Kitobni o'qish: «Что такое привязанность? Эмоциональное развитие, родительство, уход за детьми»

Посвящается Эндрю, одному маленькому мальчику, чья привязанность была надежно защищена, и тем людям, которые были для него островком безопасности

JEAN MERCER

UNDERSTANDING ATTACHMENT

Parenting, child care and emotional development

Перевод и публикация на русском языке осуществлены с разрешения ABC–CLIO, LLC.

Научный редактор

М. В. Иванов

© Mercer J., 2006

© Когито-Центр, 2019

Предисловие к изданию на русском языке

Выход в свет книги авторитетного детского психолога, члена Американской психологической ассоциации, заслуженного профессора психологии Джин Мерсер «Что такое привязанность?» является значимым событием для специалистов, занимающихся вопросами эмоционального, социального развития личности и психического здоровья детей.

Привязанность – феномен, связанный с психологическим взаимодействием в системе «мать—дитя», а затем и с другими людьми. Формирование привязанности начинается уже на первом году жизни и к трехлетнему возрасту этот процесс достигает относительного завершения. Однако привязанность не кристаллизуется в детстве, она меняется вместе с возрастом и пережитым опытом.

В этой книге приводятся взгляды на привязанность, заложенные во второй половине XX века, автор планомерно раскрывает основные положения современной концепции привязанности, позволяющие по-новому взглянуть на эту проблему.

Дж. Мерсер убедительно развенчивает мифы и стереотипы, касающиеся феномена привязанности и грудного вскармливания, сложных вопросов усыновления, нарушения формирования привязанности и др.

В одной из глав анализируется возможность влияния отрицательного опыта привязанности в детстве на возникновение психических расстройств. Автор рассматривает вопросы применения психотерапии при решении проблем привязанности. Отмечается, что зачастую понятие «привязанность» трактуется неверно при объяснении аутистических расстройств у детей, психологических проблем усыновленных детей, а также при возникновении поведенческих нарушений в детском и подростковом возрасте. Родители таких детей и специалисты в разных странах мира, в том числе и в России, прибегают к опасным психотерапевтическим техникам, основанным на непонимании феномена привязанности. В США неоднократно использовалась так называемая терапия привязанности (attachment therapy), причинившая вред как психическому, так и физическому здоровью детей и даже приведшая к смертельным случаям.

Автор приводит новые клинические, научные данные о привязанности, которые привлекут внимание практикующих психологов, они будут полезны для специалистов, занимающихся семейным законодательством, поскольку ряд идей о привязанности должен учитываться при решении вопросов о родительских правах, усыновлении и др.

В последние годы в России все больше внимания уделяется решению медицинских и социальных вопросов детства. Так, расширен круг специалистов в рамках профилактических медицинских осмотров детей первых лет жизни, курирующих сферу психического здоровья. В детских садах организуются ясельные группы для самых маленьких детей (от двух месяцев жизни). Решаются проблемы детей-сирот, разукрупняются сиротские учреждения, сокращается численность школ-интернатов, взамен создаются новые формы учреждений, обеспечивающие построение жизнедеятельности ребенка по семейному типу, создаются школы приемных родителей, проходят специальную подготовку специалисты. Дж. Мерсер в своей книге подробно рассматривает эти актуальные для нашей страны вопросы на примере опыта США и ряда других государств.

Изучение ранней эмоциональной и социальной жизни позволяет подойти ближе к вопросам профилактики нарушений психического развития, связанных с негативным действием де-привационных факторов. Становится очевидным, что коррекция эмоциональных расстройств должна строиться с опорой на положения современной концепции привязанности, иначе лечение либо не принесет желаемого результата, либо вовсе может нанести вред.

Книга профессора Дж. Мерсер написана простым и ясным языком, дает четкое и полное понимание психологического феномена привязанности, что позволит книге занять достойное место в библиотеке практикующего специалиста. Книга будет полезна широкому кругу читателей – психологам, психиатрам, педиатрам, педагогам, социальным работникам, а также родителям.

Кандидат психологических наук,

старший научный сотрудник отдела детской психиатрии ФГБНУ «Научный центр психического здоровья»,

доцент кафедры клинической психологии Московского института психоанализа

М. В. Иванов

Предисловие

В первые мысль написать эту книгу посетила меня в зале судебных заседаний. Я наблюдала за процессом над двумя нелицензированными психотерапевтами, которые убили своего пациента-ребенка отчасти потому, что не понимали, что такое привязанность (часть этой истории будет рассказана в главе 7 этой книги). Зачитывалось одно экспертное заключение, затем другое, слово «привязанность» звучало неоднократно, но никто так и не прояснил его смысл. Я взглянула на присяжных: находятся ли они в такой же растерянности? Однако никаких трудностей они, как казалось, не испытывали. Я ждала, спросит ли судья, насколько им понятен термин, уточнит ли прокурор, все ли ясно в этом сложном вопросе. Ничего подобного. Ни один из присяжных не пожелал поинтересоваться этим вопросом.

Во время перерыва я подсела к одному из прокуроров и спросила, собирается ли кто-либо объяснить присяжным, что такое привязанность. Она мило улыбнулась и что-то невнятно пробормотала. Однако было очевидно, что мысли ее заняты не привязанностью, а признанием вины подсудимых. Я не вмешивалась не в свое дело, так как была уверена, что подсудимые виновны и должны понести наказание. Если прокурор и присяжные вынесут приговор без понимания того, что такое привязанность, – что ж, ладно. В итоге «терапевтов» приговорили к шестнадцати годам заключения.

Тем не менее я была в замешательстве. В Америке в XXI веке «привязанность» стала повседневной темой. В этой книге я приведу еще несколько примеров того, как на основании этого понятия выносятся судебные решения. Кажется, что мы живем не в «эру Водолея», а в «эру привязанности». Двенадцать присяжных на том заседании ни секунды не сомневались, что понимают смысл слова «привязанность». Однако, исходя из моего профессионального и преподавательского опыта, могу сказать, что это одно из самых трудных для понимания понятий в психологии. А исходя из опыта дочери, матери и бабушки, я знаю, что понимание привязанности – огромное подспорье для укрепления семейных связей и создания атмосферы любви. И я решила собрать в одной работе все, что на данный момент можно найти по этой удивительной теме.

На судебных заседаниях и в других ситуациях я видела то, к каким последствиям ведут ложные представления о привязанности. За многие годы я ответила на огромное количество вопросов, показавших, что даже специалисты из педагогической и социальной сферы могут быть дезориентированы в теме привязанности («Кажется, это какая-то болезнь, нет? Сепарационная тревога?»). Но как помочь людям во всем разобраться? Научная и клиническая литература, посвященная раннему эмоциональному развитию и привязанности, очень трудна для понимания. Пугает одно только количество страниц написанных на эту тему работ, и это при том, что в современном виде теория привязанности сформировалась не более семидесяти лет назад. Не всякий специалист, не говоря уже о просто интересующихся, отважится проштудировать такой объем текстов.

В этой книге я попыталась отобрать самые важные труды по теме привязанности и кратко их охарактеризовать, делая акцент на самой сущности явления и специфическом применении идей, а не на методологии исследований, статистике и умозрительных клинических понятиях. В книге представлен также материал, который важен в силу того, что существуют большие сомнения относительно его достоверности. Читатели должны знать, что не каждое утверждение о привязанности тщательно валидизировано и проверено практикой. Мне также хотелось показать, как менялось – и продолжает меняться – представление о привязанности. Ни в коем случае нельзя утверждать, что мы всецело понимаем эту сторону человеческой жизни. И лучший способ продемонстрировать это – оставить открытый финал, но не для диких фантазий, а для дальнейших размышлений.

Я постаралась писать эту книгу так, чтобы ее содержание было доступно самому широкому кругу образованных читателей, не имеющих специальных знаний в области психологии детского развития и психопатологии. Здесь я, как правило, не пользуюсь техническими понятиями и терминами, а если они все-таки встречаются, то обязательно сопровождаются подробным определением. Для тех, кому это интересно, я привожу некоторую информацию о методах и результатах специальных исследований, однако эти части при желании можно пропустить. В книге почти нет сведений по биологии, совсем немного данных из области изучения поведения животных, ведь в конце концов в своих эмоциональных связях с членами семьи человек действует не только как животное. Наибольшее количество информации почерпнуто из психологии, психиатрии и антропологии.

Некоторые современные родители без всякого умысла заменяют слово «взрослый» (adult) словом «человек» (human). Это неправильно с точки зрения норм языка, однако в этом заложена глубокая правда. Да, младенец с самого рождения принадлежит к человеческому виду, но человеком в полном смысле слова его можно будет назвать лишь тогда, когда он станет полноправным членом группы и начнет заботиться о других. Именно развитие привязанности становится отличительным признаком настоящего человеческого существа, своеобразным «членским билетом». О том, как это происходит, я и намерена поведать.

Личного опыта жизни в семье недостаточно для понимания природы эмоциональных связей в целом, однако именно собственные переживания способны оживить «мертвую букву» научных рассуждений. Так, в эту книгу я включила несколько историй из собственной жизни. Помимо личного опыта, важным источником понимания привязанности, разлуки и утраты являются созданные человечеством песни и истории. Можно начать с библейских историй о блудном сыне и суде Соломона и закончить современными образцами – сироткой Дональдом Даком, племянниках Микки Мауса, приемной семье Супермена, отсутствующем отце Люка Скайуокера. Чаще всего встречается мотив сиротства или потери одного из родителей. Как поется в одной блюзовой песне, «Без мамы оставшимся детям / Пришлось тяжело, / Когда мать умерла». В последнее время акцент делается на семейных отношениях, которые могут быть неудовлетворительны даже при наличии обоих родителей, как, например, в мультсериале «Симпсоны». Такая характерная для современности ситуация описана в стихах Филипа Ларкина: «Отец и мать нам портят жизнь, / Хотя того и не хотят». Художественные и литературные описания привязанности бывают очень убедительными и яркими, но как источники информации их использовать нельзя, потому что, по сути, они являются результатами переформулировки наших собственных мыслей (за что мы их и любим). Полезно иногда анализировать описания «расстройства и ранней тоски», выполненные великими писателями, или, например, историю о том, как мальчик трех лет ушел из дома, не спросив маму, и больше ее не видел (речь идет о герое одного из стихотворений Алана А. Милна).

Самое трудное в изучении привязанности и эмоциональных связей в семье – отбросить все гипотезы и допущения и начать с нуля. Я надеюсь, что благодаря этой книге ее читателям удастся разобраться в основах того, что значит быть человеком, понять источник глубочайших удовольствий и душевных мук, без которых мы все не принадлежали бы к одной большой семье человеческих существ.

* * *

Выражаю признательность людям, принявшим участие в осуществлении перевода и издании книги на русском языке. Я благодарю Юлию Массино за помощь в организации научных и издательских контактов с российской стороной, Михаила Иванова за научное редактирование текста, Виктора Белопольского за кропотливую работу по уточнению ряда понятий, специальных терминов, проверке адекватности перевода и общее руководство изданием.

Глава 1
Что такое привязанность? Изучение эмоциональных связей

«Я не хочу кормить ребенка грудью, потому что скоро мне отдавать его в ясли. А он будет слишком ко мне привязан», – заявляет мать только что родившегося малыша.

«Как там Сьюзи? Отлично! Ведь у нас даже не было времени подружиться с ней», – говорит отец бойкой годовалой девочки.

Медсестра замечает: «Большую часть времени на работе я помогала матерям сблизиться с их малышами».

Мама малыша говорит своему мужу: «Мне нравятся эти ясли, потому что там постоянно меняются воспитатели. Я не хочу, чтобы Томми привязался к одному из них слишком сильно».

Слова персонажа детективного рассказа: «Он был готов убить – у него никогда не было глубокой привязанности после матери».

Утешая брошенную подругу, женщина объясняет: «Нельзя обвинять его в том, что он стесняется глубоких отношений, ведь его мать ушла из семьи».

Совет бабушки: «Он постоянно с этой пеленкой, потому что не уверен в себе. Надо ее забрать».

Совет другой бабушки: «До этого мы ни разу не видели внука, но прочитали ему сказку – и связь сразу установилась».

В газете описывается, как военный следователь приблизился к заключенному, чтоб «установить с ним связь».

В книге крупного специалиста по разведке говорится, что лидеров террористических групп можно идентифицировать, исходя из их детских переживаний¹.

Перед тем как принять решение об опекунстве, судья распорядился провести «оценку привязанности».

Понятие привязанности

О чем говорят все эти люди? Ситуации очень разные, но есть одна сквозная тема – эмоциональные связи между человеческими существами, направляющие их чувства и поведение. Подобные связи часто описываются понятием «привязанность». В той или иной форме привязанность – часть жизни любого человека.

Каждый нормальный человек старше одного года любит одних больше, чем других. Мы стараемся проводить больше времени с теми, кто нам нравится, и ищем их, когда нам грустно. Когда мы еще маленькие, то с этими особенными людьми мы чувствуем себя в безопасности. Когда же мы уже взрослые, то стараемся защитить этих особенных людей, если они меньше и слабее нас. Если и я, и мой особенный человек – оба взрослые, то мы становимся любовниками, товарищами, спутниками жизни. Обычно мы предпочитаем самых близких людей. Когда их долго нет рядом, мы тревожимся и горюем, а когда они умирают или бросают нас – мы скорбим. На утрату чужих людей мы так не реагируем. Такая модель эмоциональных связей в той или иной форме присуща каждой культуре и людям в целом. Человек, который одинаково относится ко всем подряд, покажется вам странным, потому что так вести себя, и правда, странно.

