Kitobni o'qish: «Последнее желание мистера Макбрайда»

The Final Wish of Mr. Murray McBride

by Joe Siple

Copyright © 2021, Joe Siple

Russian (World) edition published by arrangement with Suasive Consultants Private Limited

(www.montsecortazar.com).

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается Анне.

Ты – моя главная опора в жизни, хотя я редко об этом говорю.

Уже давно все мои желания связаны только с тобой.

Спасибо, что воплотила их в жизнь.

Благодарность

Я бесконечно благодарен моему издателю, Рейгану Роту из Black Rose Writing. Вы захотели дать шанс Мюррею Макбрайду, когда никто больше этого не хотел, а потом сделали все, чтобы устроить ему встречу с читателями, которые хотели читать такие книги. Дэвид Кинг – истинный гений, мастер потрясающих обложек для книг этого издательства. И его работы говорят сами за себя. Я убежден, что мои книги продаются так хорошо именно благодаря его искусству.

Благодарю Кристофера Миллера, потрясающего рекламщика. Спасибо за вашу работу, особенно в сфере социальных сетей. Ваша работа позволила мне дистанцироваться от всего, что питало мой иррациональный страх. Без зоркого глаза моего редактора Киа Катанзарит эта книга никогда не увидела бы свет. Ваши советы помогли мне написать именно ту историю, о какой я мечтал. Спасибо!

Как всегда, хочу поблагодарить свою писательскую группу. Мы называем себя «Миром, где пишут книги». Наша группа – неоценимый источник советов и идей. Хочу поблагодарить Дэвида Шарпли, Лору Маал, Шилу Хенке, Сару Робертс, Ронду Симмонс и Эмир Риверс. Особую благодарность хочу выразить моей соседке, Лори Мэтсон, за поддержку и советы, связанные с диабетом первого типа. Все то, что вы рассказывали за стаканчиком виски, сделало мою историю подлинной и глубокой.

И наконец, хочу поблагодарить всех читателей «Пяти желаний мистера Мюррея Макбрайда», особенно тех, кто написал такие трогательные отзывы на Amazon, Goodreads и других сайтах. Когда у меня опускаются руки и я не знаю, как продолжить историю, ваши отзывы заставляют меня вновь браться за дело. Спасибо вам всем. Надеюсь, продолжение вам понравится.

Я начинаю эту глупость, потому что отец Джеймс сказал, что это нужно. Честно говоря, это смешно. Сегодня никто не спрашивает моего мнения. Но я уважаю доброго священника, а в вещах Дженни остался неиспользованный блокнот, так что, думаю, все будет неплохо. Впрочем, не буду планировать писать много.

Единственное, что я хочу сказать сегодня, так это то, что молодые люди не понимают, как мучительна пустота. Они думают, что у любой боли должна быть причина. Что-то реальное, ощутимое и… Какое слово подобрать? Материальное – вот какое! Но они не понимают, что больнее всего в мире – это пустота. Абсолютная пустота. Иногда мне кажется, что я готов заплатить за реальную боль. Дайте мне что-нибудь, хоть что-нибудь, только избавьте меня от этой мучительной пустоты.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Глава 1

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди

Занавес закрывается передо мной. Из тяжелого занавеса летит пыль, и три тысячи человек, собравшихся в зале, исчезают.

За моим идеальным смокингом, набриолиненными волосами и сценическим гримом скрывается мучительная боль. Сердце мое разрывается. Фигурально, конечно, но я не это имею в виду. Я говорю о боли, сжимающей грудь. О физической боли, которая уже выходит за рамки дискомфорта. Она напоминает – словно мне нужно об этом напоминать! – что мое сердце мне не принадлежит.

Я не обращаю внимания на боль и вздыхаю. Я двадцать лет учился, тренировался и выступал в разных местах, причем каждый новый зал был больше предыдущего, и мне удалось исполнить пятое и последнее желание моего лучшего друга, Тиган Розы Мэри Атертон.

Я знаю: где бы она ни была, она смотрит. И наверняка рядом с ней мистер Мюррей Макбрайд. Они жуют шоколадные батончики или устраивают бейсбол на небесах – точно так же, как в моем детстве. От этой прекрасной мысли сердце у меня начинает колотиться, и я зажмуриваюсь, сосредоточиваясь на боли и принимая ее. Сердце Тиган гонит кровь жизни по моим венам. Не знаю, сумею ли когда-нибудь полностью принять этот факт. Это долг, с которым никогда не расплатиться. Мама рядом. Она выходит из-за кулис, на глазах ее слезы. Она держит Коллинза за руку и улыбается. Какое теплое и знакомое объятие – хотя прошло уже столько времени. Но я забываю обо всем, потому что вижу за ее плечом другого человека. Делла – мама Тиган – смотрит в пол. Она не в силах встретиться со мной взглядом.

Я узнаю ее нахмуренные брови и блуждающий взгляд, устремленный в никуда. То же самое происходит со мной. Я не ожидал этого, но теперь понимаю, что должен был.

Пустота.

С того дня двадцать лет назад, когда я проснулся на больничной койке в Чикаго с сердцем Тиган в груди, я целиком и полностью сосредоточен на одном. Если я смогу стать всемирно известным фокусником, то заработаю денег достаточно, чтобы исполнить последнее желание Тиган: миллион долларов для бездомных. Если сосредоточенность на цели помогла мне пережить потерю двух лучших друзей – старика и девочки, – тем лучше.

И это сработало. Срабатывало до сегодняшнего дня. Пока все не исчезло. А сейчас в моей душе зияющая дыра – и впереди неясное будущее.

Забавно, что я считаю свою цель отвлечением. В действительности это смысл всей моей жизни. Но Сервантес был прав: дорога лучше, чем постоялый двор. И теперь передо мной стоит вопрос. Я достиг своей цели. Что же дальше?

У меня нет ответа, и это меня парализует.

Забыты все вопросы о будущем, карьере, отношениях, выступлениях. Я не могу даже понять, куда идти. Я стою за занавесом и слышу самые одинокие звуки в жизни.

Стихают аплодисменты.

Щелкают поднятые кресла.

Шаркают ноги выходящих зрителей.

Тишина, словно чума, накрывает театр.

– Джейсон?

Это мама. Я вижу в ее глазах страх и печаль, и мне становится еще хуже, но я пытаюсь улыбнуться.

– Как у меня получилось?

– Потрясающе! – отвечает она. – Это было просто потрясающе!

Заметив, что я не двигаюсь с места, она подходит и осторожно кладет руку мне на плечо:

– Что случилось?

Я трясу головой, не отрывая взгляда от занавеса:

– Я потерялся, мама.

Она сжимает мое плечо. Я понимаю, ей хочется снова обнять меня. Наверное, она сдерживается, потому что я давно отдалился от всех, стремясь к своей цели.

– Если так, ты всегда можешь вернуться домой, – говорит она.

Мне хочется спросить: в какой дом? Дома у меня не было с того дня, когда я проснулся на больничной койке двадцать лет назад. Последний раз у меня был дом, когда я посреди ночи выскользнул из него и сел в машину Мюррея. Мы вместе отправились в путь. На поиски приключений. И мы жили.

И мы все потеряли.

Но я и без того причинил маме достаточно боли. Сначала ей приходилось жить в постоянном страхе за мое здоровье. Потом пришлось поверить, что она потеряет меня. А потом я удивил ее – я выжил, но только для того, чтобы, став старше, отправиться в путь. И я никогда не мог объяснить, почему делаю это.

Поэтому я киваю, обнимаю маму, целую ее в щеку.

– Все хорошо, мама, – говорю я. – Я вернусь домой.

* * *

Сердце – это удивительная вещь. Это не просто часть тела. Не просто мышца, которая перекачивает кровь, доставляя в клетки кислород и питательные вещества. Сердце издавна стало символом любви. И все благодаря идеям философа и физиолога. Аристотель когда-то не совсем точно описал сердце состоящим из трех камер с небольшим углублением в середине. А в Средние века итальянский физик Гвидо да Виджевано нарисовал по описанию Аристотеля сердце – то самое, что мы видим на валентинках.

Совершенно понятно, что я много думал о сердце. Прошли годы с того дня, когда я и мое сердце (я до сих пор воспринимаю нас отдельно) вернулись в мой родной город, Лемон-Гроув, штат Иллинойс. Я вернулся после трансплантации. Я окончил начальную школу, затем среднюю школу и старшую школу. Но удивительное дело – я почти ничего не помню об этих годах. Я долгие часы читал книги о фокусах, тренировался много лет. Но я почти ничего не помню о том, что происходило после того, как Мюррей посреди ночи забрал меня из дома и отвез в Чикаго, где исполнились мои желания. И самые страшные мои кошмары.

Кошмары преследуют меня. Мне хочется вспомнить, как я поцеловал Минди Эпплгейт, или играл в бейсбол на стадионе «Ригли», или ударил хулигана, чтобы защитить Тиган. Но я думаю только о том, что в итоге произошло с Мюрреем и Тиган. Я помню лишь, как проснулся без них. И не чувствую ничего, кроме вины.

Наверное, так себя чувствовал Мюррей до встречи со мной. Измученный, опустошенный, потерявший смысл жизни. Ненавидел ли он себя за то, что продолжает жить, когда другие умерли? Переполняла ли его душу пустота, слишком тягостная, чтобы ее вынести? Наверное, сейчас я понимаю Мюррея лучше, чем во время наших общих приключений.

Я не могу достаточно быстро выбраться из Вашингтона, поэтому мчусь в аэропорт, лечу, беру машину напрокат и еду в Лемон-Гроув. Но не домой. Мамы все равно там не будет. Все, кто приехал в Вашингтон на представление, все еще там. Все, кроме меня. Среди ночи я еду прямо к старому дому, где когда-то жил Мюррей Макбрайд.

