая ее снаружи. Двое младших уже на самом деле внутри. И все уверяют, что никто больше не входил и не выходил из башни за это время.

Майлз открыл рот, чтобы запротестовать, но профессор Риго перебил его раньше, чем он успел заговорить.

– Да, правда, – признал профессор, – все эти люди ничего не могут сказать о той стороне башни, которая выходит на реку.

– Ага! – сказал Майлз. – Значит, с той стороны никаких свидетелей нет?

– Увы, нет.

– В таком случае все довольно очевидно, разве не так? Вы совсем недавно сказали нам, что на одном из зубцов парапета, со стороны реки, были выкрошившиеся камни, как будто за край цеплялись чьи-то пальцы, когда кто-то взбирался наверх. Убийца, должно быть, поднялся со стороны реки.

– Примите во внимание, – произнес профессор Риго с нажимом, – недостатки этой версии.

– Какие же недостатки?

Профессор принялся перечислять, ставя в воздухе галочку указательным пальцем:

– Ни одна лодка не приближалась к башне, иначе ее заметили бы. Камни этой башни, в сорок футов высотой, гладкие, как только что выловленная рыбина. Нижнее окно (замеры сделала полиция) находится на высоте двадцати пяти футов над водой. И как же ваш убийца вскарабкался на стену, убил мистера Брука и снова спустился?

Последовало долгое молчание.

– Но, черт побери, дело-то было сделано! – возмутился Майлз. – Вы же не станете утверждать, будто преступление совершено…

– Кем же?

Вопрос был задан так быстро, а сам профессор Риго при этом опустил руки и подался вперед, отчего Майлз ощутил странный и тревожный трепет. Ему показалось, профессор Риго пытается подсказать ему что-то, старается навести его на след, старается подтолкнуть его, не теряя при этом своей сардонической веселости.

– Я хотел сказать, – ответил Майлз, – не могло же какое-то сверхъестественное существо воспарить в воздух.

– Как любопытно, что вы выбрали именно эти слова! До крайности интересно!

– Вы разрешите мне прервать вас на минутку? – спросила Барбара, теребя скатерть. – В конце концов, самое главное касается… касается Фей Сетон. Мне кажется, вы сказали, у нее была назначена встреча с мистером Бруком на четыре часа. Она в итоге пришла на эту встречу?

– Ее, по меньшей мере, не видели там.

– Так она пришла на встречу, профессор Риго?

– Она пришла уже после, мадемуазель. Когда все уже произошло.

– В таком случае чем она занималась все это время?

– Ага! – вырвалось у профессора Риго с таким облегчением, что оба его слушателя почти с испугом ждали продолжения. – Вот теперь мы подобрались!

– Подобрались к чему?

– К самой завораживающей части этой тайны. Загадка, кем заколот человек, оставшийся один, – профессор Риго надул и сдул щеки, – любопытна, да. Но для меня в этом деле гораздо интереснее не материальные улики, подобные яркой маленькой коробочке-головоломке, где все фишки пронумерованы и разного цвета. Нет! Для меня самое интересное заключено в образе мыслей, в человеческом поведении, если хотите, в человеческой душе. – Голос его зазвучал резче. – К примеру, Фей Сетон. Опишите мне, если сможете, ее образ мыслей и душу.

– Нам было бы проще, – заметил Майлз, – если бы мы знали, что она сделала такого, чтобы настолько потрясти окружающих, заставив их переменить мнение о ней. Прошу прощения, но… вам же известно, что это было?

– Да, – прозвучал отрывистый ответ. – Известно.

– И где она находилась в момент убийства, – продолжал Майлз, пока вопросы вскипали в голове. – И что решила полиция по поводу ее роли во всем этом деле. И чем закончились ее романтические отношения с Гарри Бруком. В общем, в двух словах, окончание истории!

Профессор Риго кивнул.

– Я вам расскажу, – пообещал он. – Но прежде всего… – как истинный гурман, он, лучезарно улыбаясь, заставил их томиться в предвкушении, – мы должны чего-нибудь выпить. У меня в глотке сухо, как в пустыне. И вам тоже это не повредит. – Он возвысил голос: – Официант!