Предпочтение конкретного человека другим можно назвать симпатией или любовью. В прессе, на телевидении или просто в разговоре такие слова, как «привязанность» и «связь», часто заменяют более выразительные, но надоевшие всем повседневные понятия. Однако неважно, какое слово мы используем, потому что намерение одно – описать тот факт, что все люди предпочитают быть с одними и совершенно безразличны к другим или даже их не выносят и избегают.

О чем мы говорим, когда используем слово «привязанность»?

Как одно-два слова могут покрывать собой все те смыслы, которые выражены в приведенных в начале главы цитатах? Может ли понятие «привязанность» обладать настолько широким значением? На самом деле ее не так-то просто определить. На мой вопрос, что такое привязанность, один очень опытный и сведущий клинический психолог ответил: «Я не знаю, что это, но, когда я ее вижу, я знаю, что это она».

У привязанности много значений и подтекстов, но самая главная черта привязанности – ее эмоциональная подоплека. Связанные с ней приятные и неприятные чувства – одни из самых пронзительных и мощных. Любовь, преданность, скорбь, печаль, ревность и тревога – все они сопряжены с привязанностью. И двухлетний ребенок, который высматривает в окне возвращающегося с работы папу, и молодой человек, в муках представляющий себе, как его любовь сейчас встречается с кем-то другим, – все они переживают разные по степени интенсивности эмоции привязанности.

При этом привязанность – это не вопрос наших субъективных эмоциональных переживаний. Помимо эмоций привязанности, у нас могут быть и мысли, связанные с привязанностью. К ним относятся наши убеждения и умонастроения об отношениях с другими людьми. Речь идет не только об отношениях любви, но и о наших ожиданиях или даже об отношениях, в которых мы не являемся непосредственными участниками. Вместе эмоции и мысли, касающиеся привязанности, образуют внутреннюю рабочую модель эмоциональных и социальных взаимодействий, чувств, воспоминаний, идей и ожиданий, связанных с межличностными отношениями и установками.

Взрослые часто не хотят говорить о своих эмоциях и мыслях, касающихся привязанности, а дети иногда и не могут. Большинство фактов теория привязанности черпает из наблюдений за поведением привязанности. Зачарованный, сосредоточенный взгляд новоиспеченного отца на новорожденного малыша, нервное хождение матери по комнате взад—вперед из-за никак не возвращающегося домой сына-подростка, плач годовалого ребенка при виде уходящей из дома матери – все это свидетельствует о сопряженных с привязанностью эмоциях и мыслях этих людей.

Меняется ли привязанность в течение жизни?

Приведенные в начале главы высказывания касались людей самых разных возрастов. Все они в той или иной форме выражали привязанность, и, скорее всего, переживали ее. Однако дети, родители, бабушки и дедушки по-разному выражают привязанность в своем поведении, эмоциях и мыслях. Подобно многим другим сторонам жизни, привязанность развивается. Она меняется вместе с возрастом и пережитым опытом.

Естественное развитие привязанности – одна из причин, почему этим словом описываются столь разные явления. В разные периоды жизни поведение, эмоции и мысли, связанные с привязанностью, приобретают характерные для этого возраста особенности.

Проще всего наблюдать привязанность у младенцев и детей от восьми месяцев до двух лет. С выражениями привязанности у таких малышей сталкивались почти все из нас. В них заложены очень сильные эмоции, страстное желание быть рядом с избранным человеком, тревога разлуки и страх приближения незнакомого взрослого (но с незнакомыми детьми все по-другому). На этой стадии развития ребенок обычно боязлив, его пугают громкие звуки, незнакомые места, крупные собаки и даже любящие, но еще непривычные дедушка с бабушкой. Большие группы людей также вызывают опасения и слезы. Эмоции привязанности малышей выражаются в плаче, страхе, смехе и попытках приютиться рядом. Самые распространенные эмоции привязанности у младенцев и годовалых детей – боязнь незнакомцев и сепарационная тревога.

Младенцы и годовалые дети демонстрируют типичные модели поведения привязанности, включающие движение в сторону знакомого, избегание присутствия незнакомого человека, установление/избегание зрительного контакта. Помимо этого, малыши могут протягивать руки или звать избранного взрослого. Когда избранный взрослый возвращается после отсутствия, ребенок демонстрирует особое поведение воссоединения, если же разлука нестерпимо длительна, то ребенок горюет, много плачет, замыкается в себе, у него появляются проблемы с настроением, сном и игрой.

По мере того как малыши начинают ходить, у них появляется другая модель поведения привязанности, в рамках которой они используют знакомого человека как надежную базу. Опираясь на эту базу, ребенок исследует новое пространство вокруг него и незнакомых людей: он ненадолго отдаляется от надежного человека, а потом возвращается, подкрепляя свою уверенность объятиями, словами или просто взглядом. В отсутствие знакомого надежного человека исследование пространства происходит не так легко. Дети в этом возрасте могут также использовать переходный объект, с помощью которого изучают незнакомое пространство. Таким объектом может быть пеленка, соска, игрушка. Однако подобным образом «работает» только «тот самый», а не любой объект. При этом переходный объект не заменяет знакомого человека, и порой для чувства безопасности ребенку требуется и надежный человек, и знакомая вещь.

В дошкольном возрасте дети начинают реагировать на угрозу разлучения агрессивно – приступами гнева, раздражения, истериками. Такое поведение часто становится ответом на утрату связи со взрослым объектом привязанности. Так и наши родственники бабуины разражаются приступами гнева, когда матери перестают носить их на спине. В течение всей жизни гнев продолжает оставаться основной реакцией на потерю и утрату, как и характерная для маленьких детей печаль. Обычно привязанность ассоциируется с положительными эмоциями – любовью и преданностью, но у нее есть и своя отрицательная сторона. Она проявляется, когда объект привязанности исчезает: на передний план выходят злоба, фрустрация, возмущение и глубокая грусть. В длительных отношениях привязанности положительные и отрицательные эмоции зачастую смешиваются. Амбивалентность очевидна в отношениях годовалых детей с матерью, например, в явлении «кризиса воссоединения»², когда ребенок одновременно просит о поддержке и отталкивает ее. Другие примеры: закатывающий глаза подросток, саркастически отвергающий опеку родителей, или трудности, с которыми сталкивается супружеская пара, пытаясь «быть близкими, но не слишком». Вполне возможно, важность отношений привязанности кроется именно в этой слитности сильных, но противоречивых чувств и поступков.

Большинство моделей поведения привязанности формируется к трем годам. К этому возрасту мы уже склонны быть рядом с теми, кого любим, разговаривать с ними, когда нам плохо, плакать и грустить, когда их нет рядом. Частью поведения привязанности становятся приступы гнева и истерики. Взрослея и овладевая контролем над эмоциями, мы научаемся сдерживать и скрывать некоторые импульсы привязанности. Жена военного, видящая, как он отбывает на боевое задание, скорее всего, хочет расплакаться или разозлиться, но она хранит спокойный и бесстрашный вид, чтобы он вспоминал ее именно такой. Ребенок разведенных родителей пытается вести себя так, как будто не переживает из-за того, что папа/мама сегодня не придет. Вдова или вдовец, возможно, не будет плакать на похоронах, но дождется времени уединения и сможет выразить свои чувства привязанности.

Взрослея, мы узнаем о мире много такого, чего не понимаем в юном возрасте, в том числе и некоторые последствия нашей привязанности. Симптомы еще не проявились, а диагноз серьезного заболевания уже вызывает у близких тревогу и озабоченность. Если для маленького ребенка фотография в газете – просто картинка, то у взрослого она может вызвать опасения и тревогу. Супруга замечает, что муж слишком часто болтает с симпатичной соседкой, и как бы досрочно начинает злиться и расстраиваться, хотя, по сути, ничего предосудительного не произошло.

Что понимается под связями?

До сего момента мы говорили о привязанности, любви и симпатии, а также о точках соприкосновения этих чувств и наших мыслей о других людях. А при чем тут связи? Почему мы о них не упоминали? Мы часто говорим о родственных или дружеских связях. «Мать очень привязана к ребенку». «Совместная рыбалка очень нас связала». «Сестра говорит, что ее кошка недружелюбна, но у меня с ней установилась связь». На телевидении, в прессе, даже в суде о связях говорят так, как будто все понимают смысл этого слова.

Изначально под эмоциональной связью подразумевалось развитие положительных чувств заботы со стороны матери и отца по отношению к новорожденному или очень маленькому приемному ребенку³. Когда в подобного рода контекстах употребляют слово «связи», то: 1) имеют в виду чувства взрослых по отношению к детям (а не наоборот); 2) исходят из того, что «связи» приводят к резкому, необратимому сдвигу в эмоциональной жизни родителей; 3) подразумевают, что «связи» необходимы, в первую очередь, ребенку, поскольку благодаря им родители становятся максимально заботливыми.

Со временем некоторые из этих определений подверглись пересмотру и критике, в то время как сам термин «связи» стал использоваться шире и утратил конкретность. Сегодня понятия «привязанность» и «связи» используются как синонимы. Сотрудники учреждений, осуществляющих помощь по уходу за ребенком, часто говорят о том, что помогают установлению «связей» между матерью и малышом (приучают к телесному контакту и демонстрируют маме способности ее чада).

Однако каким бы специфичным значением ни обладало слово «связи», сейчас оно размыто ввиду слишком частого и небрежного употребления. Мы будем пользоваться этим понятием, только предварительно его определив и только в очень узком смысле. Я бы посоветовала всем сто раз подумать, прежде чем употреблять слово, которое может означать разные вещи для разных людей. Понятие «привязанность» – затасканное и многозначное, но его смысл все-таки можно очертить достаточно конкретно. К тому же у нас нет для него никакой адекватной замены, способной описать все соответствующие эмоции, манеры поведения и внутренние рабочие модели, развивающиеся с раннего возраста.

Практика применения: привязанность и жизнь

Разве все люди не одинаковым образом понимают, что представляет собой привязанность? Разве не способны все мы интуитивно выстраивать нормальные отношения с другими? Зачем нам вообще задумываться об этих естественных сторонах жизни?

Конечно, при помощи метода наблюдения мы кое-что знаем об эмоциональных связях. Однако современная жизнь порой требует от нас больше того, чем способен снабдить нас наш опыт. Мы должны быть уверены, что делаем все правильно, когда принимаем важные решения, связанные с воспитанием детей. Да, жизнеспособность – одна из отличительных черт человеческого вида, но нам всегда важно знать, что все идет правильно и закончится хорошо.

Существует множество практических ситуаций, в которых понимание привязанности оказывается крайне необходимым. И то, насколько правильно это понимание, влияет на течение всей жизни, особенно в семьях с детьми.

Повседневные трудности воспитания детей

В период младенчества и первых трех лет жизни проблемы со сном чаще всего так или иначе сопряжены с привязанностью. То же справедливо для истерик, приступов гнева и страха. Ситуация усугубляется, если родитель болеет или пребывает в депрессии, или в случае кардинальных перемен – переезда или рождения еще одного ребенка. В подобных ситуациях родителям и воспитателям полезно знать некоторые понятия теории привязанности.

Уход за ребенком

Когда уход за ребенком осуществляется вне дома, приобретаемый групповой опыт становится важным для дальнейшего развития. При составлении правил для яслей и детских садов необходимо учитывать положения теории привязанности. Например, необходимо регулировать количество детей, за которых отвечает один воспитатель, частоту смены персонала, а также сам способ общения с детьми: все это может как содействовать эмоциональному развитию, так и тормозить его.

Родители, в свою очередь, смогут правильно выбрать детский сад, только если будут осведомлены в вопросах привязанности и будут осознавать, в какой степени приобретенный их детьми опыт определит их последующую жизнь. Мотивированные и сведущие родители – лучший импульс для качественного улучшения деятельности учреждений воспитания детей дошкольного возраста. По данным опроса организации «От нуля до трех»⁴, в США многие родители уверены в том, что для ребенка хорошо иметь несколько разных воспитателей. Не имеющие необходимых знаний родители могут отдать детей в такие учреждения, которые принесут им только вред.

Патронатное воспитание

Тысячи детей на сегодняшний день живут в патронатных семьях, потому что биологические родители не способны полноценно о них заботиться. В такие семьи попадают дети, пережившие жестокое обращение, или дети из нуждающихся семей. Чаще всего их родители – слишком юны, не работают, не имею высшего образования, психически или физически нездоровы, имеют проблемы с алкоголем или наркотиками.

Хотя кажется логичным, что в новых семьях детям должно быть хорошо, они часто страдают от разлуки с биологическими родителями (даже если те с ними плохо обращались) и нуждаются в глубоком понимании и сочувствии. Важным фактором становится возраст, в котором ребенок попадает в патронатную семью. Приемные родители должны уметь работать с реакцией детей на сепарацию, и их следует специально подбирать, исходя из их личных качеств, благодаря которым они смогут создать необходимую эмоциональную атмосферу.