Когда он был жив, я никогда не приходил к нему домой, но в средней школе ездил туда на городском автобусе и подходил к дому – уже после его смерти. Я смотрел на окна и пытался представить, как он сидит на кухне – ест мюсли. Я смеялся при мысли, как он собирается на художественный класс, где его будут рисовать обнаженным (хотя в его случае обнаженный означало лишь снятую рубашку). В те дни я мало смеялся – только над этим.

Теперь я над этим не смеюсь.

В какой-то момент я засыпаю в машине. Когда прихожу в себя, солнце уже высоко в небе. Водительское сиденье разложено – совершенно не помню, как это сделал. Наверное, после выброса адреналина на представлении, после перелета и поездки силы оставили меня. Добраться сюда я мог не раньше четырех утра.

Смотрю на телефон: 8:48.

Я много раз подходил к дому Мюррея после его смерти, но никогда не стучался. Сам не знаю почему. Боялся, что люди, которые живут здесь, меня прогонят? Боялся воспоминаний о Мюррее? Все это больше не было важно. Я выхожу из машины, расправляю помявшийся смокинг, подхожу прямо к двери.

И стучу.

Глава 2

В последнее время я много думаю о моих мальчиках. Наверное, это после знакомства с Джейсоном. Я осознаю все, что сделал неправильно. Как бы мне хотелось все сделать по-другому. Но время не повернуть вспять, я это отлично знаю. Так что остается лишь попытаться впервые все сделать правильно.

Но общение с этим мальчиком научило меня многому. Даже если в первый раз мы облажаемся, часы продолжают тикать. И может быть, представится второй шанс. А если нам повезет, в следующий раз мы справимся лучше.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Дверь открывает женщина. По виду ей столько же лет, сколько было Мюррею. Она так сгорбилась, что жидкие седые волосы закрывают ее морщинистое лицо. Голос у нее хриплый и глухой:

– Да?

Женщина явно удивлена появлением у ее двери относительно молодого человека. Скептицизм в ее голосе явственно показывает, что единственным тридцатилетним мужчиной, стучавшимся в ее дверь в последнее время, был напористый торговец пылесосами.

– Мэм, – начинаю я и вдруг понимаю, что сам не знаю, зачем пришел.

Я ожидал, что дверь откроет Мюррей? Или его внук Ченс? Все это глупо. А может быть, я просто хотел увидеть дом, где он жил? Может быть, я надеялся, что это вернет мне старого друга, пусть даже лишь в мыслях? Но я могу воспользоваться нашей дружбой прямо сейчас.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает женщина.

– Вопрос труднее, чем я думал, – отвечаю я. Конечно, такой ответ ставит женщину в тупик. Да и меня самого. – Я дружил с человеком, который когда-то жил здесь. Очень, очень давно.

Она смотрит на меня, как ботаник смотрел бы на цветок нового вида.

– Входите, – в конце концов говорит она. – Может, вам и удастся найти, что вы ищете.

Я иду за ней и захлопываю за собой дверь. Мы входим в маленькую гостиную. Очень маленькую. От стены до стены не больше пяти шагов. За небольшой аркой я вижу столовый уголок – наверное, здесь Мюррей ел свои мюсли. И каждое утро принимал таблетку, которая продлевала его жизнь.

– Меня зовут Джейсон, – представляюсь я.

Женщина кивает, словно одобряя такое имя:

– Бетти.

Конечно, ее зовут Бетти. А как же иначе?

– Давно вы здесь живете, Бетти?

– Дайте подумать. Похоже, в октябре будет девять лет. А казалось, меньше… Сейчас время летит так быстро.

Сердце у меня сжимается. Если бы она жила в доме все двадцать лет после смерти Мюррея, здесь что-то могло бы сохраниться. Может быть, что-то из вещей Мюррея все еще здесь. Конечно, это глупо – надеяться, что человек проживет в доме двадцать лет и оставит все так, как было при прежних хозяевах. Я понимаю, что это невозможно. Бетти не первая, кто покупал этот дом после смерти Мюррея.

– Вы собираетесь жить здесь или будете продавать?

Еще один странный вопрос, не поддающийся объяснению. Я же не собираюсь покупать дом, даже если он продается. У меня есть кое-какие сбережения, но большую часть денег я пожертвовал на исполнение последнего желания Тиган. Я просто пытаюсь поддержать беседу. Стараюсь сделать разговор естественным, хотя Бетти наверняка отлично понимает, как странно все выглядит.

– Я не могла бы продать дом, даже если бы хотела. Я лишь арендатор.

– Вы снимаете этот дом? – спрашиваю я с неожиданно зародившейся надеждой. – Вы знаете, кому он принадлежит?

– Хозяину, – женщина смотрит на меня как на полного идиота.

Хозяину. Владельцу инвестиционной собственности. Человеку, который купил дом, провел все необходимые процедуры и теперь сдает его в аренду. Возможно, этому человеку вообще нет дела до того, кто жил здесь прежде.

И тут я чувствую, что Мюррей словно позвал меня. Взгляд мой падает на квадратный люк в потолке в углу комнаты. В нем маленькая ручка – значит, туда можно попасть.

– Вы когда-нибудь были там? – спрашиваю я. – На чердаке?

Бетти следует за моим взглядом. Похоже, она впервые заметила этот люк.

– Мне и в голову не приходило, – пожимает плечами она. – Думаете, там что-то есть?

– Мне хотелось бы посмотреть, если вы не против.

Женщина хмурится:

– Не знаю… А вдруг там что-то важное, что понадобится хозяину дома?

– Обещаю ничего не брать без разрешения!

После долгих раздумий Бетти кивает и шаркающей походкой идет на кухню.

– Сварю кофе.

Я жду, когда она скроется за углом, а потом быстро придвигаю тяжелое кресло вправо так, чтобы оно оказалось прямо под люком, ведущим на чердак. Тяжесть кресла меня удивляет. Сердце начинает биться чаще, и мне приходится остановиться, чтобы перевести дух. Наверное, я слишком возбудился при мысли о чердаке, о том, что можно там найти.

Я делаю глубокий вдох, и мне становится легче. Я встаю на подлокотник кресла, стараясь его не перевернуть, и тянусь к потолку. Пальцы хватают ручку, я тяну ее на себя.

Ручка не поддается, но, похоже, замка нет. Я провожу пальцами по ручке и понимаю, в чем дело. Прошло двадцать лет после того, как Мюррей жил здесь. Потолок наверняка красили. Судя по виду, не раз.

Я вытаскиваю из кармана ключи от машины и провожу по контуру люка, словно вскрывая посылку. Неожиданно люк открывается, и я вижу над головой черный проем.

Сверху опускается деревянная лестница. Я хватаюсь за нижнюю перекладину и тяну на себя, но и лестницу заело. На сей раз дело в возрасте. Я тяну сильнее, что-то высвобождается, и лестница опускается, скидывая меня с кресла на пол. Я охаю от неожиданности. Сердце снова сжимается, и я потираю грудь, чтобы успокоиться.

Бетти выходит из-за угла и останавливается, увидев меня на полу рядом с лесенкой, уходящей на темный чердак, о существовании которого она и не подозревала. Она ахает и долго смотрит на меня. Но потом поворачивается и, не говоря ни слова, уходит на кухню.

Не знаю, можно ли воспринимать это как молчаливое разрешение продолжать или Бетти отправилась вызывать скорую. Я поднимаюсь, дергаю за лестницу, чтобы убедиться, что она не рухнет мне на голову. Решив, что она должна меня выдержать, я тянусь к следующей перекладине и начинаю подниматься.

* * *

Я попадаю в нечто среднее между антикварной лавкой и фильмом ужасов. Как только голова моя поднимается выше потолка – пола чердака, – я оказываюсь в другом мире. Внизу осталась гостиная Бетти с потрепанным ковром и отслаивающимися обоями. А наверху я оказываюсь в другом измерении. Измерении деревянных балок, паутины и сувениров из прошлого.

Сердце отчаянно колотится. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Пытаюсь услышать голос Тиган. Сосредоточиваюсь на том, что говорит ее сердце. Описать эту связь невозможно, но она существует. Я точно знаю. Это моя путеводная звезда. Нечто вроде сознания, но что-то более личное. Как внутренний голос, но сильнее и глубже. Всю свою взрослую жизнь я прислушиваюсь к этому голосу в трудные моменты. Тиган никогда меня не подводит, и сейчас сердце велит продолжать.

Я забираюсь на чердак. Глаза мои привыкают к полумраку. Я вижу лампочку, свисающую с балки. Я тяну за шнур, что-то щелкает, и чердак заливает мягкий желтый свет лампочки, которая работает из последних сил.

Пыльный чердак напоминает мне музейный запасник. Ничего не выставлено, но повсюду коробки. Я открываю первую и вижу фотографии Мюррея с женщиной – наверное, это его жена Дженни. Фотографий немного, штук восемь – десять. На них запечатлены разные этапы жизни Мюррея. На одной он в форме «Кабс». Другая сделана в этом самом доме: Дженни пытается утихомирить двух мальчишек, которым вовсе не хочется позировать. А на третьей я вижу Мюррея, каким его помню. Ну или почти таким. Старый, потрепанный жизнью, но сияющий, каким я никогда его не видел, он обнимает Дженни. Вряд ли я видел его таким счастливым. И таким беззаботным. Со мной он, наверное, был доволен или даже рад. И точно горд. Но не так счастлив, как на этой фотографии. С Дженни он был другим человеком.

Я складываю фотографии обратно и открываю другую коробку. Это старый проигрыватель и несколько пластинок. Я не обращаю на них внимания, потому что взгляд мой падает на другую коробку. И у меня кружится голова. Придя в себя, я снова смотрю на старую картонную коробку, чтобы убедиться, что все разглядел правильно. И действительно, на коробке мелкими, поблекшими от времени буквами написано:

ДЖЕЙСОН.

