Kitobni o'qish: «Первое желание мистера Макбрайда»

Joe Siple

The First Wish of Mr. Murray McBride

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Благодарность

Когда я приступил к написанию этой истории, прошло чуть больше двух лет с начала моей писательской деятельности. Возможно, поэтому работа над ней оказалась такой трудной и мне понадобилась настоящая помощь.

Я всегда полагаюсь на свое «племя». Их обратная связь помогает совершенствовать черновые наброски. Это очень ценно для меня как для автора, но требует много усилий от тех, кто помогает. Меньшее, что я могу сделать в ответ, – искренне поблагодарить их за душевную щедрость.

Дэвид Шарп: работая над своими книгами, я знал, что могу рассчитывать на вашу поддержку и мудрые советы. Вы – один из лучших писателей, которых я встречал, и всегда щедро делитесь своими гениальными идеями. Если бы вы написали эти книги вместо меня, уверен, они были бы намного лучше.

Шила Хенке: как и Дэвид, вы были со мной с первых семинаров, организованных на писательской конференции Северного Колорадо. Я уверен, что вы прочтете все присланные материалы до нашей следующей встречи и дадите полезные рекомендации. Ваш прекрасный лирический стиль великолепно уравновешивает мою довольно прямолинейную манеру письма.

Ронда Симмонс: вы – украшение группы моих критиков. На протяжении многих лет ваша поддержка и советы помогали мне бороться со сложностями. Спасибо, что полюбили Мюррея так же сильно, как и я.

Мэри Эллен Брамвелл: вы оказались неожиданной звездой этого проекта. Когда издательство отправило вам мою рукопись на редактуру, я не ожидал ничего особенного. Господи, как же я ошибался. Ваше внимание к мелочам и ценные советы сделали эту историю по-настоящему живой. Хочу извиниться за все те случаи, когда я упрямился и не прислушивался к рекомендациям относительно пунктуации. Знаю, это моя проблема.

Ким Катанзарит: я нашел ваc на Reedsy и до сих пор благодарен судьбе. Вы подняли редактуру на высочайший уровень профессионализма, который был так необходим.

Огромную помощь мне оказали члены моей семьи.

Моя жена Анна: очень трудно показывать тебе первые черновики. Мне так хочется впечатлить тебя. Помнишь, как Мюррей хочет произвести впечатление на Дженни даже после восьмидесяти лет совместной жизни? Я такой же. Но без твоего острого взгляда и мягкой честности мои истории были бы абсолютно нечитабельными.

Моя дочь Лили: твой вклад в эту историю огромен. Ты дала мне бесценные советы по «Маленьким женщинам» и всегда поддерживала меня, когда мы обсуждали мои идеи в разных кофейнях.

Моя дочь Майя: спасибо, что вдохновляешь меня быть лучше. Показатели продаж и отзывы людей окрыляют, но только вы с Лили помогаете мне чувствовать себя настоящим писателем.

Моя сестра Джулия: давно пора было тебе признаться. Хотя твое имя не упоминается ни в одной из моих опубликованных книг, именно ты годами страдала от моих несовершенных рукописей, пока я учился писать художественную литературу. Представляю, как трудно было продираться сквозь мои первые тексты, а затем давать конструктивные советы и находить слова одобрения. Ты делала это совершенно бескорыстно. Без твоей помощи я не сумел бы опубликовать ни одной книги. Я очень тебе благодарен – лучше поздно, чем никогда.

Синди Лузински и Dementia Together: вы оказались бесценным источником информации о реалиях деменции. Если в моей книге есть некоторые неточности, это не ваша вина. Я просто хотел, чтобы она не стала «еще одной историей о трагедии».

Тим Катка: мы встречались в кофейнях, и ты с теплотой рассказывал о своей прекрасной жене Леле. Ты говорил, что хочешь помогать людям лучше заботиться о близких, страдающих деменцией. Уверен, Лела гордилась бы тобой. Мне очень хотелось бы с ней познакомиться. И я рад, что сестра кинозвезды оказалась для тебя слишком молодой.

Мой издатель Рейган Рот из Black Rose Writing: бесконечно благодарен вам за то, что Мюррей Макбрайд обрел настоящую жизнь. Когда все говорили «нет», вы сказали «да». Благодаря вам с ним познакомилось множество людей, и это изменило мою жизнь. Я буду всегда признателен вам за это.

И наконец, спасибо вам, мой читатель. Меня до сих пор удивляет, что есть люди, которым интересны мои истории и которые находят в них что-то родное. Я рад, что вы решили прочесть эту книгу, и надеюсь, она вам понравится.

Пролог
50 километров от Вокегана, Иллинойс
1864

Через несколько минут Шон Бреннан станет сиротой.

Его отец лежал под жарким солнцем, почти скрытый высокой люцерной, качавшейся на ветру. Кровь хлестала из глубокой раны на бедре. А рядом зловеще поблескивала коса.

Шон не видел, что случилось. Он подбежал, услышав крик отца.

А теперь мог лишь держать его за руку и смотреть, как дорогое лицо медленно бледнеет, а потом становится серым.

– Слишком рано, – прошептал отец.

«Конечно, слишком рано, – думал Шон. – Как я буду жить без тебя?»

Он хотел побежать за помощью, но его десятилетние ноги парализовало, как и десятилетний разум. Если это последние минуты жизни отца, Шон обязан быть рядом с ним.

– Я никогда не говорил тебе, – пробормотал отец. – Ждал, когда ты подрастешь. Но я ждал слишком долго.

– Все будет хорошо, – сказал Шон.

Хотя тщетность подобных уговоров была очевидна, ничего другого сказать он не мог.

Всего несколько минут назад они с отцом косили люцерну под ясным небом Среднего Запада, ни о чем не думая. Как это могло случиться?

– Послушай меня, Шон.

Это бессмысленно! Как мир мог за мгновение так измениться?

– Все будет хорошо, – повторил мальчик.

– Послушай меня! – Отчаяние в голосе отца вырвало Шона из его мыслей. – Я его похоронил!

Шон не представлял, о чем говорит отец. Он его похоронил? Похоронил что? Что может быть настолько важным, что отец тратит на это последние мгновения жизни?

Отец мог только шептать. Силы оставляли его.

– Чтобы сохранить… От огня… Старая церковь… Красивая… земляной пол… кладбище… на холме… – Глаза его расширились, ему было трудно дышать. – От твоей матери…

У Шона закружилась голова. Мама умерла через несколько дней после его рождения. Он ее совсем не помнил.

Свободной рукой отец Шона полез в карман штанов, что-то разыскивая.

– Я не понимаю, – пробормотал Шон. Солнце палило нещадно. Кожа мальчика горела. От сладкого запаха люцерны кружилась голова. – Что похоронил? В какой церкви? Я не понимаю, что ты говоришь…

Отец облизал пересохшие губы и снова попытался глотнуть. Его веки отяжелели. Зрачки закатились. Наконец он снова поймал взгляд Шона.

– Твоя мать…

Шон знал, что время уходит. Отец может больше не открыть глаза. Его ладонь, лежащая на руке Шона, ослабевала. Собрав последние силы, отец крепко сжал руку Шона и посмотрел ему прямо в глаза.

– Сокровище… дороже… чем… золото…

Глаза его закрылись, и рука упала на землю.

Ладонь раскрылась, и под палящими лучами солнца Шон увидел то, чего не заметил раньше. Он наклонился, чтобы рассмотреть получше. Сердце его затрепетало.

В безжизненных пальцах отца лежал маленький медный ключ, поблескивавший на солнце.

Лемон-гроув, Иллинойс
1996

Оркестр заиграл «Свадебный марш», в точности как восемьдесят лет назад. Большинство людей до восьмидесяти даже не доживают. Но я здесь. Мне девяносто восемь, и я женат на самой лучшей женщине в мире. Мы вместе дольше, чем многие из нас живут на этой земле. Думаю, это прекрасный повод для праздника.

И, по мнению людей, выстроившихся в очередь, чтобы пожать нам руки и выразить восхищение – это огромное, невероятное достижение. Есть типичные поздравления к важным датам – серебряной или золотой свадьбе, совершеннолетию или юбилею. Но когда малознакомые люди подходят к нам и говорят, как они впечатлены нашим совместным долголетием, мне начинает казаться, что мы с Дженни для них – забавная диковинка, а вовсе не любимые родственники или друзья.

Дожить до нашего возраста непросто, и большинству поздравляющих вряд ли это удастся. Мы стали скорее экспонатами зоопарка, чем близкими людьми. Но хорошо, что в этом зоопарке мы вместе.

Дженни молча сидит рядом со мной, а я принимаю неловкие поздравления. А что еще мне остается? Вероятно, мой внук Ченс устроил этот праздник из чувства долга. Возможно, он хочет привлечь внимание к себе, благодаря нашим с Дженни «достижениям».

Я почти никого не знаю. Что-то подсказывает мне, что все детали праздника продумала вторая жена Ченса, Оливия. Она нежно сжимает мои щеки мягкими руками и плачет.

Я искренне не понимаю, почему женщина, которую я почти не знаю, сжимает мои щеки. Но я улыбаюсь. Ведь животные в зоопарке именно для этого – чтобы развлекать посетителей. Дело не в их красоте, силе или уникальности вида. Все дело в людях, пришедших на них посмотреть. В покупателях, которые платят деньги.

Когда Оливия отходит от меня и переключает внимание на Дженни, я крепче обнимаю жену. Прожив столько десятилетий с одним и тем же человеком, спутником всей жизни, вам захочется его защитить. Готов признать: сейчас я оберегаю Дженни сильнее, чем раньше. И это вполне логично. Я буду защищать ее до самой своей смерти. Или до ее, если она уйдет раньше.

– Вы так хорошо выглядите, – говорит Оливия и сжимает щеки Дженни так же, как и мои. – Благодарение Богу за вас обоих и за ваш брак!

Она кладет ладони на руки Дженни и похлопывает их, будто проверяя, что они настоящие. А может быть, ей просто хочется узнать, какова на ощупь кожа в девяносто девять лет. Люди – странные существа.

Кстати, кожа становится похожей на наждак, который рвется, как мокрая салфетка. Довольно удивительная штука. Насколько я знаю, воспроизвести нечто подобное в лаборатории не удалось.

Одним из последних к нам подходит человек с фотоаппаратом. Он говорит, что работает в местной газете. Я много лет читаю Lemon Grove Gazette, поэтому, услышав его слова, поднимаюсь. Он спрашивает, можно ли нас сфотографировать, и я, конечно же, соглашаюсь.

– Только дайте нам минутку.

Я наклоняюсь к Дженни и шепчу ей на ухо.

«Ты такая красивая!»

А потом прижимаюсь потрескавшимися губами к ее сморщенной щеке. Я приятно удивлен, что она расплывается в широкой улыбке, пока фотограф нас снимает.

Я совершенно искренен – как и в те дни, когда мне было двенадцать, двадцать два и девяносто два. Она потрясающая! И всегда была такой. А ее красота лишь малая часть того, что делает ее особенной.

– Речь! – кричит кто-то из толпы.