Разработчикам программ патронатного воспитания следует учитывать такие сопряженные с привязанностью факторы, как необходимость присутствия близкого человека, последовательность и непрерывность осуществления опеки. Если патронатные родители меняются слишком часто, то о стабильной эмоциональной поддержке говорить не приходится. Поэтому программы патронатного воспитания должны включать долгосрочное планирование: ребенку должно быть гарантировано длительное пребывание в одной семье, иначе он не получит опыта родного и защищенного дома.

Родственная опека

Для некоторых детей альтернативой патронатного воспитания становится опека со стороны родственников. Если родители не способны обеспечить ребенка нормальным жилищем и необходимой заботой, то его могут отдать ближайшим родственникам, но только с официального разрешения органов опеки и попечительства. Однако все трудности, сопряженные с привязанностью, сохраняются, поскольку родственники только постепенно становятся близкими для ребенка людьми. Далее мы убедимся, что никакая генетическая связь не может заменить опыта семейных отношений, поэтому в случаях с родственной опекой необходимо такое же продуманное планирование, как и с патронатной семьей.

Усыновление

Из всех возможных ситуаций усыновление, пожалуй, больше всего требует знания теории привязанности. При усыновлении от ребенка требуют разорвать изначальные семейные связи и выработать в себе привязанность к новым родителям. Приемные родители хотят не просто позаботиться о ребенке, а создать новую полноценную семью с глубокими эмоциональными связями между всеми ее членами.

Насколько хорошо укрепляются новые связи и какие дальнейшие шаги нужно предпринять – все это напрямую зависит от возраста ребенка на момент усыновления. Мы еще убедимся в том, что при экстраполяции теоретического понятия привязанности на реальные жизненные ситуации всегда приходится учитывать возрастные особенности. Приемные родители должны понимать, как меняются и развиваются со временем эмоциональные связи ребенка и как вести себя с ребенком в самых разных ситуациях. Даже если эти люди хорошо воспитали собственных детей, для взаимодействия с приемными детьми им может понадобиться специальная подготовка.

На практике одним из самых непростых случаев оказывается усыновление иностранного ребенка. Общение может затрудняться из-за чисто языковых различий и полученного ребенком опыта жестокого обращения. Возможно, в прошлом дети из других стран не имели возможности развить свою привязанность, а физические и психические трудности не дают им выстроить эмоциональные связи в настоящем. Приемным родителям, пытающимся решить все эти задачи, четкое понимание привязанности и ее роли в жизни ребенка может оказать большую помощь.

Дети с физическими или умственными ограничениями

У таких детей – независимо от того, воспитываются они родными или приемными родителями, – могут быть большие трудности с выстраиванием эмоциональных связей, с физическим и психическим развитием. Как мы убедимся далее, дети укрепляют эмоциональные связи с родителями, сообщая им о своей заинтересованности в них. Они делают это с помощью звуков, зрительного контакта, физической близости и путем выражения своего удовольствия или неудовольствия. Дети с теми или иными ограничениями иногда не имеют возможности выразить свои чувства так, чтобы родители смогли их понять. Например, если у ребенка проблемы со зрением, то он не сможет устанавливать зрительный контакт, как это делал бы ребенок с нормальным зрением. Родители при этом могут думать, что у него не выработалась с ними эмоциональная связь. Родителям таких детей очень важно знать об особенностях и разных формах привязанности.

Помимо этого, дети с теми или иными ограничениями или серьезными заболеваниями могут проводить много времени в больницах или в восстановительных учреждениях. Знания в области теории привязанности помогут понять их потребности в эти трудные периоды, а также дадут медицинскому персоналу необходимую стратегию их поддержки.

Домашнее насилие и терроризм

В результате пережитого домашнего насилия эмоциональные связи детей могут быть искажены. Матери, находящиеся в постоянном страхе, могут быть не состоянии установить нормальную эмоциональную связь с ребенком. Понимание механизмов привязанности поможет родителям (родным или приемным) и воспитателям понять, как правильно позаботиться о травмированных насилием детях. Это справедливо и для тех, кто работает с детьми, оставшимися без семьи из-за войн и террористических нападений.

Развод и опека

В современном мире разводов и повторных браков случается все больше, а значит, детям все чаще приходится переживать разлуку и необходимость выстраивать новые эмоциональные связи. Применение знаний по теории привязанности может сгладить трудные ситуации. Родителям важно осознавать степень эмоционального влияния такого опыта на детей и учитывать эти переживания при выстраивании плана на дальнейшую жизнь. Эти знания необходимы прокурорам и судьям для понимания важности принимаемых ими решений для эмоциональной жизни детей.

Школа

Конечно, многие читатели уверены в том, что вопросы привязанности и правильного ухода актуальны только на ранних этапах развития ребенка, что в школьном возрасте дети уже не так уязвимы и ранимы. Однако разлука и утрата могут повлиять на учебу, удовольствие от игры и завязывание дружеских отношений, поэтому школьный персонал может применять знания, почерпнутые из теории привязанности, чтобы ослабить влияние развода родителей или других радикальных перемен и тяжелых ситуаций на ребенка. В первую очередь это касается школьников, воспитывающихся в патронатных семьях.

Психотерапия

При лечении как детей, так и взрослых используются те виды психотерапии, в которых делается сильный акцент на процессах привязанности. Возможно, что некоторые эмоциональные проблемы являются прямым следствием трудностей привязанности, возникших в раннем возрасте. Очевидно, что при диагностировании и лечении эмоциональных расстройств должны учитываться основные постулаты теории привязанности, иначе лечение может пойти во вред.

Понять привязанность: как пользоваться этой книгой

В понимании привязанности и эмоционального развития остается еще немало белых пятен, но те знания, что уже накоплены в науке, будут представлены в этой книге. В главе 1 мы собрали основные идеи о привязанности, а также определили несколько важных терминов в рамках обсуждения эмоционального развития. В главе 2 будет дан небольшой исторический обзор с выделением основных этапов формирования современной концепции привязанности. В главе 3 мы рассмотрим один из важнейших шагов в исследовании внутренних рабочих моделей социальных отношений – разработку и применение методов измерения поведения, эмоций и мыслей, связанных с привязанностью. В главе 4 речь пойдет о естественной истории привязанности и тех ее изменениях, которые характерны для разных этапов жизни. В главе 5 мы обсудим последствия пережитого опыта привязанности, доказывая, что разные типы личности формируются в результате переживания разных форм привязанности. В главе 6 будет выдвинуто предположение о том, что отрицательный опыт привязанности может быть причиной психического расстройства. Будет рассмотрена возможность психотерапевтического подхода и использования теории привязанности в психотерапии в целом. В главе 7 мы приведем примеры того, как понятие привязанности неправильно понималось в массовых обсуждениях и во время судебных заседаний. Наконец, в главе 8 мы коснемся тех изменений в социальной жизни, которые могут влиять на переживание привязанности, а также новых направлений в исследованиях, которые позволят по-новому взглянуть на идею привязанности.

За рамками обсуждения

Есть ряд вопросов, напрямую связанных с исследованием привязанности, которые мы просто не сможем обсудить в рамках этой книги. Правильно выбранные методы и структура исследования, статистический анализ – все это, безусловно, способствует пониманию процессов развития, но здесь мы коснемся этих вопросов только пунктирно. Те читатели, которые хотят узнать об этом больше, могут ознакомиться со специальной литературой по теме, например, с работой Кита Становича «Как ясно мыслить в психологии».

Еще один вопрос, которого мы не сможем коснуться в нашей книге, – так называемый «инфантильный детерминизм». Этим широко обсуждаемым сегодня понятием обозначают принципиальную детерминированность всего процесса развития личности и жизни человека пережитым в младенчестве опытом. Не вдаваясь в подробности этих споров, мы просто будем исходить из утверждения, что каждый индивид формируется под влиянием как ранних, так и более поздних переживаний.

В последующих главах – к возможному удивлению многих – совсем немного будет сказано и о развитии мозга. Стало модно связывать все этапы развития ребенка с теми или иными изменениями в структуре и функционировании мозга. При обсуждении как когнитивного, так и эмоционального развития всегда учитывается развитие мозга, а результаты разного рода воздействий окружающей среды на мозг используют в качестве аргумента при обсуждении теоретических вопросов воспитания детей. Мы в нашей книге отказываемся идти по этой исхоженной дороге. Несмотря на то, что в обыденном сознании мозг напрямую связан с развитием личности, в действительности ученые пока не обладают фактами, доказывающими наличие четкой корреляции. Пока нет никаких эмпирических, а значит, и моральных оснований говорить о подобной прямой связи. Большинство имеющихся данных было получено при исследовании животных, и пока неизвестно, можно ли экстраполировать их на развитие человека.

Обсуждая эти вопросы, специалист в области детского развития и социальной политики в сфере образования Джек Шонкофф пишет:

Рассуждения, выходящие за пределы сферы исследований или искажающие имеющиеся данные, наносят большой ущерб авторитету науки и вере в нее на поприще государственного образования и социальной политики. Наиболее очевидный пример – утверждение о том, что у пережившего или видевшего насилие ребенка в мозгу происходят необратимые изменения, в результате которых он всю свою последующую жизнь страдает от эмоциональных нарушений и проявляет неистребимую жестокость и агрессию… Однако эти заявления абсолютно ничем не подтверждаются…⁵

Одно из замечаний Шонкоффа особенно важно при обсуждении привязанности, роли утраты и расставания: «Не существует совершенно никаких данных, благодаря которым можно было бы всего лишь только поставить вопрос о наличии причинно-временных связей между различными реакциями мозга и переживанием негативного опыта, как нет и нейробиологических доказательств обратимости этих гипотетических повреждений». Безусловно, очень заманчивой является идея, что, глядя на развитие мозга, можно узнать все о привязанности. Но автор этой книги от нее отказывается.

Глава 2
Дети, история, война и политика: ранние исследования привязанности

Люди интересовались вопросами эмоционального развития уже с самых ранних периодов истории, особо уделяя внимание любви матерей к своим чадам. В истории о суде царя Соломона, как и в других притчах, любовь матери выведена очень красочно – мать готова даже отказаться от ребенка, зная, что спасет его от мучений и страданий. При этом в подобных историях редко говорится о предпочтениях самого ребенка. Однако это вовсе не означает, что чувства детей наших предков совсем не волновали.

Материнская любовь

Сильнейшая привязанность и бескорыстная забота матерей нередко считались инстинктивной реакцией, биологической чертой, характерной в равной степени для людей и для животных (так, общеизвестно, что найти овцу, которая взялась бы взращивать ягненка-сироту вместо своего умершего отпрыска, практически невозможно). Признавалось, что приемная мать способна развивать с ребенком эмоциональную связь, причем связь взаимную. Ни у кого не вызывало сомнения, что материнская любовь – врожденная, биологически обусловленная реакция, возникающая непосредственно после рождения ребенка. Часто утверждалось, что эмоциональная связь устанавливается в ходе кормления грудью. Да, в нашей культуре вскармливание приемной матерью уже почти не встречается, но в принципе это возможно.

Любовь ребенка

Мысль о важной роли грудного вскармливания для установления эмоциональной связи ассоциируется у нас с кормилицами. В XVIII, XIX и даже начале XX века родители довольно часто обращались к услугам кормилиц – женщин, которые за деньги вскармливали детей грудью. Иногда кормилицы жили в хозяйском доме, а бывало и так, что детей надолго отдавали кормилицам, которые совсем не обязательно жили по соседству. Причинами этих мер были, прежде всего, болезнь или смерть биологической матери. В других случаях к кормилицам обращались женщины, которые не могли оставить работу. Среди прочих причин – новая беременность или желание сохранить фигуру и не обременять себя лишними заботами⁶. При обсуждении плюсов и минусов обращения к кормилицам часто говорилось о потенциальном вреде их молока или возможности заимствования через кормление нежелательных физиологических черт, о влиянии же на отношения ребенка с матерью никто не задумывался.

Ребенок и кормилица

Тот факт, что кормилицы всегда любят порученных им детей, не подлежит сомнению и не вызывает удивления. Некоторые из них надолго оставались в хозяйском доме даже после того, как сам процесс кормления уже был завершен. И многократно наблюдались случаи, когда ребенок испытывал более теплые чувства к кормилице, чем к матери. При этом данное обстоятельство никого не волновало, и после завершения периода кормления грудью расставание ребенка и кормилицы зачастую было неожиданным и резким. На полотнах XIX века мы встречаем изображения детей, которые отворачиваются от матери, находя поддержку в объятиях любимой кормилицы⁷.

Порой даже фиксировались случаи непосредственного влияния на человека резкого расставания с кормилицей. Так, записана история двухлетнего мальчика, которого в 1841 году кормилица возвратила в родительский дом. В течение двух недель, пока она была там с ним, он чувствовал себя прекрасно, но потом ей пришлось уехать…

Ребенок сделался бледным, унылым и угрюмым. Он не отвечал на любовь родителей и отказывался от кушаний, которым еще давеча отдавал предпочтение… Мальчик, очевидно, страдающий от недуга, проводил дни в бездвижной печали, а его взгляд был прикован к той двери, через которую, бывало, проходила его кормилица… Доктор решил, что единственное средство спасти ребенка – возвратить кормилицу как можно скорее⁸.