Я хватаю коробку, словно сокровище, прижимаю к груди и несу прямо под лампочку. Ставлю коробку на пол и открываю. Это настоящая сокровищница! Бейсбольная перчатка, которую я взял с собой на стадион «Ригли», – до сегодняшнего дня я даже не вспоминал о ней. Игровая приставка с той дурацкой игрой, что мне так нравилась – «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы». Я смотрю на пыльный картридж и вспоминаю, как во время игры задавал Мюррею вопросы, ответов на которые не знал никто. Вопросы о жизни и смерти, о справедливости и боли.

Я кладу приставку назад в коробку и сажусь, чтобы перевести дух. Меня словно ударили под дых. Двадцать лет – долгий срок. Но некоторые воспоминания сохраняются нетронутыми и могут вернуться с неожиданной силой.

Я начинаю закрывать коробку и вдруг вижу блокнот. Обычно блокноты не привлекают внимания, но ему не место среди этих вещей. Зачем Мюррею этот блокнот? И почему он положил его в коробку с моими вещами?

Руки у меня дрожат. Я открываю потрепанный блокнот и начинаю читать.

16.08: Сегодня познакомился с мальчиком. Нашел его список. Хочу вернуть.

17.08: Встретился с Джейсоном Кэшменом. Вообще-то встретился с ним раньше, но по-настоящему познакомился только сегодня. Помог отец Джеймс. Называет меня «чуваком». Нужно его кое-чему научить. Ему не хватает уважения, но он тяжело болен. Наверное, он хороший парень.

На каждой странице Мюррей своим косым почерком описывает нашу дружбу. Короткие, рубленые фразы. Мне хочется сесть и прочитать их все, и я клянусь себе сделать это, как только окажусь в одиночестве. А пока что я просто пролистываю страницы, проглядывая слова, не читая их. Мне просто хочется сделать это.

Но когда страниц остается совсем мало и я приближаюсь к концу, что-то в записях меняется. Они становятся длиннее. Предложения становятся полными, связываются в длинные абзацы. Почерк становится более неразборчивым, и все говорит о спешке. Я не могу сдержаться, останавливаюсь почти в самом конце и читаю целиком:

Ради чего все это? Не могу не задаться этим вопросом. Старый, измученный человек, больше тоскующий по Дженни, чем по воздуху, готовый встретиться со святым Петром, вдруг встречает мальчишку – и все меняется. Жизнь снова обретает смысл – вот для чего! Но Господь Бог сыграл с ним дурную шутку, и я не понимаю почему. Я сделал все, что мог. Но мне хотелось бы сделать больше. Как вам это понравится? Я хочу загадать желание. Точно как Джейсон, у которого их пять. Мне сто лет – и у меня есть желание для себя. Может быть, это эгоистично и бесполезно, но так оно и есть. У меня есть желание.

И вот какое: я хочу, чтобы этот мальчик как-нибудь выжил. Получил сердце, которого так ждет. И я хочу, чтобы он вырос и состарился, как я. А больше всего я хочу, чтобы он встретил кого-то, как я когда-то встретил его. Хочу, чтобы он познал радость и удовлетворение… и да, хочу, чтобы он почувствовал любовь, такую же, какую я чувствую к этому мальчишке.

И если у меня есть право на одно последнее желание, я желаю, чтобы Джейсон смог встретить собственного Джейсона Кэшмена. И тогда он поймет, почему жизнь имеет смысл. У него появится цель и смысл – он сам когда-то дал их мне. Это всего лишь желание умирающего старика, но все же это мое желание.

* * *

Когда я спускаюсь, Бетти смотрит на меня странно. На ее лице страх и смущение. Но когда она видит мое лицо, эти чувства сменяются симпатией. Она протягивает мне дымящуюся кружку кофе, но я качаю головой:

– Извините, я не могу остаться. – В руках я держу коробку со своими вещами. – Можно мне взять это с собой?

Бетти внимательно читает имя на выцветшей картонной коробке:

– Это ваше?

Я киваю, и она, нахмурившись, смотрит на коробку:

– Вряд ли хозяин знает о ней. Если она вам полезна, можете ее взять.

Интересное выражение «полезна». Хотелось бы мне, чтобы это было мне полезно.

– Спасибо, что пустили меня, Бетти.

Мне хочется сказать больше. Рассказать, что я нашел. Рассказать обо всем, что произошло со мной, Тиган и Мюрреем. Но мне перехватывает горло, и я не могу сказать ничего. Я пытаюсь выразить свою благодарность взглядом. И ухожу из старого дома Мюррея.

Глава 3

Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.

И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.

И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.

Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.

– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.

Я хмыкаю:

– Вообще-то нет. Больше нет.

Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:

– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем разобраться.

– Так вот почему вы здесь, – понимающе кивает отец Джеймс.

Я пожимаю плечами.

– Пойдемте ко мне, – предлагает отец Джеймс, поворачивается, делает несколько шагов и тут же останавливается, словно пораженный некоей мыслью. – Сначала стоит пять минут помолиться. Что-то подсказывает мне, что вам это будет полезно.

Я пытаюсь возразить. Сказать, что не верю в Бога так, как он. На мои молитвы точно не будет ответа. Но отец Джеймс уже повернулся и скрылся из виду, прежде чем я успел что-то сказать. Мне не хочется его обижать, я сажусь на скамью и погружаюсь в среду, которая когда-то дарила такое утешение.

Это место всегда дарило утешение – в десять часов воскресными утрами. Но утешение было относительным. Учитывая все, что я пережил до трансплантации, меня никогда не тянуло к религии. Я считал, что, раз мне осталось мало, глупо тратить время на молитвы о чуде, которое едва ли может случиться. Нужно просто жить. А потом чудо произошло. Но какой ценой! И эта цена определила каждое мгновение моей последующей жизни. И когда я сегодня пришел в церковь, то не за Богом – мне нужен был лишь посланник Божий. Человек, который помог мне найти Мюррея. То есть помог Мюррею найти меня.

Несколько минут я притворяюсь, что молюсь, потом поднимаюсь и подхожу к отцу Джеймсу. Я оказываюсь в небольшом кабинете. Священник заканчивает телефонный разговор:

– Спасибо, Хуан, я очень это ценю… – Отец Джеймс кладет трубку и улыбается мне: – Я рад, что вы здесь. Я часто думал, что с вами случилось… после… – Он следит за моей реакцией. Хочет понять, что я чувствую. Но я много часов тренировал стоическое выражение лица – не меньше, чем свои фокусы. В конце концов священник продолжает: – Конечно, я слышал о вашей карьере. Но я имею в виду личное. Как у вас с личной жизнью?

– Личного у меня немного, – отвечаю я. – Наверное, поэтому я сейчас здесь.

Отец Джеймс изо всех сил пытается пробить мою броню непроницаемости, а потом говорит нечто самое удивительное и точное, что только можно сказать:

– Вы чувствуете пустоту? Или вину?

Если бы моя челюсть в буквальном смысле рухнула на пол, это удивило бы меня меньше, чем его слова. Откуда он мог знать о пустоте, пожиравшей меня с того момента, когда на моем последнем выступлении опустился занавес? И о чувстве, не оставлявшем меня каждый день жизни, о чувстве, что это Тиган должна была жить. Не я. У меня было больное сердце. Я должен был умереть. Но Тиган… Тиган была идеальной. Это она должна была двадцать лет делиться своим совершенством с миром. А я украл у нее эту возможность.

Отец Джеймс смотрит на меня, и я буквально ощущаю, что он слышит каждое слово, звучащее в моей душе. Он грустно кивает:

– Боюсь, мне нечего сказать, чтобы утешить вас. Я видел немало душевной боли и прекрасно знаю, что слова не обладают такой силой. По крайней мере мгновенной. Но помочь все же можно. Ваш старый друг нашел это, пока не стало слишком поздно.

– Мюррей?

– Да, Мюррей.

– И что же он нашел?

Отец Джеймс наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

– Цель.

Я качаю головой. Именно об этом Мюррей писал в дневнике. Но как человеку найти цель? Я потратил кучу времени и сил, сосредоточившись на достижении одной всеобъемлющей цели. Я даже не знаю, кто я без нее. Это цель?

– А сбор денег для бездомных? Вы же занимались этим все эти годы, верно? И это стало для вас целью жизни? Почему бы не продолжить, если это важно для вас?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев, но мне не удается.

– Это было важно, потому что таким было пятое желание Тиган. Я знаю, что должен был делать это для нуждающихся и бедных, но все было не так. Я делал это для Тиган. Только для Тиган. Теперь, когда я собрал столько, сколько она хотела, все изменилось.

Молчание для отца Джеймса привычнее, чем для меня, и он позволяет тишине окутать кабинет.

– Все изменилось, – в конце концов повторяю я.

– Конечно, – кивает отец Джеймс. – Такова жизнь.

– Но я не хочу, чтобы она менялась. Я не хочу двигаться дальше или искать другую цель.

– Чего же вы хотите, Джейсон?

– Я хочу вернуться назад, туда, где мне было десять. Где Мюррей возил меня повсюду – и отвез в Чикаго. Где Тиган запулила мяч в сад ворчливой старухи; где ей было тяжело, но она могла позвонить мне. И где мы смеялись. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Но все уже изменилось…

Не знаю, откуда взялись эти слова, но я говорю:

– Тогда я не хочу быть здесь! – Словно слова эти жили внутри меня все это время, и я просто не в состоянии был и дальше удерживать их в темных закоулках своего разума. – Мне позволили жить, хотя не должны были. Но что, если я не хочу жить? Что, если я хочу, чтобы жила Тиган? Почему так нельзя?

– Мы не можем изменить прошлое, Джейсон.

– Может быть, и нет. Но, если я не могу вернуть прошлое, может быть, я не хочу будущего.

