Kitobni o'qish: «Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти»

Elizabeth White, Joanna Sliwa

The Counterfeit Countess: The Jewish Woman Who Rescued Thousands of Poles During the Holocaust

Copyright © 2024 by Elizabeth B. White and Joanna Sliwa

© Голыбина И.Д., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предварительные замечания

Названия мест, в которых Янина жила в Восточной Галиции (ныне Западная Украина), в двадцатом веке менялись, порой неоднократно. В период с 1939 по 1941 год современный Львов, например, назывался Лембергом. В книге указываются названия, которые знала и использовала Янина. Для мест, которые сейчас называются по-другому, текущее название приводится в скобках при первом упоминании.

Довоенная Польша была многонациональным государством. Большинство населения составляли этнические поляки, говорившие по-польски, в основном католики. Как и Янина, многие представители национальных меньшинств считали себя поляками и во время Второй мировой войны рисковали и жертвовали жизнями ради своей страны. В основном польские граждане идентифицировали себя и других по этнической принадлежности. В книге термин «поляки» обозначает представителей польской национальности.

Пролог

9 августа 1943 года

Люблин, Польша

В который раз графиня Суходольская явилась к коменданту Майданека со своими абсурдными требованиями. Оберштурмбаннфюрер СС Герман Флорштедт служил во многих концентрационных лагерях в Германии, но Майданек не был на них похож. Расположенный в Люблине, на территории оккупированной немцами Польши, лагерь оказался примитивным и отвратительно организованным по сравнению с находившимися в Рейхе. Назначение комендантом было преподнесено Флорштедту как повышение, но в действительности его наказывали – за подозрение в коррупции в Бухенвальде. Прибыв в Майданек, он увидел громадную строительную площадку: никакого водопровода, немощеные дороги, зараженные колодцы и ямы вместо отхожих мест, испускавшие отвратительную вонь. Из труб лагерного крематория валил дым, и на землю осыпался пепел мужчин, женщин и детей, казненных в газовых камерах. Около 23 тысяч заключенных прозябали в невероятной грязи. Инфекционные заболевания распространились настолько, что заболевали и умирали даже солдаты СС.

С точки зрения Флорштедта, у Майданека был только один плюс: он играл роль сортировочного узла, куда поступали личные вещи сотен тысяч евреев, которых СС уничтожало в оккупированной центральной Польше. На складах в Люблине хранились горы одежды, обуви, мехов и кожи, ящики с деньгами, украшениями, часами, обручальными кольцами и золотыми зубами.

Флорштедт должен был надзирать за тем, чтобы их сортировка проводилась эффективно и Рейх мог воспользоваться награбленным добром. Но никто же не заметит, если комендант и его приближенные возьмут немного себе – как компенсацию за преданную службу и безжалостное уничтожение расовых врагов Германии?

Минусов было куда больше, включая необходимость отбиваться от польских благотворительных организаций, которые рвались поставлять продукты и лекарства полякам, заключенным в Майданеке. Польский Главный опекунский совет (ГОС) и польский Красный Крест были куда настойчивей подобных организаций в Рейхе. Они сумели добиться разрешения на еженедельную доставку хлеба и других продуктов на лагерные кухни, привозить заключенным дополнительные пайки и поставлять лекарства в лагерные медпункты. И все равно графиня Янина Суходольская из ГОС постоянно требовала большего: разрешить более частые доставки более широкого ассортимента продуктов и лекарств. Она даже предлагала привозить заключенным готовый суп. В любом другом лагере такое было немыслимо. Но в ответ на решительное «нет» графиня не успокаивалась, а обращалась в вышестоящую инстанцию и каким-то образом убеждала военное начальство в том, что исполнить ее просьбу – в интересах Германии.

Что еще хуже, во время своих визитов в Майданек графиня шпионила за тамошними условиями содержания. Попытки ей помешать оставались втуне. Польскую аристократку, миниатюрную женщину с аккуратно уложенными темными волосами, не смущали грубые окрики и угрозы немецких солдат. Не так давно она донесла в Министерство здравоохранения об эпидемии тифа среди заключенных, вынудив Флорштедта организовать для них подобие лечения.

Теперь она досаждала ему насчет нескольких тысяч содержавшихся в лагере польских крестьян. Эсэсовцы пригнали их в Майданек, отобрав у поляков фермы, чтобы передать германским поселенцам. Поскольку всех трудоспособных сразу же переправили на принудительные работы в Рейх, в Майданеке остались в основном старики и дети. Спустя несколько недель в лагере они начали стремительно умирать от обезвоживания, голода и болезней – темпами, чрезмерными даже для Майданека. Графине удалось каким-то образом уговорить немецкие власти освободить 3600 польских крестьян, еще остававшихся в Майданеке, но с условием, что ее организация возьмет на себя всю бумажную работу и найдет место, где их расселить. Графиня с коллегами справились за каких-то пару дней.

Она прибыла в лагерь рано утром, чтобы встретить гражданских. У ворот ее уведомили – без дальнейших объяснений, – что половина из них «не подлежит» освобождению. Оставшихся гражданских собрали в третьем из пяти подразделений Майданека, расположенном в километре от ворот, где ждала графиня. Для многих это расстояние оказалось непосильным: графиня с нарастающей тревогой наблюдала за тем, как заключенные, цепляясь друг за друга, падали и беспомощно лежали в пыли. Вот как она оказалась в кабинете Флорштедта и теперь настаивала, чтобы он позволил грузовикам и каретам скорой помощи въехать в лагерь за освобожденными. Позволить польскому гражданскому транспорту въехать в концентрационный лагерь было нарушением всех правил безопасности. Но Флорштедт знал, что сопротивляться не имеет смысла – графиня добьется своего через голову коменданта.

Через два часа в Майданек прибыли грузовики, автобусы и кареты скорой помощи, собранные графиней по всему городу.

В августе 1943 года из Майданека было освобождено 2106 польских крестьян. Более четверти освобожденных оказались в двух главных госпиталях Люблина, и примерно двести человек скончались в ближайшие дни: половина из них – дети до двенадцати лет. Но 1900 человек выжило благодаря усилиям графини Суходольской и ее коллег.

На этом ее деятельность по помощи заключенным Майданека не закончилась. Графиня продолжала требовать от нацистских властей новых послаблений, и постепенно они согласились на увеличенные поставки продуктов, лекарств и предметов первой необходимости. Они даже позволили доставить в лагерь наряженные рождественские елки, чтобы заключенные могли отметить праздник. К февралю 1944 года Главный опекунский совет пять раз в неделю доставлял суп и хлеб четырем тысячам польских заключенных в Майданеке, помимо прочих поставок продуктов и лекарств. Очень часто графиня привозила суп в лагерь лично, под строгим надзором эсэсовских охранников.

Все это время никто не подозревал, что бесстрашная графиня, такая уверенная и аристократично-надменная, на самом деле не графиня и не Суходольская. В действительности ее звали Янина Спиннер-Мельберг, она была блестящим математиком, офицером подпольной польской Армии Крайовой – и еврейкой.

Введение

В декабре 1989 года историк Элизабет «Барри» Уайт неожиданно получила посылку от незнакомца. Там лежала копия рукописи без названия, отпечатанной на машинке. Отправитель, американский профессор истории Артур Функ из Университета Флориды, объяснял, что это мемуары Янины Мельберг, польской еврейки, пережившей Холокост в Люблине и пользовавшейся псевдонимом графини Янины Суходольской. В мемуарах рассказывалось о том, как она убедила эсэсовские власти разрешить доставку продуктов тысячам заключенных в концентрационном лагере Майданек и как использовала эти доставки для передачи записок и оружия заключенным бойцам Сопротивления.

Функ добавлял, что после войны Янина Мельберг эмигрировала в США. Она умерла в 1969 году в Чикаго, где работала профессором математики в Технологическом институте Иллинойса. После смерти Янины ее муж, философ Генри Мельберг, безуспешно пытался опубликовать ее мемуары. Незадолго до собственной кончины в 1979 году он передал мемуары Функу в надежде, что историк сможет найти издателя. Функ попытался, но у него ничего не вышло. Издательства мемуарами не заинтересовались. Тогда он решил отослать их Барри, которая не так давно выступила с докладом о Майданеке на съезде Американской исторической ассоциации. Функ надеялся, что ей удастся обнародовать воспоминания Янины Мельберг.

Барри знала, что во время Второй мировой войны в Люблине, оккупированном немцами, действительно жила графиня Янина Суходольская. Послевоенные исследования по Майданеку подтверждали, что она, как сотрудница Главного опекунского совета, лично осуществляла регулярные доставки продовольствия заключенным и, как член подпольной Армии Крайовой, участвовала в поддержке лагерного Сопротивления, обеспечивая циркуляцию корреспонденции. Многие бывшие заключенные Майданека помнили графиню, храбрую и добрую «женщину с грустной улыбкой», которая привозила им пищу, новости с фронта, украшенные рождественские елки, пасхальные яйца и облатки для причастия. Заключенным запомнилось, что она никогда не отступала, если эсэсовцы выкрикивали ругательства и угрозы ей в лицо; они поражались тому, как ей удавалось добиваться послаблений для них от нацистских властей, и приписывали эти успехи ее знанию немецкого менталитета. Бывшие узники испытывали к ней признательность не только за доставку еды, но также за надежду, которую она им дарила. Однако ни в одном из исследований и воспоминаний не говорилось, что графиня использовала псевдоним или тем более была еврейкой.

Хорошо представляя себе, каким адом на земле являлся Майданек, Барри читала рукопись с нарастающим изумлением – и скептицизмом. В Люблине находился штаб самой массовой акции по уничтожению евреев, «Операции Рейнхард». В рамках операции как минимум 63 тысячи евреев были казнены в газовых камерах Майданека или в расстрельных рвах¹. Тысячи поляков также попали в заключение и были убиты. И при этом в мемуарах рассказывалось о том, как миниатюрная женщина-еврейка вела переговоры с нацистской верхушкой в Люблине, часто встречалась с эсэсовским начальством в Майданеке, общалась с охраной лагеря и регулярно бывала на его территории. Она оказывала постоянное и регулярное давление на немецкие власти с целью добиться для своей организации разрешения на еще более широкий и разнообразный спектр помощи узникам Майданека. Судя по ее воспоминаниям, она никогда не принимала «нет» в качестве окончательного ответа, а «да» считала за повод просить больше. Что еще более невероятно, она использовала гуманитарную помощь как прикрытие для передачи участникам лагерного Сопротивления корреспонденции, оружия и средств для побега. Помимо своей деятельности в Майданеке, она также спасала поляков, схваченных для отправки на принудительные работы в Германию, и детей, отнятых у семей. Гестапо угрожало ей, вело за ней слежку и посылало шпионов; она неоднократно чудом избегала ареста, пыток и смерти.

История, рассказанная в мемуарах, показалась Барри слишком фантастической, чтобы быть правдой. С другой стороны, автор явно обладала детальными знаниями о Майданеке, его персонале и заключенных – знаниями, которыми не мог обладать тот, кто не был связан с лагерем лично. Получалось, что если мемуары правдивы, то они содержат исторически важные сведения, которые необходимо предать огласке. Но если они правдивы, почему же Янина Мельберг не заявила о себе сразу после войны? Она написала мемуары только в 1960-х, давно уехав из Польши и прожив значительное время в США. Если же мемуары лживы, зачем Янине и Генри Мельберг понадобилось идти на столько ухищрений ради подделки? Барри решила, что не может давать мемуарам ход, не убедившись, что Янина Мельберг действительно была графиней Суходольской.

Однако в те времена Барри не нашла способа удостовериться в их подлинности. В 1989 году интернет находился в зачаточном состоянии; изучение жизни Янины Мельберг требовало длительного сидения над пыльными папками и просмотра микрофильмов в архивах. Барри недавно родила ребенка и работала в Департаменте юстиции США над расследованиями и обвинениями нацистских преступников. У нее не было ни времени, ни возможности проводить исследования в Польше, к тому же она не знала польского языка. Поскольку Функ планировал передать копии мемуаров в несколько архивов, включая Мемориальный музей Холокоста, Барри понадеялась, что какой-нибудь более квалифицированный ученый займется их верификацией и опубликует эту историю.

Прошли годы, потом десятилетия, но мемуары так и не были опубликованы. Функ скончался в 2007 году. Мысль о том, что она может быть единственным историком, знающим о мемуарах, не давала Барри покоя. Что, если там рассказана правда? Разве на ней не лежит ответственность убедиться в этом и обнародовать их?

В 2017 году, став штатным историком Мемориального музея Холокоста, Барри вернулась к проверке воспоминаний Мельберг и обнаружила упоминание о ней в книге, написанной в 1975 году бывшим членом польского Сопротивления. Говоря о вкладе в Сопротивление в Майданеке «Янины Суходольской-Мельберг», он упоминал о том, что ее мемуары пока не нашли своего издателя².