После паузы он крикнул еще раз. Его голос заполнил комнаты, кажется, даже сотряс гравюру с черепом, висевшую над каминной полкой, и заставил пламя свечей медленно изогнуться, однако ответа они не получили. Ночь за окнами была уже непроницаемо черной, и журчало так, словно там шел проливной дождь.

– Ах, черт! – вспылил профессор Риго и принялся озираться в поисках колокольчика.

– По правде говоря, – рискнула заметить Барбара, – я несколько удивлена, что нас не выставили отсюда уже давным-давно. Похоже, Клуб убийств очень здесь ценят. Сейчас, должно быть, часов одиннадцать!

– Сейчас действительно почти одиннадцать, – профессор Риго, клокоча от негодования, сверился со своими часами. Затем он вскочил с места. – Умоляю, мадемуазель, ни в коем случае не утруждайтесь! И вы тоже, друг мой! Я сам найду официанта.

Двойные двери, ведущие в переднюю комнату, сомкнулись за ним, снова всколыхнув пламя свечей. Когда Майлз машинально поднялся, собираясь его опередить, Барбара протянула руку и коснулась его плеча. Ее глаза, такие дружелюбные и сочувственные серые глаза под гладким лбом и пепельными волосами, безмолвно, но ясно говорили, что она хочет о чем-то спросить его наедине.

Майлз сел обратно.

– Да, мисс Морелл?

Она быстро отдернула руку.

– Я… я, честно говоря, не знаю, как начать.

– В таком случае, может быть, начать мне? – предложил Майлз, улыбаясь терпеливо и кривовато, что настраивает на доверительный лад.

– Что вы имеете в виду?

– Я не хочу совать нос не в свое дело, мисс Морелл. И все это строго между нами. Однако за сегодняшний вечер мне пару раз бросилось в глаза, что вас гораздо больше интересует это конкретное дело Фей Сетон, чем собственно Клуб убийств.

– Что вас заставило так подумать?

– А разе я не прав? Профессор Риго тоже заметил.

– Да. Все так. – Она ответила после некоторого колебания, с жаром кивая, а затем отвернулась от него. – Именно поэтому я должна объясниться. И я хочу вам объяснить. Но прежде чем сделать это… – она снова повернулась к нему лицом, – могу я задать вам ужасно бестактный вопрос? Я тоже не хочу совать нос не в свое дело, действительно не хочу, но можно я спрошу вас?

– Конечно. Что вас интересует?

Барбара постучала по фотографии Фей Сетон, лежавшей между ними рядом со сложенной стопкой исписанных от руки листов.

– Вы же зачарованы, верно? – спросила она.

– Ну… да. Подозреваю, что так и есть.

– И вы задаетесь вопросом, – продолжала Барбара, – а каково это – быть влюбленным в нее?

Если ее первое замечание привело его в легкое замешательство, то второе совершенно ошеломило.

– Вы что, умеете читать мысли, мисс Морелл?

– Простите! Но разве это не правда?

– Нет! Подождите! Хватит! Это заходит уже слишком далеко!

Фотография в самом деле воздействовала гипнотически, положа руку на сердце, он не стал бы этого отрицать. Но причиной было любопытство, притягательная сила загадки. Майлза всегда занимали подобные истории, обычно романтические и с трагичным концом, в которых какой-нибудь бедолага влюбляется в женский портрет. Подобное случалось и в реальной жизни, конечно, однако никак не умаляло его недоверия. Да и в любом случае здесь подобный вопрос был неуместен.

Он мог бы посмеяться над Барбарой за ее серьезность.

– Как бы там ни было, – продолжал он, – но чем вызван такой вопрос?

– Тем, что вы сказали сегодня вечером. Прошу, не пытайтесь вспомнить, что это было! – Ироническая насмешка, вступившая в противоречие со светившейся в глазах улыбкой, чуть искривила рот Барбары. – Вероятно, я просто устала и мне мерещится всякое. Забудьте, что я это говорила! Только…

– Видите ли, мисс Морелл, я историк.

– Вот как? – В ее тоне мгновенно отразилось сочувствие.

