Kitobni o'qish: «Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости»

Hold Everything Dear

Dispatches on Survival and Resistance

John Berger

© John Berger, 2007 and John Berger Estate

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

По мотивам Герники (1937). Бейрут, Кана, Тир. 2006

Дорожи тем, что ценишь

Джону Бёрджеру

 
как полуденный кирпич хранит румяное
      тепло пути,
 
 
как роза распускается, даруя нам покой,
      приятный вздох,
она цветет, как ветер,
 
 
как тонкие березы поют истории о ветре,
      не теряя времени,
на пути грузовиков,
 
 
как листья изгороди сберегают свет,
      который день уже отдал,
 
 
как ямочка ее запястья бьется, будто грудка
      воробья в порыве ветра,
 
 
как хор земли находит свои очи в небе
и обращает их друг к другу в изобильной
      темноте,
 
 
дорожи тем, что ценишь.
 
 
птичью каллиграфию по утрам,
миллионы рук топора,
      мягкую ладонь земли,
опережающую время,
сломанные племенные зубы и их долгое
            пребывание в степи —
      разбросанные и собранные вместе,
 
 
маленькую уцелевшую глиняную ручку,
      почти призрак кувшина,
направляющуюся наверх сквозь почву,
 
 
обещание протянутых рук, одинокий лист,
      наша прогулка
по карте ладони, завязанной
узлом,
            но протянутой, как факел.
 
 
дорожи тем, что ценишь,
 
 
путями, которые прокладываются к нам, и
тем, как мы открываемся им,
 
 
справедливостью травы, разрушающей
      дворцы, но укрывающей песни
            искателей,
 
 
сосудом, дающим имена волнам,
     кувшином жизни, наполненным днями,
           и тонущим
 
 
в памяти, превращающейся в форму того,
      что дерево всегда знало как семя,
 
 
словами,
хлебом,
 
 
ребенком, тянущимся к истинам за дверью,
 
 
страстным желанием начать вместе всё
      сначала,
животными, живущими по законам мира,
 
 
людьми в комнате, людьми на улице, людьми,
 
 
дорожащими тем, что ценят.
 

19 мая 2005

Гарет Эванс

Стремление к настоящему
(апрель 2006)

Мир изменился. Информация передается иначе. У дезинформации более высокий технический уровень. Эмиграция теперь основное средство выживания. Государство тех, кто пережил самый страшный геноцид в истории, стало с военной точки зрения фашистским. Независимые государства сведены к роли вассалов, обслуживающих новый мировой экономический порядок. Отточенный политический словарь трех столетий выброшен в мусорный бак. В общем, экономическая и военная глобальная тирания.

В то же время появляются новые методы сопротивления. Повстанцы теперь должны быть не столько дисциплинированными, сколько самодостаточными. Внутри растущей оппозиции централизованная власть заменена стихийным взаимодействием. Вместо долгосрочных планов – экстренные альянсы, нацеленные на конкретные проблемы. Гражданское общество изучает и начинает применять на практике партизанскую тактику политического сопротивления.

Стремление к справедливости огромно. Борьбу с несправедливостью, за выживание, за самоуважение, за права человека никогда не следует рассматривать с точки зрения ее непосредственных требований, организаций или исторических последствий. Ее невозможно свести к «движениям». Движение описывает массу людей, коллективно направленных к определенной цели, которую они либо достигают, либо нет. Однако такое описание игнорирует или не принимает во внимание бесчисленные встречи, личный выбор, озарения, жертвы, новые желания, горести и, наконец, воспоминания, которые породило движение, но которые, в строгом смысле, являются второстепенными.

Движение обращено к своей будущей победе, тогда как случайность обещает лишь настоящее мгновение. Такие моменты – прорывные или трагические – состоят из переживания свободы в действии. (Свободы без действия не существует.) Такие моменты – каким не бывает исторический «исход» – трансцендентны, это их Спиноза назвал вечными, и они многочисленны, как звезды в расширяющейся вселенной.

Не все желания ведут к свободе, но свобода – это опыт признания, выбора и осуществления желания. Желание никогда не связано с обладанием чем-либо, оно связано с изменением чего-либо. Желание – это стремление. Стремление к настоящему. Свобода означает не удовлетворение этого стремления, а признание его превосходства.

Сегодня бесконечное граничит с отсутствием.

Семь уровней отчаяния
(ноябрь 2001)

Я хотел бы, просто как рассказчик, добавить несколько коротких замечаний к происходящим дебатам.

