Kitobni o'qish: «Болезни империи. Как пытки рабов и зверства во время войн изменили медицину»
Respectus. Путешествие к современной медицине
MALADIES OF EMPIRE: How Colonialism, Slavery, and War Transformed Medicine
Jim Downs
Copyright © 2021 by the President and Fellows of Harvard College
Published by arrangement with Harvard University Press via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency.
Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: Christos Georghiou, Istry Istry / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
В оформлении обложки использована иллюстрация: Christos Georghiou, Istry Istry, Morphart Creation / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: Christos Georghiou, Istry Istry, Morphart Creation, lynea, alyaBigJoy / Shutterstock / FOTODOM
Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
Перевод с английского Е. В. Зудовой
© Зудова Е.В., перевод на русский язык, 2024
© Давлетбаева В.В., художественное оформление, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Введение
Вот уже больше суток корабль удалялся от западного побережья Африки. Мужчина слышал лишь разговоры на незнакомых ему языках, шум бьющихся о корпус судна волн, жалобные крики из‑под палубы и биение ветра в парусах, устремленных в сторону Америки. Над собой он видел только небо…
Он вступил в перепалку с хозяином, на которого работал у себя на родине. И тот в отместку обвинил его в колдовстве. А потом продал его вместе с семьей в рабство американцу. Так что из Ганы их теперь везли в Новый Свет. Но мужчина отказывался мириться со своей судьбой. И поэтому, когда члены экипажа пришли кормить порабощенных африканцев липкой пастой из бобов, риса, масла и перца, он никак не отреагировал на черпак, который завис у него над головой. Один из членов экипажа отметил, что он отказался от питания. Непонятно как, но мужчине удалось раздобыть нож. И в своем отчаянном акте сопротивления он перерезал себе горло, предпочтя смерть рабству в Америке [1].
Экипаж обнаружил его окровавленное, но еще теплое тело и сообщил о случившемся бортовому хирургу, Томасу Троттеру. Тот зашил рану и наложил на горло повязку. В ту же ночь мужчина сорвал бинты. Он начал дергать за нити, скрепляющие швы, и вытащил их все. Потом впился ногтями себе в кожу на другой стороне шеи и стал яростно рвать свою плоть, пока из свежей раны не хлынула кровь.
Когда его нашли на следующее утро, он снова был жив. Мужчину силком подняли на палубу. Чудом не потерявший способности говорить, он заявил, что никогда не пойдет с «белыми». Потом его речь стала бессвязной, и он устремил полный надежды взгляд в небо. Ему снова связали руки и попытались силой засунуть еду в глотку, но накормить его так и не удалось. Спустя восемь или десять дней он умер. Его имя неизвестно. Не сохранилось и других подробностей жизни этого человека. Мы не знаем, стали ли члены его семьи, которые также были на борту этого корабля, свидетелями его самоистязаний.
Эту историю поведал миру ранее упомянутый бортовой хирург Томас Троттер во время дачи показаний Парламенту по делу о работорговле в 1790‑х годах. А несколько десятилетий спустя, в 1839 году, лондонский врач по имени Роберт Дандас Томсон пересказал ее в своей статье в журнале «Ланцет» – ведущем британском журнале, посвященном медицине. Томсон привел этот случай в качестве одного из примеров, чтобы показать, как долго человеческий организм может обходиться без пищи. Это состояние он назвал инедией. В русскоязычных источниках закрепился термин «солнцеедство». Ученого интересовали не зверства, хотя он и признавал их наличие. Его интересовала не жестокость работорговли, хотя он и рассказал о ней в подробностях. Больше всего Томсона волновал тот факт, что порабощенный африканец прожил без еды больше недели.
Томсон приводит и другие примеры из работорговли. Так, он пишет об африканском рабе, который плотно сжимал зубы, когда команда корабля пыталась накормить его силой, разжимая ему челюсти с помощью специального металлического приспособления. Мужчина умер через девять дней после того, как начал отказываться от пищи. Томпсон также упоминает историю плененной африканки, которую за отказ от еды наказывали поркой. Женщина умерла примерно через неделю. Томпсон приходит к заключению, что коренные жители Африки могут прожить без еды только до десяти дней, если их держать в переполненном и невентилируемом пространстве. При этом собранные ученым примеры из Европы показали, что в более благоприятных условиях жизнь можно сохранять и дольше. Объекты его исследования были самыми разными: от штукатура из Лондона, группы шахтеров и беременной француженки до умственно неполноценного шотландца, который прожил семьдесят один день на воде и небольших порциях пива.
* * *
Широко известно, что врачи делают выводы, основываясь на историях своих пациентов. Однако мало кто в те времена решался признать, что этими примерами их часто обеспечивала торговля людьми. Томсон открыто использует случаи из международной работорговли, чтобы проиллюстрировать, как дефицитное питание и плохие условия содержания приводили к болезням. Работорговцы помещали огромные группы людей в тесные помещения, вследствие чего возникали различные заболевания, а врачи получали невероятно ценные сведения. Рабы оказывались в экстремальных условиях и часто отказывались от еды, таким образом неосознанно внося вклад в идеи Томсона о «солнцеедстве».
Статья Томсона была опубликована в тот момент, когда в медицинском знании происходила настоящая революция [2]. Суть ее заключалась в том, что ранее все серьезные медицинские исследования связывались с крупными городами – Лондоном, Парижем, Нью-Йорком [3]. Книга «Болезни империи» смещает фокус внимания с европейских столиц на эпидемические кризисы, потрясавшие весь мир. И приводит доводы в пользу того, что развитие эпидемиологии – медицинской науки о закономерностях возникновения и массового распространения определенных болезней и методах борьбы с ними – стало возможным еще и благодаря международной работорговле, колониализму, войнам и миграции больших групп населения, следовавших вслед за всеми этими явлениями. И хотя сам термин «эпидемиология» стал официальным только в 1850 году, когда было учреждено лондонское Эпидемиологическое общество, теории этой науки начали появляться гораздо раньше [4].
Как показывает эта книга, в военных госпиталях и лагерях, на невольничьих судах, а также в крупномасштабных миграционных потоках часто возникали условия, которые давали врачам огромные объемы ценной информации и наглядное представление о том, как именно происходит распространение болезней.
Занимаясь лечением новых групп населения, возникавших в ходе всех этих процессов, военные и колониальные медики разрабатывали различные теории не только о причинах и механизмах распространения заболеваний, но и о способах их предотвращения. То есть, пока западные правительства думали о получении власти, основываясь на новом понимании биологии, в мире активно разворачивались процессы систематизации и анализа медицинских данных [5]. Такие ситуации все чаще возникали по всему миру в период между 1756 и 1866 годами, в конце концов вызвав резкий подъем медицинской науки и внеся вклад в зарождение эпидемиологии.
Повествование книги начинается с событий 1756 года, когда в переполненной тюремной камере в Индии погибли британские солдаты. Именно эта история послужила развитию идеи о необходимости доступа к свежему воздуху. А заканчивается книга описанием попыток, предпринятых разными мировыми державами, чтобы предотвратить пандемию холеры в 1865–1866 годах.
* * *
В ответ на медицинскую катастрофу, затронувшую африканских рабов и другие угнетенные группы населения, врачи разработали ряд правил, призванных предотвратить будущие эпидемии. Они наблюдали за случаями распространения заболеваний, документировали их и давали им названия. Они считали, сколько людей заразилось и сколько умерло. Оценивали санитарно‑гигиенические условия и выдвигали предположения о причинах эпидемии. А затем писали письма и отчеты, которые впоследствии превращались в аргументированные доводы и теории, публиковавшиеся в медицинских журналах и монографиях. В книге описано создание методов, которые оказали непосредственное влияние на эпидемиологию [6].