Майлз немного сконфузился.

– Боюсь, это прозвучит сейчас несколько высокопарно. Но подобное случается, надо отдать должное, хотя и крайне редко. Моя работа, мир, в котором я живу, наполнены людьми, мне не знакомыми. Попытками представить их себе, попытками понять многих мужчин и женщин, которые обратились в прах еще до моего рождения. Что до этой Фей Сетон…

– Она наделена удивительным очарованием, правда? – Барбара показала на фотографию.

– В самом деле? – холодно переспросил Майлз. – Работа, конечно, недурная. Раскрашенные фотографии обычно вызывают отвращение. В любом случае, – он яростно цеплялся за предмет их разговора, – эта женщина не более реальна, чем Агнесса Сорель или… или Памела Хойт. Мы ничего о ней не знаем. – Он помолчал, встревоженный. – Если подумать, мы не услышали даже, жива ли она до сих пор.

– Да, – медленно согласилась девушка. – Да, мы не услышали даже этого.

Барбара медленно поднялась, проведя по столу костяшками пальцев, словно смахивала что-то. Затем сделала глубокий вдох.

– Могу лишь еще раз просить вас, – продолжала она, – забудьте все, что я только что наговорила. Это глупая идея с моей стороны, она бы нас никуда не привела. Надо же, какой странный выдался вечер! Профессор Риго поистине околдовал нас. А кстати… – внезапно проговорила она, озираясь по сторонам, – не слишком ли долго профессор Риго разыскивает официанта?

– Профессор Риго! – крикнул Майлз. Он возвысил голос до предела: – Профессор Риго!

И снова, как и в тот раз, когда исчезнувший профессор сам звал исчезнувшего официанта, лишь дождь журчал и шуршал в темноте. Ответа не последовало.

Глава пятая

Майлз поднялся и подошел к двустворчатой двери. Он распахнул ее и заглянул в переднюю комнату, сумрачную и пустынную. Бутылки и бокалы исчезли с импровизированной барной стойки, горела всего одна электрическая лампочка.

– Странный вечер, – объявил Майлз, – совершенно верно. Сначала исчезает Клуб убийств в полном составе. Профессор Риго рассказывает нам невероятную историю, – Майлз затряс головой, словно пытаясь привести мысли в порядок, – которая кажется тем невероятнее, чем больше думаешь о ней. Затем и он исчезает. Здравый смысл подсказывает, что он просто пошел… не важно. Однако в то же время…

Распахнулась дверь красного дерева, ведущая в коридор. Внутрь проскользнул метрдотель Фредерик, на круглом лице которого была написана укоризна.

– Профессор Риго, сэр, – сообщил он, – внизу. У телефона.

Барбара, задержавшаяся немного, очевидно, чтобы забрать сумочку и задуть одну свечу, которая колыхалась и ярко вспыхивала, густо коптя, вышла вслед за Майлзом в переднюю комнату. И снова она остановилась.

– У телефона? – переспросила Барбара.

– Да, мисс.

– Но… – ее слова прозвучали почти комично, когда она выпалила их вслух, – он же пошел найти кого-нибудь, кто принесет напитки!

– Да, мисс. Позвонили, когда он был внизу.

– И кто же?

– Полагаю, мисс, доктор Гидеон Фелл. – (Небольшая пауза.) – Почетный секретарь Клуба убийств. – (Небольшая пауза.) – Доктор Фелл узнал, что профессор Риго звонил отсюда в начале вечера, и вот доктор Фелл перезвонил. – (Что за огонек загорелся в глазах Фредерика?) – Профессор Риго, кажется, сильно разгневан, мисс.

– О боже! – выдохнула Барбара в непритворном испуге.

На спинке одного из стульев, обитых розовой парчой, стульев, чопорно выстроившихся по периметру комнаты, словно в ритуальном зале похоронного бюро, висела меховая накидка и зонтик девушки. Напустив на себя нарочито беззаботный вид, который никого не обманул, Барбара взяла все это и завернулась в накидку.

– Мне ужасно жаль, – сказала она Майлзу. – Но я должна уйти прямо сейчас.