Средство подействовало. Кормилицу оставили еще на год, а постепенное ее отдаление не отразилось негативно на здоровье ребенка.

Причина любви ребенка к кормилице, лежащая на поверхности, – это факт кормления грудью, то есть выполнение ей своих прямых обязанностей. Однако никто как будто бы не замечал, что кормилицы обычно купали и одевали детей, играли с ними, укладывали их спать, устанавливая эмоциональную связь по всем направлениям. Наш взгляд на вещи не сильно изменился с тех пор: среднестатистический житель США уверен, что кормление грудью благотворно, поскольку становится причиной взаимной любви матери и ребенка. Однако никаких серьезных фактических подтверждений этой идеи не существует.

Любовь ребенка и религия

Большинству родителей в XVIII и XIX веках любовь и привязанность ребенка к матери или кормилице казалась явлением несущественным, хотя и любопытным. Да, мило, безвредно, но важно только в том случае, когда разлука может поставить здоровье ребенка под угрозу. При этом всех родителей того времени заботили чувства другого порядка, прежде всего почитание детьми родителей, что считалось важной частью религиозной жизни. В зависимости от того, к какой конфессии принадлежала семья, такими чувствами были страх, уважение, благоговейный трепет, любовь. Все эти эмоции были желательны, потому что служили одной цели – радостному и безропотному повиновению с самого раннего возраста⁹. Несомненно, и в то время, и теперь родители были рады и довольны, когда дети были послушны, однако дело было не в удобстве для родителей. Повиновение родителям было моделью повиновения Богу, который мог спасти души детей от адских мук. Перед родителями стояла грозная обязанность подготовки детей к спасению, поэтому их собственные чувства к чадам, способные помешать правильному воспитанию, должны были отойти на второй план. Значение имела эмоциональная реакция ребенка, а родительские чувства следовало сдерживать, а не выражать открыто.

Первые теории привязанности

Пока наше обсуждение истории понятия привязанности касалось несложных, бытовых идей, которыми могут оперировать родители и консультирующие врачи. Однако к концу XIX века начали появляться работы, авторы которых разрабатывали научные концепции эмоционального развития человека, включающего, помимо прочего, и привязанность.

Зигмунд Фрейд

Размышления Фрейда на тему привязанности зиждились на идее о том, что на эмоциональное предпочтение ребенка влияет процесс кормления. В дальнейшем понятие получило более широкую и глубокую проработку, однако основой всякой привязанности для Фрейда была любовь, так сказать, по расчету.

Пересказать точку зрения Фрейда на этот вопрос не так просто, как кажется. В ходе долгих и плодотворных лет профессиональной деятельности Фрейд не раз видоизменял свои идеи. Его концепция раннего развития осталась практически нетронутой, однако менялся его взгляд на источники мотивации.

Для того чтобы понять отношение Фрейда к привязанности, необходимо изучить его концепцию личности младенца, разработанную примерно в 1916 году. По мнению Фрейда, новорожденный ребенок действует под влиянием голода и одновременно с этим желания получать удовольствие от процесса сосания. Изначально все интересы младенца нарциссичны и сосредоточены на самом себе. Даже взаимодействуя с грудью, ребенок фокусируется только на собственных ощущениях удовольствия и наслаждения. Матери обычно используют эти моменты погруженности в себя, чтобы подстричь ребенку ногти или почистить ушки. Однако постепенно грудь начинает восприниматься как внешний объект и, следовательно, самостоятельный источник наслаждения. Из простого «приспособления для подачи груди» мать превращается в объект любви. Быть рядом с мамой теперь означает пребывать в блаженстве и безопасности, а любой намек на разлуку становится причиной тревоги.

Для того чтобы увидеть, что кормление грудью и переживание игры и комфорта – независимые явления, нам необходимо обратиться к тем случаям, в которых кормил ребенка один взрослый, а играл и успокаивал его другой. Как во времена Фрейда, так и теперь такая ситуация нетипична. Да, о ребенке могут заботиться несколько взрослых, но каждый из них, будучи «на дежурстве», обычно выполняет весь диапазон функций сразу. Фрейд же привязал грудное вскармливание к эмоциональному предпочтению, потому что смешал в одну кучу социальные и биологические факторы (по той же причине раньше неверно объясняли любовь детей к кормилицам).

Из-за того, что в традиционном обществе кормление и взращивание детей на ранних этапах всегда было делом женщин, в центр эмоциональной жизни ребенка была поставлена именно мать. К тому же Фрейд привлекал в качестве доводов такие биологические влечения, как голод, потому что естественные науки в тот период продвинулись несоизмеримо дальше, чем гуманитарные, и их данные считались максимально надежной доказательной базой.

Йен Сатти

Как последователи, так и оппоненты Фрейда подхватили его идею о прямой связи между эмоциональным предпочтением и кормлением грудью. Однако в современных теориях привязанности она не играет важной роли.

На самом деле идея о том, что кормление является ключевым фактором в установлении эмоциональной связи, была подвергнута критике еще при жизни Фрейда. Так, доктор Йен Сатти утверждал, что первичной потребностью ребенка является материнская любовь, несводимая к голоду и другим биологическим причинам¹⁰. Сатти в большей степени, чем Фрейд, интересовался влиянием социальных и культурных факторов и многообразием переживаний детей одного и того же возраста в разных обществах, однако, как и Фрейд, он мало вдавался в детали формирования у детей эмоциональных предпочтений по отношению к другим людям. Ранняя смерть ученого помешала ему в полной мере развить свои идеи.

Этологи

Если Фрейд и Сатти изучали раннее эмоциональное развитие человека, то другая группа ученых пыталась ответить на те же вопросы, изучая поведение и развития животных. Возглавлял это направление немецкий ученый Конрад Лоренц.

Лоренц работал в рамках научного направления, которое пыталось объяснить поведение в первую очередь наследственными факторами, а не процессами научения. Изучая поведение животных, этологи мало интересовались влиянием на индивида культурных различий. Свою миссию они видели в описании особенностей поведения животных, однако ряд своих принципов они пытались применить и к человеку¹¹.

Заметим, что этология повлияла на современную теорию привязанности не меньше, чем психоанализ Фрейда. Именно поэтому остановимся на основных постулатах этой дисциплины. До начала XX века проводилось множество исследований животных в рамках натуралистического подхода, но этологи разработали теорию с четким набором задач, не ограничивающихся простым наблюдением. Перечислим основные допущения, на которых они строили свою работу:

1. Роль инстинкта в поведении. Сам термин «инстинкт» в их понимании обладал вполне конкретным содержанием, отличавшимся от бытового употребления, когда, говоря «инстинктивно», мы имеем в виду «автоматически» или «непроизвольно». Например: «На дорогу выбежала собака, и я инстинктивно надавил на тормоза». Конечно, инстинктивное поведение в понимании этологов было и автоматическим, и непроизвольным, но, помимо этого, оно было еще и врожденным, а не приобретенным в процессе научения, в отличие, например, от навыка водить машину, которому мы учимся. Понятие инстинкта включало и ряд других допущений.

2. Наследование животными сложных моделей поведения. Этологов не интересовали такие элементарные рефлексы, как моргание. В сферу их изучения входили образцы сложного поведения, например, забота матери-мыши о своем потомстве. Такие модели поведения включали несколько уровней и этапов, отличались продуманностью и гибкостью (так, мышь способна найти мышонка, куда бы он ни убежал, и вернуть его домой).

3. Унаследованное поведение специфично для конкретного вида. Модели поведения развиваются только у тех представителей вида, которым необходимо их усвоить (так, опоссум-самец не носит детеныша в сумке). Определенное поведение характерно только для самцов или только для самок. Также определенные модели поведения привязаны к определенному возрасту и этапу развития.

4. Связь инстинктивного поведения с выживанием вида. Более вероятно участие инстинктов в таких типах поведения, как поглощение пищи и воды, самозащита, спаривание, забота о потомстве, тогда как в обучении новым навыкам и в решении сложных задач участие инстинктов ожидается в меньшей степени. Конечно, с точки зрения вопросов, обсуждаемых в этой книге, наиболее важными аспектами инстинкта являются те, что имеют отношение к привязанности: возможные инстинктивные реакции детей на действия родителей, которые в сочетании с заботливым поведением самих взрослых могут облегчить выживание как малышу, так и всему виду.

5. Этологи предполагали, что инстинктивное поведение всегда направлено вовне и служит для выживания. Те объекты, на которые направлено поведение животного, обычно оказываются и «пусковыми механизмами» для этой модели поведения, выступая в роли требующих реакции стимулов. Если стимул ложен, то нормальное инстинктивное поведение не будет «запущено». Так, больного или недоразвитого детеныша мать не воспринимает как своего и не заботиться о нем, равно как и мать, которая ведет себя как-то необычно, не может запустить инстинктивную реакцию на нее у детеныша.

Следует сказать, что поведение, называемое инстинктивным, совсем не обязательно должно проявляться безукоризненно в любых обстоятельствах. И далеко не всегда инстинктивное поведение приводит к адекватным результатам. Самцы некоторых видов птиц реагируют даже на муляж головы самки. Они подбираются ближе, нужным образом располагаются и спариваются с невидимым телом, «как будто бы оно там есть».

6. Инстинктивному поведению не учатся, но его направленность на объект позволяет животному узнать нечто важное и новое о нем. Охотится и поедает добычу волк инстинктивно, но, раз столкнувшись с дикобразом, он быстро понимает, что это не самый удачный выбор, лучше переключиться на гладкого и нежного зайца. Такая способность узнавать нечто об объектах, на которые направлено инстинктивное поведение, особенно важна для заботящихся о потомстве взрослых особей.

Так, овца быстро запоминает запах своих детенышей, и у прибившегося ягненка-сироты практически нет шансов у нее кормиться. Преданность своему потомству – гарантия его выживания. Схожим образом и сами ягнята, а также телята, жеребята и т. д. быстро научаются следовать за своей матерью, а не за любой самкой своего вида (ведь от них они ничего не получат). Инстинктивное поведение сочетается с индивидуальным научением, направленным на выживание, что позволяет проводить параллели с человеческой привязанностью.

Импринтинг

Этологов особо заинтересовал быстрый тип научения, который они назвали «импринтингом». Он особенно характерен для птенцов – например, утят, чей ранний и более поздний жизненный опыт может изменить объект их инстинктивного поведения.

Так, у утят есть врожденная модель поведения: первые дни после вылупления они следуют за движущимся объектом. В естественной среде таким объектом с большой долей вероятности будет их мать, которая строит гнездо и откладывает яйца в уединенном месте. Если же ситуация меняется, то утенок будет следовать за любым другим движущимся объектом: другой птицей, собакой, кошкой, человеком или даже игрушечным поездом. Инстинктивное поведение «запускается» не конкретным объектом, а движением, которое видит утенок.

Однако уже через несколько дней утята перестают следовать за любым движущимся объектом. Теперь они привязаны к определенному объекту, который видели все эти дни и за которым следовали, будь то их собственная мать, заботящийся о них человек или даже кто-то опасный, например, лиса. Утенок запечатлевает определенный объект, за которым ранее следовал, и только этот или сходный объект может теперь запустить инстинктивную реакцию следования.

Импринтинг, по определению, форма обучения, поскольку в нем присутствует изменение поведения на основе полученного опыта. Однако такое обучение весьма необычно, поскольку оно происходит очень быстро и только в определенный временной период. (Обычный тип обучения может воспроизводиться много раз на протяжении жизни.) Импринтинг отличается и по времени, и по форме усвоения опыта. Если посмотреть с другой стороны, то можно сказать, что импринтинг основывается не только на опыте, но и на взаимодействии между двумя базовыми механизмами развития: опытом и созреванием. Человеческая привязанность также включает и опыт, и созревание.

Критические периоды

Отрезок времени, когда импринтинг наиболее эффективен, называют критическим, или сензитивным периодом. Время – важный параметр в обучении по типу импринтинга, поскольку не раньше и не позже тот же самый опыт не будет иметь таких же важных последствий для развития. Существует временное окно, в которое должны произойти некоторые критически важные процессы. Много критических периодов приходится на ранние этапы развития – запомним эту мысль, поскольку она будет важна для понимания современной теории привязанности.

Если вы когда-либо жили на ферме среди домашних птиц, то вас совсем не удивит тот факт, что утенок следует за любым движущимся объектом. Удивительно же то, что переживание опыта импринтинга во время раннего критического периода оказывает долговременный эффект даже за пределами стадии следования. Так, именно с опытом импринтинга связан выбор «партнера» в период тока (а не только с его «привлекательностью»). Выбор оказывается крайне ригидным, и, если таков был опыт импринтинга, утка может увиваться за другой уткой и за человеком, и за игрушечным поездом. В этом смысле птицеводам нужно быть очень осторожными с едва вылупившимися птенцами. Известно, что они используют специальные марионетки, изображающие птицу соответствующего вида, чтобы впоследствии у их подопечных не было проблем с выстраиванием брачных отношений.