Необходимо отметить, что в развитии выше обозначенной науки центральную и часто недооцененную роль сыграла военная и колониальная бюрократия [7]. Британские медики, работавшие за границей – от Ямайки до Сьерра-Леоне, от Константинополя до Мыса Доброй Надежды, – были среди тех, кто вступил в Эпидемиологическое общество Лондона. Возвращаясь в британскую столицу на общие собрания, члены этой организации зачитывали свои отчеты о вспышках холеры, желтой лихорадки и других инфекционных болезнях по всему миру [8]. Как в свое время утверждал географ Дэвид Ливингстон, география научного знания определяет методы проведения исследований и их содержание. Видимо, поэтому определенная часть истории эпидемиологии ранее оказалась упущенной исследователями из виду. А после проявилась – в результате изучения людей (по большей части представителей расовых меньшинств) из Африки, стран Карибского бассейна, Индии и Ближнего Востока, ставших жертвами войн, рабства и империализма [9].
На уровне разных стран давно не утихали дискуссии о том, как именно распространяются различные болезни. В период с 1756 по 1866 год понимание этих механизмов стало доступным не только в привычных центрах медицинских исследований, но и на непосредственных местах развития глобальных событий. Становление империй, войны и рабство породили бюрократические аппараты, которые собирали отчеты о различных болезнях, благодаря чему этот процесс стал более видимым [10]. К примеру, медики и колонизаторы Британской Империи неизменно фиксировали возникновение и распространение инфекционных болезней, анализируя их причины и публикуя результаты своих исследований. Точно так же поступали медики и военные Конфедерации южных штатов и Союза северных штатов во время Гражданской войны в США. В середине и конце девятнадцатого века по такому же сценарию работала и Международная санитарная комиссия.
Благодаря отчетам врачей о вспышках инфекционных заболеваний медицинское сообщество получило представление о том, как разные болезни развиваются в том или ином регионе. Военные медики, в частности, установили географические координаты, позволившие локализовать заболевания. Более глобальный обзор дал возможность разработать основу для медицинского контроля за населением – ключевого в современной эпидемиологии метода борьбы с распространением инфекций [11].
Глобализация колониальной системы, особенно в Британской Вест-Индии середины девятнадцатого века, привела к тому, что у военных врачей появился более унифицированный и официальный метод составления отчетов. Войны в Крыму и США еще больше закрепили эту практику.
К 1860‑м годам эпидемиологи уже стали отдельной группой специалистов и в 1865–1866 годах могли оттачивать свои навыки и методы изучения пандемии холеры.
В этой книге также выдвигается идея о том, что распространение рабства, империализм и войны оказали существенное влияние на развитие медицины, предоставив возможность наблюдать сразу за большими группами людей. До настоящего момента все эти аспекты не связывались воедино. Но книга «Болезни империи» сводит их вместе, чтобы объяснить, как эти явления изменили в медицинских кругах понимание механизмов распространения заболеваний. Необходимость изучать эти механизмы значительно возросла в связи с сочетанием всех этих социальных трансформаций. В результате совместной работы врачи по всему миру наконец смогли отшлифовать теории о передаче инфекций, которые долгое время оставались предметом полемики. И хотя некоторые из появившихся в то время теорий впоследствии оказались ошибочными, их основные положения внесли огромный вклад в развитие таких методов, как сбор данных, медицинский контроль и топография, которые и по сей день остаются столпами эпидемиологической науки.
* * *
Я начал работать над этой книгой в 2011 году в рамках продолжения исследований, посвященных пандемии холеры 1865–1866 годов, о которой я рассказывал в своей первой книге «Больные свободой: болезни и страдания афроамериканцев во время Гражданской войны в США и Реконструкции Юга» (Sick from Freedom: African American Illness and Suffering during the Civil War and Reconstruction). Мне стало интересно, как медицинское сообщество реагировало на пандемию холеры, – и мои исследования привели меня в Национальный архив в Лондоне. С тех пор в поисках ответов на свои вопросы я побывал во многих архивах по всему миру. Особенно полезными оказались подробные документы, хранящиеся в Америке и Британии. Однако я узнал множество важных деталей из посещений и других мест. Пусть даже мне не всегда удавалось найти необходимые исторические свидетельства. Например, на Мальте я побывал в карантинном учреждении, которое сохранилось по сей день, благодаря чему получил ни с чем не сравнимый опыт и лично узнал о том, как была устроена знаменитая карантинная больница «Лазаретто» на острове Маноэль. Каждая разгадка влекла за собой все новые вопросы и часто уводила меня все дальше в прошлое. Решение сделать главными героями моей книги рабов, подданных империй и призванных на военную службу солдат было принято после изучения источников, которые я обнаружил во время своих исследований.
В попытке правильной подачи историй жизни всех этих людей я избрал своим принципиальным методом черную феминистскую критику, которая смещает фокус внимания на угнетенных. Этот метод обеспечивает отличные стратегии по реконструированию прошлого путем восстановления утраченной субъектности в архивных документах [12]. Благодаря этому мне удалось восстановить имена некоторых людей из того огромного множества, что повлияли на стремительное развитие эпидемиологии. Например, этот метод очень помог мне в моем анализе исследований вспышки желтой лихорадки на островах Кабо-Верде в 1840‑х годах, проведенных Джеймсом Макуильямом (глава 3). Его отчет меня просто поразил, поскольку в нем содержались показания из первых уст – по большей части рабов и жителей колонизированных территорий. Детально описывались симптомы, характер распространения болезни, инкубационный период и количество летальных исходов. Но даже этот богатый на уникальные сведения документ требовал от меня критического подхода и применения идей черного феминизма1, чтобы я не поддавался внутренней логике этого труда Макуильяма, в котором колониальные врачи и политические фигуры Британской империи представали главными действующими лицами. Опираясь на труд Хейзел Карби и Сайдии Хартман, я перевернул эту историю с ног на голову и сделал основной упор на угнетенную часть населения. Интервью Макуильяма с этими людьми и использование правильных методов помогли мне понять ценность задокументированных бесед с пациентами. Именно они позволяли отследить распространение эпидемии.
Книга «Болезни империи» – это попытка воссоздать реальную историю прошлого. И, прежде всего, перенести внимание с теоретиков, врачей и других специалистов на людей, чьи страдания, проблемы со здоровьем и даже смерти внесли вклад в развитие медицинского знания. Имена и голоса многих из них были утрачены, а порой намеренно вычеркнуты из архивов. Цель этой книги – рассказать о тех обстоятельствах, которые привели к их исчезновению, и вернуть им заслуженное место в истории.
1. Большие скопления людей. Невольничьи суда, тюрьмы и свежий воздух
В июне 1756 года 146 раненых и изможденных британских солдат были заключены в знойную тюремную камеру в Калькутте (Колкате). В камере было не больше шести кубических метров и всего два зарешеченных окна. Пленники ужасно страдали от жажды. Им было трудно дышать, и они ловили ртом воздух. Они снимали с себя всю одежду и обмахивались шляпами [1].