Хотя это открытие убедило Барри, что Янина Мельберг могла быть графиней Суходольской, она пришла к выводу, что перед публикацией требуется собрать больше доказательств. Решив привлечь к работе историка, обладающего необходимой квалификацией для обработки и выпуска мемуаров Янины Мельберг, она отправила рукопись Джоанне Сливе, специалисту по Холокосту в Польше. Прочитав мемуары, Иоанна предложила в сотрудничестве с Барри изучить биографию Янины Мельберг и рассказать миру ее историю.

Благодаря исследованиям в архивах, интервью, фотографиям и контактам в девяти странах на трех континентах мы смогли не только проверить подробности мемуаров, но также узнать гораздо больше о героической деятельности Янины Мельберг в качестве графини Суходольской. Эпизод из пролога книги, к примеру, в мемуарах не упоминается, но он основан на документах военного периода польского Главного опекунского совета. Эсэсовский начальник, которого ей удалось уговорить освободить гражданских из Майданека, был предводителем «Операции Рейнхард», человеком, на руках которого была кровь полутора миллионов евреев. Помимо благотворительной деятельности в Майданеке, она обеспечила пищу, убежище и медицинскую помощь тысячам польских гражданских лиц, лишившихся жилья или изгнанных из их деревень. Она устраивала походные кухни и госпитали, пункты отдыха, приюты для детей, оставшихся без семьи, и вела переговоры по освобождению тысяч поляков из пересыльных и трудовых лагерей – не только Майданека.

Мы также обнаружили, что за свою жизнь Янина Мельберг неоднократно меняла имя и род занятий – становясь с каждым разом моложе. Как Пепи Спиннер 1905 года рождения она в двадцать два года окончила аспирантуру престижного Университета Яна Казимежа во Львове, Польша, со степенью по логике и философии. Как Йозефа Мельберг работала преподавателем математики и лектором во Львове с 1935 по 1941 год, после чего они с Генри бежали в Люблин и выправили поддельные документы. Как графиня Янина Суходольская стала секретарем, а впоследствии заместителем руководителя люблинского отделения Главного опекунского совета. Одновременно как «Стефания» служила в антикоммунистической польской Армии Крайовой, крупнейшем вооруженном отряде Сопротивления на территории оккупированной немцами Польши. Когда в 1944 году советские войска изгнали немцев из Люблина и установили коммунистическое правление, она стала доктором Яниной Суходольской, социальным работником, 1909 года рождения. В послевоенной Польше она была заместителем начальника социальной службы – оказывала помощь нуждающимся в стране, разоренной войной. В 1950 году сбежала в Западный Берлин и эмигрировала в Канаду под именем Джозефины Янины Спиннер-Беднарской-Мельберг. Наконец, в 1961 году она стала гражданкой США, доктором Джозефиной Яниной Спиннер-Мельберг, 1915 года рождения.

Хотя «Янина» не было ее именем до 1941-го, она оставила его в окончательном варианте, с которым прожила до самой смерти, и его же использовала в мемуарах. В предисловии к мемуарам, написанном ее мужем Генри уже после ее смерти, он называет ее Яниной Спиннер-Мельберг. По этим причинам мы решили в книге называть ее Яниной.

Когда мы взялись за проверку мемуаров Янины, то думали в случае успеха опубликовать их вместе с сопроводительным текстом, который будет объяснять исторические отсылки и контекст описываемых событий. Такой подход сохранит «голос» Янины и ее взгляд на события, одновременно позволяя читателям лучше понимать рассказываемую историю. Мемуары начинаются в начале Второй мировой войны и заканчиваются в 1944 году, со входом советских войск в Люблин. Рассказ не строго хронологический – скорее это серия зарисовок, освещающих различные аспекты ее жизни и опыта. Он основывается на предпосылке, что читатель знаком с упоминаемыми людьми, местами и событиями. Сами по себе мемуары не могут сообщить современному читателю всю степень важности истории Янины. Например, сегодня очень немногие за пределами Польши знают о существовании концентрационного лагеря Майданек. Однако в 1944 году он стал известен на весь мир после того, как Красная армия освободила его и представила первые наглядные доказательства истребления нацистами евреев в газовых камерах. Лагерь демонстрировался в документальном фильме, который показывали на суде против нацистских военных преступников в Нюрнберге. Еще до того, как название «Аушвиц» стало синонимом Холокоста, Майданек был международным символом преступлений нацистского режима.

Узнав о жизни Янины и ее подвигах гораздо больше, чем рассказывается в мемуарах, мы решили вместо этого написать ее биографию. Основываясь в первую очередь на мемуарах, мы излагаем историю с ее точки зрения, включая ее мысли и наблюдения. Диалоги в книге либо напрямую заимствованы из мемуаров, либо почерпнуты из бесед, которые описываются там. В эпилоге мы говорим о том, как переработали мемуары Янины, о ее мотивах для их написания и о том, что они раскрывают в ее характере и опыте. Мы заканчиваем собственными словами Янины из последних абзацев мемуаров.

Эта книга пересказывает биографию Янины в контексте событий, которые повлияли на ее действия, и интегрирует ее опыт в широкий контекст террора, которому немцы подвергли Польшу и ее население – не только евреев, но и этнических поляков, – во время Второй мировой войны. Оккупированная немцами Польша стала «нулевым уровнем» для нацистской политики «окончательного решения еврейского вопроса» и местом, где большинство еврейских жертв нацизма погибло в гетто, лагерях и расстрельных ямах. Янина стала графиней Суходольской для того, чтобы избежать этой судьбы. Даже в качестве якобы «арийской» польки, она постоянно находилась под угрозой преследования на национальной почве и последующего убийства. В нацистской идеологии евреи были самым опасным врагом немцев из всех «недочеловеков», но этнические поляки на нацистской расистской шкале находились немногим выше. Немецкие оккупанты устроили в стране грандиозную бойню, которая менее чем за шесть лет унесла жизни трех миллионов польских евреев и около двух миллионов поляков-неевреев. Немцы также захватили более двух миллионов поляков, отправив их в Рейх на принудительные работы, оторвав от семей, и похитили десятки тысяч польских детей, чтобы превратить их в немцев. Польский юрист еврейского происхождения Рафаэль Лемкин в 1944 году впервые использовал термин «геноцид» для описания попытки немцев уничтожить и евреев, и неевреев в Польше.

История Янины иллюстрирует то, как поляки сопротивлялись немецкой оккупации и помогали друг другу выжить. Ее саму спас друг семьи, нееврей, граф Анджей Скжинский, который перевез Янину и Генри в Люблин и обеспечил их документами на имя графа и графини Суходольских. Евреи, жившие с поддельными документами в Польше во времена Холокоста, старались как можно меньше показываться на публике и практически не выходили из дома из страха, что их узнает кто-нибудь из старых знакомых, что в их речи промелькнет акцент, или эсэсовец заставит показать бумаги, которые не выдержат проверки. Но Янина не могла сидеть в бездействии, пока ее соотечественники страдают и умирают вокруг. При поддержке Скжинского она вступила в польскую Армию Крайову, вооруженный отряд Сопротивления. Из всех стран, оккупированных нацистской Германией, в Польше сопротивление было самым многочисленным, и женщины играли в нем важнейшую роль. Янина стала не только курьером и шпионкой, но также помогла организовать целую сеть, состоящую преимущественно из женщин и девушек, которые доставляли сообщения и передачи заключенным участникам Сопротивления.

Несколько десятилетий после окончания Второй мировой войны исследователи и общественность практически не проявляли интереса к деятельности еврейских женщин в период Холокоста и вообще к борьбе женщин против нацистской Германии в рамках Сопротивления или разведывательной работы. Функ сообщил Барри, что в своих попытках опубликовать мемуары Янины он отправлял их знаменитому историку Холокоста в США. Тот, хоть и нашел мемуары интересными, счел, что опыт одной женщины, пережившей Холокост, не заслуживает специальной публикации. В те времена исследования Холокоста только зарождались, и историки были сосредоточены в основном на действиях и мотивах нацистских преступников. С тех пор фокус исследований расширился, и реакция еврейских женщин на нацистский геноцид стала важной областью изучения. В XXI веке вспыхнул всеобщий интерес к историям женщин, боровшихся с нацистским режимом и помогавших спасать его жертв. Рассказывая историю Янины, мы упоминаем подвиги других польских женщин, рисковавших своими жизнями, деятельность которых пересекалась с той, что вела героиня.

Также через графа Скжинского Янина получила должность в польском Главном опекунском совете, известном также по аббревиатуре ГОС. Немцы не позволяли ГОС оказывать поддержку всем гражданам Польши – только этническим полякам. В Люблине и окрестностях ГОС поддерживал сотни тысяч поляков, согнанных с их земель, лишившихся собственности и средств к существованию и выживавших на голодных пайках, либо согнанных в концлагеря и тюрьмы. Совет обеспечивал их крышей над головой, пищей, лекарствами и одеждой в основном благодаря жителям Люблина, которые и сами терпели лишения и голодали в результате политики, проводимой Германией. Их вклад позволял Янине кормить тысячи заключенных в Майданеке, доставляя тонны хлеба и сотни литров супа в лагерь на практически ежедневной основе. Ни в одном другом лагере подобной программы не существовало.

Вторая мировая война и Холокост породили множество вдохновляющих историй о бесстрашных и бескорыстных героях, сражавшихся с нацизмом и спасавших его жертв. Самые известные из этих историй происходили в Польше. Немецкому промышленнику Оскару Шиндлеру посвящены книга Томаса Кенилла и фильм Стивена Спилберга, повествующие о том, как он, рискуя собственной жизнью, потратил все состояние на спасение 1200 еврейских рабочих своих предприятий. Про семью смотрителя зоопарка, Яна и Антонину Забрински, спрятавших около трехсот евреев и польских бойцов Сопротивления на территории зоопарка, написана книга Дианы Акерман и снят фильм Ники Каро «Жена смотрителя зоопарка». Еще больше книг и фильмов посвящается польке Ирене Сендлер, социальному работнику, которая выносила еврейских детей из варшавского гетто и передавала в семьи и религиозные учреждения³. Книги и фильмы повествуют о невероятном мужестве и подвигах таких участников Сопротивления, как братья Бельские из воспоминаний Нехамы Тек и фильма Эдварда Цвика «Вызов», а из недавнего – о «девочках из гетто» в «Свете грядущих дней» Джуди Баталион.

История Янины уникальна. Она была еврейкой и спасала неевреев в эпицентре самой масштабной операции Холокоста по массовым убийствам. Она была свидетельницей начала «Операции Рейнхард» – кровавой депортации в лагерь смерти Белжец 30 тысяч люблинских евреев – и стала одной из первых поляков, увидевших ее апокалиптический конец с массовым расстрелом в Майданеке и двух других лагерях 42 тысяч заключенных. Пять раз в неделю она являлась в Майданек, где убивали и пытали ее соплеменников, зная, что и ее тоже ждут пытки и смерть, если эсэсовцы узнают о ее тайной деятельности или настоящей личности. Раз за разом она вступала с убийцами в переговоры, чтобы иметь возможность помогать их жертвам, и выходила победительницей: основываясь на военных архивах, можно утверждать, что она договорилась об освобождении из концлагерей минимум 9707 поляков – 4431 из Майданека. Еще большему количеству узников она спасла жизнь своими поставками продовольствия и лекарств. Невозможно сказать точно, сколько людей обязано жизнью усилиям Янины, но это наверняка пятизначное число.

Мемуары Янины – это сочетание рассказов о ее жизни в период Второй мировой войны и рассуждений о человеческой природе, которая стремится найти смысл в переживаемом опыте. Янина стала очевидицей проявлений всего самого плохого и самого хорошего в человеке. Она видела, как люди, участвовавшие в жесточайших преступлениях, совершали акты невероятной доброты и даже самопожертвования, и как люди, постоянно рисковавшие жизнью ради спасения других, оказывались эгоистами. Она понимала, что некоторые ее сограждане – включая даже тех, кто работал с ней плечом к плечу, принимал от нее помощь, зажигал свечи и молился за ее безопасность, – отказали бы ей в принадлежности к польскому народу, узнав о еврейском происхождении. Однако одним из главных личностных качеств Янины, которое красной нитью проходит через все ее повествование, является глубокое сочувствие людским слабостям, благодаря которому реалистичный взгляд на человеческую природу не мешал ей стремиться к спасению каждой жизни, которую она могла сохранить.

Янина была удивительно умной, прозорливой и изобретательной. Ее специальностью в математике являлась вероятность, и это явно помогло ей в момент, когда собственное выживание и успех зависели от оценки рисков, на которые она шла ежедневно. Однако в первую очередь ее действия основывались на не расчетах, а на простом математическом принципе: ценность одной жизни меньше, чем ценность нескольких, и ее жизнь, если она выживет, но не спасет других, не будет ценной вовсе.