Зарождение теории привязанности и обстановка в мире

К 1930-м годам и теория Фрейда, и этология были повсеместно известны и пользовались популярностью. Появилась возможность слияния двух направлений и создания того подхода к привязанности, который в итоге был выработан много позже – уже в 1950-е годы. Произойти этому ранее помешали известные события.

Мировая обстановка 1930–1940-х годов не способствовала дальнейшему развитию теоретического интереса к ранней эмоциональной жизни. Вмешалась Вторая мировая война. Однако именно из-за боевых действий большие группы детей были вынуждены разлучиться с родителями. Конечно, подобное происходило и раньше, но не было ни намерения, ни возможности документировать реакцию на происходящее. Война же предоставила масштабный материал для исследований, и интерес к проблеме эмоционального развития начал расти.

Еще до начала войны изменения в области общественных отношений и в медицине вызвали интерес к проблеме сепарации. К началу XX века дети и подростки, нуждающиеся в интенсивном уходе, делились на две категории: бедные, которые чаще всего надлежащей помощи не получали и умирали; состоятельные, которым медицинская и хирургическая помощь оказывалась на дому. К 1930-м годам развитие медицины и понимание опасности эпидемий привели к тому, что госпитализировать начали как можно большее число детей, однако родителям их посещать запрещалось, во всяком случае, до изобретения антибиотиков. Таким образом, детям приходилось терпеть не только боль и страх, но и горечь расставания с родителями. Вот как вспоминает операцию по удалению миндалин человек, которому в тот период было три года. Мать привела его в больницу, передала медсестре и пришла за ним – как и было ей велено – только через десять дней. Вернувшись домой, он не разговаривал в течение года.

Сепарация и эвакуация

Отцы уходили на войну, а бессчетное число детей в США, Европе и Азии переживали горечь расставания. Учитывая, что матерям приходилось трудиться в тылу и находились они в состоянии, граничащем с депрессией, ребенок на время терял и второго родителя. Смерть отца на войне на всю жизнь закрепляла утрату и отягощала состояние матери. Конечно, войны происходили на протяжении всей истории человечества, но ни одна из них не может сравниться со Второй мировой по числу детей, потерявших своих родителей.

В США под угрозой вторжения семьи готовились к эвакуации, однако программа эвакуации так и не была запущена. В Британии же ситуация была иная: Лондон и крупные промышленные и судостроительные регионы подвергались жестоким бомбежкам, что приводило к потерям среди женщин и детей. Правительство разработало программу эвакуации младенцев и детей (с матерями и без) в более безопасные сельские районы, где им приходилось жить месяцы, а иногда даже годы в чужих домах. Эвакуация в Британии началась резко и проходила поспешно. Вот как описал эти события очевидец: «За несколько дней почти три четверти миллиона детей были отлучены от родителей… История провела психологический эксперимент, не имеющий равных ни по масштабам, ни и по жестокости»¹².

Наблюдения за эвакуированными детьми дали противоречивые результаты. Основной проблемой длительного разлучения детей с домом и семьей стало недержание мочи. Конечно, анализировать результаты этого ужасного естественного эксперимента сколько-нибудь систематично было почти невозможно ввиду суматошных условий его протекания. Просто невозможно было уследить за всеми этими детьми в противогазах со свидетельствами о рождении в руках, наполнившими бессчетные поезда. И, конечно, большинство исследователей того времени попросту не знали, на что конкретно в поведении ребенка нужно обращать внимание.

Однако некоторые важные наблюдения того времени все же сохранились. Анна Фрейд, оказавшаяся в Британии вместе с отцом прямо накануне войны, собирала вместе с Дороти Берлингем материал, работа над которым вылилась в публикацию книги «Война и дети»¹³. В этой работе особое внимание уделялось механизмам защиты, с помощью которых дети справлялись с сильнейшей тревогой, вызванной необходимостью надолго расстаться с домом и семьей. Так, наиболее известным примером из их работы является случай Билли, трехлетнего мальчика, оказавшегося в эвакуации без матери. Сначала он боролся с тревогой, постоянно повторяя, что мама за ним приедет, наденет на него пальто и шапочку, и т. д. Когда не желающие этому ребенку зла воспитатели заметили, что, может быть, ему не надо постоянно повторять одно и то же, он начал кивать головой в похожей на тик манере.

Анне Фрейд удалось создать целую летопись того периода, запечатлеть страх перед визгом сирен и противогазами, но главное – ужас перед необходимостью расстаться со всем привычным и знакомым. Вот отрывок из описания одного случая:

Джиму пришлось расстаться с любящей матерью, когда ему было всего 17 месяцев… У него установилась привязанность к двум молодым воспитательницам, которые поочередно ухаживали за ним. Хотя в целом он был компанейским, активным ребенком, в присутствии любимой воспитательницы его поведение становилось невыносимым. Он не отпускал ее ни на секунду, постоянно требуя чего-то неопределенного. Часто его можно было видеть лежащим на полу в слезах и в отчаянии. Однако стоило любимой воспитательнице уйти, Джим снова становился тихим и равнодушным¹⁴.

Расставание: операция «Киндертранспорт»

Эвакуация британских детей дала богатый материал для изучения влияния сепарации на эмоциональное развитие, однако европейские дети страдали от войны не в меньшей степени. Одна из хорошо описанных групп была собрана из еврейских детей, которых прямо перед началом войны переправили из Германии в Британию. Британские иммиграционные власти пошли на этот шаг после масштабной расправы над евреями, произошедшей в Германии в ноябре 1938 года. Две тысячи детей в возрасте до семнадцати лет были перевезены в Британию на поездах «Киндертранспорт», а затем через Ла-Манш на паромах. Уже в сентябре 1939 года разразилась Вторая мировая война.

Наблюдения Анны Фрейд и Дороти Берлингем показали, как справлялись с этой внезапной, ужасающей, часто длительной разлукой самые младшие дети. Во многих случаях они отказывались получать помощь из рук незнакомых людей, но активно заботились друг о друге.

Джон Боулби

Во время и после войны новую трактовку эмоционального развития предложил один из признанных авторитетов в этой области – Джон Боулби¹⁵. «Теория привязанности» и «теория привязанности Боулби» – это почти синонимы, хотя, как мы покажем в главе 8, начинает создаваться новая теория привязанности, отличающаяся от идей Боулби.

Теория привязанности Джона Боулби основывалась на необычных для своего времени идеях, хотя и не была абсолютна нова. Он утверждал, что эмоциональная привязанность младенцев и маленьких детей к родителям и воспитывающим их взрослым зиждется на социальном взаимодействии, а не на физическом удовольствии. К тому же он считал привязанность особой формой биологической адаптации, выработанной в ходе эволюции. График развития эмоций и поведения привязанности, по Боулби, был определен самой природой, а не механизмами обучения. Важным – и с современной точки зрения наиболее спорным – утверждением Боулби была идея принципиальной опосредованности ранним опытом привязанности последующего развития личности. Особенно его интересовали вопросы взаимосвязи привязанности с развитием психических болезней и преступным поведением. Будучи одним из корифеев изучения раннего развития, Боулби настойчиво продвигал свои идеи, а мир, только что переживший войну и разлучение тысяч детей со своими семьями, был готов слушать. Именно в период наибольшего влияния идей Боулби возникли явления, которые мы опишем ниже.

Плановая сепарация: опыт кибуцев

Изучение эмоциональной привязанности в XX веке было напрямую связано с начавшимся еще в XIX веке движением за социальные перемены. В основу кибуца была положена идея о том, что слишком близкие семейные связи негативно отражаются на независимости личности. Случаи воспитания детей в кибуцах продолжают оставаться ценным материалом для изучения социализации и эмоционального развития.

Кибуц (само слово переводится просто как «группа») – это особая форма коммуны. Первые кибуцы были созданы еврейскими иммигрантами в Палестине задолго до образования государства Израиль. В кибуцах пытаются создать утопию равенства труда, потребления и общности имущества. Эта философия включает и равенство полов¹⁶. На заре создания кибуцев они были исключительно сельскохозяйственными коммунами – фрукты и овощи выращивали для собственного потребления и продажи. Однако, занимаясь исключительно полевыми работами, было непросто поддерживать равенство между мужчинами и женщинами.

Подобно членам любой другой социальной группы, «кибуц-ники» не составляют единого индивидуального типа, и жители более чем двухсот коммун очень сильно отличаются друг от друга. Однако первых коммун было совсем немного, все их члены имели единое мировоззрение, особенно в вопросах функционирования семьи и воспитания детей. В обществах, где пытаются установить половое равенство, этот вопрос всегда оказывается наиболее сложным.

Социальные ценности членов первых кибуцев во многом были реакцией на строгие правила семейной жизни, принятые в узких еврейских общинах, исторически сформировавшихся в сельских регионах европейских стран. Такие поселения (преимущественно в Восточной Европе) назывались штетлами. Жизнь в штетле была трудна и опасна, ведь ее членам зачастую было запрещено владеть землей, а соседи неевреи постоянно угрожали расправой. Для евреев, живущих в городах, эта проблема тоже стояла, но не так остро. Так, в семье формировались очень тесные эмоциональные связи с характерной амбивалентностью, с помощью которых члены семьи могли сплотиться и противостоять опасностям внешнего мира. Бедность и традиционные иудейские ценности не открывали широких перспектив перед женщинами и не позволяли им сконцентрироваться на эмоциональных отношениях с детьми.

Члены первых кибуцев поставили цель – уничтожить всякие следы подобного образа жизни и создать условия для развития индивидуума. Традиционные семейные отношения воспринимались не как поддерживающие, а исключительно как ограничивающие и удушающие. Сильные эмоциональные связи между родителями и детьми были признаны источником слабости и зависимости, а не ценимой иммигрантами независимости.

В желании навсегда забыть удушающую атмосферу штетла основатели первых кибуцев предложили отказаться от брака и детей. Согласно их плану эгалитарной, коллективной жизни, отношение индивида с группой важнее межличностных связей. Однако они тоже были людьми, и через некоторое время дети все-таки появились.

Один из членов первого кибуца Йозеф Барац вспоминал: «Наши женщины не понимали, как ухаживать за детьми»¹⁷. В группе Бараца в итоге решили выбрать одну женщину, которая будет ухаживать за всеми детьми. Остальные женщины продолжали заниматься сельскохозяйственными работами.

Вскоре во всех кибуцах появились специальные «дома для детей», в которых дети жили и спали все вместе. Мать могла кормить младенца грудью только первые несколько месяцев, после этого ее визиты к ребенку строго регламентировались. Таким образом, ничто не должно было отвлекать женщин от повседневной работы. Детьми же занимались специальные воспитательницы. Как только период кормления грудью заканчивался, ребенок становился «сыном полка» и не должен был выделять родителей среди остальных членов кибуца.

Жизнь в «домах для детей» сильно отличалась от традиционной модели воспитания. Конечно, родители не могли не испытывать особых чувств к своим чадам, однако социальное давление пресекало любые выражения этих чувств, ведь это означало бы, что семейные связи взяли вверх над групповыми. Вся энергия родителей должна была подчиняться требованиям коллектива.

Воспитатели выполняли свои обязанности, но старались избегать установления тесных эмоциональных связей с детьми. Они работали посменно, а также менялись, работая поочередно с разными возрастными группами детей. Наибольшую трудность представлял уход за детьми по ночам, потому что воспитатели работали только в дневную смену. В некоторых кибуцах пытались внедрить правило, чтобы каждый взрослый по очереди ночевал вместе с малышами, но далеко не всякий был способен справиться с кричащим младенцем. Кто-то по ночам спал, несмотря на плач, кто-то претворялся спящим, поэтому большинство детей не получали ночью необходимой заботы и утешения.

Результатом взращивания детей в кибуцах стало то, что единственным постоянным источником социального взаимодействия для детей были другие дети. Взрослые приходили и уходили, сменяя друг друга на дежурстве, то появлялись, то исчезали. Зато соседи по кроватке оставались одни и те же в течение многих лет, поскольку дети из одной возрастной группы переезжали из одного дома в другой все вместе.

Для воспитанных в кибуцах детей кормление и забота были оторваны от предсказуемых и знакомых социальных и эмоциональных контактов. Один ребенок не мог успокоить другого, но знакомое лицо рядом придавало уверенности и создавало ощущение стабильности. Дети были утешением и поддержкой друг для друга. Вот как это описывает Бруно Беттельхайм:

По ночам маленькие дети могли рассчитывать только на поддержку со стороны друг друга, поскольку дежурный взрослый был всего один и мог не сразу услышать плач или зов о помощи… Даже если этот человек в конце концов приходил, он все равно был незнакомым, чужим и вряд ли был способен по-настоящему утешить ребенка. Часто, когда дежурный приходил, он обнаруживал, что другие дети уже успокоили кричащего малыша¹⁸.

Недавние события и их вклад в понимании привязанности

Эвакуация тысяч детей во время Второй мировой войны, к сожалению, не стала последним масштабным психологическим экспериментом, предоставившим нам данные о реакции детей на разлуку и утрату. Совсем недавно из-за разного рода геополитических событий множество детей были вывезены из своих стран, предоставив исследователям горькую возможность снова изучать проблемы раннего эмоционального развития.