Так начинает свой отчет о трагедии, случившейся в месте, которое впоследствии получило название Калькуттской черной дыры, британский врач Роберт Джон Торнтон. Отчет Торнтона был основан на показаниях одного из пленных, Джона Софонии Холуэлла. Холуэлл был командиром гарнизона в британской крепости Форт-Уильям. Когда крепость захватил бенгальский наваб, командира со всеми его людьми бросили в тюремную камеру. Торнтон в своем повествовании фокусируется только на причинах того, почему условия в той маленькой камере привели к огромному количеству смертей.
Вскоре после заключения англичан под стражу одного из охранников удалось убедить принести воды для измученных жаждой пленников. Мужчины просовывали свои шляпы между прутьев решетки, а охранник наполнял их водой, однако большая часть воды успевала вылиться, когда он передавал шляпы обратно в зарешеченные окна. Многим из пленников доставалось всего по капле. Они начинали кричать: «Воды, воды!» Мужчины посильнее отпихивали слабых и даже убивали. Некоторые погибли в давке.
В разгар этого хаоса Холуэлл попросил у товарищей разрешения оставить его в покое, чтобы он мог тихо умереть. Жажда стала нестерпимой, и ему было сложно дышать. Ему удалось подползти к окну, но он тут же рухнул на землю. Кто‑то заметил, что он еще жив, и ему передали немного драгоценной воды. Однако он быстро понял, что вода не помогала утолить жажду, и решил больше ничего не пить. Торнтон пишет, что, после того, как он оказался ближе к окну, его состояние начало медленно улучшаться: «Свежий воздух вернул его к жизни». Когда англичан наконец освободили, в живых, по заявлениям Холуэлла, осталось только 23 из 146 пленных. Остальные задохнулись.
* * *
До середины восемнадцатого века западные врачи, конечно, знали, что воздух необходим для человеческого существования. Вот только они не понимали, как на доступ к воздуху влияют большие скопления людей [3]. Первые исследования в этом направлении произвели в числе прочих Роберт Бойль, известный как родоначальник современной химии, и Стивен Хейлз, английский ученый и священник, который разработал устройство под названием «пневматический желоб» – для сбора газов, вырабатываемых растениями. Это устройство позволило таким ученым восемнадцатого столетия, как Джозеф Пристли и Антуан Лавуазье, собирать и идентифицировать разные компоненты воздуха, включая кислород.
Так, например, сэр Джон Прингл, врач британской армии, привлек внимание к проблеме «плохого воздуха» в своей книге, опубликованной в 1752 году и посвященной заболеваниям, с которыми часто сталкиваются военные. Прингл предположил, что многие заболевания вызывает испорченный воздух, исходящий от болот, экскрементов, гнилой соломы и больных людей в больницах. Прингл также призывал использовать механические вентиляторы, разработанные Хейлзом, чтобы наполнять тесные помещения свежим воздухом [4].
История британских военнопленных в индийской тюрьме впервые была опубликована в 1799 году в книге Торнтона «Философия медицины» [5].
В качестве доказательства в пользу того, что свежий воздух так необходим на борту корабля, Торнтон привел наблюдения доктора Томаса Троттера, находившегося на борту невольничьего судна «Брукс» в 1783–1784 годах. Шотландец Троттер был судовым врачом и служил в британском флоте во время Войны за независимость США. После окончания войны он, как и многие военные хирурги, был перераспределен на невольничье судно [6]. Будучи хирургом на борту «Брукса», Троттер не только занимался лечением членов экипажа, но и исследовал причины различных заболеваний, вспышки которых случались на борту корабля.
Условия содержания африканских рабов привели врача в ужас. И в 1790 году Троттер выступил перед Палатой общин с обличительными показаниями в отношении международной работорговли. Он сообщил о нехватке воздуха в трюме «Брукса» и подтвердил, что ему самому там всегда было трудно дышать. «Мне часто доводилось видеть, как рабы переводят дыхание, отчаянно и с большим трудом цепляясь за жизнь. Такое можно наблюдать у умирающих животных, которых в рамках эксперимента поместили в место с непригодным для дыхания воздухом или в опустошенный воздухосборник», – заявил он. Он описал, как рабы кричат на своем языке: «Мы задыхаемся» [37]. Его показания одновременно оказали поддержку аболиционистскому движению и помогли продвинуть идеи о необходимости свежего воздуха [38].
История об обращенных в рабство африканцах, которых перевозили в трюме «Брукса» как груз, и иллюстрации к ней создали один из самых фундаментальных образов эпохи рабства в странах бассейна Атлантического океана [7].
И хотя план этого невольничьего корабля продолжает появляться в приложениях книг о рабстве и его отмене, демонстрируя всю жестокость работорговли, мало кто помнит, что наблюдения Троттера помогли подкрепить первые научные соображения о необходимости кислорода для выживания [8]. Открытия Троттера были результатом соединения его наблюдений за устройством корабля, вспышкой цинги на его борту и расцветом пневматической химии, сейчас уже ушедшей в историю.
В июне 1783 года «Брукс» прибыл на Золотой Берег в Западной Африке. Его команда закупила «более сотни первоклассных рабов – молодых, крепких и здоровых». Члены экипажа заковали невольников попарно в кандалы, обвязав их руки и ноги цепями. «Покупку» силой загнали на борт, а затем – в трюм корабля, где не было ни окон, ни вентиляторов, а воздух уже был затхлым. Корабль простоял на побережье месяц, поскольку требовалось закупить еще больше рабов. После этого ему предстояло отправиться на Карибы и в южные штаты, где африканцев должны были продать [9].
Не успел корабль отправиться в плавание по Атлантическому океану, как экипаж вдруг заметил, что африканцы «слишком сильно нагуливают жир». Чтобы придать им сил для предстоящего путешествия, их кормили бобами, рисом и кукурузой, сваренными с пальмовым маслом, африканским перцем и солью, перетертыми в пасту.
У африканцев был некоторый доступ к воде. Но они проводили в трюме корабля по шестнадцать часов в день, а физические упражнения были под запретом. «Их привычка танцевать на палубе под звуки барабана, – писал Троттер, – могла быть реализована только поздно ночью» [10].
Троттер предположил, что в таких условиях африканцы недолго смогут сохранять свое здоровье.
Некоторых «укладывали попарно…», и они лежали, «крепко сжимая друг друга в объятиях» вдоль «бортов судна, на высоте почти в метр от пола, а длины их коек не хватало, чтобы разместиться на них целиком».
Когда Троттер спустился в подпалубные помещения, он отметил, что там сложно передвигаться, ни на кого не наступая. Также хирургу было трудно дышать. Не было принято никаких мер предосторожности, чтобы сохранить здоровье рабов [11].
В какой‑то момент один африканец, которого Троттер называет тучным, пожаловался на одеревенение в правой руке. На следующий день была поражена вся верхняя часть его предплечья, и он почувствовал некоторое уплотнение в локтевом суставе. В конце концов были поражены его плечо, шея и нижняя челюсть. Как только поражение дошло до шеи несчастного, он стал бредить. Язык у него был «зажат между зубов», а потом и вовсе торчал из его открытого рта на протяжении трех дней. После чего африканец умер [12].
Троттер пытался его лечить. Он поместил мужчину в теплую ванну и силой разжал ему челюсть, чтобы дать лекарство, но толку от этого не было. Когда Троттер изучил его ротовую полость, то обнаружил, что десны раба были рыхлыми и кровоточили, задние зубы шатались, а дыхание было «ужасно скверным» [13]. Заметив эти симптомы, врач был убежден, что мужчина страдает от цинги.