Я надеялся, что смогу избежать этой обязанности. Некоторые гости уже начали расходиться, готовые вернуться к собственной жизни с занимательной историей о престарелых супругах. Можете поверить? Ей девяносто девять, а ему девяносто восемь! Они женаты восемьдесят лет!

Честно говоря, мне нет до этого особого дела. Пусть рассказывают свои истории. Для этого и существуют животные в зоопарках. Но речь? Это уже совсем другое.

И все же голос – я узнаю своего внука, Ченса, – привлек всеобщее внимание. И даже разбудил воображение. Что может сказать на восьмидесятилетии свадьбы человек, старый, как карбюратор? Наверняка им кажется, что я даже подняться не смогу. Но я встаю, чтобы доказать, что они не правы, и беру у второй жены Ченса микрофон.

Наверное, нужно было подготовиться. Но я этого не сделал. Совершенно не представляю, что должен сказать. Я с любовью улыбаюсь женщине рядом с собой, которая всегда была неотъемлемой частью моей жизни. Матерью наших детей. Моей спутницей в горе и радости. А в нашей жизни хватало и того и другого. Уж поверьте.

Я поднимаюсь и с теплотой смотрю на нее. Ее глаза цвета морской волны вдохновляют меня. Она – моя муза.

– Что ж… – говорю я в микрофон, и из динамиков несется жуткий скрежет. Некоторые гости зажимают уши руками. Неплохое начало речи.

– Извините, – говорю я. – Техника – дело такое… Когда я был молод, у нас не было микрофонов.

Раздаются смешки. Но по выражениям лиц я понимаю, что люди просто пытаются меня поддержать. Что ж, это хорошо. Я здесь не ради них. Кем бы они ни были. Я здесь ради Дженни. И вместо того чтобы говорить с этими незнакомцами, я решаю просто позабыть о них. Я говорю только с Дженни и полностью сосредоточиваюсь на ее прекрасном лице.

– Я знаю тебя всю свою жизнь, – говорю я. – Да, конечно, несколько лет до нашей встречи мы дышали порознь, но это была не жизнь. По крайней мере, для меня. Жить по-настоящему я начал в тот день, когда встретил тебя. И в тот день, когда я тебя потеряю, жизнь для меня кончится. И неважно, кто из нас уйдет первым.

Дама в атласных брюках и облегающей блузке с глубоким вырезом достает из кармана салфетку и промокает ею глаза. Священник рядом с ней улыбаясь смотрит на меня. Но это не отец Пол. Кажется, все тронуты моими словами. Но они лишь отвлекают меня. Для меня существует только Дженни.

– Да, конечно, у нас были трудные времена, как у любых супругов. Но мы всегда были командой. Как бы тяжело нам ни было. Ты всегда была на моей стороне, а я – на твоей. Несмотря ни на что.

Большим пальцем левой руки я кручу на пальце обручальное кольцо. Золото потускнело, покрылось царапинами, но кольцо на месте. Вообще-то я долго его не снимал. Даже не уверен, смогу ли снять, если захочу. Но это неважно. Ведь зачем мне хотеть этого?

– Они говорят, что прошло восемьдесят лет. Я даже не заметил, как пролетели эти годы. Но точно знаю, что буду вечно благодарен судьбе – ведь я смог провести их с тобой.

Я всматриваюсь в ее бездонные глаза, пытаясь увидеть их по-новому. Глаза, в которые я смотрел бесчисленное множество раз. И у меня снова захватывает дух.

– Я люблю тебя, Дженни Макбрайд. Я полюбил тебя с первого взгляда. – Я умолкаю, чувствуя, что мое старое, морщинистое лицо кривится в улыбке. – Ну, может быть, со второго или третьего. В день нашей первой встречи я был слишком поражен.

Снова раздаются смешки. Но я не обращаю на них внимания. Для меня существует только Дженни.

– Я буду любить тебя до самой смерти, дорогая. А после моя душа будет любить тебя вечно. За последние восемьдесят лет ты сделала меня счастливейшим человеком на свете. – Я наклоняюсь и нежно целую ее в лоб. Затем выпрямляюсь, но не могу уловить выражение ее лица. – Я люблю тебя, Дженни. Люблю больше жизни!

Я опускаю микрофон, и зал взрывается бурными аплодисментами. Растроганная дама больше не пытается утереть слезы. Священник рядом с ней хлопает так громко, что мне даже смотреть больно. И все вокруг аплодируют, тронутые любовью старика к жене.

Но как бы громко они ни хлопали и ни кричали, их шум не может перекрыть мягкий голос Дженни, усиленный микрофоном. И все слышат ее слова, когда она смотрит на меня и спрашивает:

– А кто ты?

* * *

Это случилось 2 мая 1994 года. Два года, четыре месяца и пять дней назад. Мы прожили в нашем маленьком домике в Лемон-Гроув почти семьдесят восемь лет. Мы с Дженни. Именно тогда она впервые забыла, где наш дом.

Она отправилась в супермаркет за продуктами. Мы оба гордились своей независимостью. Несмотря на возраст, который некоторые могли бы назвать глубокой старостью, мы продолжали жить полноценной жизнью. Большинство людей после девяноста, а то и восьмидесяти сильно сдают. Нет, конечно, это не их вина. Господь создал нас такими – мы стареем, жизнь замедляется и в конце концов заканчивается. С одной стороны, с возрастом приходит мудрость. С другой – наши тела постепенно перестают работать. Это часть сделки.

Но мы с Дженни по каким-то неведомым причинам обладали редким даром: сохраняли здоровье и силы дольше, чем большинство людей. И нам посчастливилось пройти этот путь вместе. Если кто-то попытается убедить меня, что у нас была бы такая же жизнь без поддержки и любви друг друга, я бы никогда не поверил. Без Дженни я бы последовал за своими мальчиками сразу после их смерти. Но этого не случилось. Благодаря Дженни.

Может быть, поэтому, когда на празднике она не узнала меня, это испугало нас обоих. Такого никогда раньше не было. Мы оба знали, что это может случиться. Но это не уменьшило моего шока и беспомощности. Однако я даже представить не мог смятение, дезориентацию и страх, которые чувствовала Дженни.

На следующее утро я смотрю, как она спокойно спит в нашей постели. Надеюсь, сегодня ей станет лучше. Но в голове мелькают тревожные мысли: что делать, если этого не случится?

* * *

В восемь утра, когда я уже позавтракал и принял таблетку, в дверь стучит наша сиделка Деб. Она живет по соседству. Одно и то же, каждое утро. Деб легонько стучит в дверь и молча улыбается, чтобы не разбудить Дженни. А я пешком отправляюсь в церковь святого Иосифа, а затем возвращаюсь обратно.

Деб поистине святая. Но, к сожалению, она собирается оставить свою работу. Все сложилось удачно: Деб задумалась о выходе на пенсию, когда стало ясно, что Дженни нуждается в более качественном уходе, который мы не могли ей обеспечить. И когда Ченс с Оливией предложили нам отпраздновать годовщину свадьбы, мы решили, что это будет наша прощальная вечеринка. После этого Дженни переберется в новый дом престарелых. Док Китон говорит, что это первоклассное место.

Вчера была вечеринка. А завтра мы переезжаем в «Аспен Ливз».

Официально туда едет Дженни. Но я поднял такой шум, что они согласились поставить в комнату еще одну кровать, чтобы я мог жить вместе с ней. Конечно, у нас остается дом. Но я ни за что не оставлю свою жену. Куда она, туда и я. Все просто. Во мне снова просыпается защитник.

Я дохожу до перекрестка и вижу небольшой грузовой автомобиль. С водительского места выглядывает мой внук Ченс. Наверное, он заметил потрясенное выражение моего лица, потому что начинает говорить еще до того, как грузовик останавливается.

– Не волнуйся, дед, – говорит он, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. – Вещей не так много, как кажется.

– Надеюсь! – кричу я на всю дорогу. – Я думал, мы договорились.

– Да, дед, но это всего лишь самое необходимое. Уверен, бабушка будет не против. Ей понравилось, что мы с Оливией поживем в вашем доме. И даже не до конца ремонта. Только до установки новой кухни.

– Мы договаривались, что ты ничего не будешь привозить, пока мы не отвезем твою бабушку в «Аспен Ливз». А это завтра, а не сегодня.

– Это была бабушкина идея, помнишь? Она хотела, чтобы мы переехали сюда на время ремонта. Это же она сказала, что жить в отеле просто смешно. Помнишь?

Конечно, я помню. Вопрос, помнит ли Дженни? Что произойдет, когда Ченс появится в нашем доме с кучей вещей, а Дженни окажется в неведении? Она ничего не поймет и испугается, лишь потому что Ченс решил нарушить нашу договоренность. Для него это пустяк. Его-то не будет рядом, когда все случится.

– Мне нужно было завезти эти вещи перед работой, – говорит Ченс. – Не волнуйся. Я позабочусь, чтобы бабушка не увидела.

Мотор ревет. Ченс машет мне из окна и заезжает на дорожку нашего дома.

Какая-то часть меня – защитник – жаждет ворваться в дом и помочь Дженни понять, что происходит. Но там Деб. И к тому времени, когда я доберусь, все уже случится.

Я решаю положиться на Деб. Отворачиваюсь от дома и продолжаю свой путь. Вскоре я медленно поднимаюсь по каменным ступенькам церкви святого Иосифа, поражаясь, как трудно мне дается это привычное занятие.

В юности, когда я профессионально играл в бейсбол за «Кабс», ноги мои танцевали без малейших усилий. Я мог прыгать, крутиться, бегать, вертеться – и даже не потел.

А теперь мое сердце готово выпрыгнуть из груди из-за двенадцати каменных ступенек. В последнее время правое колено частенько меня подводит. Впрочем, ничего необычного. Боль становится привычной, когда тебе девяносто пять, – по крайней мере, я в этом убедился. Но теперь колено не просто болит. Стоит мне оступиться, и острая боль пронзает всю ногу.

Добро пожаловать в глубокую старость.

Но я все же поднимаюсь. Я всегда поднимаюсь. Может быть, медленно. Может быть, преодолевая постоянную боль. Но я поднимаюсь и иду. Иногда я думаю: хочет ли Господь забрать меня? Если его интересует мое мнение, я бы предложил забрать меня вместе с Дженни. Это было бы намного проще, не так ли?

Я открываю большую деревянную дверь, и в церковь проникает яркий луч солнца. Пылинки кружатся в солнечных лучах, но исчезают, как только дверь за мной закрывается. Я ковыляю к ближайшей скамье в последнем ряду и опускаюсь на твердое дерево.

Когда мои глаза привыкают к полумраку, я замечаю, как возле алтаря подметает пол священник, которого я видел на празднике. Увидев, что я сел, он откладывает метлу, подходит ко мне и садится рядом.

Я хмурюсь и отодвигаюсь в сторону. С новыми людьми мне нужно время и пространство. Если я плохо знаю человека, мне не хочется с ним обниматься. Похоже, священник намек понимает, потому что отодвигается в противоположную сторону. Теперь между нами допустимая дистанция.

– А где отец Пол? – спрашиваю я, не здороваясь.