Причины усыновления иностранных детей

В связи с социальными переменами, произошедшими в США, Канаде и Европе в 1980–1990-х годах, усыновление маленьких детей стало сопряжено с новыми трудностями. К тому же пары начали испытывать трудности с зачатием. В обществе стали терпимо относиться к рождению детей вне брака. Все большее число девушек решались на то, чтобы воспитывать даже незапланированного ребенка. В доме и семье нуждались дети старшего возраста, в то время как будущие приемные родители предпочитали брать новорожденных (и их можно понять: маленькие дети – маленькие проблемы!). Играли свою роль и расовые предрассудки. Так, европейские семьи обычно не брали негроидных и монголоидных детей, да и сами социальные работники старались подбирать ребенку семью в соответствии с его цветом кожи.

Усыновление детей из индустриальных стран всегда было сопряжено с юридическими сложностями. Так, был необходим либо официальный отказ биологических родителей от ребенка, либо судебное решение о лишении родительских прав. В любой момент родители могли пересмотреть свое решение и пожелать увидеть ребенка.

В подобных обстоятельствах усыновление иностранных детей было выходом. Детей было много, цвет кожи зачастую совпадал, а биологические родители потревожить не могли. К тому же приемные родители чувствовали, что спасают детей от прозябания в варварских условиях.

В 1980-е годы в ходу были весьма спорные методы иностранного усыновления: детей похищали, родителей подкупали. Однако случаев усыновления иностранных детей становилось все больше, и процесс вскоре вошел в законное и приемлемое с нравственной точки зрения русло.

Приемные дети из Румынии

Под властью диктатора Николае Чаушеску в маленькой и бедной Румынии огромное количество детей влачили жалкое существование в воспитательных учреждениях. С 1965 по 1989 год Чаушеску и его партия пытались за счет жестких социальных норм искусственно удвоить население страны в целях увеличения объемов дешевой рабочей силы. Женщинам не разрешалось делать аборты или как-то иначе контролировать деторождение, пока они не родили четырех-пятерых детей.

Население при этом было бедным, и многим семьям было не по силам воспитывать всех своих детей. Было создано большое число приютов, в которые таких детей «сдавали на попечение государства». Такая практика вскоре стала повсеместной и приемлемой с точки зрения общественной морали. Большинство детей в приютах были либо румынами, либо цыганами. Первыми кандидатами на помещение в приют были дети с врожденными дефектами, например, с алкогольным синдромом плода.

Условия в приютах были ужасные. Детей буквально привязывали к кроваткам и кормили из бутылочки, несмотря на возраст. Игрушек и свободного пространства почти не было, как и внимания и заботы со стороны взрослых. Медицинский уход был минимальным, ни о каком дополнительном уходе нуждающимся в нем детям говорить не приходилось. Частыми были случаи недоедания, как и деформации черепа (из-за слишком длительного пребывания в одном положении). У детей с не-долеченными ушными инфекциями были проблемы со слухом. Нет сомнений и в том, что младшие дети подвергались сексуальным домогательствам со стороны воспитателей и старших детей. Многие были ВИЧ-инфицированы. Нечеловеческие условия вкупе с плохим состоянием здоровья серьезно сказывались на развитии детей, которые начинали ходить и говорить намного позже обычного срока.

В 1989 году на момент окончания правления режима Чаушеску в приютах Румынии содержалось более ста пятидесяти тысяч детей. К сожалению, практика отдавать «лишних» детей в приюты не прекратилась и после падения диктатуры.

Однако уже в 1990-е годы румынских детей начали усыновлять европейские семьи. Усыновления прекратились в 2004 году, когда власти Румынии ввели серьезные ограничения.

Сироты из России и других восточноевропейских стран

Несмотря на то, что случай Румынии был самым масштабным и привлек наибольшее внимание, особенно из-за произошедших в стране резких перемен, в других странах Восточной Европы проблема сирот и приютов тоже стояла достаточно остро. В этих странах родителей детей с физическими недостатками официально поощряли на то, чтобы помещать их в специальные учреждения и разрешать их усыновление. Так же поступали и с детьми из бедных семей, которые не способны были обеспечить им минимальные условия для развития. Семьи из Европы и США всегда принимали этих детей, однако недавний скандал с умершими русскими детьми, усыновленными американскими родителями, возможно, станет поводом для более жесткой правовой регуляции этих процессов.

Усыновленные дети из Китая

В 1979 году в Китае была принята так называемая «политика одного ребенка», целью которой было приведение к равновесию численности населения и объемов производства пищевых продуктов, а также борьба с бедностью. Политика противоречила как традиционным китайским семейным ценностям, так и предшествующей политике коммунистов, поэтому для вступления законов в силу потребовалось время. Среди населения недовольство существует до сих пор, однако материальное поощрение за одного ребенка в семье и серьезные взыскания за каждого последующего ребенка оказались эффективны.

Согласно политике «одна семья – один ребенок» предусматривались более поздние браки и здоровые дети. Родители, нарушившие указ, могли не регистрировать ребенка, но тогда у него были трудности с получением образования. Однако политика одного ребенка изначально была запланирована как временная мера, распространяющаяся только на одно поколение, поэтому в будущем ситуация в Китае должна измениться.

Заметим, что на императив иметь только одного ребенка наложилось традиционное желание китайской семьи иметь сына как продолжателя рода. Поэтому новорожденных девочек часто стали отдавать на удочерение. Эта практика перекликается с древней китайской традицией, в соответствии с которой акушеркам могли дать указание убить новорожденную девочку, чтобы жена поскорее забеременела вновь и принесла супругу долгожданного наследника.

В одном исследовании были проанализированы случаи брошенных китайских детей: большинство из них были здоровые девочки, а немногочисленные мальчики были больны или имели физические недостатки¹⁹. По большей части дети были оставлены в первые полгода жизни в тех местах, где их, скорее всего, найдут, или в больницах.

Усыновление китайских детей западными семьями началось в 1994 году и постепенно увеличивалось в масштабах. Девочки обычно растут послушные, тихие и ласковые, к тому же на Западе китайцев считают умными и покладистыми. Другим аргументом в пользу усыновления всегда был ранний возраст малышей.

Гаагская конвенция

Рост числа усыновлений иностранных детей в начале 1990-х годов привел к подписанию в мае 1993 года Гаагской Конвенции о защите детей и сотрудничестве в отношении иностранного усыновления. Конвенция предназначена для защиты детей от торговли и незаконного усыновления, а также регламентирует права приемных детей и родителей.

В США действие Конвенции обеспечивается принятым в 2000 году Законом об усыновлении, в котором сформулированы все необходимые правила и критерии. Главным органом, ответственным за вопросы международного усыновления, является Государственный департамент США. Помимо контроля за процессами международного усыновления, власти также обязаны вести его точный учет.

Исследования развития детей после их усыновления в другой стране

Со времен подписания Гаагской конвенции все случаи международных усыновлений четко фиксируются и документируются, формируя тем самым материал для исследования динамики развития усыновленных иностранных детей. Приемные родители и агентства также ведут записи, но что касается более ранних случаев иностранного усыновления, то информация о них не всегда заслуживает доверия.

Конечно, результаты того ужасающего своими масштабами психологического эксперимента, который провела история, могут быть с умом использованы нынешними и будущими приемными семьями, а также специалистами, изучающими привязанность, сепарацию и утрату. Когда число приемных румынских детей увеличилось, был дан старт крупному исследовательскому проекту, проводить который взялась специальная «Группа изучения английских и румынских приемных детей»²⁰. Одной из целей исследования был анализ подобного опыта сепарации, который, если следовать выводам из работ Боулби, должен был приводить к ужасным последствиям.

Проводить это исследование было крайне сложно. Исходя из этических и практических соображений, нельзя было использовать экспериментальные процедуры (контрольные группы, рандомизация) для изучения возрастных проблем у детей из румынских приютов. Был избран альтернативный, квазиэкспериментальный метод исследования, который включал столько разнородных переменных, что трудно, во-первых, понять, где причина, а где следствие, во-вторых, определить, что повлияло на состояние ребенка – опыт жизни в приюте, опыт ранней покинутости или и то, и другое. В рамках этого исследования было поставлено множество вопросов, были изучены как непосредственный опыт жизни в приюте, так и способность детей к восстановлению после помещения их в приемные семьи. В результате был получен большой объем данных, требующих сложной обработки.

Одним из неизбежных недостатков подобного рода исследований является фактор спонтанности возрастных изменений. Несмотря на самые ужасные условия, выжившие дети продолжают развиваться, хотя и не по нормальной траектории и не в нормальном темпе. Те или иные изменения у усыновленных детей будут связаны непосредственно с взрослением, при этом свое влияние будут оказывать и особенности воспитания в конкретной приемной семье. Преодоление всех последствий пагубного опыта часто напрямую зависит от жизнеспособности ребенка, то есть его естественной индивидуальной способности возвращаться на нормальный путь развития. Этот фактор необходимо принимать во внимание всем, кто собирается проводить похожие исследования.

У масштабного исследования румынских детей были и другие недостатки. Так, почти невозможно было определить, в каких условиях жил каждый ребенок до помещения его в приют. Бедность, ненадлежащее питание, материнские депрессии, алкоголизм или наркотическая зависимость родителей, трудные роды, генетические особенности – все это могло повысить уязвимость ребенка перед лицом негативного опыта и повлиять на его способность принимать заботу приемных родителей. Да, условия приютов были одинаково чудовищны для всех, но ведь учитывать надо и индивидуальный опыт. Так, например, длительность пребывания в приюте, на наш взгляд, является одним из ключевых факторов. С другой стороны, более отзывчивыми, скорее всего, были те дети, которым повезло с «товарищами по несчастью» и которые смогли установить нормальные отношения с ребятами постарше (таким образом вводится дополнительный параметр индивидуальных особенностей детей, окружавших исследуемого ребенка).

Итак, результаты, полученные «Группой изучения английских и румынских приемных детей», совсем непросто интерпретировать. Некоторые дети после нескольких лет жизни в приемной семье почти полностью оправились от полученной травмы. Другие подтянули физическое здоровье, но продолжали отставать в эмоциональном и когнитивном развитии. Было доказано, что опыт сепарации – лишь один из множества факторов и что не менее важную роль играет качество дальнейшего воспитания в приемной семье²¹.

Можно ли отнести все вышесказанное к приемным детям, воспитываемым в США, и к приемным детям из стран Восточной Европы? Будем честны и признаемся, что полученные «Группой изучения английских и румынских приемных детей» данные еще в должной мере не проанализированы в рамках теории привязанности. Возможно, эти результаты применимы только в похожих случаях, когда ребенок подвергается действию сразу многих факторов риска, но не наоборот. Однако сегодня в США большинство детей не переживает опыта сепарации, поскольку забрать ребенка из семьи можно лишь в случае серьезных семейных проблем и трагических случаев, и выводы, сделанные «Группой изучения английских и румынских приемных детей», можно применять к любым детям, живущим в патронатной или приемной семье, а также и к тем детям, которые были спасены из ужасных условий казенного учреждения.

Заключение

Понимание природы привязанности постепенно росло в течение столетий, однако теория и конкретные исследования начали активно развиваться только в XX и XXI веках. Ранние психоаналитические работы были посвящены исключительно отношениям матери и ребенка, причем акцент делался на физиологических потребностях последнего. Авторы последующих теорий предположили, что социальные потребности и модели поведения не являются реакцией на голод и дискомфорт, а присущи человеку от рождения. Данные, полученные в результате изучения множества детей во время Второй мировой войны, доказывают, что переживания привязанности и разлуки играют важнейшую роль в эмоциональном развитии. На этих и более поздних выкладках построил свою теорию Джон Боулби. В 1990-е годы появились новые данные, полученные в ходе изучения больших групп детей, которые были усыновлены из других стран. Характерной особенностью этих детей был опыт нахождения в условиях воспитательных учреждений. Благодаря этому исследованию было показано, что сама по себе сепарация не играет столь важной роли в эмоциональном развитии, как думал Боулби, и теории привязанности должны каким-то образом учесть данные этого исследования.

Глава 3
Развитие теории привязанности: идеи и исследования

Вторая мировая война закончилась, и интеллектуалы, посвятившие годы проблемам военного времени, теперь смогли отвлечься и подумать о других вопросах, например, о привязанности. Нацизм на время подавил всякую свободную мысль в Германии, и центром психоаналитических изысканий стала Великобритания. Из Нидерландов туда иммигрировали и основатели этологии Николас Тинберген и Конрад Лоренц, получившие Нобелевскую премию в области медицины. Таким образом, в послевоенной Британии идеи психоанализа и этологии сильно сблизились, тем более что история предоставила общий материал – наблюдения за детьми, пережившими опыт сепарации.