Корабль продолжал свой путь через Атлантический океан. Похожие симптомы проявились и у других его «пассажиров». Троттер также заметил, что некоторые из них были «самыми толстыми рабами» на борту корабля, и предположил, что лишний вес повышает предрасположенность к цинге [14].
И хотя неизвестно, каким образом Троттер общался с порабощенными африканцами, они явно помогли ему сформировать представление об этой болезни [15]. Он научился определять первые признаки инфекции: синяки на руках, неподвижность локтевого сустава, сжатие челюстей и усиление боли по мере того, как болезнь прогрессирует. Врач заметил, что цинга ослабляет конечности и вызывает сильное желание спать, которое впоследствии усугубляется до комы и бреда [16]. Анализ цинги, произведенный Троттером, в первую очередь опирался на его наблюдения за африканцами. Благодаря им он узнал о некоторых важных деталях, незаметных у британских моряков. Африканские рабы не были пассивными объектами его исследований. Они сами объясняли ему – при помощи переводчика или посредством невербальной коммуникации, – какие изменения цинга порождала в их телах.
К апрелю 1784 года, через три месяца после того, как корабль покинул побережье Африки, умерло семь или восемь человек. Троттер отмечал, что число пораженных цингой африканцев продолжало расти: «Одних находили мертвыми уже утром, а кто‑то падал замертво, не успев подняться на палубу. Другие же испускали дух прямо во время еды». К тому времени, когда «Брукс» подошел к Карибам, произошло еще сорок смертей. Из приблизительно шестисот рабов, которые прибыли на Карибы, около трехсот из них получили от Троттера диагноз той или иной степени цинги [17].
«Мне доводилось неоднократно наблюдать, как тучные рабы выбрасывают спелую гуаву, но с пылом поглощают зеленые несозревшие плоды. Так что я решил проверить, не возникнет ли каких‑то изменений в их состоянии, связанных с употреблением этих фруктов». Он разделил девять африканцев с симптомами цинги на группы по трое. Первой группе он вручил лаймы, второй – зеленую гуаву, а третьей – спелую гуаву. Спустя неделю состояние тех рабов, которые ели спелую гуаву, не улучшилось, в то время как остальные почти полностью выздоровели [18].
Когда корабль подошел к Антигуа и остановился в порту Сент-Джонса, Троттер смог раздобыть для заболевших цингой свежих овощей и фруктов. Он утверждал, что лучший способ получить всю пользу лимонной кислоты – высасывать сок прямо из апельсинов, лимонов и грейпфрутов [19]. С рабов также сняли кандалы, поскольку в африканцах больше не видели угрозу для экипажа [20].
Как только невольники начали есть цитрусовые, симптомы быстро начали спадать. Состояние рабов улучшилось. К тому времени, как корабль достиг Ямайки, по словам Троттера, у рабов едва ли остались признаки цинги: теперь их гораздо лучше кормили, и они были снова готовы для продажи. Троттер был убежден, что если бы рабам не дали фрукты во время стоянки в Антигуа, по крайней мере половина из них погибла бы в течение десяти дней [21]. Троттер выполнил свою миссию судового врача: он не дал эпидемии цинги поставить под удар прибыль, которую инвесторы рассчитывали получить с продажи африканских рабов на плантации стран акватории Атлантики [22].
* * *
Хотя Троттера наняли на борт «Брукса», чтобы он следил за здоровьем порабощенных африканцев и за их пригодностью к продаже, хирург воспользовался этой возможностью, чтобы разработать новые теории относительно цинги. По возвращении в Эдинбург он поделился своими наблюдениями с одним из своих профессоров, Уильямом Калленом, который читал лекции о цинге в местном университете. Во введении к своей книге Троттер писал: «В то время очень бурно обсуждали цингу – болезнь, которую в последнее время мне неоднократно доводилось лечить. Я решил, что в моем распоряжении имеется большое количество весьма ценной информации, которой хватит, чтобы наконец разрешить все споры» [23]. Его наблюдения за распространением цинги на борту невольничьего корабля и в самом деле обеспечили информацией, которую нельзя было получить с военных кораблей. И все это благодаря ужасным условиям, в которых содержали обращенных в рабство африканцев. Как уже упоминалось выше, рабов держали в непроветриваемых трюмах и плохо кормили, а еще им не разрешали много двигаться. Троттер пришел к заключению, что такие условия содержания сыграли немалую роль в сильной вспышке цинги.
В 1786 году, когда Троттер вернулся из плавания, в Лондоне были опубликованы его «Наблюдения за больными цингой». В 1792 году вышло дополненное и переработанное издание. Помимо этого, книга была также опубликована в Филадельфии и даже переведена на немецкий язык. В этом труде Троттер изложил существующие точки зрения на причины возникновения цинги и высказал свои собственные теории. Несколькими десятилетиями ранее, в 1740‑х годах, врач Королевского флота по имени Джеймс Линд уже демонстрировал, что употребление в пищу лимонов и апельсинов могло исцелить цингу. Многие считали, что Линд нашел лекарство от этой болезни. Но, как пояснил Троттер, проблема еще не была решена. Существовало слишком много полярных точек зрения о причинах цинги и способах ее лечения. Троттер не только подкрепил теорию Линда своими наблюдениями за порабощенными африканцами, но и оспорил альтернативные теории. А также указал на факторы, которые повышали восприимчивость к этой болезни.
Троттер опроверг убеждение, что цингу можно исцелить с помощью мяса, алкоголя и опиума. И рассмотрел ряд других заблуждений, включая теории, согласно которым цинга была заболеванием крови. Более того – заразным. Он не стал списывать широкое распространение болезни среди африканцев на расовые различия. Он полагал, что цинга возникала в результате плохого питания, а не расовой принадлежности. У «белых» членов экипажа корабля был доступ к свежим фруктам, в то время как у плененных африканцев его не было. Единственная его отсылка на расовые различия была в наблюдении, что отличительные багровые пятна на коже были незаметны у чернокожих [24].
Троттер опытным путем подтвердил теории Линда о целительной силе цитрусовых плодов, но заявил, что предложенный Линдом метод приготовления сока был малоэффективен. Лучше всего было позволить пациентам высасывать сок непосредственно из плодов. Свежий сок также можно было сохранить, соблюдая определенную методику приготовления [25].
Троттер назвал ряд факторов, вследствие которых африканцы были особенно уязвимы для цинги. Среди них – плохое питание и недостаток физической активности. Помимо этого, «предрасположенность к цинге, судя по всему, может повышаться вследствие тяжелых условий содержания в трюме корабля» [26]. Задолго до введения антропологами термина «структурное насилие», который описывал, как бедность и другие формы притеснения способствуют распространению и усугублению серьезности заболеваний, Троттер осознал, что физические и моральные мучения от порабощения служат причинами для повышения предрасположенности к болезням [27]. Он сосредоточился на работорговле как явлении, вместо того, чтобы фокусироваться на индивидуальных особенностях или расовой принадлежности человека. Бесчеловечная жестокость, с которой приходилось сталкиваться рабам во время плавания из Африки в страны Карибского бассейна, ошеломляла. «Было бы несправедливо полагать, будто африканец не чувствует боли расставания, навеки прощаясь со своей родиной, со своей свободой и друзьями», – объяснял он.