То, что мы являемся уникальной сверхдержавой, расшатывает наш военный стратегический интеллект. Чтобы мыслить стратегически, нужно представить себя на месте врага. Тогда можно предвидеть, делать обманные ходы, заставать врасплох, обходить с фланга и т. д. Неверное понимание противника может привести в конечном счете к поражению. Так иногда рушатся империи.

Важнейшие вопросы сегодня: кто создает мирового террориста и его предельную форму – смертника-мученика? (Я говорю об анонимных добровольцах. Лидеры террористов – это совсем другая история.) Террориста создает, во-первых, отчаяние. Теракт – это способ превзойти себя и лишением собственной жизни придать смысл той или иной форме отчаяния.

Вот почему термин «самоубийство» неуместен, поскольку выход за свои границы дает мученику чувство торжества. Над теми, кого он ненавидит? Сомневаюсь. Торжество над пассивностью, горечью, чувством абсурда, исходящими из глубин отчаяния.

Богатому миру трудно представить такое отчаяние. Не столько из-за его относительного богатства, которое порождает собственное отчаяние, сколько из-за того, что богатый мир постоянно чем-то отвлечен. Отчаяние, о котором я говорю, возникает из-за страданий, вынуждающих быть целеустремленным. Например, десятилетия, прожитые в лагере беженцев.

Из чего рождается отчаяние? Из ощущения, что твоя жизнь и жизни твоих близких ничего не значат. Когда это происходит на всех уровнях, отчаяние становится тотальным. Как при тоталитаризме, без возможности обжаловать.

 
Искать каждое утро
объедки,
чтобы пережить еще один день.
 
 
Осознавать, проснувшись,
что в правовой пустыне
не существует прав.
 
 
Опыт многих лет,
когда ничего не становится лучше,
а только хуже.
Унижение от того,
что почти ничего не можешь изменить,
и от того, что хватаешься за «почти»,
которое ведет в другой тупик.
 
 
Выслушивание тысячи обещаний,
которые неумолимо пролетают
мимо вас и ваших близких.
 
 
Пример тех, кто сопротивлялся
превращению в пыль.
 
 
Тяжесть твоего собственного убитого
тела, тяжесть, которая
навсегда отнимает невинность,
потому что тел много.
 

Это семь уровней отчаяния – по одному на каждый день недели, – которые приводят наиболее отважных к осознанию того, что пожертвовать жизнью в борьбе с силами, приведшими мир к тому, каков он есть, – единственный способ призвать нечто, что больше отчаяния.

Любая стратегия политиков, для которых такое отчаяние невообразимо, потерпит неудачу и будет вербовать всё больше врагов.

Непобедимое отчаяние
(декабрь 2005)

Как так вышло, что я всё еще жив? Скажу вам, я жив, потому что сейчас временный дефицит смертей. Я говорю это с усмешкой, с противоположной стороны желания нормальной, обычной жизни.

Где бы вы ни были в Палестине – даже в сельских районах, – вы среди обломков, пробираетесь через них, огибаете, перешагиваете. На контрольно-пропускном пункте, вокруг каких-то теплиц, до которых грузовики больше не могут доехать, на любой улице, направляясь на любую встречу.

Эти обломки – бывшие дома, дороги и повседневная жизнь. Едва ли найдется палестинская семья, которая за полвека не была бы вынуждена бежать, и едва ли найдется город, в котором оккупационная армия регулярно не сносила бы бульдозерами здания.

Есть также обломки слов, которые пусты, смысл которых уничтожен. Общеизвестно, что ЦАХАЛ, Силы обороны Израиля, де-факто превратился в армию завоевателей. Как пишет Серхио Яхни, один из мужественных израильских отказников (тех, кто отказался служить в армии): «ЦАХАЛ существует не для обеспечения безопасности граждан Израиля, он для гарантированной кражи палестинской земли».

Есть обломки благоразумных и принципиальных слов, до которых никому нет дела. Резолюции ООН и Международного суда в Гааге признали незаконным строительство израильских поселений на палестинской территории (сейчас таких «поселенцев» почти полмиллиона) и строительство «разделительного забора», представляющего собой бетонную стену высотой восемь метров. Оккупация и возведение стены, тем не менее, продолжаются. С каждым месяцем удушающая хватка Армии обороны Израиля на этих территориях усиливается. Удавка носит географический, экономический, гражданский и военный характер.

Всё очевидно; и это происходит не в каком-то отдаленном, охваченном войной уголке земного шара; каждое министерство иностранных дел каждой страны наблюдает за происходящим и не принимает мер, чтобы воспрепятствовать незаконности. «Для нас, – говорит палестинская мать на контрольно-пропускном пункте после того, как солдат ЦАХАЛ бросил в нее гранату со слезоточивым газом, – молчание Запада хуже, – она кивает в сторону бронированной машины, – чем их пули».