Он вытаращил на нее глаза:

– Нет, но послушайте! Вы не можете вот так взять и убежать! Разве старикан не рассердится, если вернется и обнаружит, что вас нет?

– Он рассердится гораздо сильнее, – убежденно заявила Барбара, – если вернется и обнаружит, что я здесь. – Она покопалась в сумочке. – Я хочу заплатить свою часть за ужин. Все было мило. Я… – Замешательство, полное и безоговорочное, охватило ее до кончиков пальцев. Сумочка накренилась, вывалив на пол монеты, ключи и пудреницу.

Майлз едва не расхохотался, хотя смеялся вовсе не над ней. На него вдруг снизошло просветление. Он наклонился, поднял разбросанные предметы, опустил в сумочку и закрыл, щелкнув замком.

– Так это вы устроили все это? – спросил он.

– Устроила? Я…

– Боже, это же вы сорвали встречу Клуба убийств! Каким-то образом вы умудрились отговорить от нее доктора Фелла, его честь судью Коулмена, госпожу Эллен Най, дядюшку Тома Коблея и всех остальных! Всех, кроме профессора Риго, потому что вы хотели услышать эту историю Фей Сетон от непосредственного участника! Но вы знали, что Клуб убийств не приглашает гостей, за исключением оратора, так что вы никак не рассчитывали на мое появление…

Ее убийственно серьезный голос отвлек его от рассуждений:

– Прошу вас! Не выставляйте меня круглой дурой!

Высвободившись из-под руки Майлза, которую он опустил ей на плечо, Барбара бросилась к двери. Фредерик, уставившийся неподвижным взором куда-то в потолок, медленно отступил в сторону, словно желая обратить внимание на тот факт, что он мог бы послать за полицией. Майлз заторопился следом за ней.

– Стойте! Подождите! Я вас не обвинял! Я…

Но она уже неслась по застеленному мягким ковром коридору в сторону боковой лестницы, ведущей на Грик-стрит.

Майлз в отчаянии огляделся по сторонам. Напротив светилась табличка на двери гардеробной для джентльменов. Он схватил свой плащ, нахлобучил шляпу и развернулся, чтобы натолкнуться на красноречивый взгляд Фредерика.

– Ужины Клуба убийств оплачиваются одним человеком, который вносит всю сумму? Или же каждый участник расплачивается сам за себя?

– Как правило, каждый платит за себя, сэр. Однако сегодня вечером…

– Понимаю, понимаю! – Майлз сунул банкноты ему в руку, возликовав при мысли, что теперь может себе такое позволить. – Это должно покрыть все расходы. Передайте мои наилучшие пожелания профессору Риго и скажите, что утром я позвоню ему, чтобы извиниться. Не знаю, где он остановился в Лондоне, – эту трудность он сразу отмел, – но я смогу узнать. Э… там достаточно денег?

– Денег более чем достаточно, сэр. Но в то же время…

– Простите. Виноват. Доброй ночи!

Он не осмеливался бежать во весь опор, потому что его застарелая болезнь была готова вцепиться в него и вызвать головокружение. Однако же он все равно шагал быстро, как только мог. Когда он спустился и вышел на улицу, то как раз успел заметить отблеск белого платья Барбары под короткой меховой накидкой – она удалялась по направлению к Фрит-стрит. Вот тут он побежал по-настоящему.

По Фрит-стрит катило в сторону Шафтсбери-авеню такси, звук мотора особенно отчетливо разносился в пустынной тишине ночного Лондона. Майлз окликнул такси без особой надежды, но, к его изумлению, машина неуверенно свернула к тротуару. Левой рукой Майлз перехватил Барбару Морелл, а правой – повернул ручку на дверце такси раньше, чем из расчерченной дождем темноты успел выскочить кто-нибудь еще и заявить свои права.

– Честное слово, – обратился он к Барбаре с такой сердечностью, что ее рука, которую он держал, расслабилась, – вовсе нет причин вот так убегать. Вы могли бы, по меньшей мере, позволить довезти вас до дома. Где вы живете?

– Сент-Джонс-Вуд. Только…

– Не могу, начальник, – сказал водитель такси решительно, и в его голосе прозвучало мученическое упрямство. – Я еду в сторону Виктории, и бензина хватит только вернуться домой.