Некоторые африканцы совершали самоубийство, предпочитая спрыгнуть с корабля в море вместо того, чтобы быть проданными в рабство [28]. Троттер ратовал за то, чтобы в будущем на борт кораблей сажали меньше африканцев, обеспечивая их качественными фруктами, цитрусами и свободным доступом к воде. Он также призывал ввести режим зарядки и даже предлагал «поощрять танцы, которые, помимо необходимой физической нагрузки, могут обеспечить некоторое развлечение, отвлекают от неугодных мыслей и приводят африканцев в более веселое расположение духа». Тем не менее, предупредил он, внедрять такие предложения нужно аккуратно, не «прибегая к помощи плети‑девятихвостки» [29].
Внимание Троттера к ужасным условиям, в которых содержались на невольничьих судах африканцы, безусловно, стало толчком для развития его идей. Однако на него также повлияло развитие в восемнадцатом веке пневматической химии, которая вдохновила многих представителей медицинского сообщества на изучение влияния тесных пространств на качество воздуха [30]. Троттер предложил использовать для транспортировки рабов корабли большего размера, чтобы обеспечить нормальную циркуляцию воздуха. И подчеркнул, что зерно в корабельных кладовых также нужно проветривать как можно чаще [31].
Его исследования цинги с одной стороны опирались на положения пневматической химии, а с другой – способствовали дальнейшему их развитию. «Новейшая область химии, – писал он, – открыла нам сокровищницу знаний». Троттер предположил, что фрукты с высокой кислотностью помогали при лечении цинги в связи с содержанием в них «витального воздуха» или «оксигена». Он также заметил, что «несвежая атмосфера в трюмах», полная «грязного воздуха» и «гнусных испарений», провоцировала развитие болезни [32].
Кроме того, Троттер изучал состояние здоровья не конкретного индивидуума, а целой группы населения, заложив тем самым основы общественного здравоохранения и внеся вклад в развитие эпидемиологического подхода к изучению заболеваний. А сам феномен заболевания рабов на невольничьих кораблях стал свидетельством того, как на возникновение болезней могут влиять антропогенная среда и принимаемые человеком решения.
В конце своего трактата по цинге Троттер привел рекомендации по питанию, физической нагрузке и уборке помещений, в которых на кораблях держали порабощенных людей. Он резюмировал: «Для всех этих рекомендаций нужно добавить, что внедрять их в жизнь необходимо максимально мягко и часто – с величайшим тактом. Хотя строгое обращение уже вытесняется, и мало кто считает, что своими действиями попирает права человека и его брата!» [39]. Впоследствии эти рекомендации станут общепринятыми в эпидемиологической практике.
Показания Троттера стали появляться в трудах о важности кислорода. В «Медицинских записках» от 1796 года издания Роберт Торнтон, который был сторонником пневматической медицины, посвятил вторую часть первого тома действию кислорода в животном организме и причинам жизнедеятельности и преднамеренных действий. В своей работе он упоминает Троттера наряду с другими известными медиками, такими как Пристли и Лавуазье. И подчеркивает, что именно выводы Троттера, основанные на наблюдениях судового хирурга за «пассажирами» невольничьего судна [40], подтверждают лабораторные результаты, полученные вышеупомянутыми учеными.
* * *
Интерес к необходимости свежего воздуха на невольничьих кораблях совпал по времени с куда более известным явлением – расцветом тюремных реформ конца восемнадцатого века. Они были непосредственно связаны с именем Джона Говарда, британского филантропа и реформатора. Говард получил должность старшего шерифа в английском Бедфорде, где ему было поручено заниматься инспектированием тюрьмы графства. Говард быстро обнаружил, что тюремщики брали с заключенных плату за содержание под стражей. Однако многим было просто‑напросто нечем платить, из‑за чего срок отбывания наказания только увеличивался. Филантроп счел эту практику чудовищной, особенно в случае тех заключенных, которые могли быть невиновны или отбывали срок за незначительные правонарушения [41]. Потрясенный этой несправедливостью и другими ужасными условиями содержания в тюрьмах, Говард провел всю зиму 1773–1774 годов, тщательно инспектируя британские исправительные заведения. А после – тюрьмы и других европейских стран.
Во время своих странствий он собирал подробную информацию и тщательно документировал свои наблюдения. После целого дня в какой‑либо тюрьме он останавливался на ночь в местной гостинице и записывал все, чему стал свидетелем. Он подсчитывал, сколько камер было в каждом учреждении, измерял их площадь и отмечал, сколько людей находилось в одной камере. Он указывал, в каких тюрьмах мужчинам можно было взаимодействовать с женщинами, в каких среди обычного контингента встречались также умственно отсталые заключенные, в каких содержались совсем юные мальчики.
Говард также отмечал качество воздуха. Провидение, писал он, дарит воздух всем людям безвозмездно. Заключенным не нужно прибегать к каким‑то изощрениям, чтобы получить к нему доступ. И все‑таки арестантов «лишают этого подлинного жизненного лекарства». Даже животным свежий воздух необходим для выживания. Однако «воздух, который уже сослужил свою службу в легких, является грязным и тлетворным». Говоря о важности свежего воздуха, Говард также сослался на историю британских военнопленных, задохнувшихся в индийской тюрьме в 1756 году [42]. Факт упоминания этого случая свидетельствует о том, как в тот период времени эта история стала краеугольным камнем для всех, кого заботила необходимость свежего воздуха. И как примеры из далеких уголков земного шара способствовали развитию медицинского знания в Великобритании.
Говард утверждал, что дефицит таких базовых вещей, как чистая вода, свежий воздух и приемлемые условия проживания, непосредственно приводил к вспышкам инфекционных заболеваний. Тюремная лихорадка, равно как оспа и другие болезни, заявлял он, возникала в результате тесноты помещений и плохой планировки исправительных заведений [43]. Тюремной лихорадкой в восемнадцатом веке называли все болезни, которые развивались в тюрьмах и других скученных местах. Под этим названием могло скрываться огромное множество самых разных заболеваний. Однако обычно оно подразумевало болезнь, которая теперь известна как сыпной тиф.
Как и многие его современники, Говард полагал, что зараженные заключенные передают болезнь своим сокамерникам [44]. Он цитировал трактат Джеймса Линда – того самого хирурга, который предложил для лечения цинги использовать лимоны, заявляя, что «источник инфекции в нашей армии и во флоте – это, несомненно, тюрьмы» и что британские корабли, отправившиеся на сражение в Войне за независимость США, потеряли две тысячи солдат, потому что болезнь на суда принесли освобожденные из тюрем заключенные [45].
Основываясь на своих наблюдениях, Говард составил список рекомендаций для улучшения условий в тюрьмах. Он утверждал, что заключенных нужно содержать в индивидуальных камерах, чтобы предотвратить негативные последствия загрязненного воздуха [46]. Он понимал важность свежего и чистого воздуха и открытых окон и предлагал по мере необходимости выводить заключенных на улицу для проветривания [47]. Доклад Говарда помог убедить чиновников в необходимости пересмотреть планировку тюрем. В 1779 году Палата общин приняла пенитенциарный закон, который призывал города‑графства и городские поселения строить исправительные учреждения с одиночными камерами в соответствии с идеями Говарда. При возведении новых тюрем теперь учитывались рекомендации филантропа [48].
Говард продолжал заниматься изучением тюрем и путешествовал по Европе, заглядывая в исправительные учреждения Голландии, Германии, России и других стран. В одной московской тюрьме он увидел мужчин, прикованных к стенам, но отметил, что женщин такая участь не постигла. Он побывал в Бутырской военной тюрьме, где заключенные содержались в одном помещении и выглядели «бледными и больными». Он также посетил военный госпиталь, основанный по указу Петра Великого, при котором тоже была своя тюрьма. В свой первый визит Говард назвал камеры в этой тюрьме «грязными и непристойными», но, когда он позже вернулся туда в сопровождении русского врача, там стало значительно чище [49].