У священника темные глаза, темные волосы и черная борода. И все же он как-то гармонирует со светом, что довольно удивительно.

– Его перевели в приход на юге Чикаго. Полагаю, Господь решил, что там он нужнее.

Я хмыкаю.

– Вернее, так решила епархия.

Мне никогда не нравилось, что церковь перемещает священников, которые провели в своем приходе много времени и построили отношения с паствой. Людей отрывают от корней и отправляют неизвестно куда.

– Я – отец Джеймс Гонсалес, – представляется священник и протягивает руку.

Мне не нравится, что у нас новый священник. Еще больше не нравится, что смена произошла накануне нашего праздника.

Отец Пол даже не пришел на торжество. Вместо него появился этот незнакомец, словно воротничок делает всех священников одинаковыми. И все же я – человек воспитанный, поэтому крепко пожимаю протянутую руку.

– Мюррей Макбрайд, – говорю я. – Можете называть меня просто Мюррей, поскольку вы служитель Господень.

Уголки рта священника приподнимаются в легкой улыбке.

– А вы можете называть меня отец Джеймс, если вы не против.

– Почему я должен быть против? Человека следует называть так, как он хочет.

Отец Джеймс улыбается шире, и мне кажется, что я ему нравлюсь. Что ж, это к лучшему. Дженни сейчас в таком состоянии, что мне, похоже, придется часто бывать в этой церкви.

– У вас был прекрасный праздник, – говорит священник. – Вы произнесли очень трогательную речь. За всю жизнь мне не доводилось видеть супругов, проживших в браке восемьдесят лет. Это просто потрясающе.

Не знаю, что на это ответить. Стоит ли сказать, что я, вообще-то, его не приглашал? Я никого не приглашал. Всем занималась вторая жена Ченса. Но даже она не отправляла личного приглашения этому человеку. Приглашение было адресовано отцу Полу.

Или следует объяснить, что восемьдесят лет вместе – это не достижение, как многие думают. Каждый год был счастьем и редким даром. Не каждому дано прожить всю жизнь с любимой женщиной. В конце концов я бормочу: «Спасибо», – ведь отец Джеймс именно этого от меня и ждет.

– А как Дженни? – спрашивает отец Джеймс.

Он слегка наклоняется ко мне. Но делает это ненавязчиво. Просто чуть склоняет голову в моем направлении. И я не возражаю против этого. Его голос успокаивает – и это удивительно. Надо сказать, и само его присутствие не раздражает – ведь он предоставил мне необходимое пространство.

– Я слышал, у нее проблемы со здоровьем, – продолжает он.

Он был там. Он слышал, что она сказала в микрофон. Все слышали. Думаю, он пытается проявить сочувствие. Но я не ребенок, и обращаться со мной так не следует.

– Альцгеймер, – сухо произношу я.

Мне ненавистен сам звук этого имени. Бедолага Альцгеймер. Открыл болезнь, сделал много хорошего для науки – и что получил? Людям ненавистно его имя – и будет ненавистно вовеки веков.

– Мне жаль, Мюррей. Это тяжело. Очень тяжело.

Я киваю.

– Не знаю, что с этим делать. Иногда она ведет себя совершенно нормально. Но теперь это случается все реже. Почти совсем не случается. Но забыть, кто я? Я? Мужчина, за которым она была замужем всю жизнь? – Я трясу головой, пытаясь избавиться от боли и смятения. – Так плохо еще никогда не было.

Я ерзаю на скамье. Почему они не могут сделать скамьи более удобными для стариков?

– Я все еще верю, что ей станет лучше, – говорю я. – Но док Китон советует не тешить себя пустыми надеждами и просто окружить ее всей любовью, на которую я способен. – Я утираю глаза. – Хороший человек этот док Китон. Умный.

– Уверен, так оно и есть, – кивает отец Джеймс.

– Завтра в восемь утра мы едем в «Аспен Ливз». Нам повезло, что там нашлась комната. Хотя это странное везение. Будет тяжело. Для нас обоих.

Мы несколько минут сидим молча, но не испытываем неловкости. Не знаю почему. Мы обменялись всего парой слов, а я уже изливаю ему душу, будто мы знакомы много лет. Наверное, потому, что он служитель Господа. Из дальнего уголка церкви, где мерцают свечи, доносится тихий шорох.

– Зачем вы пришли сюда, Мюррей? – в конце концов спрашивает отец Джеймс. – Чего вы ищете?

– Не знаю, – отвечаю я, задумываясь над вопросом. – Наверное, пытаюсь понять, как жить дальше, когда не уверен, узнает ли меня собственная жена.

– А если не узнает?

– Что?

– Что, если вы вернетесь домой и жена вас не узнает? Что, если это случится сегодня?

Я ерзаю на скамье и скриплю зубами. Отец Джеймс не замечает и продолжает.

– Что, если она никогда больше вас не узнает? – спрашивает он. – Что вы будете делать, если она станет совершенно другой, не той женщиной, которую вы знали всю жизнь?

Он смеется надо мной, хотя я не понимаю почему. Во мне вскипает гнев. Я пришел за помощью и утешением. А не для того, чтобы какой-то неизвестный священник рассказывал мне, какие ужасы могут случиться.

– Что вы пытаетесь сказать? – спрашиваю я, не скрывая враждебности. – Думаете, я не смогу справиться? Не смогу позаботиться о собственной жене?

Зубы скрипят, и кулаки сжимаются.

– Я говорю не об этом, – тихо и спокойно отвечает отец Джеймс. – Вы сказали, что пытаетесь понять, что делать. Я просто предлагаю вам все обдумать. Что вы сделаете, если Дженни больше вас не узнает? Что произойдет с вашей любовью? Она исчезнет? Растворится вместе с ее способностью узнавать вас?

– Моя любовь к ней? – Я осознаю, что нависаю над отцом Джеймсом, хотя не собирался вставать. Кулаки сжимаются сами собой. – Как вы смеете сомневаться в моей любви к ней?! Моя жена – все для меня! Так было, есть и всегда будет! Что бы она ни сказала и ни сделала, что бы ни случилось – ничто не изменит моей любви к ней. Ничто, слышите?

Отец Джеймс медленно поднимается и встает рядом со мной. Он улыбается, словно понимает меня. Его черные глаза сверкают. Он касается моей руки и, глядя прямо в глаза, говорит:

– Хорошо. Что бы ни случилось, Мюррей. Помните это.

* * *

Из церкви я выхожу в смятении. Никто раньше не выводил меня из себя так, как отец Джеймс. С таким стариком, как я, все обычно ведут себя сдержанно. Они видят, насколько я слаб физически, и полагают, что я не справлюсь с эмоционально сложными проблемами. Но теперь я понимаю, что сделал отец Джеймс, и благодарен ему. Он хороший человек.

Церковь находится всего в полутора кварталах от дома. В конце Мапл-стрит. А затем нужно пройти по тротуару Пятой улицы. Но при моей скорости этот путь занимает достаточно времени, чтобы все обдумать. А обдумать мне нужно многое. Что сейчас происходит в мозге Дженни? Я мало что знаю о мозге.

Правда, я провел некоторое время в библиотеке, и дружески настроенная библиотекарша Хелен помогла мне подобрать книги, в названиях которых встречались фразы вроде «развитие неврологии», «когнитивное угасание» и даже «чудодейственное средство». Но я до сих пор не понимаю, как у человека из головы может исчезнуть целая жизнь вместе со всеми, кого он любил.

Развитие болезни тоже кажется бессмысленным. Как Дженни может помнить, во что была одета, когда ее восьмилетней сестре диагностировали полиомиелит, но забыть, что ела на завтрак полчаса назад, хотя весь дом пропах беконом?

Я понимаю, что мне повезло. Мы с Дженни познакомились в юности. Поэтому я присутствую в большинстве давних воспоминаний, которые каким-то чудесным образом еще сохранились. Конечно, там я совсем другой. Но это лучше, чем если бы жена путала меня с каким-то другим мужчиной. Например, с Эрни Уэллсом.

Воспоминания Дженни приносят утешение, хотя иногда она путает прошлое с настоящим. Порой она говорит так, будто сейчас 1910, 1940 или 1985 год. Наблюдать эту путаницу и неспособность осознать настоящее тяжело. Но встретиться с ней в прошлом даже приятно. Ведь это наше общее прошлое. Да, жизнь блекнет перед ее глазами, но сохранившиеся части этой жизни дают нам обоим небольшое убежище.

Но когда она не узнала меня на празднике, я понял, что док Китон был прав. Дженни нужна помощь, которую я больше не могу ей оказать. Переехать в тот дом будет тяжело. Но я пройду с ней этот путь. Если они попытаются разлучить нас, им придется применить силу. Когда доходит до дела, я все еще злобный старый бойцовский петух.

– Я дома, дорогая! – кричу я, переступая порог.

В углу свалены какие-то вещи Ченса и Оливии, но я стараюсь не обращать на это внимания. Я рад, что они останутся в нашем доме, пока у них идет ремонт. Но Ченс мог бы подождать с перевозкой вещей до завтра, как мы договаривались.

Я ловлю взгляд Деб и вопросительно поднимаю брови. Искра надежды в моей груди болезненно разгорается жарким огнем. К счастью, Деб не успевает ответить, а из спальни доносится бодрый голос Дженни.

– Мой Мюррей!

Все как раньше!

Направляясь на кухню, Деб похлопывает меня по руке.

– Она проснулась всего десять минут назад. Похоже, сегодня у нее хороший день. – Она наклоняется ко мне и шепчет: – Постарайтесь насладиться этим в полной мере.

Деб готовит себе завтрак – мы не против, – а я направляюсь в спальню к Дженни. Она сидит в постели, опираясь на груду подушек. Выражение ее лица довольно робкое, словно она только что стащила печенье из банки.

– Мне так жаль, Мюррей. Деб рассказала мне про вчерашний вечер. Про праздник…

– О чем ты говоришь? – Я сажусь рядом, беру ее за руку и крепко сжимаю. – Тебе не за что извиняться.

– Но это же должен был быть наш счастливый день. Деб, конечно, этого не сказала, но я все понимаю. Я знаю, что все испортила.

– Ты ничего не испортила, слышишь? Ничего! Все говорят, что это был прекрасный праздник.

– И кто же? – Когда я не отвечаю сразу, Дженни печально качает головой. – Деб рассказала, что я произнесла в микрофон. Я не помню, что говорила и почему. Я спросила, кто ты такой. Ты!!! Мой Мюррей!!! И я даже не смогла тебя вспомнить!

– Но сейчас же ты меня помнишь, правда?

– Конечно помню, – отвечает Дженни и целует меня в щеку. – Но это пугает меня, Мюррей. И тебя тоже, я знаю. Нет смысла притворяться. Очень скоро не помнить станет для меня привычнее, чем помнить… а потом… пуфф…

Она разводит руками, словно в воздухе лопается пузырь.