Разрыв между декларируемыми принципами и реальной политикой постоянный на протяжении всей истории. Заявления часто высокопарны. Здесь, однако, всё наоборот. Слов гораздо меньше, чем событий. То, что происходит, это тщательное уничтожение нации. И вокруг этого – скудные слова и уклончивое молчание.

Для палестинцев неизменным остается лишь одно слово – Накба, означающее «катастрофа» и относящееся к принудительному исходу 700 000 палестинцев в 1948 году. «Наша страна – страна слов. Говорят. Говорят. Позвольте же моей дороге уткнуться в камень», – писал поэт Махмуд Дарвиш. Накба стала именем четырех поколений, и оно живо, потому что операция «этнической чистки» всё еще не признана ни Израилем, ни Западом. Смелая работа правдивых – и преследуемых – израильских историков, таких как Илан Паппе, имеет первостепенное значение в этом контексте, поскольку она может привести к официальному признанию и превратить роковое имя обратно в слово, каким бы трагичным оно ни было.

Здесь никого не удивишь обломками, включая обломки слов.

Мы забываем о географическом масштабе рассматриваемой трагедии. Весь Западный берег плюс сектор Газа меньше Крита (острова, с которого палестинцы, возможно, прибыли в доисторические времена). Здесь проживает три с половиной миллиона человек, что в шесть раз больше, чем на Крите. И систематически каждый день площадь уменьшается. Города становятся перенаселенными, сельская местность – огороженной и недоступной.

Израильские поселения расширяются, появляются новые. Специальные подъездные пути для поселенцев, запрещенные палестинцам, превращают старые дороги в тупики. Контрольно-пропускные пункты и сложная система проверки удостоверений личности серьезно ограничили для большинства палестинцев возможность передвигаться и даже планировать поездки к остаткам собственных территорий. Для многих перемещение ограничено двадцатью километрами.

Стена огораживает, срезает углы (когда она будет закончена, то захватит почти десять процентов того, что осталось от палестинской земли), разрезает сельскую местность и отделяет палестинцев друг от друга. Ее цель – разбить «Крит» на дюжину маленьких островов. Кувалда в виде бульдозеров.

«В пустыне от нас ничего не осталось, кроме того, что пустыня сохранила себе» (Махмуд Дарвиш).

Отчаяние без страха, смирения и чувства поражения формирует такое отношение к миру, какого я никогда раньше не видел. Его можно почувствовать в молодом человеке, вступающим в Исламский джихад, или в пожилой женщине, вспоминающей и бормочущей что-то сквозь щели между редкими зубами, или улыбающейся одиннадцатилетней девочке, которая прячет надежды в отчаянии…

Как работает такое отношение к жизни?

Слушайте…

Трое мальчиков сидят на корточках и играют в шарики на углу переулка в лагере беженцев. В нем многие родом из Хайфы. Мальчики ловко подбрасывают шарик одним большим пальцем, при этом тела остаются неподвижными, что говорит о жизни в очень тесных помещениях.

В трех метрах отсюда, по переулку, который у2же, чем коридор отеля, находится магазин, торгующий подержанными запчастями для велосипедов. Рули расположены на одной полке, задние колеса на другой, седла на третьей. Если бы не расположение, они выглядели бы как непригодный для продажи металлолом. Но они продаются.

На стене низкого здания с металлической дверью, напротив магазина, написано: «Из чрева лагеря каждый день рождается революция». Школьный учитель живет со своей сестрой в двух комнатах за этой металлической дверью. Он указывает на пол второй комнаты, размером с две ванны. Потолок и стены обваливаются. Это комната, где я родился, говорит он.

Вернемся в его гостиную. Он показывает на фотографию в позолоченной рамке, которая висит на стене рядом с официальным портретом Арафата в куфии. На фотографии мой отец в молодости, она сделана в Хайфе! Коллега однажды сказал мне, что он похож на Пастернака, русского поэта, как вы считаете? (Так и есть.) У него было больное сердце, и Накба убила его. Он умер в этой комнате, когда мне было двенадцать.

В дальнем конце здания с металлической дверью, напротив магазина велосипедных запчастей, в восьми шагах от места, где мальчики играют в шарики, есть квадратный метр земли, где растет куст жасмина. На нем всего два белых цветка, потому что сейчас ноябрь. Вокруг валяется дюжина пустых пластиковых бутылок из-под минеральной воды, выброшенных из переулка. По меньшей мере шестьдесят процентов обитателей лагеря – безработные. Лагеря – это трущобы.