Факторы, повлиявшие на развитие теории привязанности

Мечтая об улучшении мира, многие послевоенные мыслители задались вопросом, как можно улучшить условия развития детей. Однако для этих целей требовалось больше данных об особенностях социального и эмоционального развития. Необходимо было как можно более подробно изучить эмоциональную жизнь детей в раннем возрасте, и исследователи сосредоточили внимание на ее различных аспектах. Так, например, в 1945 году вышла статья Рене Шпица, в которой он описал такое явление, как «госпитализм» у детей, проведших долгое время в медицинских учреждениях и не получивших там должного внимания и общего ухода. Их развитие было замедленным, здоровье слабым, к тому же Шпиц заметил, что они специфическим образом реагируют на незнакомых людей. В отличие от детей, выросших в семье, у этих детей «нормальное поведение было замещено самыми разными реакциями – от чрезмерного дружелюбия к любому человеческому существу до недифференцированной тревожности, выражающейся в душераздирающих криках, которые могли продолжаться бесконечно»²². Конечно, тут было о чем задуматься, но само исследование было лишь одним шажком на пути к формированию состоятельной теории привязанности.

Однако даже новые исследования базировались на идее, которую на тот момент разделяли специалисты почти во всех областях знаний. Незадолго до войны в науке возник новый подход к процедуре исследования. В форме так называемого «операционализма» этот взгляд проник и в теорию привязанности. Операционализм – это уверенность в том, что научное знание может быть полноценно описано только на языке измерений. Другими словами, если я хочу поделиться своими наблюдениями, то должен изложить их на языке операций, или измерений. Только те наблюдатели, которые используют одни и те же операции, могут быть уверены, что видят одни и те же свойства объекта, и могут сравнивать свои наблюдения. Если те, кто наблюдает за поведением привязанности маленьких мальчиков и маленьких девочек, используют разные операции и разные определения, то скорее всего они сообщат, что обнаружили половые различия, хотя на самом деле эти дети могут быть очень похожи, если подойти к ним с одним и тем же измерительным инструментом. Гуманитарные науки очень нуждаются в рабочих определениях, и именно с такой потребностью столкнулись первопроходцы теории привязанности, пытаясь понять, демонстрирует ли ребенок привязанность или нет.

После того как теория привязанности была сформулирована, понадобилось проверить ее еще одним важным для операционализма инструментом – посмотреть, поддается ли она фальсификации. Звучит так, как будто бы исследователей проверяют на предмет жульничества, однако на самом деле фальсифицируемость является общепризнанным критерием чистоты научного знания. Если исследователь намеренно отбрасывает все данные, которые не поддерживают его гипотезу, то он нарушает принцип фальсифицируемости. Зачастую такое происходит, например, в исследованиях в области парапсихологии.

Держа в уме критерий фальсифицируемости, исследователь будет всегда открыт для преобразования своей теории в соответствии с систематическими эмпирическими данными. Те же теории, которые эмпирическими данными не подтверждаются, должны быть изменены, и зачастую именно так современные исследователи привязанности и работают с теориями раннего эмоционального развития.

Два мыслителя

Фундамент современной теории привязанности был заложен двумя учеными: Джоном Боулби и Мэри Эйнсворт. Оба они очень своеобразно подходили и к клинической практике, и к исследованиям. Оба считали, что для изучения развития ребенка нужны максимально точные наблюдения, предвосхитив мантру специалиста по возрастной психологии Сэлли Провенс: «Не надо ничего делать. Просто будь там и наблюдай». Жизнь и деятельность Боулби и Эйнсворт прекрасно описаны Джереми Холмсом и Инге Бретертон²³; приведенные ниже биографические наброски построены с опорой на эти работы.

Джон Боулби: клиницист и теоретик

Британский клиницист Джон Боулби (1907–1990) привнес в исследования привязанности много новых идей и наработок. Ему удавалось сочетать высоколобую мудрость ученого-затворника с характерным для любого практикующего специалиста интересом к повседневным, животрепещущим проблемам. Вопросы детского развития впервые привлекли его внимание, когда он на общественных началах работал с детьми, имеющими трудности с социальной адаптацией. Он особенно сблизился с двумя из них: один был крайне отчужден и замкнут, второй же ни на шаг не отходил от Боулби. Эти дети стали для Боулби первыми примерами того, что позднее он описал как два типа нарушений привязанности.

Боулби начинал как детский психиатр, а позднее стал принимать участие в деятельности Британского психоаналитического института. Именно тому историческому периоду суждено было стать переломным для психоаналитической мысли, касающейся раннего развития. Хотя сам Зигмунд Фрейд относительно мало интересовался эмоциональными событиями на протяжении первых месяцев жизни, психоанализ стал единственным направлением, в котором внимание хотя бы как-то заострялось на раннем развитии. В итоге в стенах Британского психоаналитического института родилась знаменитая теория объектных отношений, объясняющая принципы выстраивания отношений с другими людьми в первые годы жизни, а также подчеркивающая негативное влияние сепарации и утраты.

Лидером британских психоаналитиков была Мелани Кляйн²⁴, которая первой указала на возможность непосредственного психоаналитического лечения маленьких детей (Фрейд лечил детей опосредованно, через родителей). Кляйн была одним из первых супервизоров Боулби, однако по ряду важных вопросов они в конце концов разошлись. Возможно, именно желание доказать бывшей наставнице свою правоту подтолкнуло Боулби к его многочисленным исследованиям.

Мелани Кляйн утверждала, что источником эмоциональных проблем ребенка является внутренний конфликт между любовью и ненавистью. Она считала, что для психического здоровья ребенка жизнь внутри его фантазий гораздо важнее и существеннее, чем реально происходящие в семье события. Боулби с этим был не согласен и для отстаивания своей позиции в исследованиях использовал ситуации из реальной жизни, например, взаимодействие детей с социальными работниками в Лондонской психопедиатрической клинике²⁵.

В военные годы Боулби начал изучение влияния опыта, пережитого в реальной жизни, на эмоциональное развитие детей. Он изучил случаи сорока четырех детей-преступников, находившихся в Лондонской психопедиатрической клинике²⁶. Коллеги назвали это исследование «Али-Боулби и сорок разбойников». Боулби показал, что все эти мальчики пережили тяжелый опыт сепарации с матерью и были лишены материнской заботы.

Чтобы связать свои идеи с клинической практикой, после войны Боулби устроился в Тэвистокскую клинику в Лондоне, где вскоре возглавил детское отделение. Он переименовал его в Отделение детей и родителей, поскольку в работе с детьми использовал в качестве материала детский опыт их родителей. Продолжая исследовательскую и клиническую работу с акцентом на семейных отношениях, Боулби сформулировал ряд идей об эмоциональном развитии. То, что изначально было общим взглядом на проблему, постепенно превратилось в теорию привязанности.

Заснятые на пленку дети, страдающие от расставания с родителями, стали тем материалом, опираясь на который Боулби получал наглядные доказательства того, что для эмоциональной жизни маленького ребенка очень важно присутствие заботящегося о нем человека. Джеймс Робертсон сделал несколько фильмов – «Двухлетний малыш идет в больницу» и «Девять дней в детском стационаре»²⁷, в которых очень ярко показаны замешательство и тоска ребенка из-за расставания с матерью и его неспособность радоваться сразу же после воссоединения с ней.

На теоретический подход Боулби заметно повлияли и исследования на животных. Так, Гарри Харлоу из Университета Висконсина изучал макак-резусов: он пытался определить, как макаки-мамы заботятся о своих детенышах и почему, подобно людям, они иногда игнорируют и обижают их. Исследование Харлоу было сфокусировано на раннем опыте взаимодействия детенышей с теми, кто о них заботился. Например, были созданы суррогатные матери в виде проволочного муляжа в натуральную величину; одна такая «мать» держала бутылочку для кормления, а другая имела мягкую подушку, чтобы детеныш мог на нее облокотиться. Харлоу показал, что хотя младенцы-макаки могли выжить в подобных условиях, но полученный ранний опыт накладывал большой отпечаток на их последующее поведение²⁸. Так, ухудшалась способность к ухаживанию и спариванию, а родившие детенышей самки потом плохо о них заботились. Исследования Харлоу подтверждали идею Боулби о том, что ранний опыт взаимодействия с заботящимся существом может предопределить хорошее или плохое социальное и эмоциональное развитие.

Когда Боулби познакомился с трудами этологов, этот новый подход к исследованию животных подтолкнул его к некоторым важным идеям относительно привязанности. Базовое для этологии понятие импринтинга – быстрое установление связи между детенышем и взрослой особью – показалось важным для Боулби по нескольким причинам. Импринтинг включал такой вид социальной связи, который можно сопоставить с эмоциональными узами человеческих детей и их родителей. Он не был связан с кормлением, демонстрируя, что социальные взаимосвязи могут иметь свою собственную независимую мотивацию. Он возникал очень быстро в тот самый ранний период, который в первую очередь и интересовал Боулби. Импринтинг оставлял заметный след на последующей социальной и эмоциональной жизни особи, что, по мысли Боулби, было справедливо и для отпрысков человеческого вида.

Большинство теорий развиваются постепенно, но наступает момент, когда они приобретают целостность и предстают перед миром в почти завершенном виде. Теория привязанности Боулби достигла этой стадии в конце 1950-х годов, когда в свет вышло несколько важных работ²⁹, в которых были собраны все идеи Боулби о причинах эмоциональной привязанности детей к матерям и няням, о типах поведения, которое указывает на привязанность, и о последствиях расставания с объектом привязанности. И хотя последователи Боулби потом развивали все эти идеи, именно эти работы заложили фундамент современной теории привязанности.

Основы теории Боулби

Всякая теория – это каркас из идей, который объединяет наблюдаемые события и помогает объяснить причины этих событий. На основе теорий мы выдвигаем гипотезы о мире и делаем предсказания. Если же гипотезы не подтверждаются опытом, то теорию необходимо модифицировать. Как мы уже говорили ранее, хорошая теория должна быть фальсифицируемой. Мы должны ясно видеть момент, когда наблюдения начинают противоречить прогнозам.

Теория привязанности Боулби соответствует этому критерию. Она объединяет такие наблюдаемые события, как социальный опыт, сепарация и последующее поведение; она позволяет делать прогнозы; она позволяет судить, в каком случае прогноз противоречит эмпирическим данным. При этом мы не хотим сказать, что проверка теории – это так просто. Исследования детей и взрослых таят в себе множество ловушек и подводных камней. Изучая привязанность, экспериментатор не имеет возможности целиком и полностью выстраивать исследование так, как ему бы хотелось.

На кого похожи человеческие существа? Возможно, теорию Боулби будет проще понять, если мы сначала обозначим несколько базовых допущений о природе человека. Первое важное допущение состоит в том, что люди и некоторые животные имеют целый ряд общих мотивов и типов поведения. Хотя этологи говорят о том, что некоторые характеристики специфичны для определенного вида, другие характеристики являются общими для представителей разных видов. У более тесно связанных групп, таких как люди и обезьяны, можно ожидать большего сходства в мотивациях и типах поведения, чем, скажем, у людей и рыб. Поэтому данные о жизни животных могут быть полезны и для изучения человека.

Второе допущение касается того, что мотивация и поведение людей могут управляться как врожденными, так и приобретенными механизмами, и при этом их проявление всегда опосредовано эволюционными факторами. Такие типы поведения и мотивации вырабатывались в древние времена в целях адаптации к среде и выживания вида. Человеческие младенцы довольно беспомощны по сравнению с другими видами, поэтому те факторы, которые способствуют их выживанию в ранние годы, должны были быть выделены путем естественного отбора. И эти факторы все еще присутствуют в жизни современного человека, несмотря на то, что развитие технологий и усложнение социальной организации снизили их значимость для выживания. К примеру, в доисторические времена шансы детей выжить сильно увеличивались, если они ни на шаг не отходили от взрослых. Для современных детей такое поведение все еще актуально и поощряется взрослыми, несмотря на то, что они живут в домах и для них создано множество дополнительных удобств, существенно снижающих ценность такого поведения.

Теория привязанности. В сформулированной Боулби теории привязанности можно выделить несколько четко сформулированных положений об эмоциональных узах между ребенком и заботящемся о нем человеке:

1. Привязанность ребенка к матери или к другому знакомому человеку, осуществляющему постоянный уход за ним, является проявлением базовой человеческой мотивации, не связанной с удовлетворением физиологических потребностей, таких как голод. Желание быть рядом со знакомыми людьми – это особая потребность, которая не сводима к другим типам опыта и составляет естественную и очень важную часть человеческих отношений. Даже для взрослых привязанность должна рассматриваться как неотъемлемый, постоянно действующий фактор социальной жизни, а не как регрессия к детской зависимости.

2. Все контактные типы поведения ребенка, связанные с социальным взаимодействием, такие как сосание, цепляние, следование, сигнализация другому улыбкой или плачем, относятся к аспектам развития привязанности. Все они являются также врожденными, инстинктивными типами поведения, присущими человеческому виду в целом. Такое поведение было отобрано в ходе эволюции, поскольку повышает вероятность того, что младенцу будет уделено внимание и оказана необходимая для выживания забота и помощь.