Она так чудесно говорит об этом. Конечно, мы оба знаем, что впереди нас ждут тяжелые времена. Или по крайней мере догадываемся. Но сейчас я вижу блеск в глазах Дженни. Она совершенно спокойно и разумно говорит о своей болезни и своем мозге. И ужасная ситуация кажется мне пушком одуванчика, парящим в воздухе. «Пуфф!» – говорит она. И в этот момент я люблю ее еще сильнее.

Конечно, мне хочется ей возразить. Сказать, что ничего подобного не произойдет. Я позабочусь о ней. Я же ее защитник. Я все исправлю. Все будет не так плохо. Забвение будет спокойным и комфортным, и не о чем беспокоиться.

Но я слишком сильно люблю ее, чтобы так откровенно лгать. Да она мне и не поверит. Поэтому я просто обнимаю ее крепко-крепко. И это все, что я должен сделать.

– Я могу что-то сделать для тебя, дорогая? Что-нибудь?

Я думаю, она понимает, о чем я говорю. Завтра утром мы отправляемся в «Аспен Ливз». И сегодня у нас последний шанс. Последний день свободы.

Дженни разворачивается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Шея ее сейчас гнется не так легко, как раньше.

– Я все утро думала об этом, – говорит она. – Вспоминала. Наверное, я понимаю, что воспоминания меня покидают и мне хочется больше времени провести с ними. Это разумно?

– Разумнее некуда, – киваю я. – И что ты вспоминала?

– О, много всего… И хорошее, и плохое… Ты же знаешь, в жизни любого человека есть и то и другое. Но я прожила счастливую жизнь, правда? Мы с тобой. Вместе.

– Чистая правда! – соглашаюсь я. – Господь свидетель!

– Только вспомни, сколько у нас было приключений, – говорит она, придвигаясь ближе. Похоже, утром, пока меня не было, она надушилась любимыми духами. Я чувствую аромат: жасмин, персик и что-то еще, более глубокое и насыщенное… Дженни с юности пользуется одними и теми же духами. И от этого аромата меня вновь захватывают воспоминания.

– Слишком много, – говорю я. – Мы столько ездили, столько видели… Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лондон…

– Париж…

Несколько минут мы молчим. В моем разуме проносятся волны цвета, романтики и вина. Если Дженни думает о том же, она должна снова почувствовать себя молодой. Пусть даже и на мгновение.

Наконец Дженни нарушает тишину.

– Перед твоим возвращением я вспоминала, как мы познакомились. Ты помнишь?

– Конечно помню. Как я могу забыть?

– Когда я вернулась в то время, мне что-то вспомнилось. Что-то такое, о чем я не думала уже много лет. Конечно, это было так давно, что я уже не понимаю, реальность это или моя выдумка. Ты понимаешь?

– Понимаю.

У меня самого немало таких «воспоминаний». Я почти уверен, что они не связаны с реальными событиями. Возможно, это истории, которые я рассказывал сам себе, пока не поверил в них как в настоящие. Или «снимки» памяти, возникшие из-за фотографий, которые я видел.

Вот, например, старая фотография, где мы с Дженни на трибунах во время игры «Кабс». Тогда я уже перестал играть. Смотря на фотографию, я ощущаю воспоминание так четко, что пытаюсь вспомнить что-то еще, кроме самого момента на снимке. Кто в тот день играл за «Кабс»? Покупали ли мы хот-доги в киоске? Какая была погода? Но я не могу вспомнить ничего, кроме того, что запечатлено на фотографии. Если бы нас не было на снимке, я бы напрочь забыл о том дне, как и о многих других. Но является ли это воспоминание реальным или оно возникло из-за того, что я видел фотографию так много раз?

– Что тебе вспомнилось? – спрашиваю я у Дженни. – Что?

– Не уверена, вспомнишь ли ты. А, может быть, этого и вовсе не было… Но… Ты помнишь ключ?

– Ты сказала, ключ?

– Да, маленький ржавый металлический ключ. По-моему, он был у Эстер. Она достала его из ящика в нашем доме.

Упоминание об Эстер до сих пор вызывает острую боль. Я вспоминаю о ключе – и все события прошлого возвращаются. Я изумленно качаю головой.

– Я часто думаю об Эстер. Но много лет не вспоминал о том ключе. Наверное, блокировал эти воспоминания… Ну, ты понимаешь… Из-за всего этого…

Дженни, вероятно, не помнит об этом. Ключ сыграл важную роль в нашей жизни и многое изменил. Однако это было давно, и у нас были все основания забыть об этом и жить дальше.

Говорят, что время залечивает раны. Не знаю, верю ли я в это, но острые края точно сглаживаются. Вспоминая об этом сейчас, я вижу лишь юное лицо Дженни. И слышу заразительный смех Эстер.

Края точно сгладились.

– Ты помнишь, что им следовало открыть? – спрашивает Дженни. – Тем ключом. Почему он оказался таким интересным?

Я даже не думал об этом. В моем разуме всплывает фраза, о которой я не вспоминал много лет. Но сейчас мне кажется, что она всегда жила там. Сидела в глубине мыслей, ожидая удобного случая, чтобы всплыть.

– Сокровище дороже, чем золото, – отвечаю я. – Эстер говорила, что этот ключик откроет нам сокровище дороже золота.

Дженни откидывается назад, и я снова поражаюсь красоте ее зеленых глаз.

– Я целыми ночами думала, что это могло быть. Изумруды? Сапфиры? Что может быть дороже золота?

Она прищуривается, пытаясь сосредоточиться.

– Я представляла, что это ключ от старого чемодана. Когда мы его откроем, оттуда вырвется туман, как джинн из лампы. Я вдохну его, и когда туман рассеется, передо мной появится сокровище.

– Я тоже так думал. Но джинна я не представлял. Только сокровище. И хотя Эстер говорила, что оно дороже золота, я все равно видел золотые слитки. Золото и бриллианты.

Дженни хватает меня за руку.

– Ты спросил, что можешь сделать для меня, Мюррей. Вот что ты можешь! Вот чего я хочу! Я хочу найти сокровище. Сегодня!

– Что же, – говорю я. – Я понимаю, почему ты этого хочешь. Но боюсь, у нас не получится, дорогая. Я бы сделал для тебя все, что могу. Но это выше моих сил. Кроме того, ты уже искала его. Когда мы выросли, помнишь? Тогда, сорок лет назад… Ты месяцами бродила с этим ключом, ища место, где должно было быть спрятано сокровище. Снова и снова ездила в Фокс-Ривер и искала. Но так и не нашла. Если ты не смогла отыскать его, когда была моложе, а воспоминания свежее, то сейчас нам точно это не удастся. Тем более за один день.

Кроме того, мне совсем не хочется копаться в прошлом. Это слишком больно. Но я не говорю об этом, потому что не знаю, как много вспомнила Дженни.

– Что ж, – говорит Дженни, – может быть, для начала ты просто расскажешь мне всю историю. Это ведь не так страшно, правда?

– Конечно нет.

Я вздыхаю с облегчением. Сорок лет назад, когда Дженни отчаянно искала сокровище, но так и не нашла, она буквально умоляла меня присоединиться к поискам. Я искал причины отказаться, пока она не перестала просить. Но на самом деле мне просто не хотелось вспоминать то, что тогда произошло.

Прошлое оставило глубокий след. И мне совсем не хочется рассказывать об этом сейчас. Но я сам спросил, что могу для нее сделать. А рассказать историю – не такое уж большое дело.

– Но это всего лишь мои воспоминания, – говорю я. – Ты можешь помнить что-то совсем другое.

– И хорошо. – Дженни сжимает мою руку. – Очень хорошо. Значит, ты расскажешь мне историю пропавшего сокровища?

– Конечно расскажу. С чего мне начать?

– С нашего знакомства. Это моя любимая часть нашей истории.

– Моя тоже, – усмехаюсь я. От моего смешка кровать качается, и мы откидываемся на изголовье. Дженни кладет голову мне на грудь. – Итак… – Я умолкаю, а потом говорю: – Не знаю, как начинаются такие истории…

– Давным-давно, – с улыбкой подсказывает Дженни. – Ты должен начать так: «Давным-давно…»

– Звучит неплохо, дорогая. – Я откашливаюсь, накрываю ее руку своей ладонью и начинаю: – Давным-давно жил на свете мальчик двенадцати лет от роду. В школе его постоянно задирали другие мальчишки.

1910

На школьном дворе, продуваемом всеми ветрами, двенадцатилетний мальчишка в разных носках спешил к краю игровой площадки, прижимая к груди книгу. Мюррей Макбрайд знал: если его заметят старшеклассники, они вытащат его из убежища, окружат и начнут толкать. Мюррей не боялся физической боли. Он привык к синякам и царапинам после игр с двоюродными братьями. А пока отец не ушел из семьи, Мюррею частенько доставалось за плохое поведение.

Ему было больно от выражения, которое он видел в глазах мальчишек, когда те его мучили. Они его совсем не уважали. Но это было нечто большее. Неуважение – это хоть какое-то проявление чувств. А на Мюррея смотрели так, будто его вообще не существовало. Просто игрушка для развлечения.

Добравшись до канавы, Мюррей вздохнул с облегчением и сразу же нырнул в нее. Она тянулась вдоль западной стороны школьной игровой площадки. Лишь в самой глубине, среди одуванчиков, пожелтевших сорняков и пыли, он вытащил из кармана книгу и откинулся назад. Берег канавы служил ему удобным креслом.

Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Ветер ласково обдувал его, а не бил в лицо. Мальчишки из школы больше не представляли угрозы. И даже солнце пробилось сквозь густые серые тучи, висевшие над городом все утро. Он открыл книгу на странице, заложенной бумажной закладкой, наслаждаясь минутами тишины в этот тревожный день. И как только он решил, что уже в безопасности, сверху раздался чужой голос.

– Я бы точно не предложила тебе «Маленьких женщин». Даже сокращенный вариант.

Адреналин хлынул по венам Мюррея. Сердце забилось быстрее. В горле пересохло. Он был уверен, что его никто не видит. Но эта девчонка его выследила. Мюррей жестом подозвал ее спуститься к нему в канаву, пока ужас не парализовал его.

– Что ты тут делаешь? – нахмурилась девочка, глядя, как он машет руками. – Тебе нужна помощь? Позвать миссис Карсон?

– Нет! – громко прошептал Мюррей. – Просто спускайся сюда! Быстро!

Когда девочка подошла к краю канавы, Мюррей смог ее разглядеть. Он видел ее и раньше, но только издалека. Она училась в восьмом классе и была на год старше. Если она не уйдет, мальчишки ее заметят. Они спросят, что она делает в канаве, и обнаружат Мюррея с книжкой. Он подтянулся по крутому склону и протянул ей руки.

– Тебе помочь?

Девочка скептически поглядела на грязную канаву. Мюррей смотрел только в ее глаза цвета морской волны. Она, должно быть, заметила его растерянность и чуть пожала плечами.

Протянутую руку Мюррея девочка проигнорировала и спустилась в канаву самостоятельно. Оказавшись внизу, она элегантно оглянулась вокруг, словно оказалась во дворце или замке.

– Что ж, тут мило, – сказала она.

Мюррей не знал, как реагировать на ее сарказм. Он уселся на прежнее место, отдышался и наконец рассмотрел ее. И в этот момент его дыхание остановилось.