Отец Джеймс хмурится. Я не понимаю, злится он или печалится. Наверное, сейчас он скажет, какой я неблагодарный. Скажет, что я должен благодарить Бога за каждый день жизни. Что у меня нет права на такие чувства. Но он говорит совсем другое:

– Странно, верно? Странные чувства подбрасывает нам жизнь. Иногда в них нет смысла, но от этого они не становятся менее реальными. И уж точно менее сильными. – Священник откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд вверх. Через несколько мгновений он вновь смотрит на меня: – Вы не убивали Тиган. Вы должны это понять.

– Но она не должна была ехать в дождь… Она сделала это только ради меня!

– И она делала множество разных вещей в другие моменты. Это был несчастный случай. И вы не были причиной этого несчастного случая. Да, в результате этого вы выжили, но несчастный случай произошел не по вашей вине. Ваша жизнь – это благословение. Серебряная ложка.

Я поднимаюсь, чувствуя, что в душе что-то зарождается. Знание. Определенность.

– В этом вы ошибаетесь, – говорю я. – Я выжил потому, что она умерла. Только потому, что она умерла! – Я трясу головой, чувствуя, как в груди разгорается знакомый жар. – Как бы кто ни пытался это объяснить, принять это невозможно. Не знаю, смогу ли я и дальше жить с этим.

* * *

Я оставляю отца Джеймса в его кабинете и ухожу, не представляя куда. Я приехал в родной город в поисках чего-то, но не понимаю чего. Цели, как сказал отец Джеймс? Как хотел Мюррей? Возможно. Но я не нахожу ее. И никто не в состоянии помочь мне.

Выходя из церкви, я вижу в углу множество свечей и останавливаюсь. Не могу поверить, что Бог велел мне жить, а Тиган умереть. Не верю, что это часть некоего грандиозного плана и теперь мне нужно лишь каждое воскресенье ходить в церковь, молиться, и все пойдет так, как и должно.

И все же меня почему-то тянет к этим свечам.

Я подхожу ближе. Выглядит удручающе. Горит лишь четверть свечей. Остальные кажутся никому не нужными и лишь усиливают мрак, окутывающий нишу. Я смотрю на одну незажженную свечу, гадая, о чем следует молиться. Не будет ли эгоизмом молиться об обретении смысла жизни? Причины жить? Ведь я не молился уже много лет… Хотя ответа у меня нет, но я нахожу на небольшой полочке зажигалку, щелкаю и касаюсь огоньком темного фитиля. Мягкий свет свечи согревает мое лицо.

– Что вы загадали?

Голос за спиной звучит так неожиданно, что я роняю зажигалку. Резкий звук эхом отдается от каменных стен пустой церкви. Я прищуриваюсь и с трудом вижу на третьем ряду стульев перед свечами силуэт девочки. Надо же, я совершенно ее не заметил.

– Извините, – говорю я. – Вы меня напугали.

Девочка не отвечает. Пауза затягивается. Наконец она произносит:

– Я спросила, что вы загадали…

Она словно ждет ответа.

– Видите ли, – собираюсь с мыслями я, – это долгая история.

Девочка пожимает плечами. Она поднимается, подходит к свечам, подносит указательный палец к одной из них:

– Это моя свеча. Я хочу остаться в Америке. Чтобы меня не выслали.

– Выслали?

Девочка смотрит на меня большими карими глазами, и я пытаюсь понять, сколько ей лет. Может, десять? Столько же было мне, когда я встретил Мюррея. И я сразу же чувствую симпатию к девочке. У нее красивые темные волосы. Даже в свете свечей я вижу, что кожа у нее более смуглая, чем у меня. А в лице явственно видны латиноамериканские черты. На поясе у нее сумка. Когда свечи освещают ее фигуру, я вижу на ее рубашке красные, белые и синие полосы и звезды. Ее рубашка – американский флаг.

– Я люблю истории, – говорит девочка, и я замечаю, что у нее нет акцента. Похоже, она выросла в Штатах.

Я пытаюсь разобраться, о чем она говорит. У меня нет с собой никакой книги. Почему вдруг она решила сказать, что любит истории?

– Вы сказали, что ваше желание – это долгая история, – поясняет девочка. – Я люблю истории.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Не знаю, как это работает, но мне кажется, свечи – это молитвы, разве нет? Разве это желания?

Честно говоря, я маловато знаю о молитвах. А вот о желаниях…

– Одно и то же, – пожимает плечами девочка.

Мне хочется возразить, но я сдерживаюсь. Кроме того, может, она и права.

– Так что там с вашей историей? – спрашивает девочка.

Интересно, почему ей так хочется узнать мое желание, молитву или историю? Но так вышло, что я узнал ее желание – а теперь просто должен рассказать ей про свое.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я.

Она устраивается на первой скамье, словно готовясь к долгому рассказу. В глазах ее поблескивают огоньки свечей.

– Только хорошее, наверное…

Я хмыкаю. Интересно, что в моей истории можно назвать «хорошим»?

– Однажды я встретился со старым человеком, и мы подружились. Несмотря на огромную разницу в возрасте.

– Он был таким же старым, как вы сейчас?

– Намного старше. – Я стараюсь не обижаться на ее скептический взгляд. Помолчав, я добавляю: – Все случается не так, как мы ожидаем… Наверное, я пожелал… – Я пытаюсь вспомнить, что именно желал, зажигая свечу. – Наверное, я желал обратить время вспять.

– Но это невозможно, – качает головой девочка. – Почему вы пожелали невозможного, если знали, что желание не исполнится? Вы даром потратили желание, вам не кажется?

– Да, – киваю я.

Я не говорю, что вся моя жизнь потрачена даром. По крайней мере, в сравнении с тем, какой могла бы быть жизнь Тиган. Тиган наверняка собрала бы деньги для бездомных и нашла бы лекарство от рака или что-то в этом роде.

Ладно, может быть, это и преувеличение. И все же мне никогда не узнать, что она сумела бы сделать. Я никогда не узнаю, чего она достигла бы, потому что я украл у нее эту возможность. Но девочке не нужно этого знать.

– И что было бы по-другому? – спрашивает она.

– Что?

– Концовка. Вы сказали, что все сложилось иначе, чем вы думали. Как?

Я не представляю, кто эта девочка, почему такая маленькая девочка оказалась одна в церкви. И почему она задает столько вопросов. Но с удивлением замечаю, что мне давно ни с кем не было так комфортно. Ни с кем после Тиган. И даже если это смешно, я рассказываю ей все.

– Дело в моем сердце, – говорю я. – Вообще-то оно не мое…

Девочка смотрит на меня с изумлением:

– А чье же?

– Девочки по имени Тиган. Тиган Роза Мэри Атертон. Когда я был в твоем возрасте, она была моей лучшей подругой.

– Какие глупости, – бормочет девочка, украдкой поглядывая на мою грудь. – Как вы могли получить ее сердце? Как же она живет без сердца? Вы с ней поменялись?

– Все гораздо хуже. Она умерла, совершенно неожиданно. Очень давно. А я был болен, и мне было нужно сердце. Когда она умерла, я получил ее сердце.

Девочка с изумлением смотрит на мою грудь. Я буквально слышу, как крутятся шестеренки ее мозга.

– Так можно? Можно взять чье-то сердце?

– Странно, понимаю.

– Значит, это удача. – Девочка трясет головой, словно сказала что-то глупое. – Для вас, конечно. Не для нее.

– Да. – Я усмехаюсь – невинность девочки меня забавляет, но ее откровенность причиняет боль. – К сожалению, когда такое случается, сердце живет недолго.

– О-о-о! Значит, когда-нибудь вы снова сможете получить сердце другого человека? И сколько сердец у вас будет, прежде чем вы умрете?

– Только одно, – снова усмехаюсь я. Интересно, не то же ли самое испытывал Мюррей, общаясь со мной? Интерес. Близость. Изумление. Отцовские чувства. – Ну вообще-то два, если считать то, с каким я родился. Но я никогда не стану избавляться от сердца Тиган. Я просто не могу с ней так поступить.

– Как?

– Вырвать ее из моей жизни.

Девочка склоняет голову набок:

– Но ведь она больше не живет. Она же не почувствует, верно?

– Нет… Но… Нет, ничего! – осекаюсь я.

Но девочка настаивает – я знал, что так и будет.

– Нет, скажите мне. Все нормально. Я уже большая.

– Дело не в том, что ты маленькая. Просто… просто это звучит немного странно.

– Ну и что? Все, что вы сказали, очень странно.

– Ты права. – Я не знаю, как выразить все то, что я чувствую. – С того дня, когда я проснулся с сердцем Тиган, мне казалось, она меня направляет. Словно она все еще живет во мне – или через меня.

– Как Чужой? – Девочка снова смотрит на мою грудь, но на этот раз с каким-то брезгливым выражением.

– Нет, не так. Как… как спутник. Словно она стала моей совестью. Или шестым чувством.

– Надо же, – говорит маленькая девочка.

Она хмурится, словно что-то обдумывая. А потом разворачивает поясную сумку себе на живот, открывает молнию и достает небольшие приборы – понятия не имею, что это. Она подносит один к своему пальцу. Я слышу щелчок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Нужно проверить сахар. У меня кружится голова.

– Сахар?

Девочка, не обращая на меня внимания, выдавливает каплю крови на бумажную полоску и вставляет ее в другой прибор. Она замечает мой непонимающий взгляд.

– Это всего пятнадцать секунд.

– Ты диабетик?

Дружелюбный взгляд сменяется яростным.

– Нет, я не диабетик! Это не я! Я – человек, у которого диабет первого типа.

– Извини. Я не хотел тебя обидеть.

Девочка щурится, всматриваясь в прибор в сумраке церкви.

– Когда я была маленькой, сахар упал так сильно, что я чуть не умерла, и отцу пришлось сделать мне укол. Я этого не помню, но папа страшно испугался. И с того времени я стала суперответственной. Я проверяю сахар ровно двенадцать раз в день. В дождь и снег, как любит говорить папа.