3. Некоторые элементы поведения привязанности очевидны уже в возрасте до полугода, однако они не соотносятся с каким-то одним конкретным родителем. После полугода младенец начинает ползать и следовать за взрослыми. Так, привязанность начинает направляться на конкретных людей, заботящихся о ребенке. С точки зрения эволюции эта небольшая задержка в формировании привязанности – блестящий способ защиты и предохранения от негативного воздействия сепарации в первые месяцы жизни. Если бы привязанность устанавливалась с первых секунд после рождения, то случаи смерти матерей при родах (не такие уж редкие, особенно в прошлом) наносили бы систематический вред появившимся на свет детям. Ведь велика вероятность того, что тот взрослый, который ухаживает за ребенком в возрасте полугода, будет делать это и в последующие, как минимум, два-три года, предоставляя ребенку возможность для нормального выстраивания эмоциональной связи. Благодаря современной медицине процент смертей матерей при рождении существенно уменьшился, однако выработанный в процессе эволюции механизм остался.

4. Сепарационная тревога является признаком того, что привязанность уже сформировалась, поэтому к ней надо относиться как к нормальному и ожидаемому явлению в процессе эмоционального развития. Обычно стресс ребенка прекращается, как только он воссоединяется с родителем или иным заботящимся о нем человеком. Если же расставание с объектом привязанности произошло внезапно и длится долгое время, то ребенок со сформированной привязанностью не просто испытывает тревогу, но и будет проходить определенные стадии горевания, сопровождающиеся определенными изменениями эмоционального состояния. Хотя печаль ребенка порой выражается очень интенсивно, такое поведение пугает взрослых и вызывает с их стороны поддержку, однако все это – нормальная и даже необходимая реакция на длительную разлуку. Ни сепарационная тревога, ни горе от серьезной утраты не возникнут до тех пор, пока не будет сформирована привязанность к ухаживающему за ребенком взрослому, а это, как мы уже отмечали, можно ожидать не ранее возраста шести месяцев.

5. Хотя Боулби этот аспект никогда не выделял, но все же важно подчеркнуть, что эмоции и поведение привязанности имеют четкую привязку к возрасту, то есть для них можно указать как верхние, так и нижние границы. Обсуждаемые нами характеристики привязанности никогда не проявляются до полугодовалого возраста, и бесполезно ожидать их, скажем, после трех лет. Поведение привязанности, первоначально описанное Боулби, типично для периода от позднего младенчества до раннего дошкольного возраста. Эмоциональные связи видоизменяются вместе с возрастом, а вместе с ними – соответствующие чувства и действия, как мы увидим в последующих главах.

6. В более поздних работах Боулби предположил, что поведение и эмоции привязанности связаны с присущей каждому индивиду внутренней рабочей моделью социального мира. Эта гипотеза позволяет наметить пути изменения привязанности по мере взросления индивида и выхода его из-под власти инстинктов. Внутренняя рабочая модель – это совокупность воспоминаний, эмоций и мыслей, определяющих ожидания и отношения индивида, которые в конечном итоге обуславливают его поведение. Такие варианты связанного с привязанностью поведения, как предпочтение определенных людей, физическое дистанцирование или сближение с объектом привязанности, поиск помощи и поддержки, выражение горя при расставании и утрате – все они определяются особенностями внутренней рабочей модели.

Конечно же, характерное для привязанности поведение не бывает направлено на одних и тех же людей в течение всей жизни, да и сами варианты поведения не остаются неизменными. Эти факты показывают нам, что внутренняя рабочая модель меняется с возрастом под влиянием приобретаемого опыта. Например, напуганная громким звуком маленькая девочка подползает к маме и тем самым сигнализирует, чтобы та взяла ее на руки. Спустя 30 лет эта «девочка», оказавшись в суетящейся толпе людей, будет искать глазами мужа или же бросится защищать своего ребенка, не обращая внимания на собственную безопасность. Ее внутренняя рабочая модель в течение тридцати лет менялась под влиянием опыта, процесса взросления и теперь представляет собой новую совокупность чувств, установок и вариантов поведения по сравнению с той, которую она имела в младенчестве.

Мэри Динсмор Солтер Эйнсворт: идея привязанности, измерение привязанности

Свой теоретический вклад в понимание привязанности сделала рожденная в США и выросшая в Канаде психолог Мэри Эйнсворт (1913–1999). Но для современной теории ее работа важна в первую очередь своим акцентом на точное измерение эмоционального развития. Благодаря ее изысканиям была удовлетворена потребность теории привязанности в самокорректировке. Без возможности так или иначе измерить привязанность было бы невозможно выдвигать и проверять гипотезы, а значит, и невозможно было бы точно сказать, является ли теория привязанности адекватным инструментом описания ранней эмоциональной жизни. Именно за широкое использование методов измерения и организацию большого числа исследований Мэри Эйнсворт удостоилась того, чтобы занять в истории теории привязанности место рядом с Джоном Боулби.

Измерения на заре теории привязанности. Важность точных измерений и фактических доказательств подчеркивалась с самых первых лет серьезного изучения привязанности. Для проверки собственной теории Боулби использовал анализ случаев из практики и подробные описания. От этологов он перенял практику максимально точного и подробного описания поведения. Любой полученный в результате такого опытного наблюдения материал Боулби считал важным для понимания особенностей эмоциональной жизни. Помимо прочего, Боулби идейно разошелся с Мелани Кляйн, потому что однажды она запретила ему беседу с матерью трехлетнего мальчика, которым он занимался.

В послевоенные годы фильмы, созданные Робертсоном и Шпицем, стали примером нового метода сбора данных о детском развитии. Сегодня мы бы отнеслись к таким методам с подозрением и известной долей скепсиса, ведь теперь все знают, с какой легкостью видеомонтаж может исказить действительность. Боулби тоже это понимал и поэтому предложил Робертсону новые, более надежные приемы работы с детьми во время съемки. Например, будущего «героя» фильма следовало выбирать из группы детей случайным образом. Или же в кадр должны были входить висящие на стене часы, чтобы зритель не сомневался в соблюдении принципа единства времени³⁰.

Разработка Эйнсворт методики измерения. Закончив в 1940 году работу над докторской диссертацией, Эйнсворт уже была всецело погружена в интригующее многообразие методов, с помощью которых можно было бы записывать воспоминания, эмоции и образцы поведения. Особенно ее интересовало сопоставление двух методов измерений с целью выявить наиболее точный. Так, в рамках диссертации она провела опрос, в котором студенты описывали свой семейный опыт, при этом в другое время этим же студентам было дано задание составить небольшой автобиографический отчет. Затем Эйнсворт сравнивала полученные результаты.

В 1950 году Мэри Эйнсворт вместе с мужем переехала в Лондон. Вскоре судьба привела ее в одну из исследовательских групп Джона Боулби. Она была вовлечена в анализ отснятого Робертсоном материала.

Эйнсворт с уважением относилась к методам наблюдения и описания, используемым Робертсоном, однако этологический подход Боулби показался ей недостаточно последовательным. Она переключила свое профессиональное внимание на детей школьного возраста, которым пришлось пережить долгую разлуку с матерью из-за госпитализации. В соответствии со своей методологией она поделила детей на три группы в зависимости от того, как ребенок реагировал на воссоединение с матерью: 1) дети, реагирующие позитивно и испытывающие радость; 2) дети, испытывающие амбивалентные чувства; 3) дети, реагирующие равнодушно или даже враждебно. Как мы увидим, позднее эта классификация на три типа реакций станет одним из теоретических принципов измерения раннего поведения привязанности в концепции Эйнсворт.

Кросс-культурный аспект. В 1950-е годы Эйнсворт вместе с мужем работала в Уганде, где ей удалось изучить особенности привязанности у представителей совсем другой культуры. Если привязанность была характерной чертой всего вида и сводилась к инстинктам, как считал Боулби, то особенных отличий между наблюдениями, сделанными в Уганде, и результатами, полученными в Англии, не должно было наблюдаться.

Эйнсворт работала с двадцатью шестью семьями, у которых были маленькие дети. Каждую неделю она приходила в новую семью, сидела в гостиной и наблюдала за взаимодействием детей и матерей. Особое внимание она уделяла тому, как матери реагируют на сигналы, а также на попытки детей кричать или исследовать пространство. Она проводила также опрос среди матерей об их впечатлениях от грудного вскармливания. Далее мы убедимся, что полученные результаты подтвердили многие идеи Эйнсворт и Боулби. В Уганде дети демонстрировали привязанность почти так же, как и в Британии³¹.

Наблюдения в контексте: Балтиморский проект. В начале 1960-х годов, когда три основополагающие работы Боулби уже увидели свет, Мэри Эйнсворт перебралась в Балтимор. Именно здесь она спланировала и осуществила сложный исследовательский проект по исследованию детей и матерей.

Наблюдения Эйнсворт были не только скрупулезны и подробны, но обладали также еще одной важной чертой для последующего развития теории привязанности. Как и в Уганде, в Балтиморе Эйнсворт изучала не только детей, но и вклад матерей в отношения эмоциональной привязанности. Если матери были отзывчивы и чувствительны, то у их детей была одна структура привязанности, в противном случае структура была иная (хотя было непонятно – как это непонятно и до сих пор, – кто же в большей степени на кого влияет).

Осуществленный Эйнсворт Балтиморский проект стал демонстрацией нового исследовательского подхода, в рамках которого анализировались взаимосвязанные образцы поведения, а не просто, как раньше, когда подсчитывали частоту определенных событий, например, кто сколько раз заплакал³². Новые исследования было проводить намного труднее, но при этом они более четко выявляли всю сложность и многоаспектность возрастных изменений. Показав эти сложности, Эйнсворт сделала значительный вклад в развитие созданной Боулби теории привязанности.

Попытка показать, как поведение и поступки матери влияют на формирование привязанности, была ценной сама по себе, но она продемонстрировала также важность внутренней рабочей модели социальных отношений. Повторяющиеся действия матерей вызывали у детей определенные реакции, но происходило это не только и не столько на инстинктивном уровне, как предполагали этологи. С помощью повторяющихся действий дети начинали понимать, чего они могут ожидать от других людей. Они строили модель ожиданий и отношений, которая начиналась с первых взаимодействий и потом обобщалась и экстраполировалась на любого нового человека. Например, все, что ребенок привык получать от матери, он ожидает и от медсестры, а затем и от воспитателя в детском саду, и т. д. Важно, что по мере взросления и приобретения опыта внутренняя рабочая модель может видоизменяться. На раннее инстинктивное поведение опыт не влияет, но внутренняя рабочая модель привязанности способна меняться, формируя в конце концов модель отношения индивида к собственному ребенку. Чтобы это описание не показалось слишком умозрительным и далеким от реального опыта привязанности, давайте вспомним, что эта модель включает мотивацию и эмоции, основанные на мощнейших чувствах полутора-двухлетнего ребенка, льнущего к матери и опасающегося приближения незнакомца.

Незнакомая ситуация: поведенческий эталон. Теперь Эйнсворт интересовали две новые проблемы, связанные с измерениями. Собранный в Уганде и Балтиморе материал был очень ценным, но не хватало инструментов для его адекватного анализа. Все семьи очень разные. Как мы можем сравнивать их друг с другом? И если поведение матери столь важно, то как мы можем вычленить его из всей сложности реальных жизненных ситуаций, в которых на поступки индивида влияют и мать, и отец, и культура, и множество случайных факторов?

Эйнсворт хотела разработать такой способ описания поведения младенца, который нивелировал бы релевантность культурных, семейных и других различий. Ее, в частности, интересовало, как ведут себя младенцы в ситуациях высокого и низкого стресса, однако, как можно было регулировать уровень стресса – хотя бы временно – в условиях реальной семьи? Требовалась стандартизированная методика, в рамках которой ситуацию можно было бы всецело контролировать, а обследуемые матери и дети переживали бы аналогичный опыт. Тогда специально обученные наблюдатели могли бы собирать необходимую информацию. Только в таком случае можно было бы проводить сравнение и даже выделять норму и частотность отклонений от нее.

Так Эйнсворт пришла к созданию методики, получившей название «Незнакомая ситуация»³³. С использованием этого метода измерения впоследствии были проведены тысячи исследований. И мы теперь можем только предполагать, занимались ли бы мы с вами проблемами привязанности, если бы в свое время этот метод не был бы изобретен. Метод незнакомой ситуации дал ответ на вопрос, как вообще можно сравнивать всех этих малышей.

Незнакомая ситуация. Подобно другим психологическим тестам, метод незнакомой ситуации включает довольно узкий объем информации из широкого набора измеряемых факторов. Во-первых, принимающим участие в исследовании детям должно быть около года (хотя не все исследователи соблюдают это условие). Все полученные данные свидетельствуют о том, что подавляющее число детей этого возраста демонстрируют поведение привязанности с достаточной частотой и интенсивностью. Это и есть наилучшее время для того, чтобы документально зафиксировать эмоциональную привязанность ребенка к заботящемуся о нем взрослому.

Во-вторых, сама «незнакомая ситуация» должна быть достаточно простой, типичной, поддерживаемой в течение короткого отрезка времени, не грозящей ничем серьезным. Тут, конечно, кроется небольшой парадокс: с одной стороны, ребенка нельзя сильно расстраивать, с другой – он демонстрирует специфику эмоциональной привязанности именно на фоне стрессовой ситуации. По интенсивности переживаемая ситуация должна быть аналогична, например, моменту, когда в магазине мама ненадолго отходит от ребенка к другой витрине, но ни в коем случае не стоит моделировать сильный стресс, как, например, при нападении дикой собаки или домашнем насилии.