Изменения, запущенные Говардом в Англии, привели к тому, что местные чиновники стали регулярно проводить инспекцию тюрем в попытке улучшить их санитарные условия. В тюрьмах вспышки заболеваний становились особенно заметными. Они иллюстрировали наиболее популярные медицинские теории того времени о распространении инфекций и необходимости свежего воздуха [50]. Эти знания помогли обрести более полное понимание того, как именно распространяются инфекционные болезни. Были разработаны механизмы лечения [52], что привело к значительному сокращению заболевших в исправительных учреждениях. Это были первые шаги к санитарной реформе. И хотя ранние теории о причинах «тюремной лихорадки» были позже опровергнуты, они успели сыграть важную роль в развитии медицины [51].
Через столетие после выхода трактата Говарда «Ланцет» опубликовал статью Р. М. Говера, тюремного инспектора по медицинской части [53]. Напечатанная в 1895 году, в пик так называемой бактериологической революции, когда микробная теория произвела настоящий переворот в понимании механизмов распространения болезней, статья Говера уделяла особое внимание исследованиям Говарда. Автор заявлял, что именно реформы Говарда стали важной поворотной точкой, позволившей предотвратить распространение тюремной лихорадки [54].
В своей работе Говер также ссылался на труд Томаса Троттера, посвященный тюремной лихорадке на кораблях. Говер упоминает лихорадку, вспыхнувшую в 1796 году на борту корабля Его Величества «Колосс», экипаж которого в большой степени состоял из мужчин, недавно вышедших из тюрьмы. Говер цитирует британского врача, который возносил Троттеру хвалу за то, что тот продемонстрировал, как на кораблях могут возникать вспышки заболеваний, очень похожие на возникающие в тюрьмах. «Там торжествуют такие неблагоприятные условия, как голод и холод, недостаток и плохое качество еды, воды и воздуха, отсутствие света, безделье, грязь, апатия и печаль» [55].
Реформаторы вроде Троттера и Говарда были не одиноки. Множество других врачей по всему миру собирали ценную информацию об опасностях стесненных условий и необходимости свежего воздуха. Так, например, выдающийся британский реформатор Эдвин Чедвик, которого особенно чествовали в Лондоне, смотрел на проблему еще шире. В своем докладе правительству от 1842 года о санитарных условиях в Великобритании он отметил, что нищета в Константинополе, а также грязь и теснота в Париже были причинами высоких показателей смертности [56]. Английские и французские врачи и реформаты работали сообща. После изучения тюрем Джон Говард обратил свое внимание на больницы. В 1785–1786 годах он посещал их по всей Европе, включая ведущий госпиталь Франции, Отель-Дье де Пари. Говард назвал палаты в этом госпитале «мерзкими и зловонными». Двум пациентам часто приходилось тесниться в одной кровати, окна не открывались, а «медики ставили под сомнение необходимость свободной циркуляции воздуха» [57].
После разгромной критики Говарда последовало продолжение. В 1788 году французский хирург Жак-Рене Тенон написал доклад, в котором обличал антисанитарные условия, царящие в упомянутой больнице. Особое внимание он заострил на отсутствии системы вентиляции. «Мы видели столь узкие комнатки, что воздух в них застаивался, не обновлялся и был наполнен парами, – писал он, – а свет едва‑едва проникал внутрь».
Ужасные условия в больницах подтолкнули французских реформаторов создать новую систему медицинского обслуживания. Опираясь на идеи рациональности и порядка, возникшие из принципов эпохи Просвещения, они инициировали ряд изменений. В числе прочего они отделили больных от нищих, живых от мертвых, а мужчин от женщин, тем самым исправив ситуацию, которую наблюдал Говард [59]. Их усилия привели к строительству новых больниц во Франции, персонал которых следовал рекомендациям по проветриванию помещений и соблюдению гигиены. Кстати, в этом свою роль сыграла и работа Лавуазье о кислороде [60].
Франсуа Жозеф Виктор Бруссе, один из ведущих французских врачей, занимался исследованиями причин различных заболеваний. Особенно его интересовало, каким образом кислород может чрезмерно стимулировать различные органы. Холодный воздух, еда, лекарства или пары, утверждал он, могут привести к чрезмерной стимуляции органов и вызвать раздражение, которое, в свою очередь, приводит к болезням [61]. Как и многие другие медики, открывшие новые взгляды на методики лечения, Бруссе часть своей жизни посвятил военной службе. В войне против Англии он три года служил судовым хирургом, а потом стал врачом в армии Наполеона. Много лет он проработал в Испании, Германии, Голландии и Италии. В это время Бруссе вывел свои собственные теории о причинах болезней [62]. Понимание климатических условий других стран помогло ему разобраться с природой туберкулеза. Рассуждая о типичных для этой болезни поражениях кожи, он писал: «Если мы попытаемся выяснить, какие обстоятельства способствуют появлению этих образований, мы узнаем, что, во‑первых, они часто возникают в странах с холодным и влажным климатом. И редко – в странах с теплым климатом. Даже если болезнь изначально поразила пациента в холодном регионе. Как я уже неоднократно отмечал, мне удалось это установить с высокой точностью благодаря двадцатилетней военной службе» [63].
Когда в 1832 году вспыхнула эпидемия холеры, затронув весь мир от Индии до Европы и Америки, слава Бруссе как одного из ведущих специалистов в этой области внезапно померкла. Его теории, которые фокусировались на физиологии и воспалении органов, не могли ни объяснить причины эпидемии, ни предложить способы лечения холеры [64].
Однако в 1822 году во Францию вернулся врач Николя Шервин. Он изучал желтую лихорадку в Соединенных Штатах, странах Карибского бассейна и в Южной Америке. И мгновенно обрел статус ведущего авторитета в этом вопросе. Основываясь на своих зарубежных исследованиях, он полагал, что желтая лихорадка была не заразна. Ее вызывали миазмы – пары, с помощью которых болезнь передавалась по воздуху, а не путем прямых контактов [65]. Несколько лет спустя, когда во Франции вспыхнула эпидемия холеры, Шервин сохранил верность своим теориям – несмотря на резкий скачок количества заболевших и растущее число смертей. Хотя Шервину и не удалось понять, что холера передается через воду, его усилия по привлечению внимания к окружающей среде и местным условиям внесли определенный вклад в дальнейшие исследования эпидемиологической природы этой болезни [66].
Хоть французские врачи начала девятнадцатого века иногда делали неверные выводы о возникновении и распространении заболеваний, они значительно продвинулись в таких областях, как статистика, физиология и анатомия [67]. Их стремление найти ответы любой ценой было совершенно инновационным и оказало сильное влияние на дальнейшие исследования. Им удалось создать алгоритм действий для поддержания приемлемых санитарных условий в больницах и не только. Местные органы власти учреждали советы по охране здоровья, а жители объединялись в волонтерские организации. Эта работа привела к реальным изменениям в стране. С городских улиц и деревенских дорог начали убирать тела мертвых животных, к канализационным сетям предъявлялись более строгие требования, а количество общественных бань значительно возросло. Врачи не только привлекали внимание к местам, которые провоцировали развитие болезней, но и, что более важно, запустили публичный дискурс, предупреждая правительство и граждан о проблемах плохого здоровья. Они открыто говорили о том, что, по их мнению, способствовало ухудшению ситуации [68].