– Двенадцать раз? Это очень много!

– До и после еды, – начинает перечислять девочка. – Это шесть. Сразу, как проснусь, и перед сном. Это восемь. И четыре раза в день между едой. Двенадцать.

Она прищурившись смотрит на прибор. Похоже, цифра ее удовлетворяет, и она складывает все в сумку, застегивает и сдвигает назад, а потом снова устремляет взгляд на свечи. Я вижу, что она смотрит на свою. Пока что мы говорили только о моем желании, но я ничего не знаю о ее.

– Ты наверняка пожелала не болеть диабетом?

Она качает головой:

– Я уже говорила о своем желании.

Ей не очень хочется говорить об этом, и я меняю тему, указывая на листок, который она вытащила из кармана:

– Что это?

– Я за этим и пришла. Папа велел отнести это отцу Джеймсу. Пока.

Она уже на полпути к алтарю, и только сейчас я понимаю, что она уходит. Уходит насовсем.

– Эй, подожди, – окликаю я. – Как тебя зовут?

Она возвращается и протягивает мне руку:

– Александра Лопес. Приятно познакомиться, мистер…

По ее тону ясно, что она ждет ответа. Не знаю, как ответить. Можно сказать «мистер Кэшмен». Мюррей точно поморщился бы, ведь в возрасте этой девочки я называл его исключительно «чуваком». А когда он сказал, что я могу его так называть, то вряд ли понимал, как много это для меня значит. Я впервые понял, что мы – настоящие друзья.

– Меня зовут Джейсон Кэшмен, – отвечаю я, пожимая ей руку. – Но если захочешь называть меня «чуваком», я не против.

Александра отводит взгляд, явно недоумевая, почему я говорю такие глупости.

– Приятно познакомиться, мистер Кэшмен, – произносит она.

И с этими словами уходит, а я качаю головой и чувствую себя полным идиотом.

* * *

Да, полным идиотом. Но есть еще кое-что. Я больше не чувствую пустоты – хотя бы частично. Во время разговора с Александрой Лопес я не чувствовал абсолютной пустоты. Она напоминает мне кого-то, и я сразу же понимаю кого.

Тиган.

Тиган была сильной и самостоятельной, как эта девочка. Она была отважной и бесстрашной – по крайней мере, умела преодолевать свои страхи. Наверное, поэтому я жду, пока Александра выйдет из церкви, а затем возвращаюсь к отцу Джеймсу. Это лучше, чем возвращаться в большой пустой мир. Наверняка.

Отец Джеймс сидит за столом и что-то пишет. Этот старомодный способ общения вновь напоминает мне о Мюррее. Но Мюррей не писал бумажных писем. Он пользовался своей старой машиной электронной почты. Я вспоминаю письма, которые он присылал мне. Они не казались ему смешными. Бедный старик даже не представлял, каким предстает в них. Но я впервые подумал: ведь и он считал мои электронные письма такими же странными, какими были его письма для меня. Странная мысль – а еще более странно, что я подумал об этом впервые.

– Вы все еще здесь? – спрашивает отец Джеймс. Он откладывает ручку и внимательно смотрит на меня.

– Да, я…

Мне трудно подобрать слова. Как сказать «Я встретил здесь девочку» так, чтобы выразить все то, что произошло?

– Вы только что разговаривали с девочкой? – спрашиваю я.

– А, да! С Александрой. Вы познакомились?

С отцом Джеймсом что-то происходит. Он слишком рад, даже возбужден. А ведь когда я уходил, он был совсем другим. И до меня постепенно доходит:

– Это вы… устроили нашу встречу?

– Какую встречу?

– Встречу с Александрой.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, когда мне было совсем плохо, я встретил девочку, которой, похоже, нужна помощь. А вы уже сводили людей, которые нуждались друг в друге.

Отец Джеймс пожимает плечами:

– Ее отцу нужно было что-то мне передать. Я позвонил, когда вы молились, чтобы девочка пришла сейчас, пока вы еще в церкви. Так что могу сказать, что вы получили ответ на свои молитвы.

– Вообще-то я не молился…

Взгляд отца Джеймса становится еще более лукавым.

– Александра – замечательная девочка.

Не знаю, почему меня так разочаровывает то, что отец Джеймс не заглотил мою наживку. Наверное, я надеялся, что он осудит меня и мы начнем долгую философскую дискуссию, в ходе которой я постигну божество. Но священник явно не настроен отвечать. Неужели чудеса не кончаются?

– Так, давайте разберемся, – говорю я. – Вы устроили мою встречу с Александрой, зная, что я поговорю с ней, узнаю ее проблему и захочу помочь?

– Не знаю. Я же не могу предвидеть будущее. Но я надеюсь.

– Так же, как когда-то со мной и Мюрреем?

Отец Джеймс снова пожимает плечами. Он делает вид, что ничего не происходит.

– Это сработало однажды. Почему бы еще раз не попробовать?

– Я бы не сказал, что сработало. Люди умерли.

– Мюррей был готов, Джейсон. Он прожил долгую…

– Тиган не была готова. Думаете, она отдала бы мне свое сердце? Чтобы умереть вместо меня?

Мои слова разносятся по комнате и смолкают. Остается лишь пощелкивание старого металлического радиатора на стене. Темные глаза священника пристально смотрят на меня. Чего он хочет? Хочет узнать, готова ли была Тиган умереть вместо меня? Она была такой чуткой и любящей. Если бы она знала, что я умираю, а она может меня спасти, но только ценой собственной жизни, решилась ли бы она умереть вместо меня?

Смешно. Нам было по десять лет. Десятилетние не должны о таком думать. Они должны просто бегать, кидать мяч и играть в видеоигры. Быть детьми.

Я делаю глубокий вдох и сосредоточиваюсь на сердце. Я чувствую Тиган в своей груди – а вместе с ней приходит покой. Словно она говорит: «Не думай об этом. Все хорошо. Думай о девочке». И это позволяет мне вспомнить, зачем я вернулся в кабинет отца Джеймса.

– Итак, Александра, – говорю я, взяв себя в руки. – Всего я не знаю, но она сказала, что у нее диабет. И говорила что-то о высылке.

– Именно.

– Что это значит?

– Ничего, кроме того, что она сказала. – Отец Джеймс точно знает, что я ничего не понимаю, но готов объяснить. – Александру привезли сюда малышкой. Из Гватемалы. Сразу же после постановки диагноза. Это ее единственный дом. Но для правительства она… как бы это выразиться… незаконный мигрант?

– Правда? Но она даже говорит без акцента!

– К сожалению, это не означает, что она может остаться. – Отец Джеймс снова пристально всматривается в мое лицо: – Когда Мюррей познакомился с вами, ваша жизнь висела на волоске. Никто не знал, сможете ли вы выжить. То же и с Александрой. В Штатах она здорова, счастлива и у нее есть будущее. Она спокойно справляется со своим диабетом. Но в Гватемале медицинскую помощь можно получить только в крупных городах, а отец Александры крестьянин, и им придется жить в сельской местности. Найти инсулин там нелегко, да и зарабатывать ее отец будет слишком мало, чтобы оплатить лекарство, даже если его удастся раздобыть. – Отец Джеймс трясет головой, чтобы избавиться от мрачных мыслей. – Ее шансы на выживание там равны вашим когда-то. И, к сожалению, у нее нет Тиган Розы Мэри Атертон, способной совершить чудо.

Не слишком ли многого он от меня хочет? Не хочет ли он, чтобы я как-то предотвратил депортацию? Он что, считает меня адвокатом по делам мигрантов? Не знаю, что я могу сделать для этой девочки…

– А ее мать? Вы говорили об отце, а мать?

– Мать не пережила дороги до Штатов.

– Она умерла?

– Это очень опасная дорога. Те, кто пускается в путь, это знают, но порой у них нет выбора. Диабет первого типа – серьезная болезнь, Джейсон. Если Александра перестанет получать инсулин – если она окажется в Гватемале, а там отключат электричество, и инсулин от жары испортится, – она проживет лишь двадцать четыре часа, а потом умрет от кетоацидоза.

Я знаю, о чем он говорит. Так Мюррей мог жить, только принимая свою таблетку. Не знаю, почувствовал ли я себя ближе к Александре из-за этой мысли или меня подвел к этому отец Джеймс.

Он вырывает из блокнота листок, на котором что-то писал, когда я вошел, и протягивает мне:

– На следующей неделе слушания по депортации. Это очень важно. Время и место я написал.

Я беру листок и словно на автопилоте кладу в карман. Но что я могу предложить этой девочке?

– Послушайте, отец Джеймс, – говорю я. – Я понимаю, что вы делаете. Мюррей устал от жизни, а потом встретил меня, и его последние дни наполнились смыслом. И вы хотите того же для меня. Мюррей, наверное, хотел бы того же. – Я вспоминаю запись в его дневнике. – Но вы оба не понимаете. Я не Мюррей. Я просто не подхожу для этого.

Отец Джеймс долго смотрит на меня, переводя взгляд с лица на грудь и обратно.

– Честно говоря, – произносит он, – я думаю, что вы единственный, кто может это сделать.

Глава 4

Больница – самое депрессивное место в мире. Не знаю, почему я пришел туда – туда, где встретил Джейсона. Я знал, что не войду в палату. Никогда больше. По крайней мере, сознательно. Только не после смерти Дженни. Больница – ужасное, ужасное место, и это правда. Здесь случаются страшные вещи.

Но, как это ни странно, больницу оправдывает одно важное обстоятельство: когда мы здесь, то всегда рядом с теми, кого любим. И это немало, как я обнаружил.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Стоит мне выйти из церкви, как у меня начинает болеть сердце. Такое часто случается и длится какое-то время. Это совсем не похоже на ощущения, связанные с Тиган. Мне трудно объяснить. Тогда я словно понимаю, что должен делать, и это знание давит на меня. Сжимает грудь. Но это не неприятное чувство. Оно мне даже необходимо.