Янина никогда не следовала стереотипам и не позволяла им ограничивать себя: занималась математикой, где главенствовали мужчины; была патриотом страны, которая дискриминировала ее и по половому, и по национальному признаку; будучи еврейкой, рисковала жизнью, чтобы спасать неевреев от нацистов во время Холокоста; и, не разделяя коммунистических ценностей, работала в коммунистическом правительстве, чтобы оказывать помощь соотечественникам в нужде.

Она заботилась обо всех людях, вне зависимости от их мизогинии, расизма или идеологии, и ценила собственную жизнь за то, что может в ней помогать другим. Ее история заслуживает того, чтобы быть рассказанной.

Мир нуждается в ней.

Глава 1
Ранее

Когда, приближаясь к концу жизни, доктор Джозефина Янина Мельберг решила записать воспоминания и размышления, заслуживавшие, по ее мнению, остаться потомкам, она не упомянула о своих первых тридцати пяти годах. Не рассказала она и о том, как после Второй мировой войны на государственной службе обеспечивала помощь согражданам, обездоленным и осиротевшим, а также ни словом не упомянула о последующих годах в США, где стала профессором математики. Воспоминания и уроки, которые подтолкнули и даже заставили ее написать мемуары, касаются исключительно периода, когда Вторая мировая война разрушила ее комфортную жизнь польской интеллектуалки еврейского происхождения и поставила на грань гибели от рук нацистских оккупантов, вторгшихся в Польшу. Тогда Янина сделала судьбоносный выбор: она проведет оставшиеся дни не в страхе и ложной надежде на бессмысленное выживание, а в дерзкой борьбе ради спасения других, прежде чем встретить осмысленную смерть. Это произошло, когда она превратилась в графиню Янину Суходольскую – женщину, чье имя осталось неизвестным для большинства спасенных ею, и женщину, которая до конца своих дней будет вспоминать тех, кого спасти не смогла.

Она родилась 1 мая 1905 года в обеспеченной еврейской семье и получила имя Пепи Спиннер⁴. Ее отец, Пинкас, был богатым землевладельцем, и в детстве девочку окружала элегантная роскошь⁵. Спиннеры прекрасно встроились в местное общество и не испытывали на себе открытого антисемитизма. Социально они входили в круги польской аристократии, владевшей соседними поместьями; их дети стали первыми товарищами Янины. Как и их богатые друзья, Янина со старшими сестрами, Хаей и Блюмой, получали домашнее образование – няни и репетиторы учили их манерам и давали знания, которые требовались девочкам в аристократических польских семьях.

Родной город Янины, Журавно, находился в Восточной Галиции – регионе, переходившем от одного государства к другому всю последнюю тысячу лет. Сегодня это часть Украины, но несколько столетий Галиция входила в состав Польши. В конце XVIII века Австрия, Пруссия и Россия разделили на части некогда мощную и влиятельную Речь Посполитую. Галиция досталась Австрии⁶.

Все три державы пытались заставить польское население ассимилироваться. Поляки, однако, не собирались отказываться от своей национальной идентичности, культуры и чаяний, хотя их восстания жестоко подавляли. В 1867 году Австрия в попытке сохранить свою многонациональную империю превратилась в конституционную монархию, Австро-Венгрию, и предоставила некоторую автономность другим этническим группам. Восточная Галиция со столицей во Львове стала центром польского национализма и культуры.

Янина свободно говорила на немецком – языке Австрии, изучала английский и русский и могла говорить на украинском с крестьянами, работавшими на отцовских полях. Скорее всего, она знала также идиш. Однако в основном она говорила на польском и французском со своими польскими друзьями из аристократической среды, впитывая их национальные чувства и поклонение польской культуре. Такая многонациональная среда дала ей базовые навыки, на которые она будет опираться, став взрослой, когда ее выживание и свобода будут зависеть от способности к притворству.

Когда Янине было девять, началась Первая мировая война, положившая конец ее счастливому детству и принесшая потери и трагедии. Восточная Галиция стала основным полем битвы между Российской империей и Центральными державами: Австро-Венгрией и Германией. В первые месяцы войны в 1914 году российские войска прошли через Восточную Галицию и конфисковали все имения, принадлежавшие евреям. В 1915 году Центральные державы изгнали русских, но те, отступая, угнали с собой тысячи землевладельцев и преуспевающих предпринимателей⁷. Среди них оказался отец Янины. В 1918 году семье сообщили, что он погиб.

Война возродила надежды и решимость поляков отвоевать свой суверенитет, особенно после вмешательства Соединенных Штатов. Программа президента Вудро Вильсона «Четырнадцать пунктов» включала создание независимого польского государства, куда должны были войти земли, где поляки составляли этническое большинство. Однако в Восточной Галиции большинство составляли украинцы. Когда осенью 1918 года Центральные державы готовились сдаваться, Восточная Галиция снова стала полем боя. Поляки и украинцы сражались друг с другом и одновременно с большевистской Красной армией. В пылу ультранационалистской и идеологической лихорадки солдаты с обеих сторон истребляли евреев. Более ста тысяч евреев погибло в конфликтах, последовавших за Первой мировой войной. По мнению некоторых историков, это число доходит до трехсот тысяч, и те погромы могли считаться предвестниками грядущего Холокоста⁸.

Когда в 1921 году бойня наконец прекратилась, восточная граница Польши охватила значительные территории с украинским, белорусским и литовским большинством, включая Восточную Галицию. Янина с матерью, Таубой, поселилась во Львове и стала одной из лучших учениц в частной подготовительной школе для девочек, продемонстрировав острый и пытливый ум и выдающиеся способности к математике. Она была амбициозна и мечтала о карьере, где сможет проявить свою интеллектуальную одаренность.

Со временем Янина поступила в Львовский университет имени Яна Казимежа, где училась у двух ведущих европейских математиков: Стефана Банаха и Гуго Штейнгауза. Банах был пионером в области функционального анализа, но Янину больше интересовали работы Штейнгауза по теории вероятности и математическому мышлению. Она окончила университет со степенью по точным наукам, что позволяло ей стать учителем математики. Однако девушка метила выше – поступить в аспирантуру, защитить диссертацию и преподавать в университете. Женщины в математике в те времена не приветствовались нигде в мире, включая Польшу. Только пять женщин получили ученую степень по математике в Польше до начала Второй мировой войны, и только одна из них – во Львове. Штейнгауз особенно критически относился к женщинам на высоких уровнях своей науки⁹.

Но Янина не позволила мизогинии помешать ей в достижении цели. Университет Яна Казимежа славился как место зарождения известного интеллектуального движения под названием «львовско-варшавская школа». Возглавляемый харизматичным философом Казимиром Твардовским, это был кружок преимущественно философов и математиков, которые рассматривали философию как отрасль, необходимую для понимания и развития любой науки, включая математику, которая связана с философией через логику. Твардовский брал к себе в аспиранты и женщин, и евреев; диссертации у него можно было писать и по другим наукам, не только по философии. Учась в аспирантуре под его руководством, Янина могла продолжать свои исследования в математике, одновременно участвуя в восхитительных и захватывающих дискуссиях на философских семинарах. Она подала заявку, и Твардовский принял ее¹⁰.

Янина получила степень доктора философии в феврале 1928 года¹¹. В своей диссертации под названием «Математическое мышление и традиционная логика» она демонстрировала, что принципов традиционной логики самих по себе недостаточно для математического мышления, которое должно основываться и на других источниках, особенно воображении и интуиции. В темные дни, которые ждали ее впереди, Янина будет применять логику, воображение и интуицию в отношении человеческого характера, для того чтобы противостоять врагам своей страны и спасать жизни ее граждан.

Янина получила возможность завоевать признание за свои работы, когда в мае 1928 года Польское философское общество во Львове пригласило ее выступить с лекцией. К сожалению, внезапная болезнь помешала ей, вынудив отменить выступление. К осени Янина достаточно поправилась, чтобы поехать в Париж, где ее ждал год обучения в Сорбонне. Затем она вернулась во Львов, где устроилась на работу преподавателем математики.

После возвращения она снова встретилась с другим студентом Твардовского, Генри (тогда Генриком) Мельбергом¹². Будучи всего на семь месяцев старше Янины, он получил диплом по французской филологии в 1924-м и докторскую степень по философии в 1926 году в Университете Яна Казимежа, а затем провел два года, обучаясь в Австрии, Германии и Сорбонне. Вернувшись во Львов в 1928-м, он смог устроиться только учителем французского в частную подготовительную школу, находившуюся в Люблине. Оплата там была мизерной, а сам город показался ему унылым болотом по сравнению со Львовом¹³. С помощью Твардовского он получил должность преподавателя языков в городе Станиславове (ныне Ивано-Франковск, Украина)¹⁴.

Когда Генри опять встретился с Яниной, то обнаружил, что серьезная двадцатилетняя девушка, с которой он познакомился в последний год аспирантуры, превратилась в очаровательную, элегантную и стильную женщину в самом расцвете. Теперь она представлялась Юзефой, по своему первому имени, которое казалось более польским и не таким детским, как Пепи. Генри счел ее очень хорошенькой: она была миниатюрная и стройная, с сине-зелеными глазами и роскошными темными волосами, обрамлявшими симпатичное личико. Он наслаждался сочетанием ее женственности с острым умом. Генри был напористым и любил играть ведущую роль в интеллектуальных дискуссиях, что иногда вызывало недовольство его коллег-мужчин. Янина же запросто могла перебить его или отстоять свою точку зрения, причем делала это с таким обезоруживающим юмором, что Генри не обижался, когда они расходились во мнениях, и порой даже принимал ее сторону. Как и он, Янина была просвещена во многих сферах, а не только в своей собственной, и они вели долгие оживленные беседы. Генри, очарованный, решил, что нашел себе интеллектуальную ровню. Янина оценила мужчину, способного прийти к такому заключению.

В 1933 году Янину постигла серьезная беда, заставившая ее страдать духом и телом. Точная ее природа неизвестна, хотя возможно, это было связано со смертью матери в том же году. Генри поддерживал Янину в ее тяжелый период, и их взаимная любовь росла. Они поженились 6 августа в родном городе Генри, Копычинцах, и поселились в Станиславове. Генри надеялся, что в новой обстановке и с его заботой Янина быстрее поправится. К лету 1934 года Янина восстановилась настолько, что смогла подать статью по преподаванию математики в сборник, который редактировал Твардовский, но ее физическое здоровье оставалось слабым. В мае 1935-го с помощью Твардовского Генри сумел устроить Янину на лечение в госпиталь во Львове. После двухнедельной госпитализации ее здоровье и силы начали восстанавливаться¹⁵.

Летом 1935 года у Янины и Генри появился еще один повод радоваться: Генри получил преподавательскую должность во Львове, и они могли вернуться в свой любимый город. Благодарить за это снова надо было Твардовского. Профессор поддерживал его изыскания по философии науки; он постарался, чтобы и другие во львовско-варшавской школе узнали о них. В 1934 году президент Польского философского общества во Львове – бывший студент Твардовского и знаменитый ученый Роман Ингарден – пригласил Генри выступить на заседании общества с лекцией о своих теориях¹⁶. На следующий год он опубликовал (на французском) свое первое эссе по каузальной природе времени. Даже те, кто ставил его теорию под вопрос, признавали блеск аргументации Генри. Львовский кружок львовско-варшавской школы хотел, чтобы Генри вошел в его ряды, и ему помогли найти работу в городе. Янина тоже получила должность – преподавателя математики в старшей школе для девочек¹⁷.

После переезда во Львов Янина с Генри сделали студийные фотографии. Янина на снимке выглядит бледной и худой – возможно, это последствия долгой болезни, – но демонстрирует тонкое чувство индивидуального стиля. Она не носила волосы короткими волнами, которые тогда были в моде, и никогда не стригла свои длинные густые кудри, спадавшие ниже пояса, когда она распускала их. В тот день она собрала волосы в тяжелый узел сбоку головы. Генри на снимке выглядит как серьезный ученый, с задумчивыми голубыми глазами и редеющими светлыми волосами, зачесанными со лба назад¹⁸.

Мельберги обосновались во Львове с комфортом. Помимо их преподавательских зарплат, Янина получала ежегодный доход от отцовского имения, а Генри, в качестве основного партнера, – от отцовской винокурни в Копычинцах¹⁹. Они сняли четырехкомнатную квартиру в богатом квартале близ университета и обставили ее в соответствии с изысканным вкусом Янины.

Однако атмосфера в городе сильно изменилась со времен их студенчества. Надежды и идеалы, которые поляки разделяли, когда боролись за суверенитет, померкли и раздробились, столкнувшись с проблемами самоуправления. Интеграция трех регионов, в которых больше столетия действовали другие юридические, социальные, политические и экономические системы и которые затем семь лет страдали от войны, оказалась трудной, противоречивой и очень медленной. В конце 1920-х, когда ситуация начала немного выправляться, грянула Великая депрессия.