– Ладно. В таком случае подбросьте нас к станции метро «Пикадилли-Сёркус».

Дверца машины хлопнула. Покрышки шаркнули по мокрому асфальту. Барбара, забившись в дальний угол сиденья, заговорила тоненьким голосом:

– Вы бы с удовольствием прибили меня, да? – спросила она.

– Последний раз говорю, милая моя: нет! Напротив. Нашу жизнь так исковеркали, что радуешься любому пустяку.

– О чем это вы вообще?

– Судья Высокого суда, политик, несколько других важных персон были ловко одурачены и остались с носом. Разве вы не пришли бы в восторг, если бы услышали – чего точно не услышите никогда, – что некая Важная Шишка не смогла заказать номер или была отправлена в конец очереди?

Девушка подняла на него глаза.

– А вы милый, – серьезно сказала она.

Это несколько вывело Майлза из равновесия.

– Тут речь не о том, что́ вы считаете милым, – резко возразил он. – Тут речь о Ветхом Адаме.

– Но бедный профессор Риго!..

– Да, получилось немного невежливо по отношению к Риго. Мы обязаны найти способ как-то загладить вину перед ним. Все равно!.. Я понятия не имею, как вы это провернули, мисс Морелл, но я очень рад тому, что все так устроилось. Вот только есть два момента.

– Какие еще моменты?

– Во-первых, я считаю, вам следовало довериться доктору Феллу. Он великий человек, он с сочувствием отнесся бы ко всему, что бы вы ему рассказали. А как бы он насладился этим делом о невозможном убийстве на башне! Только, – прибавил Майлз, проникнувшись непостижимыми странностями этого вечера, – если это действительный случай, а не фантазия и не мистификация. Если бы вы рассказали доктору Феллу…

– Но я даже не знакома с доктором Феллом! Об этом я тоже солгала.

– Это не важно!

– Это как раз важно, – возразила Барбара и крепко прижала ладони к глазам. – Я никогда в жизни не видела никого из членов клуба. Но, понимаете, у меня была возможность узнать все их имена и адреса, и я выяснила, что профессор Риго будет выступать по делу Брука. Я позвонила всем, кроме доктора Фелла, назвавшись секретарем доктора Фелла, и сказала, что ужин переносится. Затем я связалась с доктором Феллом в качестве представителя президента клуба. А потом уповала уже только на Небеса, чтобы этих двоих не оказалось дома сегодня вечером, если кто-нибудь действительно позвонит, желая уточнить информацию.

Она умолкла, глядя прямо перед собой в стеклянную перегородку за сиденьем водителя, а потом медленно прибавила:

– Я сделала это не шутки ради.

– Понимаю. Об этом я догадался.

– Правда? – воскликнула Барбара. – Это правда?

Такси тряхнуло. Фары, непривычно яркие без затемнения, несколько раз залили заднее сиденье машины светом сквозь грязноватые, подернутые дождевым туманом окна.

Барбара повернулась к нему. Уперлась для надежности рукой в стекло, отделяющее их от водителя. Мучительная тревога, просьба о прощении, непонятное замешательство и – да! – очевидная симпатия к нему явственно читались на ее лице, как и желание сказать ему что-то еще. Однако это «что-то еще» она так и не произнесла. И спросила лишь:

– А другой момент?

– Другой момент?

– Вы сказали, есть два момента, почему вы сожалеете о случившемся – о той глупости, какую я учудила сегодня вечером. Что за второй момент?

– Ах да! – Он старался держаться легко и непринужденно. – Да будь оно все неладно, но меня здорово заинтересовало это убийство на башне! Поскольку профессор Риго, очевидно, не захочет говорить ни с кем из нас…

– Вы можете никогда не узнать конец этой истории. Вы об этом?

– Да, именно об этом.

– Понимаю. – Она секунду помолчала, барабаня пальцами по сумочке, ее рот странно кривился, глаза блестели так, словно были полны слез. – Где вы остановились в городе?