Мюррей никогда не испытывал ничего подобного. Полный паралич и одновременно взрыв где-то внутри. Лицо девочки заворожило его. Светлые веснушки, рассыпанные от переносицы, идеально оттеняли зеленые глаза цвета мха в солнечный день после дождя. Но еще больше его удивляло, как она держалась – отстраненно, уверенно и даже пугающе. Неожиданно ему захотелось, чтобы она никогда не подходила к его канаве. Пришлось бороться с желанием убежать.

– Никто не узнает, что ты здесь, – сказала девочка, неправильно истолковав его страх. – Я обещаю.

И эти слова «я обещаю» поразили Мюррея больше всего. По опыту он знал, что они сулят что-то ужасное. Отец обещал вернуться домой, но это была ложь. Он оказался слишком трусливым, чтобы признаться, что уходит навсегда.

Но что-то в глазах девочки заставляло ей верить. Словно она управляла миром. Если она не беспокоится, то и Мюррею не за что переживать.

Девочка села, скрестив ноги, и посмотрела на небо. Мюррей незаметно последовал ее примеру. Пушистые белые облака плыли по ярко-синему небу.

Они долго молчали, и Мюррей почувствовал себя некомфортно. Каждый раз, когда он украдкой поглядывал на нее, его охватывал ужас, и он мгновенно отводил глаза. А девочка безмятежно сидела, подставив лицо солнцу. Лучи освещали ее, и Мюррей заметил, что веснушки покрывают даже ее веки. Ему хотелось сказать, что он не боится одноклассников. И мог бы с ними справиться, если бы захотел. Этими словами он думал произвести впечатление на девочку, но солгать ей было невозможно.

– Вообще-то я ожидала чего-то вроде «Шерлока Холмса», – сказала девочка, словно совсем не думала о Мюррее. – Или Жюля Верна. Принято считать, что есть писатели для мальчиков и есть писатели для девочек. Странно, правда? На самом деле, считается, что мальчишки не читают вовсе. Мне кажется, это ближе к истине. Вот почему я следила за тобой.

Мюррей опешил. Она следила за ним?

– Потому что ты читал, – пояснила девочка. – Мне стало любопытно. – Она помолчала, а затем с надеждой спросила: – А разговаривать ты умеешь?

– Мальчишки читают, – пробормотал Мюррей, кляня себя за то, что не сумел ответить ничего более оригинального.

– Ты так считаешь. – Девочка пожала плечами. – В реальности же все не так.

«В реальности все не так? – подумал Мюррей. – Кто эта девочка?» Прежде чем он придумал, что сказать, глаза девочки загорелись, а спина распрямилась.

– Поскольку ты единственный известный мне мальчишка, который умеет читать, почитай мне. Это станет нашей традицией на переменах. Я люблю традиции.

– Почитать? – Мюррей вновь проклял себя за глупость. – Почитать что?

Он прижал книгу к груди. Ну почему он ее не спрятал? Теперь она ее прекрасно видит.

– Твою книгу, – ответила девочка. – «Маленьких женщин». – Как он ни старался, она не отводила глаз от потрепанной книжки с закладкой в его руках. – Но, может быть, лучше начать с самого начала. Стыдно признаться, но я никогда ее не читала. – Мюррей мог поклясться, что щеки ее порозовели. После короткой паузы она добавила: – Даже сокращенную версию.

Мюррей заерзал в канаве. Идея читать этой девочке вслух приводила его в ужас. Но отказаться он не мог. На автопилоте он вытащил закладку, открыл книгу на первой странице и громко сглотнул. Слова в книге показались ему нелепыми. Никогда прежде он не чувствовал себя так неловко.

Он зажмурился, надеясь, что все изменится, когда он откроет глаза. Но этого не произошло. Признав поражение, он отказался от последней надежды спасти свое достоинство и начал читать:

«Ну, без подарков и Рождество – не Рождество, – проворчала Джо, растянувшись на ковре перед камином».

* * *

Через пятнадцать минут из школы вышла миссис Карсон и позвала учеников на уроки. Мюррей, пораженный тем, что успел прочитать почти всю первую главу, закончил предложение и впервые с начала чтения взглянул на девочку. Она внимательно слушала, впитывая каждое слово. Когда он замолчал, она подняла на него глаза, будто только что вернулась в реальный мир.

– Это было прекрасно, – прошептала она.

Мюррей буквально окаменел, не зная, что сделать или сказать. Девочка улыбнулась, словно прекрасно понимала его состояние. Его ужас еще больше усилился.

– Конечно, твой голос совсем не подходит Джо. Слишком скрипучий и высокий.

Мюррей почувствовал себя глупо. Но девочка протянула руку и с улыбкой осторожно коснулась его плеча. Мюррей понял, что ради нее готов быть самым большим дураком на свете. Когда она убрала руку, волшебство рассеялось, и они отвернулись друг от друга.

Выбравшись из канавы, они принялись отряхиваться. Похоже, девочка взглянула на него иначе – без презрения, которого он так боялся. Если бы они не познакомились только что, он бы подумал, что она смотрит на него как на старого друга. Последние пятнадцать минут словно сблизили их.

– Тебя зовут Мюррей, – сказала она. – Мне сестра сказала.

– Сестра?

– Эстер. Она учится в твоем классе. – Мюррей покачал головой, и девочка добавила: – На костылях.

Конечно же! Мюррей не знал ее имени. Но девочка на костылях всегда привлекала его внимание. Ему было жаль ее – в классе только ее дразнили больше, чем его. Но он так и не узнал, как ее зовут. И теперь ему было стыдно.

– Мюррей – классное имя, – сказала девочка. – А знаешь, как меня зовут?

Мюррей с изумлением понял, что не знает. Но разве не все должны знать, как зовут самую красивую девочку школы? Особенно такую добрую, уверенную и дружелюбную? Но девочка спасла его от неловкости. Она протянула ему руку, словно знакомясь официально.

– Дженни, – сказала она. – Дженни Бреннан.

– Мюррей. Мюррей Макбрайд.

– Я знаю, – хихикнула Дженни и крепко пожала ему руку. Мюррей поверить не мог, что касается ее руки. – Рада познакомиться, Мюррей Макбрайд. Похоже, мы с тобой подружимся.

* * *

На следующее утро Мюррей собирался в школу в отличном настроении. Он не ворчал и не слонялся по дому с угрюмым видом. Даже за завтраком, который состоял из яичницы с беконом, он разговорился с матерью и спросил, какие у нее планы на день.

– Работа, – уныло протянула мать. Казалось, она пыталась что-то осмыслить, прежде чем закончить фразу.

Мюррей вдумчиво кивнул, будто услышал что-то интересное. Мать отложила вилку и склонила голову набок.

– Что с тобой происходит?

– Со мной? А что?

– Посмотри на себя. – Мать откинулась на спинку стула, внимательно разглядывая сына. – Ты ни разу себя так себя не вел с тех пор, как отец ушел.

Мюррей опустил глаза в тарелку. Любое упоминание об отце портило настроение. Хотя с того дня, когда отец собрал вещи и объявил о своем уходе, прошел почти год. Отец сказал, что с него хватит. Мюррей так и не узнал, чего именно хватит. Он никогда не спрашивал. Но полагал, что ответ, вероятно, кроется в нем самом.

– У меня появился друг, – сказал Мюррей.

На слове «друг» он не сдержал улыбки. Читать Дженни в канаве было замечательно! Ничего подобного с ним не случалось уже давно. Он поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет перемены.

– Друг, – повторила мать, и Мюррея покоробило нескрываемое удивление в ее голосе. – Я не слышала ни о каких школьных друзьях после ухода Леона. Я знаю, тебе было тяжело.

Мюррею вовсе не хотелось думать о Леоне – почти так же, как и об отце. В пятом классе Леон был его лучшим другом. Вообще-то единственным. Они оба были изгоями – Мюррей из-за маленького роста и тонкого голоса. Леон из-за темной кожи. Рядом с Леоном Мюррею жилось легче. Но потом семье Леона надоело быть единственной чернокожей семьей в городе, и они вернулись в Алабаму. Тогда Мюррей остался в полном одиночестве.

Это было время тяжелых уроков для Мюррея. Он никак не мог понять, почему к Леону относятся иначе только из-за цвета кожи. У популярных школьников волосы были светлыми, русыми и даже рыжими, но это никого не волновало. Почему же цвет кожи важнее цвета волос?

Но причина была. Мать объяснила Мюррею, что существуют законы, которые лишают чернокожих многих прав, например права голоса или права выбора места жительства.

– Но ведь законы не могут быть неправильными? – Мюррей спросил об этом мать, когда у Леона выдался особо тяжелый день в школе.

– Правильное и законное – это не всегда одно и то же, – ответила мать.

И этот урок Мюррей запомнил на всю жизнь.

– И как же его зовут? – спросила мать, и Мюррей вынырнул из мира воспоминаний.

Он не сразу вспомнил, о чем они говорили. Но когда это произошло, его голос снова наполнился радостью.

– Это не он, – ответил Мюррей. – Мальчишки дураки. Они смеются надо мной из-за моего роста, хотя в спорте я их всех превосхожу. Или превзошел бы, будь я такого же роста.

– Ты еще вырастешь, – в сотый раз пообещала мать и взяла его за руки. – Расскажи мне о ней. Как ее зовут?

Мюррей закатил глаза. Признаться, он надеялся, что мать спросит об этом.

– Дженни, – произнес он, словно отвечал с неохотой.

– Дженни Бреннан? Старшая Шона и Дотти? – Мать отпустила его руки и откинулась на спинку стула.

Мюррей пожал плечами. Откуда ему знать? Он в жизни не слышал ни о Шоне, ни о Дотти.

– Она милая, – продолжала мать. – И ее сестра тоже. Эстер, так ее зовут? Полиомиелит ее не пощадил, но я слышала, что она справляется. Ты и Эстер знаешь?

– Не совсем.

Полиомиелит. Костыли. Каково это, когда тебя определяет нечто такое, что не поддается твоему пониманию и контролю?

– Говорили, что она была совсем плоха, – продолжала мать. – Никто не знал, выживет ли Эстер. – Наконец она заметила, что Мюррею это неинтересно. – Прости, дорогой. Расскажи мне про Дженни.

Рассказать про Дженни? Он так много хотел сказать: она красивая и смелая, и даже посмеялась над ним, что теперь казалось ему чудесным. Но слова не находились. В итоге он лишь пожал плечами, подцепил кусок яичницы и произнес:

– Она хорошая.

– Что ж, рада за тебя. – Мать резко поднялась и схватила свое пальто. – Сегодня у меня двойная смена, так что к ужину не жди. Справишься сам?

– Да, мама, – ответил он, стараясь не показать расстройства. Иначе она поймет, что он чем-то встревожен. А у нее и так хватало забот: бесконечные счета, странное поведение сына-подростка и осуждающие или сочувствующие взгляды почти всех жителей Лемон-Гроув.

– Хорошо, – кивнула она. – Поцелуй мамочку.