Еще более тревожной была политическая поляризация, из-за которой страной становилось все тяжелее управлять. Независимая Польша начала свое существование как парламентская демократия, гарантировавшая права этнических меньшинств, составлявших более 30 % ее населения. Однако насчет того, кого считать «истинными» поляками, имелись значительные разногласия. Правое крыло – национальные демократы – считало, что этнические поляки должны пользоваться преимуществами, которые могут быть доступны членам других христианских этнических групп только при условии ассимиляции, а польских евреев вообще следует изгнать из страны. Этой позиции противостоял герой польского освободительного движения Йозеф Пилсудский, социалист, придерживавшийся мнения, что все жители польского государства должны считаться полноценными гражданами. Устав от нестабильности польской многопартийной системы, Пилсудский в 1926 году свергнул правительство, заменив его своим авторитарным режимом²⁰.

Экономические тяготы Великой депрессии усилили этнические распри и народные волнения. Организация украинских националистов (ОУН) начала кампанию террора против польских «оккупантов», в то время как национал-демократы и их фашистские ячейки устраивали бойкоты еврейским бизнесам и даже провоцировали погромы. В основном это происходило в Восточной Галиции. В родном городе Янины, Журавно, в ходе погрома в апреле 1937 года были разрушены еврейские лавки и дома, а горожан-евреев сильно избили²¹. С начала января 1938 года еврейских студентов в Университете Яна Казимежа вынуждали сидеть на задних скамьях в аудиториях, называя те «скамьями гетто»; многих избивали, а некоторых даже убивали²².

Польский режим ответил на растущее недовольство еще большим авторитаризмом, особенно после смерти Пилсудского в 1935 году. Он также начал сближаться с последователями национал-социалистов, используя их риторику. Был отменен закон о меньшинствах, наложено коллективное наказание на украинцев за атаки ОУН, а трем миллионам польских евреев предложили эмигрировать из страны²³. Вместе с памятью об этнических притеснениях в период после Первой мировой войны официальные репрессии в адрес меньшинств в Польше разожгли этническую ненависть, которой готовы были воспользоваться враги государства.

Среди потенциальных угроз для Польши особое место занимали ее крупнейшие соседи – Германия на западе и Советский Союз на востоке. Обе державы имели собственные интересы в регионе и стремились укрепить свои позиции на территориях, которые когда-то входили в состав их империй до Первой мировой войны. Несмотря на усилия Польши сохранить нейтралитет, обстановка оставалась напряженной, особенно после того, как Адольф Гитлер и его нацистская партия пришли к власти в Германии в 1933 году.

В марте 1938-го Гитлер начал кампанию территориальной экспансии, аннексировав Австрию. Далее он стер с карты мира Чехословакию, присоединив чешские земли к Рейху, а из Словакии сделав самоуправляемое государство-сателлит. К апрелю 1939 года никто не сомневался, что Гитлер избрал Польшу в качестве следующей жертвы нацистской Германии. Однако Британия и Франция пообещали прийти Польше на помощь в случае нападения Германии и летом 1939 года заключили союз с СССР, направленный на сдерживание германской агрессии. Польское руководство считало, что даже Гитлер не настолько безумен, чтобы рисковать войной на два фронта с главными противниками Германии в Европе со времен Первой мировой войны.

И тут 24 августа мир потрясла невероятная новость: нацистская Германия и Советский Союз, заклятые идеологические враги, подписали пакт о ненападении, согласившись не нападать друг на друга в следующие десять лет. Через два дня немецкие войска уже выдвинулись к польской границе²⁴.

И все равно в 1939 году у Янины и Генри были причины наслаждаться своим положением и с оптимизмом смотреть в будущее.

Интеллектуальные круги Львова приняли их с распростертыми объятиями. Оба были признанными членами львовско-варшавской школы, которая стала одной из ведущих европейских философских школ.

Янину приняли в Польское математическое общество, и она публиковала статьи в «Журнале символической логики»²⁵.

Генри готовился к постдиссертационной сертификации, дававшей право преподавать в университете. Его опубликованные работы привлекали внимание и пользовались уважением как польских, так и зарубежных философов. Он регулярно читал лекции в Философском обществе и Университете Яна Казимежа, а также выступал по радио с беседами о философии Твардовского. Однажды Янина присоединилась к нему в эфире на дискуссии по вопросу «Относительна ли правда?»²⁶.

У Генри и Янины сложился кружок друзей, евреев и неевреев, восхищавшихся блестящей супружеской парой и наслаждавшихся их теплотой и щедростью. Янина, ласковая и заботливая, легко заводила дружеские отношения с людьми разного происхождения и достатка.

Ничто в жизни не готовило Янину и Генри к тому, что их ожидало.

Глава 2
Начало конца

На рассвете 1 сентября 1939 года жители Львова услышали над головами гул немецких военных самолетов, а потом грохот разрывов бомб, падавших на их прекрасный город. Потрясенные, не веря своим ушам, Янина и Генри, как и многие другие в городе, не последовали официальным инструкциям спрятаться в подвале своего дома, поскольку были уверены, что польская воздушная оборона быстро положит конец бомбардировкам.

Однако два дня спустя немецкие самолеты продолжали сбрасывать бомбы, здания во Львове продолжали падать, и нарастающая паника погнала жителей в подвалы. Тем не менее они утешались радостными новостями: Франция и Британия объявили Германии войну. Конечно, думали поляки, немцев вот-вот заставят отвести войска и признать поражение.

Затем, спустя неделю, с запада начали появляться беженцы – сначала тонкий ручеек, а потом целая река, которая наводнила все городские улицы, насколько хватало глаз. Поезда уже не ходили, а автомобили были только у богачей, поэтому беженцы прибывали преимущественно пешком, на велосипедах или на телегах, с запряженными в них лошадьми и коровами. Они дрожали в ужасе и панике от германского блицкрига, когда их согнали с места, а по пути бомбили и обстреливали с воздуха. С беженцами пришли и слухи о том, что польские войска отступают, а правительство бежало из страны.

Янина и Генри прятались в душном подвале своего дома вместе с другими его жителями. Долгие дни и ночи они мучились от невыносимой скуки, перемежаемой моментами страха, когда все прислушивались к свисту бомб и визгу артиллерийских снарядов и задерживали дыхание, когда здание содрогалось от взрывов, гремевших совсем рядом. И все равно люди цеплялись за уверения польского руководства в том, что польская армия превосходит германский вермахт и отступление польских войск – это стратегический маневр²⁷.

Семнадцатого сентября, когда немецкие войска подошли ко Львову, в городе распространилась новость о вступлении советских войск на территорию Польши. Многие горожане сначала восприняли это как возможный знак помощи против немецкого наступления. Однако вскоре стало ясно, что Советский Союз действовал в соответствии с ранее достигнутыми договоренностями с Германией, которые предусматривали изменение границ в Восточной Европе.

Янина с Генри спустились в бомбоубежище в подвале как гордые граждане Польши, а когда 22 сентября бомбардировки и обстрелы наконец прекратились, вышли оттуда подданными СССР. По секретному соглашению с немцами Советы присоединили польские провинции к востоку от реки Буг, включая Восточную Галицию. Оставшиеся территории Польши переходили к нацистской Германии, которая аннексировала польские западные и северные провинции в Третий рейх, а оставшуюся часть – примерно четверть довоенной Польши – превращала в Генерал-губернаторство, то есть, по сути, в колонию, управляемую германской администрацией в пользу метрополии.

В условиях слома прежней власти жизнь стала неспокойной, участились случаи грабежей и нападений. Украинские крестьяне, вдохновленные обещаниями перемен, начали захватывать земли и имущество, расхищая поместья и лавки и нападая на их владельцев, многие из которых были убиты. Большинство жертв являлось этническими поляками, далее следовали евреи²⁸.

Во Львове Янина и Генри оказались в непростой ситуации. После смены власти в городе началась путаница с квартирами – приезжавшим военным нужно было жилье, и многие семьи сталкивались с переселением или подселением²⁹. Вскоре двое красноармейских офицеров постучались в двери Янины и Генри. Янина в тот момент была дома одна.

Поздоровавшись с офицерами на русском, Янина любезно провела их по комнатам, надеясь, что им позволят остаться хотя бы в одной. Офицеры с удивлением разглядывали стеллажи, заставленные книгами от пола до потолка.

– Зачем вам столько книг? – спросил один из них Янину.

– Мы с мужем – профессора, они нам нужны для работы, – ответила она.

Другой офицер, глянув на книгу на рабочем столе, заметил, что фамилия автора совпадает с табличкой на двери в квартиру.

– Это ваш родственник? – спросил он.

– Это мой муж.

– Значит, ваш муж не только профессор, но еще и писатель и вы оба преподаете?

Янина подтвердила его выводы. К ее изумлению, двое офицеров поблагодарили ее за показ и ушли.

Оказалось, что при советском режиме преподаватели пользовались особым статусом и каждому позволялось иметь по две комнаты³⁰. Поэтому Янина и Генри смогли остаться вдвоем в своей квартире. А вот жильцам этажом ниже пришлось принять у себя четверых офицеров с семьями.

Но чтобы сохранить квартиру, Мельбергам надо было подтвердить свой статус преподавателей. Советы строго наблюдали за персоналом и программами в учебных заведениях, чтобы обеспечить идеологическую чистоту образования. Украинский, русский и идиш сменили польский и иврит в начальных и средних школах. В Львовском университете, переименованном в Университет Ивана Франко, в честь украинского писателя XIX века, языком обучения стал украинский, и многих польских и еврейских профессоров уволили. На философском факультете теперь полагалось преподавать марксистский материализм, а не неортодоксальные воззрения львовско-варшавской школы³¹.

Как дочь землевладельца, Янина считалась классовым врагом, а деятельность Мельбергов в львовско-варшавской школе могла лишить их права на преподавание. Официально регистрируясь у новых властей, Янина указала, что ее отец был простым счетоводом в польском поместье. Они с Генри представились школьными учителями: она – математики, а он – иностранных языков. Их предметы не считались идеологически подозрительными, и, поскольку Янина могла преподавать на украинском, а французский, которому учил Генри, считался необязательным, им дали разрешение продолжать работу.

Двадцать второго октября Янине и Генри пришлось проголосовать за то, что и так решили за них: что Восточная Галиция должна объединиться с Украинской Советской Социалистической Республикой. Каждый житель Восточной Галиции обязан был отдать свой голос. Тех, кто не являлся на участок для голосования, разыскивали и доставляли туда либо приносили урны для бюллетеней прямо домой. Подходя к урне, Янина, как и остальные голосующие, должна была показать, как заполнила бюллетень.

Результаты голосования были предсказуемыми: 90,83 % проголосовали за присоединение Галиции к Украине³².

Голод и нужда охватили Львов. После смены власти частные предприятия и банки были закрыты или переданы государству, а польскую валюту заменил рубль. Люди старались устроиться на работу, но вакансий почти не было, и многие остались без дохода. Еды тоже не хватало, и к началу необыкновенно суровой зимы 1939/40-го угля для отопления было не достать. Даже черный рынок не выручал, а цены взлетели так, что зарплата не позволяла ничего купить. Каждый день начинался с поисков еды и самых необходимых вещей. В государственных магазинах ассортимент был таким скудным, что в витрине просто вывешивали объявление о том, что можно сегодня купить. Люди часами стояли в очередях, зачастую по ночам, в слабой надежде, что, когда очередь дойдет до них, на прилавке останется хоть что-нибудь.

Мельберги поселили у себя коллегу Генри, и двое мужчин вместе отправлялись на поиски пропитания. Закутавшись в свою самую теплую одежду, они выходили из дому затемно, прихватив с собой авоськи. Однажды ранним утром они увидели открытый магазин, в витрине которого стояли банки с жидким концентратом эрзац-чая. В восторге от перспективы поразить Янину этим редким деликатесом, мужчины купили две банки. Остаток охоты оказался не менее успешным, так как им удалось раздобыть полфунта конины, простояв в очереди всего шесть часов.

Вернувшись домой, они с заговорщицкими улыбками предложили Янине согреться ароматным горячим чаем.

В ответ на ее изумленный взгляд мужчины, торжествуя, развязали рюкзаки и обнаружили, что стеклянные банки с концентратом промерзли и раскололись, пока они стояли в очереди за мясом. Чтобы утешить добытчиков, Янина предложила вместо чая растворить в кипятке по щепотке лимонной кислоты. В суровые времена изобретательность и воображение были необходимы, чтобы справляться с обстоятельствами.

В то время жизнь во Львове была наполнена тревогой и неопределенностью. Многие жили в ожидании перемен и старались надеяться на лучшее, веря, что трудности этого периода не навсегда. Янина и Генри, как и многие поляки, хранили уверенность, что для их страны еще не все потеряно и рано или поздно времена изменятся.

Глава 3
Террор во Львове

С криками ужаса молодые женщины бежали по улицам Львова. Их ловили, срывали с них одежду и избивали. Мужчин волокли по мостовой и били камнями. Сотни людей гибли в кровавой лихорадке. Это были евреи, и их убивали собственные соседи. Было 30 июня 1941 года; немецкие войска только что взяли город.