Когда у кого-то появляется возможность покинуть лагерь и перебраться в жилье получше, случается и так, что он отказывается и решает остаться. В лагере он, как палец, является частью бесконечного тела. Переезд был бы равносилен ампутации. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Слушайте…

Оливковые деревья на самой верхней террасе выглядят взъерошенными; серебристая сторона листьев гораздо заметнее, чем обычно. Потому что вчера собирали оливки. В прошлом году урожай был скудным, деревья устали. В этом году лучше. Судя по их обхвату, деревьям должно быть три-четыре столетия. Террасы из сухого известняка, вероятно, еще более древние.

В паре километров отсюда, к юго-западу, находятся два новых поселения. Обычные, компактные, неприступные, городского типа (поселенцы каждый день ездят на работу в Израиль). Ни одно из них не похоже на деревню, скорее на огромный джип, достаточно большой, чтобы с комфортом разместить двести поселенцев с оружием. Оба они незаконны, оба построены на холмах, у обоих есть смотровые башни, похожие на минареты мечети. Их виртуальное послание окружающей местности звучит так: руки над головой, еще выше, и медленно иди назад.

Строительство поселения на западе и ведущей к нему дороги потребовало вырубки нескольких сотен оливковых деревьев. Мужчины, работавшие на строительстве, были в основном палестинцами. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Семьи, которые вчера собирали оливки, происходят из расположенной в долине между двумя поселениями деревни с населением около трех тысяч человек. Двадцать деревенских мужчин находятся в израильских тюрьмах. Один был выпущен два дня назад. Несколько молодых людей недавно присоединились к ХАМАС. Гораздо больше людей проголосуют за ХАМАС в январе следующего года. У всех детей есть игрушечные пистолеты. Все бабушки, дивясь тому, что стало с обещаниями, которые им когда-то давали, одобрительно кивают своим сыновьям, невесткам, племянникам и волнуются за них каждую ночь. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

«Муката», штаб-квартира Арафата в палестинской столице Рамалле, три года назад превратилась в гигантскую груду обломков, когда танки и артиллерия ЦАХАЛ удерживали его там в заложниках. Теперь, спустя год после его смерти, палестинцы расчистили завалы – хотя некоторые считали, что их следовало оставить как исторический памятник, – и внутренний двор резиденции сегодня голый, как буровая площадка. На западной стороне, на уровне земли, лежит строгая плита, отмечающая могилу Арафата. Над ней крыша как над платформой небольшой железнодорожной станции.

Любой желающий может найти туда дорогу, пройдя мимо изуродованных стен и гирлянд колючей проволоки. Два часовых стоят у плиты. Ни у одного главы обетованного государства нет более сдержанного места упокоения, и оно говорит, что находится здесь вопреки всему!

Если вам случится встать у его ног, когда садится солнце, его сияние – это сияние тишины. Его звали «ходячей катастрофой». Но бывают ли непогрешимы любимые лидеры? Разве они не состоят даже не из слабостей, а вопиющих недостатков? Не в этом ли условие, чтобы быть любимым лидером? При нем Организация освобождения Палестины тоже рушила обещания. Его ошибки полнились, как карманы мелочью, ежедневными обидами, от которых страдала его страна. Но он принял и нес эти обиды, и боль от них нашла приют в его ошибках. Не безгрешность и не сила получают такую бессмертную преданность, только нечто небезупречное, поскольку каждый из нас таков. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

На северо-западе город Калькилия (население 50 000 человек) полностью окружен семнадцатикилометровой Стеной с единственным выходом. Некогда оживленная главная улица города теперь заканчивается пустырем у Стены. Экономика находится в руинах. Садовник на рынке катит тачку с песком, чтобы рассыпать его вокруг растений перед наступлением зимы. До возведения Стены у него было двенадцать рабочих. (В девяноста пяти процентах палестинских предприятий работает менее пяти сотрудников.) Сегодня у него никто не работает. Продажа растений – из-за того, что город отрезан от электроснабжения, – сократилась на девять десятых. Из кучки цветов лихниса он выбрасывает семена, вместо того чтобы собирать их. Его большие руки отяжелели от того, что теперь им нечего делать.

Трудно передать вид Стены, пересекающей землю там, где нет людей. Это противоположность обломкам. Бюрократический процесс, тщательно спланированный, заранее подготовленный и упреждающий. Его цель – предотвратить создание палестинского государства. Цель кувалды. За три года, как ее строят, количество нападений смертников особо не сократилось. Стоя перед ней, чувствуешь себя маленьким, как окурок. (За исключением месяца Рамадана, палестинцы много курят.) И всё же, как ни странно, это не выглядит чем-то окончательным, только непреодолимым.