Мюррей послушно чмокнул ее в щеку и проводил взглядом. Вспомнив о предстоящем школьном дне, он почувствовал, как отчаянно забилось сердце. Любопытное ощущение. Он знал, что мальчишки станут твердить, будто он влюбился. Но Мюррей не понимал, что это значит. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного.

Впрочем, влюбился или не влюбился – неважно. Ему нравилось это ощущение – и отчасти оно было ему знакомо. Он чувствовал, что у него появился лучший друг.

* * *

Жизнь никогда не казалась Мюррею такой прекрасной. Листья на деревьях стали зеленее, полевые цветы ярче. Аромат лаванды усилился, а песня зарянки зазвучала громче и радостнее. Дружба изменила все в его жизни.

Оказавшись на школьном дворе, он сразу же нашел взглядом Дженни. Она стояла у дверей и улыбалась, будто ждала только его. В душе Мюррея зародилось нечто огромное, готовое вырваться из него, словно солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тучи.

Они одновременно помахали друг другу и захихикали. Ему хотелось подойти и поговорить, хотя бы поздороваться. Но вышла учительница и объявила о начале уроков. Мюррей смотрел, как Дженни идет в свой класс, а затем неохотно направился в свой.

Утро тянулось бесконечно, словно каждая минута превратилась в час. Маятник настенных часов замирал в верхней точке, а потом медленно и неохотно колебался в другую сторону. Мюррею казалось, что это утро никогда не кончится.

Но утро все же закончилось, и он выскочил из класса во двор.

Кто-то из мальчишек отпустил в его адрес остроту со словами «Цыпленок! Слабак». Мюррею это показалось странным. Обычно его дразнили только одним словом. Впрочем, это не имело никакого значения.

Он добежал до канавы, резко остановился на краю, скользнул вглубь и стал ждать.

Дженни прибежала через несколько минут. Оказавшись на краю канавы, она плюхнулась к Мюррею в самое прекрасное убежище, какое только можно себе представить.

– Прости, я опоздала, – сказала Дженни, как только они уселись. – Мистера Кэша было не остановить. Ты принес книгу?

Мюррей никогда не думал, что будет так гордиться «Маленькими женщинами».

– Конечно.

– На чем мы остановились? Девочки решили приготовить рождественский ужин для бедных соседей?

Мюррей раскрыл книгу и просмотрел страничку.

– Верно. Продолжим с этого места?

Дженни кивнула. Глаза ее блестели, а веснушки ярко светились. Мюррей читал несколько минут, и глава закончилась. Он заложил книгу пальцем и посмотрел на Дженни, ожидая ее реакции.

– Чудесно! – воскликнула она. – Они хотят сделать это для соседей. Хотя, конечно, им бы хотелось оставить все себе. Это… Даже не знаю… Наверное, вдохновляет…

– Ага, – кивнул Мюррей.

– А в конце главы они пели друг для друга. Как это замечательно!

Мюррей снова кивнул и открыл книгу на второй главе «Счастливого Рождества!». Он уже приготовился читать, но вдруг на краю канавы раздался резкий звук. Мюррей замер. Он сразу же подумал, что их выследили мальчишки из класса. Но, прежде чем страх успел завладеть им, он разглядел силуэт девочки.

– Вы же сказали, что дождетесь меня, – сказала девочка. – И покажете, где будете сидеть.

Мюррей сразу понял, кто это. Девочка из его класса, которая постоянно что-то рисовала в блокноте. Он узнал ее по костылям. Но даже без них Мюррей сразу бы распознал тон, каким младшая сестра говорит со старшей.

– Эстер, если хочешь к нам, спускайся, – сказала Дженни хорошо знакомой Мюррею интонацией. – Мы не хотим, чтобы нас кто-то заметил.

Мюррей инстинктивно вскочил и вылез из канавы. Он подхватил Эстер за локоть и помог ей спуститься. Когда они устроились внизу, Эстер отложила костыли, сдула упавшую на глаза прядь волос и вытащила из сумки маленький блокнот и карандаш.

– Ты же не против, если сестра к нам присоединится? – спросила Дженни.

Честно говоря, Мюррей был против. Они с Дженни едва успели побыть вдвоем, а теперь с ними будет еще и ее младшая сестра? Да, конечно, она его ровесница. Но он чувствовал, что его праздник испортил ребенок.

– Если хочешь, я уйду, – сказала Эстер.

Мюррей отвлекся от своих мыслей. Выражение лица явно его выдало. Ему хотелось согласиться с Эстер, но, заметив ее взгляд, он сразу все понял. Это был взгляд поражения. Куда бы она ни пошла и с кем бы ни встречалась, все всегда было одинаково. Никто не хотел общаться с девочкой на костылях. Она для всех была обузой. Мюррей обругал себя за подобные мысли. Он слишком хорошо знал это чувство.

– Конечно нет! – воскликнул он. – Хорошо, что ты будешь с нами. – Он протянул руку и улыбнулся. – Я Мюррей.

– Я знаю – видела тебя в классе. А я Эстер, сестра Дженни.

– Отлично, – прервала их Дженни. – Знакомство закончено. Вернемся же к книге.

Мюррей вернулся на свое место и уже собирался начать читать, как вдруг Эстер удивила его вопросом.

– Ты знаешь, какое сокровище в мире может быть дороже золота?

– Ну отстань, – поморщилась Дженни. – Мы читаем.

– Ну что? Это же просто вопрос!

– Я знаю. Ты задаешь этот вопрос каждому, с кем встречаешься. А потом удивляешься, почему у тебя нет друзей.

Плечи Эстер поникли, и Дженни расстроенно вздохнула.

– Прости, я не хотела… Просто… Ты постоянно говоришь об этом…

– Все хорошо, – быстро произнес Мюррей. – Я еще о таком не слышал. Сокровище дороже золота?

– Да. Ты знаешь, что это могло бы быть?

– Вроде бы нет… – Через минуту он сказал: – Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

Глаза Эстер заблестели.

– Я говорю о чем-то, что дороже самого ценного, что ты можешь себе представить.

– А, – пробормотал Мюррей и задумчиво почесал затылок. Если она говорит о чем-то большем, чем он может представить, то знать это невозможно по определению. Он кинул взгляд на Дженни, но она любовалась облаками, проплывавшими по небу. – Нет, я не знаю, что бы это могло быть.

– Я тоже, – ответила Эстер. – Вернее, не я, а наша семья. Мы пока не знаем. Но у нас есть тайна.

Эстер отложила блокнот и карандаш на пожухшую траву и полезла в карман жакета. Движения ее были настолько медленными и драматичными, что Мюррей чуть не рассмеялся. Но ему не хотелось снова ее обижать.

Эстер раскрыла ладонь, и он увидел блеснувший на солнце маленький медный ключик. Ключ был старым и потертым. Казалось, он пролежал в земле лет двести, а потом на него еще много раз наступили. Лезвие слегка изогнулось влево, а насечки сгладились, потеряв свою остроту. Вряд ли таким ключом можно что-то открыть. Он протянул руку, и Эстер опустила ключ в его раскрытую ладонь.

– От чего он?

Эстер замолчала, а потом ответила.

– Я не знаю. Не знаю точно…

– Наверное, ни от чего, – сказала Дженни.

– Неправда! И ты сама в это не веришь! Ты же мне говорила!

Мюррей смотрел на ключик, ощущая в руке его тяжесть.

– Но ты сказала… Что-то дороже золота?

– Сокровище дороже золота, – повторила Эстер. – Но мы до сих пор не знаем, что это. Думаем, оно спрятано в церкви. Возможно, где-то поблизости.

– Вы не знаете, где именно? И что это?

– Нет, не знаем, – вздохнула Эстер. – Это спрятано уже очень давно. Отец не говорит об этом. Воспоминания для него слишком мучительны, и он постарался забыть обо всем. Но мама рассказала нам эту историю.

– Какую? Какую историю?

Глаза Эстер заблестели, и она устроилась поудобнее. Поза ее стала такой напряженной, что Мюррей преисполнился вниманием.

– Итак, давным-давно… – произнесла Эстер и сделала паузу для вящего эффекта. Дженни насмешливо фыркнула. Но Мюррей слушал очень внимательно. – Наши бабушка и дедушка любили гулять. Они проходили по покатым холмам целые километры, держась за руки. Бабушка обожала рассматривать старинные церкви в глубинке, а здесь их полным-полно. Старые маленькие церкви. Но одну она любила больше всех. Самую красивую. Однако бабушка умерла, когда родился наш отец.

Эстер долго молчала. По ее напряженным плечам Мюррей понимал, что история не закончена, и молча ждал продолжения.

– У нашей бабушки было сокровище, которое она считала дороже золота. Возможно, она его унаследовала или нашла сама. Никто не знает. Но когда она умерла, дед решил, что его нужно сохранить. Дом мог сгореть. Воры могли забраться в дом и все украсть – в те времена такое случалось. Кто знает, что могло произойти? Дед понимал, что обязан сохранить сокровище.

Эстер склонила голову и закрыла глаза, словно представляя, что произошло дальше.

– И наш дед пошел в ту церковь. В ту самую, куда они ходили с бабушкой. В ее любимую. Он спрятал сокровище там. Так, чтобы никто не нашел его, пока он не расскажет сыну, нашему отцу, о тайнике. Но он не успел рассказать. На ферме произошел несчастный случай, и он умер, истекая кровью на поле люцерны.

Дженни расхохоталась, и Мюррей вздрогнул. История Эстер его покорила.

– Это не смешно, – обиделась Эстер. – Это правда!

– Прости, я знаю, что это правда… Но ты так рассказываешь… Мне кажется, ты воспринимаешь все слишком серьезно.

Эстер сердито посмотрела на сестру и повернулась к Мюррею.

– Я всю жизнь гадаю, что это может быть. Семейная реликвия? Никто не знает. Но дед дал нашему отцу какие-то намеки и оставил этот ключ. В том, что он открывает, скрывается сокровище дороже золота. И я в это верю. И Дженни тоже.

Дженни лишь пожала плечами.

Мюррей крутил ключик в пальцах, чтобы лучше рассмотреть.

– Ты сказала, семейная реликвия? Может быть, рубины или бриллианты?

– Я не знаю. – Экстер пожала плечами. Затем осторожно осмотрелась, будто боялась, что ее кто-то подслушает. Плечи ее поникли, и она тихо произнесла: – Возможно, это что-то такое, что может избавить человека от хромоты.

Мюррей вздрогнул и отвел глаза, уставившись на ключ.

До этого момента он думал, что Эстер не хочет говорить о своей инвалидности. Это его радовало, ведь так он избегал неловких пауз и тягостных разговоров. Но теперь выбора не было. На дне канавы он оказался в ловушке: она сидела рядом и говорила об этом.

Мюррей изо всех сил искал нужные слова и уже почти пробормотал «Ты отлично справляешься» или «Я даже не заметил, что ты хромаешь». Это было бы уместно и позволило бы вернуться к книге – и к душевному комфорту. В конце концов он посмотрел прямо на Эстер и сказал:

– Мне очень жаль.

Эстер улыбнулась, словно услышала комплимент. Мюррей обрадовался, что не сказал первое, что пришло в голову.