А в этот момент я чувствую чисто физическую боль. Я потираю грудь. Обычно это помогает, но не сейчас. Сердце болит так сильно, что я начинаю вспоминать, когда в последний раз был у врача. Так давно, что уже и не помню. А это нехорошо, если у тебя пересажено сердце.

И я качу к одной из множества клиник Лемон-Гроув. У меня мутится в глазах, но потом зрение возвращается. Поскольку я там, где жил Мюррей, то и клиника может оказаться той же самой, куда ходил он. От этой мысли мне становится легче.

Я паркуюсь и подхожу ко входу, все еще потирая грудь. Я вижу список врачей, но среди них нет доктора Китона, который лечил Мюррея. И я снова напоминаю себе, как много времени прошло.

Внутри меня ожидает обычный разговор в приемной. Нет, у меня не назначено. Нет, случай не экстренный, но у меня пересажено сердце и нужен осмотр (это всегда привлекает внимание). Да, я готов обратиться к новому врачу. Да, я могу подождать полчаса. Спасибо, я пока почитаю журнал.

Когда девушка в голубой форме называет мое имя, я следую за ней в кабинет, где она быстро собирает анамнез, и я остаюсь ждать врача. Врач появляется через несколько минут.

Но прежде чем он успевает задать первый вопрос, происходит нечто необычное. У меня кружится голова, в глазах темнеет, дыхание перехватывает. Я чувствую себя точно так же, как в детстве, когда мне нужен был кислород. Я бы точно обошелся без этого чувства.

– Мистер Кэшмен? – спрашивает доктор.

Я пытаюсь рассмотреть его, широко раскрываю глаза и несколько раз моргаю, но в глазах темнеет, и я, сам того не почувствовав, соскальзываю с кушетки.

* * *

В себя я прихожу в больнице. Я понимаю это по запаху постели. Все больничные постели пахнут одинаково, и запах этот я чувствовал только в палатах.

Смешно, что я оказался здесь. Сердце мое прекрасно работало, а сейчас, когда я наконец встретил девочку, которой могу помочь и которая может помочь мне обрести смысл жизни, оно решило сдаться?

Я не успеваю собраться с мыслями, как надо мной наклоняется красивая девушка. Кажется, что она ожидала, когда я приду в себя.

– Как вы себя чувствуете?

Я могу думать только о ее выразительных карих глазах с идеальными длинными ресницами. Но через мгновение я окончательно прихожу в себя и вспоминаю, что мне задали вопрос.

– Хорошо, – отвечаю я.

И это действительно так: я не хочу, чтобы эта красивая девушка видела меня таким слабым, да и последствий обморока я не ощущаю. А обморок точно был.

– Хорошо, – кивает она. – Ответите на несколько вопросов? Если вам трудно, кто-нибудь может подойти позже.

– Нет, нет, – отвечаю я. Мне не хочется, чтобы она уходила.

Я даже присаживаюсь, чтобы продемонстрировать свою бодрость.

– Спокойнее. Прилягте, пожалуйста.

Она перебирает какие-то бумаги – наверное, мои медицинские документы – и посматривает на меня. Я понимаю. Нечасто увидишь человека в моем возрасте с пересаженным сердцем.

– Меня зовут Рейчел Спаркс. Я координатор трансплантации в этой больнице.

– Трансплантации? Но мне не нужна трансплантация!

Девушка явно озадачена. Она не знает, что сказать, но переходит к следующему вопросу:

– Как давно у вас проблемы с сердцем?

– С рождения, – смеюсь я.

– О да, – девушка заглядывает в карту. – Вижу, вижу… Извините.

Мне часто сообщали плохие известия о моем сердце, но никогда еще никто не говорил со мной так просто и искренне. Я чувствую, как у меня перехватывает горло.

– Ну что вы, – выдавливаю я.

Рейчел придвигает к постели стул, садится и наклоняется ко мне. Страшным усилием воли я отвожу взгляд от пуговиц ее рубашки. К счастью, смотреть ей в глаза тоже приятно.

– Я имею в виду, в последнее время. У вас были проблемы?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Почему вы спрашиваете?

– Когда мы ставим человека в лист ожидания, нам нужно оценить, насколько срочно ему нужна помощь. Если вы теряете сознание, значит, ваше состояние ухудшается. Такое не случается просто так. Но состояние ухудшается довольно медленно, и вы могли этого просто не заметить.

– Да, в последнее время я ощущаю чуть более сильный дискомфорт, чем обычно…

– Что вы имеете в виду, говоря «в последнее время»?

Ненавижу эти вопросы. Обычно я преуменьшаю боль и слегка привираю, чтобы побыстрее освободиться. Но лгать Рейчел я не могу.

– Впервые я заметил это примерно год назад. С тех пор состояние немного ухудшилось – боли чуть усилились. Но потом все прошло, и я решил, что со мной все в порядке.

Рейчел откидывается на спинку стула и кладет ногу на ногу.

– Вы знаете, как долго функционирует сердце после трансплантации?

– Около пятнадцати лет?

– Даже меньше, если донор был противоположного пола.

– Я знаю, но это сердце Тиган.

Рейчел смолкает, словно собираясь о чем-то спросить, но потом продолжает:

– Значит, вы знаете, что ваше сердце вот-вот перестанет работать?

Мне словно кол вонзили в то самое сердце, о котором мы говорим. Дыхание перехватывает, на лбу выступает пот. Мне трудно глотать.

– Простите, я не хотела вас пугать. У вас есть варианты. За этим-то я и пришла. Я вовсе не говорю, что вам вынесен смертный приговор. Это не так. Мы включим вас в список на очередную трансплантацию. Мы начнем процесс прямо сегодня.

Я качаю головой. У меня есть две причины не желать новой пересадки. Первую вряд ли поймут. Как человек, в груди которого не бьется сердце Тиган, поймет глубину нашей с ней связи? Это просто невозможно. Я мог бы до посинения рассказывать о тех советах, которые получаю, принимая важные решения, и о полной уверенности в том, что советы эти дает мне маленькая девочка по имени Тиган.

Это невозможно понять, потому что в этом нет смысла. Я знаю. Для большинства людей сердце – это насос для перекачки крови, и все. Это вовсе не сосуд, где бурлят чувства, что бы ни писали об этом поэты. И вовсе не источник любви, в чем пытается убедить нас Голливуд. Это просто орган, состоящий из клеток и выполняющий определенную функцию.

И это справедливо по отношению к большинству сердец.

Вот почему ни мама, ни врачи, ни эта чудесная девушка и никто другой не могут понять, почему я не могу лишиться органа, который сейчас бьется в моей груди, и заменить его на более новый и здоровый. Я все понимаю, но для меня это не просто орган. Это нечто большее.

– Вы не понимаете, – говорю я, все еще не в силах справиться с дыханием. – Мое сердце… Это сердце Тиган… она… важна для меня… Я не могу…

– Хорошо, хорошо, – успокаивает меня Рейчел, кладет ладонь на мою руку и сжимает ее. К моему удивлению, дыхание мгновенно нормализуется. Пот исчезает, я снова могу глотать. – Простите. Я не знала.

Мы долго сидим молча. Наконец – и мне хочется думать, что с неохотой – она убирает руку.

– Послушайте, мистер Кэшмен…

– Джейсон. Пожалуйста, называйте меня Джейсоном.

Ей приятно, но я не понимаю, на самом ли деле – или я выдаю желаемое за действительное.

– Джейсон, конечно же, вы не должны делать то, чего не хотите. Если вы не хотите новое сердце, а хотите прожить столько, сколько получится, это будет ваше решение. Не мое и даже не ваших докторов. Но не могли бы вы оказать мне услугу.

– Какую?

Я чуть было не выпалил: «Для вас все что угодно», но сумел взять себя в руки.

– Мы выдаем пациентам из списка ожидания мобильные телефоны, чтобы быстро с ними связаться. Когда появляется сердце, у нас всего четыре часа, чтобы пересадить его.

Конечно, я все это знаю. Я не в первый раз сталкиваюсь с теми, кто хочет вычеркнуть Тиган из моей жизни. Но я этого не говорю, потому что вынашиваю план: сделать все, что в моих силах, чтобы не получить другое сердце. И причина этому очень проста и понятна: другим новое сердце нужнее.

Если бы в мире было бесконечное количество сердец и каждый нуждающийся мог просто прийти в центр трансплантации и получить новый орган, принять такое решение было бы труднее. Но это не так. На каждое сердце для трансплантации есть множество претендентов.

Отсюда и лист ожидания.

И это не просто имена. Это реальные люди с реальными семьями и реальной жизнью. А я давно отдалился от друзей и родных и поэтому должен быть последним в списке претендентов на новое сердце.

– Вы хотите, чтобы я взял больничный телефон? – Мне неловко играть с Рейчел в такие игры, но мне кое-что нужно, и это, может быть, мой последний шанс. – Но я только что сказал, что не могу получить другое сердце.

Я рассчитываю, что она не захочет видеть, как вполне здоровый тридцатилетний мужчина упускает шанс сохранить жизнь. И я не могу справиться с чувством вины, когда она вкладывает визитку в мою руку.

– Я понимаю. Это ваш выбор. Я не пытаюсь на него влиять. Я просто прошу вас сделать первые шаги. Без этого, если вдруг вы потом передумаете и решитесь на трансплантацию, вам не удастся получить сердце. Если сердце появится, мы позвоним вам. Вы сможете просто отказаться, и тогда мы отдадим орган следующему подходящему пациенту. Но у вас, по крайней мере, будет выбор. – Она разводит руками, словно пытаясь меня убедить. – Я прошу только об этом. Никаких обязательств. Простая любезность – для меня.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но это не означает, что я согласен на трансплантацию.