Когда она будет закончена, это будет невозмутимое лицо неравенства протяженностью 640 километров. На данный момент это 210 километров. Неравенство существует между теми, у кого полный арсенал новейших военных технологий для защиты того, что они считают своим (вертолеты «Апач», танки «Меркава», F-16 и т. д.), и теми, у кого нет ничего, кроме имен и общей веры в то, что справедливость является аксиомой. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Возможно, Стена – часть той же недальновидной репрессивной логики, что и бомбардировка «звуковыми ударами», которым жители Газы подвергаются каждую ночь, пока я пишу. Реактивные истребители летят очень низко на полной скорости, чтобы преодолеть звуковой барьер и потрепать нервы ютящимся внизу неспящим своей аксиомой. И это не работает.

Такое превосходство в огневой мощи препятствует разумной стратегии; чтобы мыслить стратегически, нужно уметь представлять себя на месте противника, а чувство превосходства препятствует этому.

Заберитесь на один из выступов и посмотрите вниз на Стену, изгибающуюся своими плитами к южному горизонту. Напоминает удода? В долгосрочной перспективе стена выглядит временной.

В израильских тюрьмах содержится восемь тысяч политических заключенных, триста пятьдесят из них моложе восемнадцати лет. Тюремное заключение стало обычным этапом, по которому человек проходит один или несколько раз в жизни. Бросание камней может привести к сроку от двух с половиной лет.

Тюрьма для нас – это своего рода образование, университет, говорит мужчина в очках, ему около пятидесяти, на нем деловой костюм. Там вы учитесь учиться. Он младший из пяти братьев и занимается импортом кофемашин. Вы учитесь бороться вместе. Кое-что улучшилось за последние сорок лет. Улучшилось благодаря нашим голодовкам. Самый большой мой срок – двадцать дней. Каждый день мы выбивали себе лишние четверть часа для упражнений. У заключенных с длительными сроками заключений окна обычно закрыты, чтобы в камеры не попадал солнечный свет. Мы отвоевали им немного света. Мы добились отмены ежедневного личного досмотра. В остальное время мы читали, обсуждали прочитанное, учили языки. Я познакомился с некоторыми солдатами и охранниками. На улицах между нами язык пуль и камней. Внутри по-другому. Они тоже в тюрьме, как и мы. Разница в том, что мы верим в то, что привело нас туда, а они, по большей части, нет, потому что они там просто зарабатывают на жизнь. Я знаю о нескольких дружеских отношениях, которые начинались так.

Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Иудейская пустыня между Иерусалимом и Иерихоном из песчаника, а не из песка; обрывистая, а не плоская. Весной кое-где она покрывается дикой травой, и козы бедуинов питаются ею. Позже будут одни кусты лиция.

Если созерцать пустыню, то быстро обнаруживается, что это пейзаж, взгляд которого устремлен в небо. Это вопрос геологии, а не библейской истории. Она висит под небом, как гамак. А когда дует ветер, она скручивается, как мокрая простыня. В результате небо кажется более важным, более существенным, чем земля. Игла дикобраза, унесенная ветром, падает к вашим ногам. Неудивительно, что сотни пророков, включая величайших, получали здесь свои виде́ния.

Светает, и стадо из двухсот коз, сопровождаемое пастухом-бедуином на муле и собакой, совершает вечерний зигзагообразный спуск к лагерю, где есть вода и немного зерна. В это время года чертополох и корневища плохо кормят.

Трудность с пророками и их пророчествами заключается в том, что они игнорируют то, что непосредственно следует за действием, игнорируют последствия. Действия для них не инструмент, а символ. Случается, что пророчества заставляют людей не видеть, что содержит в себе время.

Семья бедуинов живет в двух заброшенных домах, недалеко от римского акведука. В это время дня мать печет лепешки, хлеб насущный, на разогретом камне. Семеро ее сыновей, родившиеся здесь, пастухи. Недавно Армия обороны Израиля предупредила семью, что они должны уехать до весны. Руки над головой и идите назад! Все козы беременны. Срок беременности пять месяцев. Мы столкнемся с проблемой, когда двинемся в путь, говорит один из сыновей. Позиция непобедимого отчаяния работает так.

Отказ видеть немедленные последствия. Например, Стена и аннексия еще большего количества палестинских земель не могут обещать безопасность государству Израиль; они лишь вербуют мучеников.

Например, если бы смертник-мученик мог увидеть, прежде чем умрет, последствия взрыва, его решимость вполне могла бы исчезнуть.