– Спасибо, – сказала Эстер. – Как бы то ни было, мы должны его найти. Мы отправимся на поиски спрятанного сокровища, как рыцари в старину. Мы трое. Обыщем все соседние церкви. А потом откопаем сокровище и откроем его этим ключом. И тогда у нас будет сокровище дороже золота.

У Мюррея появился миллион вопросов. Дженни тоже хотела что-то сказать. Но обоим пришлось подождать. Над школьным двором разнесся голос миссис Карсон, призывавшей учеников вернуться в классы.

Пока они собирали вещи, Мюррею в голову пришло несколько мыслей. Но он так и не решил, какую из них высказать. Поэтому вообще ничего не сказал. Помог Эстер подняться, и они вернулись в класс.

Но думал он только о новых возможностях.

1996

Солнечные лучи освещают нашу спальню. Я обнимаю Дженни, стараясь не замечать, как немеет плечо, на котором лежит ее голова. Если Дженни так удобно, я не двинусь с места, несмотря на боль.

– Мюррей, ты помнишь, какое это было замечательное время? Мы были так молоды!

– Да… Все мы… Я, ты и, конечно же, Эстер.

Эстер. Мы с Дженни лежим и думаем о замечательной девушке, которая сыграла такую важную роль в нашей жизни… В жизни нас обоих.

Пару минут мы предаемся воспоминаниям, а потом Дженни резко выпрямляется в постели и спрашивает:

– Ну, так что же ты скажешь, Мюррей?

– Скажу о чем?

– О завершении наших поисков. О том, чтобы найти сокровище.

– Не знаю, – отвечаю я. На этот раз я искренне надеюсь, что Дженни что-то забудет. А она как раз вспоминает! – Мы постарели. И все еще не знаем, где спрятано сокровище и как до него добраться.

Деб уходит сегодня в полдень…

– Не зацикливайся на мелочах, Мюррей. Представь, как это будет чудесно! Подумай, каково это – найти тот самый ключ. Найти то, что он открывает. И обнаружить сокровище дороже золота. Неужели тебе совсем неинтересно?

– Конечно интересно! Кому не было бы интересно? Но ты…

Голос мой дрогнул. Дженни смотрит на меня своими иссиня-зелеными глазами. Она не должна этого делать! Несправедливо! Я не могу сопротивляться, когда она так на меня смотрит.

– Понимаю, – тихо говорит она. – У меня проблемы с памятью. Но сегодня я помню. А когда ты рассказывал, как мы с Эстер сидели с тобой в канаве, я вспомнила еще больше.

– Очень рад, – отвечаю я и целую ее в лоб. – Но насчет этого я не уверен, дорогая. Мы стали старыми, ты и я. Мы не можем делать то, что делали раньше.

Дженни говорит очень решительно, что для нее редкость.

– Верно, Мюррей. Мы старые. Но не мертвые же! Завтра мы едем в «Аспен Ливз», и сегодня наш последний шанс. Ты спросил, что можешь сделать для меня сегодня. Вот это! Именно этого я хочу.

Даже если бы я знал, что ответить, я не смог бы произнести ни слова, потому что она снова смотрит на меня своими невероятными глазами. Я понимаю, что никогда не сумею ей отказать – никогда, до самой смерти.

– А что, если у нас не получится? – говорю я в последней попытке воззвать к здравому смыслу. – Вдруг мы разойдемся? Или ты заблудишься? Или снова забудешь, кто я такой? Что будет тогда? Мне кажется, подобное приключение не слишком разумно.

– Я знаю, – печально отвечает Дженни, и я таю. – Наверное, это не очень разумно. Но, Мюррей, мы оба знаем, что мое состояние будет только ухудшаться. Это наш последний шанс. Прямо сейчас. Сегодня. Мы должны жить, пока еще можем.

Прошлое настигло меня. Я не сразу это понимаю. Но потом осознаю. Мы должны жить сегодня, сейчас… Это наш последний шанс… И в этот момент я вспоминаю Эстер. Хотя она ушла много лет назад, я все еще очень по ней скучаю.

Наверное, Дженни права. Может быть, это наш последний шанс. Ну и мысль! Мы восемьдесят лет вместе и всегда думали, что будем вместе вечно. Мюррей и Дженни. Как это может измениться?

Но люди – странный вид, верно? Мы уверены, что завтра все будет точно так же, как и вчера. В глубине души мы понимаем: все меняется, но убеждаем себя, что сегодня ничего страшного не случится. А если что-то и произойдет, то не сегодня.

Мы думаем так каждый день. Но есть факт, который нельзя отрицать: однажды мы умрем. Все мы. То есть в какой-то день наше предположение окажется ошибочным. Это бесспорно.

Я понимаю, что Дженни скоро умрет. Девяносто девять лет и прогрессирующий Альцгеймер. Это неизбежно. Но, поверьте, я предпочел бы ее опередить. Когда доживете до наших лет, вы это поймете.

Но сейчас, в этот самый момент, она жива. И хочет прожить этот день по-настоящему. Я не уверен, что мы найдем сокровище. Но хочу провести наш последний день перед «Аспен Ливз» так, как она желает.

– Хорошо, – киваю я. Глаза Дженни блестят. Я глажу ее по щеке и улыбаюсь. – Тогда поднимайся и давай одеваться. Мы отправляемся на поиски сокровища.

* * *

После нашего разговора мне захотелось зайти к доку Китону. Я готов устроить для Дженни «последний день» свободы. Но мы давно не выходили из дома вдвоем. Может быть, добрый доктор даст мне полезные советы.

Я готовлю Дженни вкусный завтрак и говорю, что вернусь через час. Затем отправляюсь в клинику доктора Китона в двух кварталах от нашего дома.

– Мистер Макбрайд, – улыбается девушка за стойкой.

Здесь меня все знают. И Дженни тоже. Я снова чувствую себя экспонатом в зоопарке. Но рядом с этими людьми это чувство не угнетает. Они заботятся о нас и хотят помочь. Просто нас легко запомнить, ведь мы родились во времена президентства Уильяма Маккинли¹.

– Скажите, док Китон здесь? – спрашиваю я.

Лицо девушки замирает, словно она пыталась скрыть свои мысли.

– О, по-моему, вы на сегодня не записывались?

– Нет, мэм. Я просто проходил мимо.

– О, – снова произносит она и зарывается в бумаги. Хотя я не понимаю, как они помогут ей узнать, здесь ли док Китон. – У него сегодня все расписано.

– Мне не потребуется много времени. Я просто хотел его кое о чем спросить, понимаете?

– Э-э-э…

Похоже, я озадачил беднягу. Она явно не знает, как выйти из этой ситуации. Зачем она вообще устроилась на эту работу? Девушка тяжело вздыхает, будто собирается сообщить что-то неприятное. Но тут с улыбкой появляется добрый доктор.

– Похоже, я слышу своего любимого пациента, – говорит он, протягивая руку. Я крепко ее пожимаю. Доктор поворачивается к девушке за стойкой, которая никак не может понять, что ей делать. – Все в порядке, Саманта. Я поговорю с мистером Макбрайдом.

– Но вас ожидают пациенты.

– Я знаю. Это ненадолго. Пожалуйста, извинитесь за небольшую задержку.

– Хорошо, – отвечает Саманта, но в ее голосе чувствуется напряжение.

– Пойдемте со мной, Мюррей. – Доктор берет меня за локоть. – Вот сюда.

Док Китон всегда очень любезен – он медленно ведет меня по коридору в свой кабинет. Когда я вхожу, он закрывает за мной дверь, указывает на кресло и садится напротив.

– Что привело вас сегодня, Мюррей?

– Дженни.

– Как ее самочувствие? – Доктор понимающе кивает.

– По-разному. Бывают хорошие дни, бывают плохие. В последнее время больше плохих. Но сегодня, например, хороший день.

– Мы готовы принять ее в «Аспен Ливз» завтра утром, – говорит доктор. – А сегодня Деб отправляется в свое большое пенсионное путешествие, верно?

– Да. Сегодня она уходит от нас в полдень.

– Вы хотите перевезти Дженни сегодня, пока Деб еще рядом? Это можно устроить…

– Нет, нет… Просто… Правильно ли будет отправлять Дженни туда?

– Я в этом уверен. Вы ведь будете рядом, верно? После вашей, скажем так, «просьбы о сочувствии» вам поставили кровать в ее комнате. До сих пор не понимаю, как вам это удалось. Это противоречит их обычным правилам.

– А чего они ожидали? Что я просто оставлю жену в каком-то заведении и отправлюсь домой один?

– Это не просто «какое-то заведение», Мюррей. «Аспен Ливз» – лучший центр по уходу за людьми с проблемами памяти в Иллинойсе. Она будет в хороших руках.

– Не сомневаюсь. А я буду рядом, чтобы в этом убедиться. – Стоило мне вспомнить нашу ситуацию, и отвага меня покинула. – Как все будет, док? Когда конец будет близок.

Док Китон понимающе кивает.

– Пока это возможно, она будет жить предельно самостоятельно. Конечно, с вашей помощью. Когда наступит время, ее переведут в хоспис при центре. – Доктор внимательно смотрит на меня. – Это же была идея Дженни. Вы помните, Мюррей? Она понимала, что ей понадобится помощь, которую вы оказать не сможете. Теперь, когда Деб уходит, время пришло. И это совсем не ваше решение – такова реальность.

– Я не могу избавиться от мысли, что Дженни сказала это ради меня, а не ради себя самой.

– Уверяю вас, ей там будет хорошо. Я абсолютно в этом убежден.

Я знаю, что доктора ждут другие пациенты, но он меня не торопит.

– С завтрашнего дня у нас не будет свободы действий, верно? Мы будем заперты в том доме?

– Это не тюрьма, Мюррей. Но в определенном смысле вы правы. Я знаю, вы любите соседний магазин, и церковь, и даже этот кабинет, куда легко дойти пешком. Когда вы с Дженни окажетесь в «Аспен Ливз», то будете проводить там бóльшую часть времени. Поскольку состояние Дженни ухудшается, это лучшее решение для всех. А вы в любое время сможете вернуться домой, если захотите.

Я знаю, что доктор говорит правду, но не могу справиться с тоской.

– Мне хочется устроить ей еще один день, – говорю я. – Один день, как прежде. Для нас обоих. Уйти достойно, понимаете? А потом она спокойно отправится в дом престарелых. Это очень важно. Не просто… угаснуть… Вы понимаете?

Доктор встревоженно смотрит на меня, будто опасаясь, что я отказываюсь от нашего плана.

– Нам важно зарегистрировать Дженни в «Аспен Ливз» завтра. Вы же это понимаете, Мюррей? Если мы не успеем, комнату отдадут кому-то из листа ожидания. Пройдет много времени, прежде чем Дженни примут. А поскольку Деб уезжает сегодня, нам очень важно не выбиться из графика.

– Я все понимаю, док. Не волнуйтесь. Но это будет завтра. А я говорю про сегодня. Я хочу, чтобы наш последний день стал особенным. – Я пытаюсь разобраться в собственных мыслях, но безуспешно. – Мне не хочется, чтобы получилась еще одна трагическая история о человеке, который лишился разума и был забыт миром. Для Дженни я хочу самого лучшего.