– Доверьтесь мне. Вы очень четко выразились.

– Хорошо.

Она поднимается и подходит к компьютеру:

– Итак, давайте начнем.

Процесс занимает больше времени, чем я думал, но вскоре я слышу то, что ожидал.

– Этого не может быть, – говорит Рейчел.

– Чего именно? – невинно спрашиваю я.

– Ваше имя. Оно уже в списке. И давно.

Она смотрит на экран, где выведен лист ожидания, и трясет головой, не веря глазам.

– Мне нужно позвонить, – говорит она. – Я сейчас вернусь.

Как я и рассчитывал, она выходит. Экран компьютера отвернут от меня – наверное, намеренно. И как только за Рейчел захлопывается дверь, я подхожу к компьютеру. И вижу.

Лист ожидания.

Как и говорила Рейчел, мое имя в списке. И не просто в списке – оно второе. Когда-то доктору не понравилось то, что он увидел. И второе место в списке означает, что сердце мне понадобится «срочно».

Я продолжаю изучать список. За моим именем много, много других имен. Не просто имен. Людей. Большинству из них – а то и всем – отчаянно нужно сердце. И вот он я, пришедший в ужас от мысли, что меня могут вызвать.

Конечно, список очень простой. Обычное перечисление. Рядом с каждым именем возраст, адрес, группа крови и диагноз, ставший причиной необходимости в трансплантации.

Не знаю, сколько будет отсутствовать Рейчел. При мысли о ее возвращении у меня начинают трястись руки. Я хватаю с тумбочки свой телефон и нахожу камеру. Быстро фотографирую экран и возвращаюсь в постель. И почти сразу же возвращается встревоженная Рейчел.

– Вы должны были знать, что уже в листе, – говорит она. – Это не делается без согласия пациента.

– Да, – я пытаюсь усмехнуться, но ничего не получается. – Думаю, я просто забыл. Вы же знаете, я не хочу новое сердце.

– Ну хорошо. – Ей явно трудно мне поверить. – Но, похоже, в список вас включила наша больница. А это значит, что у вас уже есть телефон, о котором мы говорили.

– Наверное, я его потерял. Это было очень давно, насколько я помню.

На самом деле, когда мне его дали, я тут же выбросил его в мусорный бак. Я пытался сказать доктору, что мне не нужно новое сердце, но он так боялся юристов, что настаивал, пока я не сдался. Я не собирался отвечать на звонки. И хранить телефон тоже.

– Доктор считает, что вам может потребоваться кислородный аппарат. Так что мы просто дадим вам новый телефон, и вы можете идти. – В голосе Рейчел явственно слышен скептицизм. – Договорились?

Мне не хочется думать о кислородном аппарате. Я не имел дела с этим жутким устройством с детства. Но я и без того доставил Рейчел немало хлопот.

– Договорились.

Она кивает и направляется к двери:

– Хорошо. Сейчас придет сестра и все сделает. Рада знакомству, Джейсон. Удачи.

Она собирается уходить, и я вспоминаю свое первое желание, загаданное много лет назад. Поцеловать Минди Эпплгейт. Я помню свой страх, когда чуть не передумал, но потом вспоминаю рассказ Мюррея о его жене и то, что он сказал после.

Если не жить по-настоящему, жизнь не стоит и горсти бобов.

Не знаю, действительно ли я решил сделать это, но с губ моих слетает имя Рейчел, и она поворачивается ко мне. Поняв, что сделал, я пытаюсь перевести дух. Но потом вспоминаю восторг, с каким бежал к машине Мюррея после того первого поцелуя. Я был так счастлив, что радость буквально выплескивалась из меня.

– Наверняка вы слышите это по сто раз на дню, – слетает с моих губ, – но я просто не прощу себе, если вы уйдете, и я никогда больше вас не увижу, но буду гадать, что бы вы ответили.

– Ответила на что? – Судя по выражению ее глаз, она отлично понимает, что я хочу сказать.

– Не хотели бы вы со мной поужинать?

Вот! Я это сказал! И как теперь жить, если она откажется? И почему она должна соглашаться? В больничной одежде я наверняка являю собой очень жалкое зрелище. Да еще мне и сердце новое нужно – а я не хочу.

Рейчел закусывает нижнюю губу – никто еще не делал это так красиво.

– Вы живете в Лемон-Гроув?

Я смотрю на нее с изумлением. Она знает, где я живу? Она качает головой и улыбается:

– Адрес записан в вашей карте.

Конечно же. Это так очевидно. И было бы очевидно, если бы я не был так поглощен ее красотой.

Честно говоря, я вообще нигде не живу. Я нигде не жил достаточно долго. Но это придется объяснять, а она и без того считает меня странным. Кроме того, у нее есть и другая работа, поэтому я просто отвечаю:

– Да.

– Там живет моя соседка по колледжу, и я собиралась поужинать с ней завтра вечером в вегетарианском ресторане «Тейсти Хармони». Вы знаете, где это?

– У нас маленький городок, – отвечаю я, хотя понятия не имею, о чем она говорит.

– Тогда скажу вам вот что. Может быть, я останусь в баре после ужина. Если вы придете, мы можем поболтать. Как два знакомых человека, а не как медик и пациент. Вам подходит?

– Конечно!

Я расплываюсь в широкой улыбке и даже не пытаюсь сдерживаться. И на какое-то мгновение, несмотря на чувство вины за то, что мое имя стоит в листе ожидания, сердце перестает болеть.

Глава 5

В молодости я никогда не думал о желаниях. Всегда считал, что мужчина добивается всего трудом. А желания никому еще не приносили добра.

А потом я встретил мальчишку. И теперь не уверен, что был прав. Может быть, в загадывании желаний есть нечто особое. Конечно, если это не эгоистическое желание. И вот во что я теперь верю: желать – это хорошо и правильно, если у тебя есть кто-то, с кем можно желание загадать.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Возвращение в Чикаго пробудило во мне целую бурю эмоций. Но я с этим справился. Давно я не испытывал ничего подобного в присутствии женщины. А завтрашний вечер наступит совсем скоро. Выйдя из больницы, я первым делом нашел тот ресторан в интернете. Забыть название я не мог, даже если бы постарался – я мысленно повторял его с того момента, как услышал. И все же полагаться на случай я не мог.

Конечно, мне все и всегда давалось с трудом. Восторг от предстоящей встречи с Рейчел разбередил старые раны – боль неизбежно пробудилась, стоило мне сюда вернуться. А ран этих немало. Потеря верного друга Мюррея. Расставание с семьей во имя исполнения последнего желания Тиган. И конечно же, сама Тиган. Думая о своем сердце, я сразу же думал о ней. Впрочем, мне не нужны напоминания.

Долгие годы за профессией фокусника я прятал ужасную боль. Боль утраты и боль выживания, пробуждаемую чувством вины. Я стал настоящим мастером маскировки. А когда вина становилась невыносимой, я погружался в работу, изучая в мельчайших деталях какой-нибудь новый фокус. И это срабатывало на обоих фронтах: я стал одним из лучших фокусников мира, но, самое главное, сумел совладать с тяжелыми переживаниями.

Но сейчас я вернулся, и все вернулось ко мне. Я словно сорвал пластырь и увидел то, что так долго скрывал. Я знаю, что мне делать. Как только меня выписывают из чикагской больницы (с новеньким портативным кислородным концентратором в сумке с ремнем через плечо), я еду назад, в Лемон-Гроув. Паркую машину напротив дома, но не вхожу, а сворачиваю направо, чтобы оставить кислород в машине, и по трем бетонным ступенькам поднимаюсь в соседний дом.

Дом Тиган.

Я почти вижу, как она выбегает из-за угла мне навстречу. Хвостики выбиваются из-под ее любимой бейсболки. Она улыбается. Всегда улыбается.

Когда не закатывает глаза.

Я подхожу к двери, делаю глубокий вдох и стучу. Через несколько мгновений раздаются шаги, дверь распахивается. На пороге стоит Делла. Я не могу понять выражения ее лица.

– Я знала, что ты придешь, – говорит она.

Не понимаю, рада ли она мне. Она пришла на мое выступление, когда я наконец собрал миллион долларов для бездомных. Но я помню ее пустой взгляд после представления. Помню, как она была немногословна. И я не знаю, рада ли она была тому, что пришла, или пожалела об этом решении. А здесь, где все напоминает о дочери, которую она потеряла, ее реакция меня настораживает.

– Входи, – говорит она. Что ж, лучше, чем «уходи».

Я иду на шаг позади нее. Не знаю, должен ли я смотреть на фотографии, вдыхать знакомые запахи и пытаться услышать смех Тиган или лучше замкнуться во имя самосохранения и притвориться, что я просто пришел в чужой дом, а не в дом Тиган. Не туда, куда мы забегали за чем-то вкусненьким жаркими летними днями, освежившись под поливальной установкой. Мокрые с головы до ног, с прилипшей к ногам травой, с водой, капающей с подбородка, плеч и щек.

Делла протягивает мне салфетку, и я понимаю, что капли на щеках не просто воспоминание.

– Спасибо.

Я иду за ней в гостиную. Она садится на краешек кресла и наклоняется вперед. Я устраиваюсь на диване напротив и вытираю щеки.

– Чего ты хочешь, Джейсон? – спрашивает она.

– Я хочу… – Я смолкаю, потому что до этого момента не понимал, зачем пришел. – Я просто хочу знать.

– Знать?

– Что случилось. В тот вечер, когда умерла Тиган.

Делла смотрит на меня. Глаза ее расширяются то ли от страха, то ли от гнева. Я не понимаю.

– Ты пришел, чтобы я вновь пережила самые мучительные мгновения моей жизни?!