Проклятые пророчества, игнорирующие всё, кроме последнего мгновения!

Отношение к жизни, на которое я ссылаюсь, обладает особым качеством, для него ни в одном постмодернистском или политическом лексиконе не подобрать слова. Это способность делиться, снимающая главный вопрос: зачем человек рожден?

Эта способность обезоруживает и отвечает на вопрос не обещанием, не утешением и не клятвой мести – такая риторика предназначена для лидеров, которые творят историю, а этот ответ возникает вопреки истории. Человек приходит в эту жизнь, чтобы разделить время, существующее между мгновениями: разделить время Становления, прежде чем Бытие рискует снова столкнуться с непобедимым отчаянием.

Я бы тихо рассказал о своей любви
(январь 2002)

Пятница

Назым, я хочу разделить с тобой траур, поскольку ты разделял со мной так много надежд и так много горестей.

Телеграмма пришла ночью,

всего два слога:

«Он мертв»¹.

Я скорблю по своему другу Хуану Муньосу, замечательному художнику, создававшему скульптуры и инсталляции, который умер вчера на пляже в Испании в возрасте сорока восьми лет.

Я спрошу о том, что меня озадачивает. После внезапной естественной смерти – в отличие от смерти в результате репрессий, убийства или голода, – сначала возникает шок, затем чувство чудовищной потери, особенно если человек был молод.

Светает,

но моя комната

соткана из долгой ночи².

Затем следует боль, которая, кажется, никогда не закончится. Вместе с ней незаметно приходит что-то еще, похожее на трюк (Хуан был в этом ловкач). Нечто галлюцинаторное, немного похожее на взмах носовым платком чародея, своего рода легкость, полностью противоположная тому, что человек чувствует на самом деле. Понимаете, что я имею в виду? Эта легкость – легкомыслие или какое-то новое состояние?

Через пять минут после этого вопроса я получил факс от моего сына Ива с несколькими строками, которые он написал для Хуана:

 
Ты всегда появлялся
      со смехом
            и новым трюком.
Ты всегда исчезал,
      оставляя руки
            на нашем столе.
Ты исчез,
      оставив карты
            в наших руках.
 
 
Ты появишься снова
      со смехом,
            который и будет трюком.
 

Суббота

Не уверен, видел ли я когда-нибудь Назыма Хикмета. Я бы поклялся, что да, но у меня нет доказательств. Допустим, это было в Лондоне в 1954 году. Через четыре года после его освобождения из тюрьмы и за девять лет до смерти. Он выступал на политическом митинге, проходившем на Ред Лайон сквер. Он сказал пару слов и прочел несколько стихотворений. Часть на английском, часть на турецком. Его голос был сильным, спокойным, очень личным и музыкальным. Казалось, звук исходил не из его горла. Будто на груди висело радио, которое он включал и выключал своими большими, слегка дрожащими руками. Мое описание не передает его харизмы и искренности. В одном из своих стихотворений он описывает как шесть человек в Турции в начале 1940-х слушали симфонию Шостаковича по радио. Трое из шести (в том числе и он) в тюрьме. Трансляция велась в прямом эфире; симфония звучала в Москве, за несколько тысяч километров от них. Слушая его стихи на Ред Лайон сквер, у меня сложилось впечатление, что они тоже доносились с другого конца света. Не потому, что их было трудно понять (это было не так), не потому, что они были туманными или утомительными (они обладали какой-то крепостью), а потому, что побеждали расстояния и преодолевали разлуки. Все его стихотворения из другого конца света.

 
В Праге телега
            с одной запряженной лошадью
                  проезжает мимо Старого
      еврейского кладбища.
Телега полна тоски по другому городу,
И я управляю ей³.
 

Даже когда он сидел перед выступлением, было видно, что он необычайно крупный и высокий мужчина. Не зря его прозвали «Деревом с синими глазами». Когда же он встал, создалось впечатление, что он в то же время очень легкий, настолько легкий, что способен подняться в воздух.

Возможно, я никогда его не видел, поскольку маловероятно, что на митинге, организованном в Лондоне Международным движением за мир, Хикмет был привязан тросами, чтобы не улететь. И всё же это яркое воспоминание. Его слова и тело взмывали в небо и поднимались выше и выше над площадью, над искрами трамваев, которые были остановлены три или четыре года назад на Теобальдс-роуд.

 
Ты горная деревня
      в Анатолии,
ты мой город,
      самый красивый и самый несчастный.
Ты крик о помощи – ты моя страна;
шаги к тебе – мои⁴.
 