– Я всегда восхищался вашими отношениями, – улыбается доктор. – Это нечто невероятное.

Я это знаю. И всегда знал. И мне не нужно, чтобы кто-то говорил об этом. И все же слышать это приятно.

– Я немного беспокоюсь, смогу ли позаботиться о ней сегодня вне нашего дома.

Док Китон шуршит бумагами на столе.

– Вы отлично научились. Я это заметил. Но на днях я читал о новейших исследованиях. Думаю, они будут вам полезны.

– Что именно?

– Ученые нашли более эффективные способы общения с людьми, страдающими деменцией. Во-первых, это не должно быть трагедией. Люди с деменцией могут жить полноценной жизнью. Даже на поздних стадиях, как у Дженни. Нужно лишь изменить собственное поведение и подход к общению. Не стоит ждать, что она вернется к прежнему состоянию.

– Отлично, – соглашаюсь я. – Я готов коров домой привести, если это поможет Дженни.

– Я знаю, что вы готовы на все, – говорит доктор, протягивая мне буклет. Я беру его очень осторожно, словно слова могут рассыпаться от моей неосмотрительности. – Прочтите это. Попробуйте некоторые приемы. Я думаю, это вам поможет. И помните: память Дженни работает не так, как раньше, но чувства остались прежними.

Я задумываюсь, и это меня пугает. Меня тревожит, что Дженни может чувствовать все как прежде, хотя мысли и воспоминания путаются. Возможно, нам поможет информация из этого буклета.

– Она хочет устроить приключение.

– Приключение? – Док Китон улыбается, будто это шутка. Да уж, очень смешно.

– Верно. Мы уже устраивали это приключение, когда были детьми. Я не думаю, что она помнит. Скорее всего, не хочет помнить.

– Не знаю, Мюррей. Иногда люди хотят помнить свою жизнь. Все хорошее и плохое.

Я хмыкаю.

– Знаете, что я вам скажу? – говорит док Китон. – Этот «последний день», как вы сказали, начните с хороших воспоминаний. И посмотрите, куда это вас заведет. Слушайте свое сердце. Мне кажется, у вас все получится.

Я киваю и смотрю ему прямо в глаза.

– Я ценю вашу помощь. Я знал, что на вас можно положиться.

– Конечно можно. Всегда. А сейчас мне нужно вернуться к своим пациентам. А вы отправляйтесь домой к своей прекрасной жене.

* * *

Я выхожу из кабинета и киваю Саманте, сидевшей за стойкой. Она поворачивается к своей соседке. Они смеются и машут мне, будто я знаменитость.

По пути домой я заглядываю в полученный буклет и понимаю, что советы действительно полезны. Не нужно задавать прямых вопросов – я и сам это понял путем проб и ошибок. И еще главное:

Соглашайтесь, Извиняйтесь, Договаривайтесь, Привлекайте.

Кому-то это может показаться случайным списком глаголов. Но я испробовал все, чтобы помочь Дженни справиться с ее состоянием. Этот список кажется мне разумным. Поначалу, когда она говорила что-то неправильно, я спорил с ней и говорил правду. Я считал, что честность никому еще не вредила. Оказалось, это не так. Говоря, что она ошибается, я только усугублял проблему. Тогда я изменил подход. Это позволило сгладить многие ситуации. Я свернул буклет и сунул его в карман. Эти советы точно помогут Дженни. И насчет нашего приключения добрый доктор был прав. Нужно отвезти Дженни туда, где она сможет вспомнить нашу совместную жизнь. Мы отправимся в свое счастливое прошлое. Мы не станем копаться в болезненных воспоминаниях, а будем искать старинное сокровище.

Это успокоит Дженни. Я уверен. Она почувствует себя собой – и в этом смысл. Я видел, как ожила Дженни, когда я рассказывал ей про наше знакомство в канаве школьного двора много лет назад. Прошлое еще живет в ней.

Задумавшись, как начать наше приключение, я вспоминаю пару мест. План начинает формироваться в моем старом мозгу. Если все получится, это будет чудесный день для моей прекрасной Дженни. Даже без этого сокровища. Без копания в прошлом.

Я вхожу в дом и вижу за кухонным столом Деб. Она говорит, что с Дженни все хорошо – она в спальне, одевается. Я от всей души благодарю ее. Затем иду в гостиную и сажусь на диван рядом с журнальным столиком и телефоном. Открываю телефонный справочник на странице, куда никогда раньше не заглядывал, и наконец звоню.

Мне отвечает мужчина. Он сообщает, что свободен на целый день. Мы договариваемся встретиться в час дня в Карпентер-Парке. А потом он говорит, что отправляется готовить свой воздушный шар.

Итак, приключение начинается, пусть и без фейерверка.

Теперь нужно найти ту старую книжку «Маленькие женщины».

Если рассказ о том дне, когда мне было двенадцать, так ее порадовал, то, возможно, настоящая книга, которую можно подержать в руках, порадует еще больше.

В нашем доме единственный книжный шкаф. Не потому, что мы не любили читать. Мы с Дженни всегда любили хорошие истории. Просто места для всех книг, которые могли бы нам понравиться, не хватало. Поэтому книг у нас было немного. Но каждая из них была чудесной.

Когда я встаю перед шкафом и заглядываю на верхнюю полку, книги там нет. Она же стояла здесь годами! Почему сейчас ее нет?!

Я изучаю все полки – и верхние, и нижние. Когда «Маленьких женщин» нет и там, сердце начинает биться быстрее. Я трижды осматриваю каждую полку. Книги нигде нет.

Я возвращаюсь на диван, плюхаюсь на подушку и задумываюсь. Куда она могла деться? Старая, потрепанная, зачитанная до дыр, она выделялась среди всех остальных. Найти ее должно быть легко.

А потом меня охватывает ужас. Я подвигаюсь, снова беру телефон и набираю номер внука.

– Привет, это Ченс, – раздается голос.

– Ченс, это твой дед.

– Привет, дед! Послушай, мне очень жаль, что я привез свои вещи утром. Оливия так хочет побыстрее переехать. За один раз нам все не перевезти. Но я должен был сначала спросить. Извини.

– Хорошо, хорошо… Все в порядке… Извинения приняты. Но я звоню не поэтому.

– Нет? А что случилось?

– Я ищу книгу. Вот что случилось. Но ее нет на привычном месте. Хотел спросить, ты ее не видел?

– Книгу? Не знаю. Какую?

– Старую. Называется «Маленькие женщины». Она стояла на верхней полке нашего шкафа, но сейчас ее нет. Я знаю, ты разбирал мои вещи. Я это заметил.

– Успокойся, дед. Мы просто избавлялись от мусора. Я не собирался забирать твои вещи. Поверь, когда вы с бабушкой решите продать дом, ты меня еще поблагодаришь. Пожилые люди всегда говорят, что разбираться с хламом при переезде очень тяжело.

– Мы не собираемся продавать дом.

– Знаю, знаю. Но ты же завтра едешь в «Аспен Ливз»?

– Только для того, чтобы помочь Дженни. Но дом мы оставляем. Ты это знаешь. Или вы с Оливией собрались остаться в нашем доме навсегда?

– Конечно нет. Это лишь на время. Оливия никогда не согласится жить в таком маленьком доме. Но послушай, когда-нибудь ты наверняка его продашь. И благодаря нам с Оливией у тебя останется гораздо меньше хлама. Это будет хорошо, поверь.

Мне многое хочется сказать о самостоятельности и независимости. И о том, что не следует совать нос в чужие дела. Но сейчас у меня есть задача поважнее.

– Книга, – говорю я. – Ты брал какие-то книги из шкафа?

Ченс задумывается, потом отвечает:

– Полагаю, мы несколько книг взяли. Но только старые и потрепанные. Уверен, они тебе совсем не нужны. Все, что выглядело прилично, мы не трогали.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Ну почему эта молодежь одержима всем новым? Кажется, для них ценность вещей не связана ни с мудростью, ни с опытом, ни с историей. У них все просто: новое – значит ценное, старое – значит ненужное. И точка.

– Значит, ты брал старые книги из моего шкафа?

Мне не удается сдержать гнев, но это не имеет значения. Если Ченс забрал что-то из моего дома, это обычное воровство. И неважно, каковы были его мотивы.

– Да, несколько книг. Мы лишь хотели тебе помочь…

Я тяжело дышу, но заставляю себя успокоиться. Ругаться из-за того, что уже произошло, бессмысленно.

– Что ты с ними сделал?

– Мы пожертвовали их. Они были настолько старыми, что мы хотели их выбросить. Но Оливия подумала, что они могут пригодиться букинистам или кому-то еще. Мы не знали, куда их девать, поэтому просто оставили в библиотеке.

Слава богу, хоть не выбросили! Может быть, книга все еще там.

– Когда ты это сделал? – спрашиваю я и, не сдержавшись, повторяю: – Когда ты украл мою книгу?

– Дед, все не так. Я уже говорил тебе, когда люди уезжают…

– Это неважно, – перебиваю его я. – Мне просто нужно знать, смогу ли я ее найти. Это было несколько дней назад? Или мы говорим о месяцах или годах?

Грустно осознавать, что я не брал эту книгу так долго. Она могла пропасть давным-давно, а я даже не заметил бы. Может быть, Ченс прав. Может быть, эти книги всего лишь хлам. Но это мой хлам. Мой и Дженни. И сейчас он нам нужен.

– Нет-нет, всего лишь на прошлой неделе. Перед праздником мы задумались об этом.

– В какую библиотеку вы их отвезли?

– В Восточную. Это было удобнее всего – и ближе. Я могу проверить, сохранили ли они эти книги.

– Не нужно, я сам.

Не знаю, почему я отказываюсь от помощи. Ченсу это проще, чем мне. Но это часть приключения, и мы с Дженни сами должны найти книгу.

Конечно, самим нам не справиться. Деб тоже перестала водить машину, хотя ей всего семьдесят пять. Да и ей скоро нужно уходить.

– Не мог бы ты сегодня покатать меня и твою бабушку? Мы хотим кое-куда съездить прогуляться.

– Правда? Ты уверен, что бабушка достаточно хорошо себя чувствует?

Честно говоря, я вовсе не уверен. Но Ченсу знать об этом необязательно. Ему нужно научиться не совать нос в чужие дела, когда его не просят.

– У нее хороший день. Так как насчет покатать? Ты сможешь отвезти нас в несколько мест сегодня?

После долгой паузы в голосе Ченса появляется что-то вроде натянутой бодрости.

– Конечно. Но мне нужно договориться на работе. Давайте я заберу вас через час?

Мне не хочется впустую тратить час. Если Дженни чувствует себя хорошо, каждая минута важна.

– Мы сами доберемся до библиотеки. В восточный филиал. Встретимся там через час.

– Хорошо, я приеду. Береги себя, дед.

Нам пора отправляться в первый пункт нашего приключения – в восточный филиал библиотеки Лемон-Гроув. И найти там старую, потрепанную книжку. «Маленькие женщины».