Украинские националисты, воспользовавшись сменой власти, начали мстить за годы прежних обид, подогреваемые ненавистью и националистическими лозунгами. Козлом отпущения стали евреи, которых националисты и украинские полицаи объявили виновниками всех бед. Местные коллаборационисты жестоко расправлялись с мирным населением при попустительстве немецких оккупационных властей. Бойня продолжалась два дня, пока 2 июля немецкие военные власти не вмешались и не восстановили порядок. К тому времени более тысячи (по некоторым подсчетам, до четырех тысяч) евреев были убиты³³.

Затем в город прибыло подразделение одной из эсэсовских айнзацгрупп. Это были знаменитые эскадроны смерти из германской полиции безопасности и СД, обеспечивавшей безопасность за линией фронта во время военных операций. Полиция безопасности, состоявшая из гестапо и криминальной полиции, являлась государственным органом, в то время как СД (Sicherheitsdienst) была разведывательной службой СС (Schutzstaffel), вооруженным отрядом безопасности нацистской партии, но они объединились под общим командованием в начале Второй мировой войны. Одной из задач айнзацгрупп на захваченных советских территориях была ликвидация «юдо-большевизма» (так нацисты называли коммунизм) путем массовых казней коммунистов, интеллигенции и, прежде всего, евреев³⁴.

Янина и Генри не увидели первых украинских погромов, поскольку квартал близ университета, где они жили, был преимущественно нееврейским. Однако спустя двое суток после прибытия в город айнзацкоманды ее представители ворвались в квартиры двух десятков ведущих университетских профессоров, преимущественно поляков. Немцы арестовывали не только преподавателей, но и членов их семей, и даже прислугу. К концу следующего дня практически все были мертвы – расстреляны в массовых могилах на холмах над городом³⁵. Среди жертв были трое математиков, которых Янина знала и искренне уважала.

Убийства евреев тоже продолжались, хотя под руководством СС украинские полицаи проводили их более упорядоченно и организованно. Со 2 по 5 июля полицаи сгоняли всех еврейских мужчин на стадион, где их избивали и пытали. Далее евреев строем провели до леса на окраине города, где, при помощи украинцев, эсэсовцы их расстреляли. Айнзацкоманда не вела точных подсчетов числа жертв, но предположительно их было от 2500 до 3000 человек³⁶.

Вермахт – германские вооруженные силы – установил во Львове военное правление, переименовав его в Лемберг. На все значимые посты комендант города назначил этнических украинцев. Хотя по нацистской идеологии все славяне, включая украинцев, считались людьми низшего сорта, немцы умели играть на этнических противоречиях. Вермахт организовал вооруженные отряды ОУН, которые прошли по Восточной Галиции вместе с немецкими войсками. При поддержке немцев украинские националисты призывали своих соотечественников захватывать города и деревни и мстить своим врагам, особенно евреям и полякам. Но, несмотря на ожидания ОУН, нацистское правительство в Германии не собиралось давать украинцам независимость. После того как ОУН попыталась провозгласить украинскую государственность во Львове, ее лидеры немедленно оказались в концентрационном лагере Заксенхаузен³⁷.

Один из первых указов военной администрации гласил, что все евреи в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет должны носить нарукавную повязку со звездой Давида. Для СС и украинских полицаев это упрощало задачу поиска жертв³⁸. Янина с грустью смотрела, как ее друзья, состоявшие в смешанных браках, метались между двух огней. Некоторые разводились, чтобы супруг-нееврей мог забрать себе детей в надежде спасти их. Некоторые матери-нееврейки шли на то, чтобы их дети были объявлены незаконнорожденными, поскольку лучше было считаться бастардом, чем иметь отца-еврея. Были у Янины и друзья, которые всю жизнь исповедовали христианство, но по немецким меркам все равно считались евреями. Они могли скрыть свое происхождение от немцев, но не от украинцев. Профессор польской литературы, которого Янина и Генри знали как убежденного католика – его родители перешли в христианство и крестили его при рождении, – после требования носить нарукавную повязку покончил с собой, перерезав вены.

Супруги Мельберг надели повязки и в полной мере испытали на себе гнет нацистских преследований. Новая администрация запрещала евреям владеть радиоприемниками. Когда Янина пошла на приемный пункт, чтобы отдать свой, то обнаружила там длинную очередь других евреев, стоявших на безжалостной июльской жаре. Спустя несколько часов двое вооруженных украинских полицаев провели мимо очереди группу юношей. Внезапно Янина услышала рядом отчаянный женский крик:

– Это мой сын! Они уводят моего сына!

Женщина, стоявшая за ней с радиоприемником в руках, бросила его и побежала за группой. Один из полицаев грубо ее оттолкнул, но она продолжала бежать, моля отпустить ее сына. Тогда другой украинский полицай схватил ее и стал бить головой о бордюр тротуара, пока она не умерла. Тогда он еще несколько раз пнул мертвое тело и вернулся к своей группе. Янина ничего не могла поделать; она так и стояла в очереди, медленно двигавшейся мимо окровавленного трупа. Подобные сцены в городе уже стали привычными.

Двадцать пятого июля украинские полицаи учинили во Львове новый двухдневный погром. Они являлись к богатым евреям, выволакивали их на улицы, избивали, а потом уводили на расстрел³⁹. На этот раз они пришли и в квартал, где жили Генри и Янина. Янина поняла, что опасность близко, когда, выглянув в окно на шум с улицы, увидела украинцев, тащивших по проезжей части еврея – хозяина соседнего дома. Тот упал на колени перед одним из полицаев, в котором Янина узнала дворника из их квартала. Хозяин дома умолял дворника пощадить его, а тот рявкнул:

– Нет! При большевиках ты заявил, что я тебя обокрал. Теперь моя очередь над тобой поглумиться. Я и пальцем не пошевелю, чтобы выручить такую крысу, как ты!

Янина была потрясена. Зачастую, когда дворник подметал улицу, она останавливалась поговорить с ним и обязательно спрашивала, как поживают его дети, которыми он очень гордился. Когда однажды она узнала, что один из детей серьезно болен, то договорилась о лечении для него. Она не могла представить, как любящий отец и дружелюбный сосед, которого они знали, вдруг превратился в злобного и бессердечного полицая, обрекавшего другое человеческое существо на жестокую смерть.

На следующий день к дому Янины и Генри подъехал грузовик, и из него снова вылезли полицаи. Янина увидела, как они заходят в подъезд, и, думая, что они будут искать мужчин-евреев, настояла на том, чтобы Генри спрятался. Сама она решила притвориться гостьей семьи. Когда в двери постучали, Янина открыла – и увидела среди прочих того самого дворника. С трудом подавляя страх, она сказала, что гостит у Мельбергов, а тех сейчас нет дома. Тогда дворник заговорил:

– Это правда. Я видел, как они недавно уходили.

Группа двинулась дальше.

Янина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь осмыслить то, что произошло у нее на глазах. Мужчина, ответственный за смерть как минимум одного еврея, только что спас жизни двух других – с немалым риском для самого себя. Два эти поступка казались несовместимыми, однако их совершил один и тот же человек. В следующие три года она станет свидетельницей многих человеческих проявлений, логически несовместимых друг с другом, и этот опыт повлияет на то, как Янина будет оценивать риски, на которые пойдет, чтобы спасать жизни других.

К концу погромов 27 июля украинские полицаи убили во Львове больше тысячи человек. Комендант города наложил на еврейское население штраф в два миллиона рублей – в наказание за «провокации» в адрес украинцев⁴⁰.

Все стало еще хуже 1 августа, когда Восточная Галиция была включена в состав Генерал-губернаторства, части оккупированной нацистами Польши, которую Германия не аннексировала в 1939-м. Там управляло нацистское гражданское руководство, беззастенчиво эксплуатировавшее ресурсы и население и в процессе наживавшееся на них. Там оказались многие из наиболее коррумпированных и жестоких ветеранов нацистского правления, отчего Восточная Галиция получила прозвище «Скандалиция» (Skandalizien). Первый губернатор настолько много позволял себе даже по нацистским стандартам, что его отозвали, судили и казнили в 1942 году⁴¹.

Новая гражданская администрация изгнала евреев с рабочих мест, из школ и из публичных пространств. Все евреи в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет подлежали принудительным работам. Представители власти инспектировали жилища евреев, описывали мебель, конфисковывали все, что казалось им ценным, и выселяли хозяев⁴². На жителей города сыпался бесконечный поток приказов и постановлений, и Янина никогда не знала, остается ли то, что было законным вчера, таким же законным сегодня.

Новая администрация Львова немедленно наложила дополнительные штрафы на еврейское сообщество. У Янины и Генри не было денег, чтобы внести свою часть, и поэтому, как тысячи других евреев в городе, Янина пошла на площадь Святой Марии в центре Старого города, чтобы продать свои последние ценности: кольцо и сувенирную перьевую ручку с колпачком из 22-каратного золота. Площадь была одной из красивейших в городе, но сейчас выглядела местом из ночных кошмаров. На страшной жаре там толкались люди – отчаявшиеся мужчины и женщины, пытавшиеся продать свою скудную собственность, – и между ними расхаживали немецкие солдаты, офицеры и эсэсовцы с плотоядными ухмылками. Некоторые как будто специализировались на особом виде товаров: так, Янина увидела человека, все пальцы которого были унизаны обручальными кольцами, и еще одного, у которого были задраны рукава, а на запястьях красовались браслеты.

Янина узнала в толпе приятельницу, жену профессора, пытавшуюся продать какие-то украшения, и встала рядом с ней. К ним подошел немец, заинтересовавшийся товарами Янины, и спросил их цену, а потом предложил половину названной суммы. Гражданские столпились вокруг, наблюдая за торгом. Один из них обратился к Янине на немецком:

– Не продавайте ему. Одна ручка строит втрое дороже.

Немец презрительно хмыкнул и отошел. И тут эсэсовец просто выхватил ручку у Янины и замешался в толпе. Гражданский, советовавший ей не продавать, бросил Янине под ноги несколько злотых и быстро последовал за эсэсовцем. Так, узнала Янина, велись дела на площади Святой Марии.

Голод стал постоянным спутником Янины и Генри. Пайки, которые им полагались, составляли всего 8 % от калорийности взрослого рациона, а покупать можно было лишь немногие разрешенные товары – если те имелись в продаже, – на единственном рынке, с 12 до 16 часов. Но и там евреи подвергались риску нападения немцев или украинцев, которые могли ограбить их или забрать на принудительные работы, откуда многие не возвращались.

К тяготам повседневной жизни добавился еще и тиф, эпидемия которого разразилась в сентябре, после возвращения украинских солдат из немецких лагерей для военнопленных. Голодающие евреи жили в перенаселенных кварталах, что способствовало распространению инфекции. Это добавило немцам желания поскорее «решить еврейский вопрос» в Галиции. В регионе жило больше полумиллиона евреев, и больше ста тысяч из них во Львове. Нацистские власти решили полностью изолировать евреев от остального населения, заперев их в гетто. Не всех, конечно, – сначала надо было провести «выбраковку»⁴³.

В начале октября Янина стала замечать грузовики, полные евреев, отправлявшиеся на Пяскову гору (Песочную гору) в окрестностях города. По ночам оттуда доносились пулеметные очереди. Однажды она наткнулась на подругу из школы, польку, и сразу обратила внимание на ее изможденный вид. Женщина объяснила, что сбежала из своего дома на Пясковой горе, потому что он находился в паре сотен метров от места казней. Она до сих пор не могла спать, потому что крики и стрельба, которые она там слышала, преследовали ее по ночам.

Облавы на евреев происходили все чаще – под предлогом сбора на принудительные работы. Иногда это оказывалось правдой, но пулеметные очереди с холмов продолжали раздаваться, и домой возвращались не все. Для Янины, как и для других евреев во Львове, каждый день превращался в оценку рисков: можно ли сходить на рынок, навестить знакомых или лучше остаться дома, хотя и оттуда их с Генри могут забрать и обречь на непосильный труд или смерть. Во Львове для евреев больше не было безопасного места.

Люди пробовали разные стратегии, чтобы избежать облав. Однажды Янина пошла навещать молодую пару, которую знала по университету, и была удивлена, когда ей открыла двери седоволосая женщина. Присмотревшись внимательнее, она узнала в ней свою подругу. Та покрасила волосы, потому что ей надо было ходить на рынок и стоять в очередях, и она боялась, что ее, как молодую и трудоспособную, угонят на работы. Некоторое время уловка работала, но однажды она вышла из дома и не вернулась. В тот день эсэсовцы отлавливали пожилых женщин – и, очевидно, не для принудительных работ.