Утро понедельника

Большинство современных поэтов, которые что-то значили для меня за долгую жизнь, я читал в переводах, редко на языке оригинала. Думаю, никто не мог написать это до ХХ века. Споры о том, переводима поэзия или нет, продолжались веками, но это были камерные споры, подобные камерной музыке. В течение ХХ века камерность стала руиной. Новые средства коммуникации, глобализация, империализм, мировые рынки и т. д. объединили и разлучили миллионы людей совершенно беспорядочно и беспрецедентно. В результате от поэзии стали ожидать другого; лучшие стихи обращались к читателям, которые удалялись всё дальше и дальше от них.

 
Наши стихи,
      как вехи,
должны стоять вдоль дорог.
 

В течение ХХ века множество обнаженных поэтических строк было протянуто между континентами, между заброшенными деревнями и далекими столицами. Вы их знаете: Хикмет, Брехт, Вальехо, Аттила Йожеф, Адонис, Хуан Хельман…

Понедельник, полдень

Я впервые прочитал несколько стихотворений Назыма Хикмета, когда мне не было двадцати. Они были опубликованы в малоизвестном лондонском обозрении международной литературы, которое издавалось под эгидой Британской коммунистической партии. Я был его постоянным читателем. Партийная линия в отношении поэзии была чепухой, но опубликованные стихи и рассказы часто вдохновляли.

К тому времени Мейерхольд уже был казнен в Москве. Я сейчас упоминаю Мейерхольда, потому что Хикмет восхищался им и находился под его сильным влиянием, посетив СССР в начале 1920-х годов…

«Я очень многим обязан театру Мейерхольда. В 1925 году я вернулся в Турцию и организовал первый рабочий театр в одном из промышленных районов Стамбула. Работая в качестве режиссера и сценариста, я чувствовал, что именно Мейерхольд открыл новые возможности работы со зрителем».

В 1937 году эти новые возможности стоили Мейерхольду жизни⁵, но в Лондоне читатели обозрения еще не знали этого.

Что поразило меня в стихах Хикмета, когда я впервые открыл их, так это пространственность; в них было больше места, чем в любой поэзии, которую я читал до этого. Они не описывали пространство; они проходили сквозь него, пересекали горы. В них также было действие. А еще сомнения, одиночество, тяжелая утрата, печаль, но эти чувства скорее следовали за действиями, чем заменяли их. Пространство и действия переплетены. Их антитеза – тюрьма, и именно в турецких тюрьмах Хикмет, будучи политическим заключенным, написал половину своих стихотворений.

Среда

Назым, я хочу описать стол, на котором пишу. Садовый столик из белого металла, такой сегодня можно встретить на территории босфорских ялы. Мой стоит на крытой веранде небольшого дома в юго-восточном пригороде Парижа. Дом построен в 1938 году, один из многих домов для ремесленников, торговцев, квалифицированных рабочих. В 1938 году ты сидел в тюрьме. Часы висели на гвозде над твоей кроватью. В камере, находившейся твоей, трое бандитов в цепях ожидали смертного приговора.

На моем столе всегда слишком много бумаг. Утром первое, что я делаю, потягивая кофе, – пытаюсь привести их в порядок. Справа от меня в горшке растение, которое, уверен, тебе бы понравилось. У него очень темные листья. Нижняя поверхность цвета чернослива, а сверху свет окрашивает их в темно-коричневый цвет. Листья сгруппированы по три, как будто это бабочки – и они такого же размера, что и бабочки, – питающиеся с одного цветка. Цветы самого растения очень маленькие, розовые и такие же невинные, как голоса детей, разучивающих песенку в начальной школе. Это разновидность лугового клевера. Он был привезен из Польши, там растение называется koniczyna. Его вырастила в саду недалеко от украинской границы и подарила мне мать подруги. У нее поразительно синие глаза, и она прикасается к растениям, прогуливаясь по саду или передвигаясь по дому, точно так же, как бабушки прикасаются к головам своих маленьких внуков.

 
Моя любовь, моя роза,
      мое путешествие по польской равнине
            началось:
я маленький мальчик, счастливый
      и удивленный,
маленький мальчик,
смотрящий в свою первую книжку
      c картинками,
там люди,
      животные,
      предметы, растения⁶.
 

В рассказывании историй всё зависит от последовательности. Самый верный порядок редко бывает очевиден. Это метод проб и ошибок. Многократных. Поэтому на столе ножницы и моток скотча. Моток не вставлен ни в одно из тех приспособлений, позволяющих легко оторвать отрезок. Я режу скотч ножницами. Трудно найти, где он закончился. Я нетерпеливо, раздраженно ковыряю ногтем. А найдя конец, приклеиваю его к краю стола и даю скотчу размотаться, пока он не коснется пола, и оставляю его висеть.