– В «Беркли». Но уже завтра я возвращаюсь в Нью-Форест. Моя сестра со своим женихом приедут в Лондон на день, а потом мы все вместе вернемся. – Майлз помолчал. – Но почему вы спросили?

– Возможно, я смогу вам помочь. – Открыв сумочку, она вытащила стопку исписанных от руки листов и протянула ему. – Это отчет профессора Риго по делу Брука, специально составленный для архивов Клуба убийств. Я… я украла его со стола в «Белтринге», когда вы ходили искать профессора. Я собиралась переслать его вам, когда дочитаю, однако я уже узнала то единственное, что действительно хотела знать.

Она напористо впихнула рукопись ему в руки.

– Не понимаю, какая теперь от меня польза! – воскликнула она. – Не понимаю, какая теперь от меня польза!

Таксист, со скрежетом переключив рычаг коробки передач в нейтральное положение, подкатил к тротуару, задев колесами бордюр. Впереди, на Шафтсбери-авеню, словно отверстая пасть, зияла «Пикадилли-Сёркус», из которой доносились гомон и шарканье припозднившейся публики. Барбара мгновенно передвинулась по сиденью и выскочила на тротуар.

– Не выходите! – настойчиво проговорила она, отступая назад. – Я отсюда доберусь на метро прямо до дома. А такси едет как раз в вашу сторону. В отель «Беркли»! – обратилась она к водителю.

Дверца захлопнулась прямо перед носом у восьми американских солдат из трех разных компаний, одновременно ринувшихся к такси. Майлз успел увидеть в залитом светом окне отражение лица Барбары, напряженно и неубедительно улыбавшейся в этой толпе, пока такси отъезжало.

Майлз откинулся на сиденье, держа рукопись профессора Риго и чувствуя, как она буквально жжет ему руки.

Старик Риго будет рвать и метать. Он будет задаваться вопросом, подчиняясь своей безумной галльской логике, почему подобный фокус проделали с ним. А это уже не смешно, это вполне справедливо и логично, ведь Майлз и сам до сих пор не знал почему. Единственное, в чем он был уверен: у Барбары Морелл имеется очень весомый мотив, подлинный.

Что же касается замечания Барбары насчет Фей Сетон…

«Вы спрашиваете себя, каково это – влюбиться в нее».

Что за инфернальная чушь!

Разрешилась ли загадка смерти Ховарда Брука с помощью полиции, самого Риго или кого-то еще? Выяснили ли они, кто совершил убийство и каким образом? Очевидно, нет, судя по тону профессорских замечаний. По его словам, он знает, что «не так» с Фей Сетон. Однако еще он сказал – в странных и туманных выражениях, – что не верит в ее виновность. Каждое утверждение, касающееся этого убийства, во всей этой причудливой истории явно сводилось к тому, что никакого решения нет.

В таком случае эта рукопись может сообщить ему… Майлз взглянул на нее в полумраке… лишь рутинные факты из полицейского расследования. Может быть, там найдутся еще какие-нибудь гадкие подробности о характере миловидной женщины с рыжими волосами и голубыми глазами. Но не более того.

На Майлза вдруг нахлынуло несказанное отвращение ко всему этому делу. Он хотел мира и покоя. Хотел быть свободным от этой липкой паутины. Внезапно поддавшись импульсу, не успев подумать как следует, он подался вперед и забарабанил по стеклянной перегородке.

1.Карл II Стюарт (1630–1685) – английский король, сын Карла I. В числе прочего покровитель наук, искусств, театра, любитель алхимии. – Здесь и далее примеч. перев.

2.Уильям Бёрк и Уильям Хайр (Хэр) совершили 16 убийств в 1827–1828 годах в Эдинбурге, добывая таким способом и продавая дефицитный на тот момент трупный материал для медицинских исследований. Бёрк был повешен с последующим публичным анатомированием.

3.Здание городского муниципалитета (фр.).

4.Beauregard (фр.) – здесь: прекрасный вид.

5.О небо! (фр.)

6.Лорел и Харди – популярная пара британо-американских киноактеров-комиков, расцвет творчества которых пришелся на 1927–1955 годы.

7.Словом! (фр.)

Bepul matn qismi tugad.