– Простите. Я не хотел. Просто… Просто я проснулся много лет назад, живой, и все твердили, что произошел несчастный случай. Мне было десять лет. Не знаю, понял ли я. А теперь я хочу разобраться. А еще я встретил девочку, которая так напомнила мне Тиган. И я хочу помочь ей, потому что ее могут депортировать. И я просто… Я надеялся, может быть, вы…

– Неужели я недостаточно для тебя сделала?!

Ее слова бьют меня под дых. Меньше всего я ожидал такого от женщины, которая придумала для дочери приветствие «С-О-Д» – «сильные, отважные, добрые». Это было лучшим напоминанием о ее любви к Тиган. Но сейчас я вижу в глазах Деллы только боль и гнев.

Я понимаю, что моя просьба была ошибкой. Я должен был это предвидеть. Мне никогда не понять, что значит потерять ребенка, но по выражению глаз Деллы я вижу, что боль с ней навсегда.

– Я действительно хотел вам кое-что предложить, – говорю я. – Может быть, это как-то поможет. Не знаю…

– Помочь мне может только одно – возвращение дочери.

Конечно, я не могу вернуть Тиган, но могу что-то сделать. По крайней мере, хоть что-то.

– Идите ко мне, – говорю я и протягиваю руку.

Делла хмурится, но медленно, неуверенно идет ко мне.

– Что? – спрашивает она, беря меня за руку.

Я осторожно тяну ее на диван и чуть откидываюсь, так, чтобы она могла положить голову мне на грудь. Ее ухо не успевает коснуться меня, как она отстраняется, словно оскорбившись моим поступком. Но потом я вижу в ее глазах понимание. И выражение ее лица меняется – печаль и гнев сменяет глубокая, всеохватывающая потребность.

Она прижимает ухо к моей груди так сильно, что у меня перехватывает дух. Она сжимает меня. Я чувствую, как сердце пульсирует в моей груди и отдается в теле Деллы. Она впервые за двадцать лет слышит сердце дочери. Делла крепко обнимает меня и прижимается ко мне все сильнее и сильнее. Я всего лишь сосуд. Сосуд, в котором бьется сердце Тиган. И это хорошо. Я готов отдать Делле все, что у меня есть.

Через несколько минут плечи Деллы начинают трястись, и я чувствую, что рубашка промокла. Делла не может сдержаться. Несколько минут она молча плачет, потом поднимает лицо. Глаза у нее покраснели. Я не могу понять их выражение. Делла качает головой и говорит:

– Я не могу… это не… Никогда больше… И я хочу, чтобы ты ушел…

Меня охватывает глубокая печаль. Все как обычно. Мысли о Тиган приносят многое, в том числе и чистую радость. И воспоминания – порой полные смеха. И тревогу, невозможность поверить, какой взрослой, заботливой и веселой она была.

И всегда, всегда печаль.

– Простите, что расстроил вас, – говорю я, поднимаясь.

Делла остается на диване. Она отвернулась к окну, но глаза ее закрыты. Знаю, что должен уважать ее желание и уйти, но не могу не сказать:

– Я тоже по ней тоскую. Понимаю, вы ее мать и любили ее так, как никто другой. Но я тоже ее любил. Она была моим другом. Самым лучшим другом за всю жизнь…

Делла качает головой. Я понимаю ее. Мои слова причиняют лишнюю боль. Пора уходить.

Не говоря больше ни слова, я выхожу за порог. Перехожу улицу – я все еще не готов войти в дом, где вырос. Сажусь на водительское сиденье прокатной машины. Роняю голову на руль.

Плачу.

Секунды медленно тянутся, превращаются в минуты, потом в часы, но я не могу оторвать голову от руля. Я понимаю, чего ждал от Деллы: прощения. Понимания. И может быть, подсознательно даже разрешения вычеркнуть Тиган из моей жизни. Может быть, я надеялся, что, услышав сердце Тиган, она сможет с ней проститься.

Стук в окно отвлекает меня от мыслей. Шея у меня затекла от неудобного положения, но, увидев возле машины Деллу, я забываю о боли и быстро опускаю стекло.

Глаза ее распухли от слез – несколько часов она плакала, как и я. Сколь бы разными мы ни были, мы всегда будем связаны горем.

– Джейсон, – хрипло говорит она, но, когда снова подступают слезы, просто качает головой. – Я не хотела…

Я медленно открываю дверцу и выхожу из машины. Раскрываю объятия, она кидается ко мне и плачет на моей груди.

– Я понимаю, – успокаиваю ее. – Порой за нас говорит боль – и не самые добрые чувства. Все хорошо.

Через несколько долгих минут она собирается с силами, вытирает слезы, сморкается.

– Она бы разочаровалась во мне. Ведь я всегда учила ее, как нужно обращаться с людьми. А теперь сказала тебе такие ужасные вещи…

– Нет, – качаю головой я. – Она бы гордилась вами. Вашей силой.

Делла кивает и отступает. Мы неловко смотрим в землю.

– Может быть, ты мог бы иногда приходить и дать мне… – она указывает на мою грудь, не в силах договорить.

– Конечно, – киваю я. – Когда захотите.

Делла неуверенно смотрит на меня – то ли ей не следовало спрашивать, то ли мой ответ ей не понравился.

– Тиган была в восторге от ваших желаний, – говорит она. – Твоего списка, ее списка. Она пыталась исполнить их все.

Я киваю и улыбаюсь, вспоминая, как радовалась Тиган каждый раз, когда мы вычеркивали из списка очередной пункт. Но я не понимаю, почему Делла говорит об этом сейчас. Все становится ясно, когда она берет меня за локоть и ловит взгляд. Ей тяжело, но говорит она спокойно:

– Ты сказал, что встретил нового юного друга в беде. Может быть, ей это тоже понравится. Составить список желаний.

Я вижу, как нелегко ей говорить об этом. На глазах ее выступают слезы. Делла быстро отворачивается и убегает в дом.

* * *

Встреча с Деллой далась мне нелегко. Много лет я знал, что она – единственная в мире, кому после потери Тиган еще тяжелее, чем мне. Но между нами всегда была дистанция. Я никогда не оставался с ней наедине, как сейчас, когда пришел в ее дом. Это было очень тяжело эмоционально.

Но я не могу позволить чувствам помешать мне сделать то, что нужно сделать. Я прекрасно понимаю, что это может выглядеть смешным. И точно незаконным. Но я не могу справиться с собой. Мне нужно знать, с кем я конкурирую за теоретическое сердце. Наверное, точнее будет сказать: я хочу знать, у кого я его украду. У восьмидесятипятилетнего мужчины, который полжизни провел в тюрьме за убийство и все еще мошенничает с налогами? Конечно, не лучшее оправдание для кражи сердца. Но это маловероятно. В украденном мной списке наверняка такие же, как я, или даже такие, каким я был, когда в десять лет ждал сердца и не знал, успею ли получить его.

Ну хорошо, они наверняка не дети. Как в конце жизни узнал Мюррей, взрослому не может подойти сердце ребенка, а ребенку – сердце взрослого. Но когда я вытаскиваю телефон и пролистываю список, то понимаю, что там полно молодых людей. Хороших людей, у которых есть все основания жить дальше. Жить лучше, чем я. А самое важное – они действительно хотят получить новое сердце.

Первой в списке идет женщина. Хотя женщинам порой пересаживают мужские сердца (я живой пример такой успешной пересадки), шансы на отторжение меньше у однополых пациентов. Поэтому мужские сердца стараются пересаживать мужчинам, а женские – женщинам. Я пропускаю второе имя – свое – и перехожу к третьему.

Энди Тарт.

Двадцать один год, моя группа крови, дилатационная кардиомиопатия. Никаких других деталей, но, к счастью, есть адрес. Прежде чем я успеваю отговорить себя или осознать, что это плохая идея, я хватаю ключи, ввожу адрес Энди в навигатор и еду.

Трансплантация органов имеет свои особенности – сердце нужно пересаживать очень быстро. Поэтому география играет здесь важную роль. К счастью, это означает, что мне не придется далеко ехать. Я останавливаюсь перед аккуратным двухэтажным домиком за белой оградой. Идеальный пример американской жизни.

Выйдя из машины, я начинаю задыхаться. Наверное, доктор, который включил меня в лист ожидания, знал, что делал. Я хватаю сумку с концентратором и накидываю ремень на плечо. Меньше всего мне хочется потерять сознание здесь и сейчас.

Мне открывает седая, но моложавая женщина. Наверняка это мать Энди. Я объясняю, кто я и зачем приехал. Она скептически смотрит на меня.

– И чего вы хотите? – спрашивает она, слегка склонив голову.

– Я надеялся встретиться с Энди. Узнать его историю.

– Потому что можете уступить ему очередь?

– Верно. Я стою в списке до него, но подумал, что, может быть, ему нужнее.

Я не пытаюсь объяснить почему, хотя, наверное, нужно было. Это могло бы предотвратить следующий вопрос.

– Откуда вы узнали порядок?

Я бормочу что-то о том, что в больнице кое-кто поделился со мной информацией, что я получил список вполне законным образом – это откровенная ложь. Женщина настораживается, но возможность получить для сына сердце пораньше убеждает ее впустить меня в дом.

– Энди наверху, в своей комнате. Я позову его. Можете присесть здесь, – она указывает на место за обеденным столом. – Хотите, я сварю кофе или еще что-нибудь?

Но она уже поднимается. Я даже не уверен, что она слышит мое: «Нет, спасибо».

Когда она уходит, я отодвигаю деревянный стул, царапая ножками паркет, и сажусь. Несколько шагов при входе в дом по-настоящему вымотали меня. Я расстегиваю сумку, вытягиваю трубку концентратора и ввожу канюли в нос. Я включаю аппарат, и свежий, прохладный воздух наполняет мои легкие. Я ощущаю прилив сил. Только теперь я понимаю, как медленно и незаметно старел.