Иногда выхожу с веранды в комнату, где бормочу, ем или читаю газету. Несколько дней назад что-то привлекло мое внимание своим движением. Мелкий каскад мерцающей воды, покрываясь рябью, падал на пол веранды рядом с ножками пустого стула. Ручьи в Альпах начинаются с такой тонкой струйки, как эта.

Мотка скотча, что пошевелился от сквозняка, иногда достаточно, чтобы свернуть горы.

Вечер четверга

Десять лет назад я стоял перед зданием в Стамбуле недалеко от вокзала Хайдарпаша, где полиция допрашивала подозреваемых. Политических заключенных содержали на верхнем этаже и подвергали перекрестному допросу, порой в течение нескольких недель. Хикмета допрашивали там в 1938 году.

Здание проектировалось не как тюрьма, а как массивная административная крепость. Оно кажется нерушимым и построено из кирпичей и тишины. Тюрьмы, построенные как тюрьмы, имеют зловещий и неспокойный вид и часто кажутся слепленными наспех. Например, у тюрьмы в Бурсе, где Хикмет провел десять лет, было прозвище «каменный самолет» из-за неправильной планировки. Степенная крепость, на которую я смотрел у вокзала в Стамбуле, наоборот, обладала уверенностью и спокойствием памятника тишине.

Кто бы ни был внутри и что бы тут ни происходило, размеренно говорило здание, будет забыто, вымарано и похоронено в расщелине между Европой и Азией.

Именно тогда я кое-что понял об уникальной стратегии его поэзии: она должна постоянно выходить за пределы собственных ограничений! Заключенные всего мира мечтают о Великом побеге, но поэзия Хикмета этого не делала. Его поэзия, еще до того, как появилась, поместила тюрьму в виде маленькой точки на карте мира.

 
Самое красивое море
      еще не было пересечено.
Самый красивый ребенок
      еще не вырос.
Самых прекрасных дней
      мы еще не видели.
И самые прекрасные слова,
      которые хотел тебе сказать,
            еще не сказал.
Они взяли нас в плен,
      заперли нас:
я внутри стен,
      ты снаружи.
Но это ничего не значит.
Хуже всего,
когда люди – сознательно или нет —
      носят тюрьму внутри…
Большинство вынуждены так жить,
честные, трудолюбивые, хорошие люди,
заслуживающие, чтобы их любили так же
сильно, как я тебя⁷.
 

Его поэзия, подобно геометрическому циркулю, очерчивала круги, иногда совсем маленькие, иногда широкие и глобальные, и только острие оставалось воткнутым в тюремную камеру. Утро пятницы

Однажды я ждал Хуана Муньоса в мадридском отеле, и он опоздал, потому что, работая, становился похож на механика под машиной и забывал о времени. Когда он появился, подразнил его этим. Позже он прислал мне факс с шуткой, которую я хочу процитировать тебе, Назым. Не знаю почему. Но «почему» – это не мое дело. Я просто почтальон между двумя мертвецами.

«Позвольте представиться – я испанский механик (только по автомобилям, не по мотоциклам), проводящий бо́льшую часть времени на спине под двигателем в его поисках! Но – и это важный момент – я время от времени делаю скульптуры. Не то чтобы я художник. Нет. Но я хочу прекратить эту бессмыслицу с залезанием под машины и стать Китом Ричардсом в мире искусства. А если это невозможно, тогда хочу работать как священники – всего полчаса в день, да еще и с вином.

Я пишу вам, потому что два друга (один из Порту, другой из Роттердама) хотят пригласить нас с вами в подвал автомобильного музея Бойманс и в другие подвалы, более алкогольные, в старом городе Порту.

Они также упомянули что-то о пейзаже, но я не понял. Пейзаж! Наверно, это что-то связанное с вож дением и верчением головой по сторонам…

Простите, сэр, пришел новый клиент. Ого! Да это „Триумф Спитфайер“!»

Я слышу смех Хуана, эхом разносящийся по студии, где он наедине со своими безмолвными фигурами.

Вечер пятницы

Иногда кажется, что многие из величайших стихотворений ХХ века – братские. И не имеют никакого отношения к политическим лозунгам. Рильке, который был аполитичен; Борхес, который был реакционером; Хикмет, который всю жизнь был коммунистом. Наш век – век беспрецедентных массовых убийств, но будущее, которое они представляли (а иногда и боролись за него), предполагало братство. Немногие столетия давали такое.