Как и все евреи, которых еще не схватили, Янина пристально следила за грузовиками, на которых разъезжали эсэсовцы и их украинские приспешники. Однажды, выглянув из окна своей квартиры рано утром, она увидела, как такой грузовик подъехал к зданию напротив и оттуда вылезли украинские полицаи, крича, что забирают всех жителей дома на работы. Там в одном из подъездов жил молодой еврейский юрист, инвалид, с молодой женой. Украинцы сочли его непригодным для работы, но забрали его жену. Мужчина уверил себя, что она вернется, – ведь если бы евреев увозили на расстрел, то забрали бы его. В пять часов вчера Янина выглянула опять – мужчина так и стоял у входа в здание, ожидая возвращения жены. В восемь тоже, тяжело опираясь на трость. Утром он по-прежнему был там, но уже не ждал, а горько плакал, привалившись к дверному косяку. Никто не мог заставить его уйти с улицы, поэтому соседи вызвали его родителей, которые пришли и увели сына.

А потом, однажды ночью, в три часа, страх постучался в двери Янины и Генри. Они бросились спешно одеваться; стук становился все громче. Дрожа от страха, Янина открыла. Украинские полицаи протиснулись мимо нее в квартиру и схватили Генри.

– Мы его уводим на работу, – объявили они.

Янина стала уговаривать их на украинском:

– Он учитель, он не годится для физического труда.

Однако они утащили Генри с собой, полураздетого. Янина последовала за ними, исполненная отчаяния и готовая разделить участь мужа. Но когда она попыталась войти в полицейский участок, полицай ее оттолкнул.

– Куда торопишься, – бросил он, – не понимаешь разве, что с ним будет?

Это подтвердило ее худшие опасения, и Янина преисполнилась отчаянной решимости. Она посмотрела полицаю в глаза и осталась стоять на месте. Разъяренный, он крикнул:

– А ну выйти отсюда! – и ударил ее в лицо прикладом винтовки.

Немецкий офицер, входивший в здание, увидел это. Он подхватил Янину и посоветовал ей уйти, но она отказывалась подчиняться. Кажется, это произвело на него впечатление. Пообещав разузнать, что будет с Генри, если она покинет участок, он, наконец, убедил ее отойти на другую сторону улицы. Спустя полчаса офицер вернулся.

– Я договорился, чтобы его ссадили с грузовика, и отправил его в военную пекарню, печь хлеб. Теперь можете идти домой.

Но у Янины, оглушенной ударом в голову, не было сил уйти; к тому же она не поверила словам офицера. Вскоре она увидела, как отъезжает грузовик с другими еврейскими мужчинами, направлявшийся на Пяскову гору. И тут Генри появился в дверях участка в сопровождении двух немецких солдат. Они развернулись и пошли в другую сторону, к пекарне вермахта. Другой солдат подошел и сказал ей, что Генри вернется в шесть часов вечера.

Она все равно так и стояла перед участком. В шесть часов Янина разрыдалась от облегчения, увидев Генри, идущего к ней. Самое удивительное – он нес целый батон белого хлеба, которого они не ели уже много месяцев. Вернувшись в квартиру, Янина обработала мужу ожоги на груди и руках, которые он получил, работая без рубашки в пекарне – его поставили вытаскивать из печи хлеб. Тем не менее, поедая доставшийся им батон, они едва не плакали от благодарности. Эта ирония не ускользнула от Янины, которая заметила:

– Если кто-то тебя годами избивает, а потом вдруг прекращает и подает стакан воды, то сразу кажется чуть ли не богом милосердия, да ведь?

Глава 4
Превращение

Два маленьких чемодана с самыми необходимыми вещами стояли в дверях, готовые к тому, чтобы Янина и Генри отправились с ними в поездку. Было 7 декабря 1941 года, и супруги Мельберг понимали, что им необходимо покинуть Львов. Около 120 000 оставшихся в городе евреев получили 8 ноября приказ переехать в гетто до 15 декабря. Рассказы о том, что там творится, наводили ужас, и даже не из-за страшной перенаселенности и болезней. Чтобы оказаться в гетто, евреям надо было пройти через двое ворот под железнодорожными мостами. Пока они шли там, неся те скудные пожитки, которые им разрешено было взять с собой, немецкие и украинские полицейские обыскивали их, грабили и избивали. Мужчин и женщин, которые выглядели совсем слабыми и больными, хватали и бросали в тюрьму. Тюрьма была переполнена, ближайшие улицы перекрыты, и по ним день и ночь сновали грузовики, отправлявшиеся за город, – они выезжали полными, а возвращались пустыми. С холмов доносился звук непрестанной пулеметной очереди⁴⁴.

Даже если они переживут переход в гетто, Янина и Генри знали, что их там ждет. До евреев Галиции доходили новости, что евреи тысячами погибают от голода и болезней в других гетто, учрежденных ранее на оккупированных польских территориях. В одной Варшаве умирало от 4000 до 5500 человек в месяц⁴⁵. Янина и Генри не обладали ни привычкой к физическому труду, ни связями, которые могли обеспечить им рабочую карточку, а с ней и более питательный рацион, а может, даже половину комнаты, чтобы в ней жить, а еще важнее – защиту от массовых расстрелов. Ведь нелогично было бы ожидать, что немцы перестанут убивать евреев, когда сгонят их всех в гетто, где для поиска жертв не придется прикладывать усилий. Янина и Генри следовали обыкновенной логике: пойти в гетто – означает пойти на смерть.

Они решили присоединиться к семье Генри в Копычинцах, где гетто еще не было, и отец Генри отправил за ними телегу с лошадью. Когда та прибыла, они открыли двери и в изумлении замерли: на пороге стоял неожиданный гость. Это был граф Анджей Скжинский, старый друг семьи Янины. Он сел на первый гражданский поезд, которому позволили пересечь Галицию, чтобы найти Янину и предложить им с мужем поехать с ним в Люблин. Скжинский обещал, что обеспечит им поддельные паспорта, жилье и работу.

Янина и Генри взвесили все за и против и решили, что предложение графа сулит больше шансов на долговременную перспективу. Но только если они смогут добраться до Люблина. Галицийским евреям не дозволялось выезжать за пределы области без официального разрешения, которого Янина и Генри получить не могли. Это означало, что им придется путешествовать без нарукавной повязки со звездой Давида и без бумаг, в которых указано, что они евреи, – и то и другое было серьезным нарушением, грозившим арестом и смертью, если их поймают. Однако граф Скжинский был уверен, что в его компании они безопасно доберутся до Люблина.

Утром 8 декабря Янина и Генри смотрели в окно и молча прощались со своим любимым городом, пока поезд выезжал с вокзала Львова. Янина помнила, что это день католического праздника – Святого Непорочного Зачатия – и представляла себе былые шествия, торжества и фейерверки. Люблин находится примерно в двухстах километрах к северо-западу от Львова, но когда строились железные дороги, Львов относился к Австро-Венгрии, а Люблин – к Российской империи. Поэтому дорога была кружная, и требовалось сделать несколько пересадок. Поезда ходили без расписания, гражданских лиц безжалостно ссаживали с транспортов вермахта, подвозивших солдат и припасы на Восточный фронт. Путешествие могло продлиться несколько дней.

В вагоне было темно и холодно. Янина и ее спутники час за часом тряслись на жестких деревянных скамьях. Время от времени поезд останавливался, и немецкий офицер заходил туда с фонариком для проверки. Каждый раз Янина замечала юношу, который прятался в густой тени в углу, скрывая свое бледное лицо от немца. Она догадывалась, что он тоже еврей.

За двадцать четыре часа они проехали немногим больше восьмидесяти километров – до Пшемысля, где должны были сделать пересадку. Узнав о том, что ждать поезда надо около десяти часов, Скжински и Генри отправились поискать пропитание, а Янина осталась в холодном темном здании вокзала с двумя чемоданами. Спустя некоторое время она заметила фонарик, подпрыгивавший в темноте, – он направлялся к ней. Ее охватила паника. Немецкая полиция досматривала всех пассажиров и проверяла документы.

Янина стояла в углу, и бежать ей было некуда. Как она объяснит отсутствие бумаг? Парализованная страхом и отчаянием, она ничего не могла придумать. Похоже, ее везению настал конец. Она порадовалась, что Генри и графа не поймают, и сразу огорчилась, подумав, какое горе их ждет. Когда двое полицейских наставили на нее фонарик, она решила с достоинством встретить судьбу.

– Что у вас в чемоданах? – спросил один из них.

Не отвечая, она наклонилась и стала расстегивать замки, но руки у нее дрожали от холода и волнения, а также от ожидания того, что у нее сейчас попросят документы. Другой полицейский посветил фонариком ей в лицо и сказал:

– Не похожа на контрабандистку. Ну ее, идем дальше.

И они перешли к следующему пассажиру. Янина медленно выпрямилась и смотрела им вслед, пока Генри и граф не вернулись.

После еще одних суток пути они прибыли в Дембицу – по-прежнему в двухстах километрах от пункта их назначения, – где надо было ждать еще один поезд. Они отчаянно устали, но германские бомбы разрушили большую часть города в 1939 году, и там не было ни одной гостиницы. Граф Скжинский нашел железнодорожного рабочего, который отвел их в дом с голыми койками. Все, кроме одной, были заняты польскими беженцами. Мужчины настояли, чтобы Янина заняла свободную койку, а сами расстелили на полу пальто графа и легли там.

Они проснулись от оглушительных криков «Raus, Alle!». В темноте Янина услышала стоны людей и детский плач. Их всех выгнали на улицу, где выяснилось, что это не арест – просто пьяный немецкий солдат ищет удобное место, чтобы проспаться, и не хочет делить помещение с «польскими свиньями». Янине со спутниками ничего не оставалось, кроме как вернуться на железнодорожную станцию.

Через три дня и три ночи они прибыли в Люблин. Надеясь побыстрее выбраться с вокзала, мужчины пошли за багажом, а Янина отправилась искать такси. Ей удалось нанять телегу, и она принялась с возрастающим беспокойством ждать и высматривать Генри и графа в толпе. Крестьянин на телеге жаловался на простой. Наконец около часа спустя она увидела графа Скжинского. Он был один.

– Мы с вами едем домой, – сказал он, взяв Янину за руку. – Генри задержала немецкая полиция, он приедет позднее.

Янина вырвала руку и бегом бросилась в здание вокзала. Там она увидела Генри – на него кричал немецкий офицер, утверждавший, что вывоз любого багажа из Галиции строго запрещен. Генри стоял бледный, как мел. В любой момент немец мог потребовать у него документы. Янина кинулась в бой.

– Что вам надо от моего мужа? – спросила она на немецком, закрывая собой Генри и разъяренно глядя на немца.

Изумленный ее решимостью и бесстрашием, офицер сбавил тон:

– Он нарушил строгие правила насчет багажа.

– Он не мог этого сделать, – парировала Янина, – потому что, когда мы выезжали из Львова, таких правил не было.

Офицер сделал шаг назад и раздраженно сказал:

– Все равно надо заплатить штраф.

Янина понимала, что если они согласятся заплатить штраф, то придется показать документы, чтобы его зарегистрировать.

– Мы не будем ничего платить, – отрезала она, – потому что нет таких правил, и если вы сейчас позвоните во Львов, вам это подтвердят.

Взбешенный офицер рявкнул, чтобы они убирались, добавив: «И больше мне не попадайтесь!»

Стараясь не показывать облегчения, Янина и Генри вышли из здания вокзала с двумя своими чемоданами. «Никогда еще приказ, выкрикнутый грубым голосом, не звучал так сладко», – думала Янина.

Десятилетия спустя она будет размышлять над уроком, который извлекла из той встречи и который вспоминала всякий раз, когда спасала чужие жизни в последующие годы:

Что делать со своим страхом и дрожью при встрече с разъяренным врагом? Спрятать его глубоко в своем сердце и не позволять ему вырваться на поверхность, чтобы не дрогнул ни один мускул на лице, в руках или ногах; надо внутренне собраться и внешне показать свою уверенность – притвориться. Нельзя поощрять их, нельзя, чтобы они почуяли кровь. Собранность и холодность в их глазах символизируют власть, а перед лицом власти они, скорее всего, отступят.

Тремя днями раньше Пепи Мельберг выехала из Львова в Люблин. Но вместо нее туда прибыла графиня Янина Суходольская.

Глава 5
Уродливая утопия

После выматывающего трехдневного путешествия Янина и Генри мечтали поесть, выспаться и отогреть свои промерзшие кости. Лошадь отвезла их на улицу Нарутовица, 22, где граф Скжинский подыскал для них жилье. Это было элегантное неоклассическое здание с магазинами на первом этаже и четырьмя этажами жилых апартаментов, украшенных коваными балкончиками⁴⁶. Пройдя между двумя закопченными кариатидами, поддерживавшими арку на входе, они позвонили в звонок на массивных резных дверях. Открыл консьерж, сопроводивший их во внутренний дворик, откуда можно было подняться в квартиры. Следуя за ним по неосвещенной лестнице, Янина обратила внимание, что внутри дома ничуть не теплей, чем на улице.