Продвижение гигиены помогло привлечь внимание к опасности, которую несли в себе для общественного здоровья стесненные условия существования. [69]. Именно они были признаны главной причиной распространения эпидемий. И хотя некоторые адепты устаревшей теории о миазмах продолжали разрабатывать идеи о «ночном» и «вредном воздухе», порой и они сами указывали на места большого скопления людей как на причину заболеваний. Постепенно французские и британские врачи отошли от концентрации на воздухе как на ключевом факторе. Вместо этого они сосредоточились на физических условиях среды как таковой. Их исследования условий жизни угнетенных групп населения в других частях света способствовали продвижению изучения механизмов распространения болезней.
Британский хирург Колин Чисхолм, сперва участвовавший в Войне за независимость США, а позже работавший в Гренаде с 1783 по 1794 год, отметил опасность, которую представляли места больших скоплений людей. Об этом можно прочесть в его книге, которая впервые была опубликована в 1795 году (в 1801 году вышло второе издание) и посвящена эпидемии желтой лихорадки в Британской Вест-Индии. Он заявлял, что эта болезнь заразна. Согласно Чисхолму, низший класс обитателей Сент-Джорджеса, столицы Гренады, в особенности моряки, солдаты, а также негритянские матросы и грузчики занимались нелегальной продажей рома и распивали его в маленьких помещениях и узких проулках. Так, «они быстро приходили в состояние алкогольного опьянения и толпились в жарких, тлетворных или зараженных условиях до тех пор, пока не трезвели. После чего обнаруживали себя в лихорадке опаснейшего характера» [70].
Польза книги Чисхолма заключается не столько в ее научной достоверности, сколько в выдвинутой в ней теории, опиравшейся на выводы, сделанные от первого лица. Чисхолм лично наблюдал за условиями жизни «низшего класса» Гренады. И увиденное служило доказательством его теорий [71]. Поскольку Гренада была частью Британской Империи, у Чисхолма был доступ к изучению жилищных условий как «белых», так и чернокожих людей. Многие врачи того времени полагали, что бедняки по своей природе были предрасположены к нездоровью и несли ответственность за распространение болезней [72]. Чисхолм же обратил внимание общественности именно на стесненные условия существования нищих слоев населения.
Точно так же, как Говард обозначил меры по предотвращению болезней в тюрьмах, Чисхолм предложил свои превентивные меры. Ряд таких мер включал улучшение жилищных и санитарных условий в Гренаде. Чисхолм призывал к уничтожению маленьких деревянных домов и строительству новых – из камня и кирпича. Узкие и грязные улочки следовало заменить просторными проспектами, где воздух мог свободно циркулировать. Мясникам полагалось забивать животных подальше от центра города, чтобы предотвратить распространение болезней из‑за «тухлого мяса и потрохов». Стойла и зерно нужно было постоянно проветривать. А животным – обеспечить доступ к проточной воде. Кладбища тоже полагалось устраивать подальше от центра города [73].
* * *
Британская колониальная экспансия в других частях света, в особенности в Индии, привела к быстрому расцвету большого количества предметных исследований. Это, в свою очередь, повлияло на развитие эпидемиологического подхода к заболеваниям. В девятнадцатом веке в Индию отправлялось все больше британских врачей, которые начали активно изучать влияние тропического климата на здоровье [74]. Хотя бо́льшая часть Индийского субконтинента оставалась за пределами охвата британских военных врачей, у них был беспрепятственный доступ в тюрьмы. В этих урбанизированных условиях они систематически классифицировали болезни и симптомы. А также сводили данные по проценту заболевших и уровню смертности, прибегая к статистическому способу мышления [75]. Хотя Троттер, Говард и многие другие открыто публиковали результаты своих исследований, далеко не все врачи были знакомы с их идеями. Отправляясь на колониальные миссии, многие медики разрабатывали свои собственные теории в ответ на кризисы, которым им приходилось противостоять.
Расцвет колониализма, равно как и расширение международной работорговли, привел к тому, что врачам приходилось генерировать новые медицинские идеи за пределами метрополии. Так, например, в статье 1852 года, посвященной здоровью британских военных в Индии, майор Дэвид Грирсон, британский военный врач и главный инспектор больниц в индийском регионе, написал о проблеме свежего воздуха и вентиляции в бараках и госпиталях [76].
Грирсон ссылался на отчет, который он чуть ранее написал о тюрьме в Карачи, отметив, что выделенное пациентам пространство было очень маленьким, что приводило к очень плохим последствиям. Далее он объяснил, сколько места должно отводиться на одного человека в тюрьмах, больницах и бараках, чтобы обеспечить нормальный доступ к свежему воздуху. Определяя минимальное пространство на человека, он ссылался на британского врача Дэвида Рейда, который рекомендовал 42 кубических метра. Но отметил, что другие члены медицинского сообщества считали такой объем излишеством. Грирсон обозначил, что в Европе одному человеку полагалось по крайней мере 28–42 кубических метра с хорошей вентиляцией, но в регионах с более теплым климатом, как, например, в Индии, это пространство должно было быть даже больше [77].
Грирсон признавал, что некоторые чиновники возражали против его выводов. Делали они это на том основании, будто гораздо меньше 29 кубических метров на человека полагалось в больницах Лондона, Дублина и Эдинбурга. Не говоря уже о провинциальных госпиталях по всей Англии, а также центральных военных и военно‑морских госпиталях британского правительства [78]. Его критики, писал он, также намекали на то, что европейцам нужно больше места, чем «аборигенам». С этим Грирсон был категорически не согласен. Здесь он приводил доводы Лавуазье и других ученых начала девятнадцатого века, которые исследовали связь между объемами пространства и доступом свежего воздуха.
Грирсон также опирался и на другие примеры, подтверждающие его выводы о том, что качество воздуха может ухудшаться вследствие таких факторов, как влажность воздуха, высокие температуры, нехватка кислорода во вдыхаемом воздухе, а также количество в нем углекислого газа.
Там есть «всего одно окно. А в маленькой и нагретой печью комнатке ютятся сразу несколько человек. В морозные зимы на окнах изнутри образуется толстая ледяная корка – от конденсата дыхания, продуктов испарения тела, чада свечей, жара печи и т. д. Когда приходит оттепель, ледяная корка тает и запускается вредоносный механизм, последствия которого похожи на последствия вдыхания гари». Пострадавших людей выносят из дома на свежий воздух, натирают снегом и заставляют пить холодную воду, пока их лицо не приобретает нормальный цвет [79]. Грирсон противопоставил этот пример ситуациям, где у людей был доступ к более чистому воздуху. И подчеркнул, что русские бедняки, равно как и британские, помогли проиллюстрировать теорию об изменении качества воздуха.
Грирсон разобрал несколько вариантов конструкции зданий, чтобы найти способ обеспечить нормальную вентиляцию. И заключил, что на одного человека должно приходиться по 85 кубических метров жилья при условии естественной циркуляции воздуха. И 51 кубический метр – при доступе к мощной механической вентиляции [80].
Военные колониальные медики часто обращались к отдельным примерам, чтобы проиллюстрировать причины и механизмы распространения тех или иных заболеваний. Статистика и инженерные решения помогали им показать опасность, которую таили в себе переполненные помещения. Как и будущие поколения эпидемиологов двадцатого века, эти врачи прилагали множество усилий, чтобы понять механизмы распространения болезней и попытаться их предотвратить.