Консьерж проводил их до лестничной клетки, где ждала пожилая дама; она приветствовала путешественников на французском. Хозяйки квартиры нет дома, объяснила дама, но она покажет Мельбергам комнату, где им предстоит жить. Она отвела их в огромный зал, похожий на бальный, с высокими потолками и пятью французскими окнами, открывавшимися на балкончики. Янина подумала, что это идеальное помещение для концертов камерной музыки, которую будут слушать элегантно одетые леди и джентльмены, сидя на раззолоченной мебели. Сейчас зал был скупо обставлен, и от стены до стены там тянулись веревки с выстиранным бельем. Пока Генри ставил чемоданы в угол, предназначавшийся им, Янина потрогала белье на одной из веревок, и поняла, что оно промерзло насквозь. Как она и опасалась, в комнате стоял ледяной холод.

И тут появилась хозяйка – извинившись на французском, что не смогла встретить их лично.

– Видите ли, я никогда не пропускаю вечерню, – объяснила она.

Это была графиня Владислава Штрус, семидесяти трех лет, миниатюрная, худенькая, на удивление подвижная, с добрым открытым лицом. Помимо дома в Люблине, ее семье некогда принадлежали большие поместья в Берестечке и Грубешове, но немцы конфисковали их. Дама, приветствовавшая Янину и Генри, была сестрой графини Владиславы, мадам Марией Чернецкой, семидесяти лет. Ее изгнали из большого поместья мужа, после того как немцы арестовали его. Она до сих пор ничего не знала о его судьбе и цеплялась за надежду, что ему удастся выжить в концентрационном лагере, который немцы устроили для польских заключенных в Освенциме на аннексированной территории Польши. Немцы называли лагерь Аушвицем.

Графиня Владислава делила одну из комнат в здании с сестрой, а остальные сдавала арендаторам. Когда граф Скжинский сказал ей, что ищет жилье для родственников своей жены, она с радостью предложила ему часть своей парадной залы. Сестры были очарованы «приятной молодой парой» и рассыпались в приветствиях. Увидев, как напугало Янину промороженное белье, графиня Владислава заверила ее, что насчет температуры в помещении беспокоиться не нужно.

– Как только я узнала, что вы приедете, велела переставить сюда железную печку, и сейчас принесу вам чудесного угля, так что вскоре мы прекрасно согреемся!

Закутавшись в потертое зимнее пальто, графиня вышла из комнаты. Вид крошечной печурки в дальнем углу обескуражил Янину. Еще сильней ее сердце упало, когда графиня вернулась с «чудесным углем» – пятью маленькими угольками в миске. Определенно леди понятия не имела о том, сколько угля потребуется, чтобы отапливать такое помещение. Янина подумала, что эта сцена достойна французской комедии, вот только все происходило в суровой реальности. Графиня принялась разжигать печку и вся перепачкалась в угольной пыли. «Что сказал бы ее дворецкий в Берестечке, увидь он ее сейчас?» – подумала Янина.

На этой же печке сестры готовили еду. Готовкой занималась графиня – обычно она варила похлебку, загущенную ложкой муки. Она помешивала ее на крошечном огоньке с не меньшей заботой, чем ее прислуга в Берестечке, готовившая жаркое и супы на большой кухонной плите, отчего Янина и Генри не могли не улыбаться. Если Янина предлагала разжечь огонь посильнее, графиня отчитывала ее.

– Янка, дорогая, – говорила она, используя уменьшительное от «Янина», – как же ты не знаешь, что лучшую еду готовят на очень, очень медленном огне?

По воскресеньям графиня пекла блинчики из муки и воды, смазывая сковороду кусочком сала, и подавала их с капелькой джема. Однако за несколько недель до ее дня рождения сестры перестали готовить блинчики, чтобы сэкономить муку и устроить праздник для своих друзей. Когда знаменательный день наступил, они накрыли в центре зала обеденный стол на двадцать четыре персоны, застелив его прекрасной вышитой скатертью и уставив дорогим фарфором и цветами. Из сэкономленной муки графиня испекла кексы. Поданные на изысканной посуде, с цветами перед каждым прибором и эрзац-чаем в тонких фарфоровых чашках, они создали у гостей по-настоящему праздничное настроение. Графиня сидела во главе стола, как хозяйка поместья, которой была еще совсем недавно. Ее гости, включая Янину и Генри, надели свои выходные наряды и вели оживленные беседы на французском. Это напомнило Янине счастливые эпизоды из ее детства.

Помимо небольшой арендной платы, которую получала графиня, сестры жили на заработки мадам Марии, подрабатывавшей прислугой у Рыльских, представителей низшей аристократии. Она ходила на работу в грязных поношенных тапочках, а свои лучшие туфли приберегала для церкви. Она исполняла разные поручения, мыла полы и таскала уголь в корзинах, но за весь день не получала никакой еды, потому что, по мнению мадам Рыльской, еда стала чересчур дорогой. Когда Янина выразила свое возмущение по этому поводу, мадам Мария только фыркнула:

– Разве это тяготы, дитя мое! Тяготы испытывает мой муж в Аушвице – если он вообще еще жив. То, что мы переживаем на свободе, тяготами не назовешь, и не гневи милосердного Господа!

Какова бы ни была температура в их комнате, Янина и Генри всегда ощущали тепло, исходившее от обеих сестер. Со временем они смогли отблагодарить их за него своей заботой и поддержкой.

Янина и Генри теперь жили на территории Польши, разоренной и расколотой за два года немецкого расистского правления. Для Гитлера захват страны в 1939-м был лишь шагом на пути к исполнению миссии, которую, как он считал, поручило ему провидение: завоевать Lebensraum для немецкого Volk. Это огромное «жизненное пространство» должно было простираться от Германии до восточных границ Европейского континента, а заселить его следовало людьми «арийской крови» со всей Европы. Они будут производить продовольствие, товары и потомство, необходимые, чтобы победить в долгой войне за расовое превосходство. Тот факт, что на будущем Lebensraum жили десятки миллионов славян и миллионы евреев, не представлял для них морального или практического препятствия, поскольку Гитлер считал и тех и других «недочеловеками». Небольшое количество славян следовало сохранить для выполнения тяжелой работы вместо их немецких хозяев, а остальным, вместе с евреями, предстояло тем или иным путем исчезнуть⁴⁷.

Оккупированная немцами Польша стала испытательным полигоном для мер реализации нацистской расистской утопии. В сентябре 1939-го Гитлер приказал сделать западные провинции Польши, аннексированные Рейхом, полностью немецкими, депортировав евреев в восточные районы и заменив их этническими немцами, переселенными из других регионов. Поляков планировалось сосредоточить в ограниченной зоне к востоку от аннексированных земель, за исключением одного участка у восточной границы. Эта область должна была стать «резервацией», куда перевезут евреев с территории Рейха и оккупированной Польши. По западной границе резервации будет построена непреодолимая огромная стена, чтобы евреи не могли вернуться. Конечно, эти меры тоже временные, потому что постепенно вся оккупированная немцами Польша станет полностью германской⁴⁸.

Гитлер поручил реализацию этого плана Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС и начальнику немецкой полиции⁴⁹. В его распоряжении были все ресурсы, необходимые для установления нацистского расистского «нового порядка» на территории оккупированной Польши. Его «расовые эксперты» должны были проводить генетический отбор тех, кто мог присоединиться к германскому обществу, в то время как остальных «кровь» обрекала на рабство, этнические чистки и массовые убийства. Его концентрационные лагеря должны были избавить общество от любых элементов, считавшихся потенциальной угрозой германскому правлению, и его полиция вместе с военным формированием, Waffen-SS (войска СС), разыскивала, ловила и убивала всех, кто был опасен, болен или по другим причинам не заслуживал жить.

Чтобы помешать полякам оказывать ощутимое сопротивление германскому правлению, Гитлер приказал ликвидировать их правящие и образованные классы. После вторжения в Польшу Гиммлер отправил туда свои особые войска, айнзацгруппы, которые должны были устранить 61 000 представителей польской интеллигенции по спискам, составленным СД до войны. Эти подразделения последовательно казнили тысячи гражданских лиц – в первую очередь польских политиков, интеллектуалов, аристократов и даже священников, учителей, врачей и юристов. К концу 1939 года было расстреляно около 40 000 поляков и 7000 польских евреев; десятки тысяч польских гражданских лиц оказались в концентрационных лагерях на территории Рейха⁵⁰. К концу войны немцы ликвидируют четверть польской интеллигенции, включая 15 % школьных учителей и 18 % католических священников. В профессиях, где евреи составляли большинство, цифры будут еще выше: Польша лишится 45 % врачей и стоматологов и 56 % юристов⁵¹.

Гиммлер сразу же приступил к реализации программы этнических чисток, чтобы избавить Рейх от поляков и евреев, численность которых оценивалась приблизительно в 6–8 млн человек. 30 октября 1939 года он приказал ликвидировать первый миллион на территории Генерал-губернаторства в следующие четыре месяца. По плану Гиммлера, после того как поляки будут переселены на территорию Генерал-губернаторства, его эксперты начнут проводить проверки и отбирать «расово полноценных», которые поедут в Рейх для ассимиляции. Будут проводиться ежегодные оценки польских детей в возрасте от шести до десяти лет, и избранные также отправятся на ассимиляцию. Когда вся действующая верхушка польского общества будет устранена, оставшиеся «низшие» поляки утратят свою национальную и этническую идентичность и станут просто дешевой и низкоквалифицированной рабочей силой⁵². Гиммлер предлагал детям из этой прослойки давать образование не выше четвертого класса, поскольку польским детям достаточно «уметь считать максимум до пятисот, писать свое имя и… что бог велит им подчиняться германцам… я думаю, что чтение им не требуется»⁵³.

Что касается евреев, эксперты Гиммлера готовили предложения по способам избавиться от них – например, выслать за пределы Европы. Французская колония Мадагаскар была лидирующим кандидатом, но рассматривались и другие варианты, в частности Сибирь за Полярным кругом. В таких удаленных, неразвитых, негостеприимных краях четыре миллиона человек под пристальным надзором эсэсовцев вряд ли прожили бы долго⁵⁴.

Несмотря на большие ожидания от Генерал-губернаторства, Гиммлер не полностью контролировал его. На должность генерал-губернатора Гитлер назначил Ганса Франка, своего личного юриста и преданного нациста с 1923 года. В обязанности Франка входило управление польскими территориями в том же ключе, в котором Германия ранее управляла своими африканскими колониями: отбирая или эксплуатируя все ценное, включая принудительный труд коренного населения, и устраняя всех недовольных. Он подчинялся напрямую Гитлеру и исполнял волю фюрера⁵⁵.

В конце осени 1939 года грузовые поезда начали прибывать на вокзалы Генерал-губернаторства, доставляя тысячи мужчин, женщин и детей, принудительно депортированных с аннексированных территорий. Их без предупреждения выдергивали из собственных домов по ночам и принуждали оставлять всю собственность этническим немцам, которые захватывали их дома, фермы и бизнесы. С 1 по 17 декабря 1939 года СС и полиция переправили 87 838 поляков и евреев в Генерал-губернаторство, не уведомив предварительно его правительство. Франк яростно протестовал, поскольку воцарившийся хаос мешал ему эксплуатировать подчиненные территории в пользу Германии. В марте Гиммлеру пришлось приостановить депортации и согласиться с тем, что все дальнейшие операции он будет согласовывать с Франком и его приближенными⁵⁶. И это был только начальный этап борьбы между рейхсфюрером и генерал-губернатором, которая будет продолжаться пять лет.

Однако идеологически они были близки: особенно в том, что касалось острой ненависти к полякам и евреям. Франк мечтал о том, что однажды его вотчина станет Judenfrei – свободной от евреев – и будет заселена немцами, а польское меньшинство станет прислуживать им. Главный юрист нацистской партии, он отменил польское законодательство, но не заменил его германским, поскольку даже те немногие ограничения властных полномочий, которые были прописаны там, его не устраивали. У его негерманских подданых не осталось никаких законных мер для борьбы со злоупотреблениями с немецкой стороны, поскольку ничто не считалось злоупотреблением⁵⁷.

Франку напрямую подчинялись губернаторы округов – Варшавского, Краковского, Радомского, Люблинского и, с 1941 года, Галицийского. Округи делились на Kreise, или графства. На руководящие должности Франк назначал мелких государственных служащих, бизнесменов и функционеров нацистской партии, стремившихся к быстрому обогащению, которое было недоступным для них в Рейхе из-за личностных качеств, былых прегрешений или криминальной деятельности. Все они правили на подчиненных им территориях как вздумается, при единственном условии – реализовывать мечту Гитлера о расистском новом порядке. Квалификация и опыт не были необходимыми требованиями для государственных постов в Генерал-губернаторстве – хватало, по словам Франка, готовности проявить себя «как воины, полностью преданные делу ликвидации поляков»⁵⁸.

Без ограничивающих рамок закона в администрации Генерал-губернаторства процветали воровство и коррупция. Как выразился немецкий городской голова Люблина: «Мы решили вести себя на официальных постах в точности наоборот против того, как вели себя дома, – как полные ублюдки». Чиновники конфисковывали поместья, фабрики и бизнесы – особенно принадлежавшие евреям – и передавали их своим родственникам, друзьям или немцам, предлагавшим крупную взятку. Эти «доверенные лица» затем яростно расхищали собственность, доставшуюся им. Поскольку частью официальной политики являлось полное уничтожение польской культуры, по приказанию властей разворовывались дворцы, церкви и музеи, уничтожались национальные монументы и мемориалы, закрывались библиотеки и сжигались книжные фонды. В Кракове, столице Генерал-губернаторства, Франк расположился в королевском замке Вавель и конфисковал еще несколько дворцов для своего личного пользования, украсив самой дорогой добычей, которую смог награбить. Подчиненные следовали его примеру: немецкие чиновники обогащались, отбирая все, на что положили глаз, или требуя взятку за то, чтобы собственность осталась при хозяевах. Взятки стали маслом в механизме управления. За щедрую сумму можно было добиться чего угодно; без нее – практически ничего⁵⁹.

Граф Скжинский, член польского Сопротивления, помог Янине и Генри обзавестись документами, позволявшими им выдавать себя за поляков. Генри стал графом Петром Суходольским, а Янина – графиней Яниной-Станиславой Беднарской-Суходольской⁶⁰. Чтобы получить эти документы, им пришлось сначала выправить свидетельства о рождении, основываясь на записях в церкви, где их предположительно крестили, а также выписку о браке из регистрационной книги. После этого они могли зарегистрироваться как жители Люблина и получить Kennkarte, удостоверение личности, которое должны были постоянно иметь при себе все жители Генерал-губернаторства. Однако немцы прекрасно понимали, что множество таких удостоверений поддельные или выданы на основании подделок, поэтому регулярно меняли правила, требуя дополнительных штампов или переходя на новый формат, так что все Kennkarten подлежали замене. При таких заменах документы Янины и Генри подвергались новой проверке, а поскольку гестапо не дремало, риск разоблачения со временем возрастал⁶¹.

Став по документам поляками, Янина и Генри всего лишь сменили один вид преследований на другой, чуть менее опасный. В Генерал-губернаторстве, как и в Рейхе, действовала строгая система апартеида, распространявшаяся не только на евреев, но также и на поляков. Любое сближение между немцами и поляками было строго запрещено. Полякам не разрешалось посещать парки, сады, музеи, общественные плавательные бассейны и некоторые кварталы, а также пользоваться лучшими магазинами, ресторанами, кафе, большинством театров и кинотеатров. Они могли делать покупки только в отведенные им часы и занимать лишь определенные места в задней части автобусов или вагонов поезда. Университетское и старшее школьное образование было им недоступно. Немцы конфисковали столько школьных зданий и расстреляли или отправили в лагеря столько учителей, что польским детям редко везло даже посещать начальную школу – притом что уроки там шли всего несколько часов в неделю, классы не отапливались, и в них сидело семьдесят и более учеников⁶².

Продовольственная политика была одним из излюбленных орудий Германии в преследованиях расовых врагов. Экономика Генерал-губернаторства была преимущественно аграрной, но большинство производимой продукции отправлялось в Рейх. Осенью 1941-го поляки получали по карточкам рацион, составлявший от 20 до 30 % калорийности, необходимой взрослому для выживания⁶³. Польским евреям не полагалось даже этого – они должны были существовать на крошечном количестве пищи, которое разрешалось закупать их общине. В январе 1941 года количество муки, разрешенное люблинскому Judenrat (Еврейскому совету, назначенному исполнять требования немцев и обеспечивать еврейское население Люблина), составляло менее полкилограмма на человека – на целый месяц⁶⁴. Рацион поляков состоял практически полностью из углеводов – картофеля, бобов и хлеба. Целью нацистской политики было ослабить и обезглавить польское население, чтобы оно не могло сопротивляться германскому правлению или долгосрочным планам нацистов изгнать большинство поляков и всех евреев с их родных земель⁶⁵.

Помимо голодных пайков, власти Генерал-губернаторства наложили трудовую повинность на поляков в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет и на евреев от двенадцати и старше. Как и еврея, поляка могли в любое время задержать и отправить на строительную площадку или в трудовой лагерь. В отличие от евреев, их зачастую отсылали на работы в Рейх – эта судьба уже постигла более полумиллиона поляков, когда Янина прибыла в Люблин. Поначалу поляки сами вызывались ехать, веря обещаниям немцев, что условия там будут лучше и они смогут содержать свои семьи дома. Однако довольно быстро поляки узнали правду: в Германии им давали самую низкооплачиваемую работу, которую нельзя было сменить, и у них не было никаких мер воздействия на работодателей, которые избивали и грабили их. Еще до того, как немецким евреям приказали носить желтые звезды, польские работники в Рейхе носили специальные повязки, демонстрирующие их национальную принадлежность. Если работодатель жаловался, что его работник-поляк ленится или нарушает порядок, гестапо отправляло его в «трудовой исправительный лагерь», а то и в концентрационный⁶⁶.

Благодаря графу Скжинскому Генри получил должность в Шполеме, самом крупном сельскохозяйственном кооперативе в Люблинском округе. Он работал специалистом по заготовке яиц, и эта должность позволила ему не попасть в поле зрения немцев на протяжении войны.

С учетом долгого рабочего дня Генри задача поиска продуктов ложилась на Янину. Немногочисленные магазины, обслуживавшие поляков в Люблине, не могли обеспечить даже тот скудный рацион, который им полагался, а поскольку людям требовалось как-то выживать, то оставалось только покупать на черном рынке. Поиск нелегальных продавцов с необходимыми товарами, а потом торг и покупка – за наличные или по бартеру – были сложным и рискованным процессом. Война продолжалась, дефицит усиливался, и люди тратили все больше времени на поиски еды и самых необходимых товаров. В то время в Польше был популярен анекдот:

Два друга, которые давно не виделись, встречаются на улице.

– Чем занимаешься?

– Работаю в городской ратуше.

– А твоя жена, она как?

– Работает в писчебумажном магазине.

– А ваша дочь?

– Работает на заводе.

– Как же вы выживаете?

– Слава богу, наш сын безработный⁶⁷.

Впервые прогулявшись по улицам Люблина, Янина сочла его довольно симпатичным, несмотря на жалобы Генри, который когда-то жил там. Однако, куда бы она ни направлялась, красоту везде успели подпортить немецкие оккупанты. Площадь Литевского, где стояли дворцы местной аристократии и собор Святых Петра и Павла, была переименована в Адольф-Гитлер-плат. В центре ее красовалась огромная карта, на которой показывалось продвижение нацистских войск по Европе, а громкоговоритель, который поляки прозвали «ревуном», сыпал новостями о победах Германии и плевался антисемитской пропагандой. В витринах элегантных магазинов и кафе на широком бульваре Краковское предместье висели таблички, запрещавшие вход полякам. Стены были заклеены плакатами, на которых евреи изображались грязными и вшивыми и где их обвиняли во всех смертных грехах, от торговли отравленным спиртным до распространения тифа. Но самый большой ужас наводили на Янину истощенные и болезненные личики польских детей, которых она встречала возле перенаселенных многоквартирных домов, где их семьи были вынуждены жить после того, как у них отнимали их собственные.

Проходя под готическими Краковскими воротами, Янина вступала на каменные улочки Старого города. Деревянные дома с оштукатуренным первым этажом были украшены росписями, еще сохранявшими свое очарование. Однажды, направляясь к Гродзким воротам, она увидела, что улица перегорожена и полиция обыскивает всех входящих. Знак предупреждал об опасности тифа. За воротами начиналось еврейское гетто⁶⁸.

Часть Люблина между Гроздскими воротами и Замком – дворцом, возвышавшимся над городом, – исторически считалась еврейским кварталом, сформировавшимся около XV века. Люблинские евреи в количестве около 42 000 человек к 1939 году расселились далеко за его пределы. Весной 1941-го губернатор Люблинского округа Эрнст Цернер приказал всем евреям Люблина переселиться в гетто – небольшую часть еврейского квартала. В октябре 1941 года генерал-губернатор Франк издал указ о том, что евреев, пойманных за пределами гетто, будут арестовывать и расстреливать, как и поляков, которые осмелятся им помогать. Вход в люблинское гетто был запрещен всем неевреям, за исключением представителей власти; соответствующий указ вышел 9 декабря 1941 года, накануне прибытия Янины и Генри в город.

К началу 1942 года более 35 000 евреев жили в гетто, застроенном синагогами, школами, складами и старинными жилыми домиками. За редким исключением, там не было электричества и водопровода. Ни для кого не являлось секретом, что в гетто бушуют голод и тиф; по словам одного из эсэсовских чиновников, люди там «мерли как мухи»⁶⁹. Слушая об ужасах гетто, Янина не могла не вспомнить своих друзей и коллег, которые сейчас страдали в таких же условиях во Львове.

Она понимала, что германская политика в Польше направлена на стравливание между собой различных этнических групп. Немцы публиковали антисемитскую пропаганду на польском языке, чтобы разжечь у поляков предрассудки против евреев. В Люблине проживало значительное количество украинцев, и, как в Галиции, немцы оказывали им предпочтение перед поляками и евреями. Украинцы получали более щедрые пайки, могли учить детей в университете, имели право посещать заведения, запретные для поляков, и даже превращать некоторые католические соборы в греко-католические или православные. Поляки с германскими корнями могли зарегистрироваться как Volksdeutsche, этнические немцы. Получив необходимое одобрение, они могли претендовать на такие же пайки и привилегии, что и коренные немцы в Рейхе. Некоторые этнические немцы с радостью пользовались этой возможностью вступить в ряды соотечественников – «высшей расы» – и поддержать новую родину, в том числе путем разграбления собственности и убийства евреев. Однако множество поляков с германскими корнями по-прежнему считали себя гражданами Польши и сопротивлялись искушению получать привилегии, предназначенные для немцев, хотя это и делало их предположительными врагами⁷⁰.

Не всех поляков немцы одинаково притесняли, как вскоре стало ясно Янине. Общественный строй перевернулся с ног на голову, и считалось удачей, если профессорам удавалось устраиваться на работу официантами, а аристократкам – прислугой. Однако некоторые поляки жили гораздо лучше, а многие даже упрочили свое финансовое положение – по крайней мере на некоторое время – благодаря черному рынку. Как и многие другие жители города, Янина выезжала в поисках продуктов в окрестности Люблина к зажиточным фермерам, которые прятали часть своей продукции от германских реквизиций и торговали ею. Янину поражало качество и разнообразие предметов роскоши, которые попадались ей в простых крестьянских домах, куда она приезжала за покупками. В одном она увидела концертное фортепиано, на котором некому было играть; у других стояли радиоприемники, не работавшие ввиду отсутствия электричества. Однажды какой-то фермер с гордостью продемонстрировал гостье пять радиоприемников и пять швейных машинок, которые хранил для дочерей как приданое. Некоторые крестьянки, с которыми ей приходилось иметь дело, использовали косметику и источали ароматы дорогих духов. В основном все это попадало к ним от евреев, которые были вынуждены обменивать свое самое ценное имущество на продукты, чтобы не голодать.

Работодательница мадам Марии – мадам Рыльска – являла собой пример немногих людей в городе, наживавшихся на нацистских притеснениях. Под ее красотой и обаянием, как выяснилось, таился редкий талант делать деньги. Официально мадам Рыльска владела модной кондитерской и кафе, а также магазином, торговавшим детскими колясками. Однако основным источником ее доходов была контрабанда, которой охотно занимался и сын мадам, Олек. Они специализировались на обуви, карточки на которую получали только немцы и Volksdeutsche, а евреи – основные клиенты Рыльских – выменивали на бриллианты и золото.

Янина понимала, что торговля на черном рынке и взяточничество стали главными стратегиями выживания в оккупированной немцами Польше и что они зависят от умения превращать чужую нужду в собственный доход. Верность былым ценностям стала роскошью, которую мало кто мог себе позволить, поскольку при нацистах ценой за нее стала человеческая жизнь. Примером тому был один из жильцов графини Владиславы, юноша наполовину германского происхождения, который отказался регистрироваться как Volksdeutsche. Янина восхищалась тем, как он дрожал в своем тонком пальто и ел вареную картошку в мундире вместе с другими постояльцами. Но потом он женился, у него родился ребенок, который сразу заболел, и юноша променял польскую национальность на пищу и лекарства, чтобы спасти малыша.

Янина решила, что не ей судить других за выбор, который они делают перед лицом опасности. Разве они с Генри не бросили свои семьи и друзей, уцепившись за возможность избежать смерти от рук нацистов? Это осознание будет преследовать их обоих до конца жизни.