Реформаторы настаивали на приведении в порядок урбанистических центров от Лондона до Парижа и Нью-Йорка. Люди теснились там в крошечных квартирках, бедняки жили рядом со свиньями, а городские улочки были завалены экскрементами [81]. Но крупные города были не единственными местами, которые беспокоили медиков и санитарных врачей [82].
Колониализм и рабство тоже порождали ужасные условия жизни, приводившие к различным проблемам. Этот факт часто называют основной поворотной точкой в санитарной реформе. В ходе колониальной экспансии врачи постоянно оказывались в новых местах, где им приходилось разрабатывать медицинские теории о причинах и распространении инфекционных заболеваний. Конечно, вспышки эпидемий в прошлом также способствовали тому, что врачи начинали исследовать болезни с точки зрения больших групп населения. Но широкое распространение кораблей, тюрем и рабских плантаций дарило больше возможностей для изучения опасностей, которые таили в себе переполненные помещения, и вносило вклад в развитие общественного здравоохранения, вынуждая медиков рассматривать здоровье с точки зрения коллективного организма. Иными словами, общественные кризисы дали толчок развитию новых медицинских теорий.
И все же, хотя невольничьи корабли часто оказывались местом самых активных исследований, в медицинских журналах и докладах вроде трактата Троттера о рабстве они часто упоминались просто как «примеры» или «корабли». Это приводило к нежелательным последствиям в виде устранения рабства из дискуссии о важности свежего воздуха для состояния здоровья.
К примеру, Стивен Хейлз, получивший известность благодаря своему пневматическому устройству для сбора газов, также изобрел вентиляторы для использования на кораблях. Однако очень редко уточнялось, что многие из этих кораблей перевозили порабощенных африканцев. В 1741 году Хейлз представил Королевскому научному обществу свой первый труд, проиллюстрировавший важность этих устройств, которые способствовали циркуляции воздуха. В своей работе, составившей более двухсот страниц, он упомянул рабство лишь вскользь. Объясняя, сколько людей понадобится для управления вентиляторами, он писал: «Если на некоем транспортном судне или, скажем, гвинейском невольничьем корабле есть двести мужчин, поскольку именно таково обычно число членов экипажа», то каждому, по его заявлениям, придется тратить не более получаса раз в два дня [83].
Более десятилетия спустя, в 1755 году – за год до нашумевшей истории о Калькуттской черной яме, – в своем втором докладе для Королевского научного общества Хейлз уже недвусмысленно ссылался на невольничьи суда, которые были важным доводом в пользу использования вентиляторов на кораблях. В этом труде, озаглавленном «Свидетельствами большой пользы вентиляторов для сохранения здоровья и жизней людей на невольничьих и других морских судах», Хейлз привел комментарии нескольких ответственных лиц самых разных кораблей. В том числе невольничьих и тех, на которых перевозили каторжников и переселенцев. Все говорили о важности вентиляторов. Один капитан сообщил ученому, что его корабль плыл из Гвинеи (Западная Африка) в Буэнос-Айрес (Аргентина). На борту находилось 392 раба. И все они, не считая двенадцати порабощенных африканцев, которые вошли на борт, уже страдая кровавой диареей (вероятным следствием дизентерии), пережили смертельно опасное плавание через Атлантический океан [84].
Он также заявил, что оставшиеся 340 негров хорошо понимали преимущества постоянного вентилирования и каждый раз выражали недовольство, когда вентиляцией пренебрегали [85]. Эта отсылка капитана на заявления порабощенных африканцев указывает на то, как оказавшиеся в рабстве люди повлияли на развитие науки.
По сравнению с пассажирами, матросами и солдатами порабощенные африканцы вынуждены были сталкиваться с самыми жестокими и экстремальными условиями. Именно поэтому их мольбы о свежем воздухе в этом медицинском контексте убедительно свидетельствуют в пользу эффективности вентиляторов [86]. Обычно экипаж корабля игнорировал потребности рабов и нередко наблюдал за их гибелью. Но в этом случае капитан, пусть и не заботясь о судьбе африканцев на борту, все‑таки сообщил об их просьбах, чтобы проиллюстрировать, какое облегчение приносили вентиляторы. Мольбы африканцев о свежем воздухе в медицинских отчетах Хейлза превратились в подтверждение его идей.
Как он объяснял в своем следующем труде от 1758 года, вентиляторы были специально разработаны для того, чтобы сохранить здоровье и жизни мореплавателей, равно как и предотвратить корабли от разрушения во время стояния на приколе. «И поскольку болезнь, – утверждал он, – в основном возникает из‑за влажного, плохого, зловонного и спертого воздуха тесных помещений, очевидное и единственное лекарство от нее – обеспечить циркуляцию воздуха на кораблях, не давая ему возможности гнить» [87]. Вентиляторы разгоняли воздух, и с их помощью планировалось предотвратить распространение тюремной лихорадки на кораблях, в переполненных больницах и тюрьмах [88].
«Меня проинформировали, – писал Хейлз, – что на корабле “Ливерпуль”, снабженном вентиляторами, не умер ни один из 800 рабов, если не считать одного ребенка, родившегося во время плавания». Он также добавил, что на некоторых других невольничьих судах, не снабженных вентиляторами, умирало по 30, 40, 50, а то и 60 рабов [89]. В свой доклад от 1758 года Хейлз также включил письмо от французского врача, который заявлял, что вентиляторы на корабле снижали уровень смертности от «одной четвертой до одной двадцатой этого ценного груза» [90]. Данное письмо демонстрирует, как медицинское исследование тесных условий содержания на невольничьих судах вышло за пределы Британской империи и распространилось на Французскую империю.
То, как рабам приходилось существовать во время плавания на невольничьих судах, было ключевым пунктом и книги Хейлза, выпущенной в том же 1758 году. Она называлась «Трактат о вентиляторах, где приводятся свидетельства положительных результатов многочисленных испытаний». В этой книге он вновь использовал доказательства из своих предыдущих докладов, которые включали примеры с невольничьих судов. Однако, если читать эту книгу в отрыве от остальных работ, совершенно неясно, какую важную роль в формировании его идей сыграло рабство, поскольку все практические примеры как бы погребены под малопонятными медицинскими рассуждениями. И совершенно неочевидно, что международная работорговля привела к значительному прогрессу в строительстве кораблей военно‑морского флота, хотя это было именно так.
Может показаться, что отсутствие указания на рабство в названии работы Хейлза – всего лишь результат популярной риторики. Мол, нет никакой нужды в том, чтобы выделять невольничьи суда среди других кораблей Королевского флота. Но на фоне трактата Троттера о цинге такое опущение кажется неслучайным. Пока научные идеи развивались из частных наблюдений в медицинские теории, рабство попадало либо под категорию «примеров», как в книге Троттера, либо под категорию «испытаний», как в подзаголовке труда Хейлза. Многие медицинские исследования восемнадцатого и начала девятнадцатого веков опирались на военные доклады британских врачей из колоний в странах Карибского бассейна и в Индии либо же с невольничьих или военных кораблей. Однако когда результаты этих исследований подхватывали другие ученые, они часто оставляли без внимания их контекст.
Так, британский реформатор Эдвин Чедвик в своем нашумевшем докладе о санитарных условиях вполне мог опираться на примеры из рабства и колониализма. Но он даже не упомянул их. Чедвик привел слова врача из Лондонского инфекционного госпиталя: «На борту грязных и запущенных кораблей, в переполненных, влажных и зловонных тюрьмах, в тесных палатах непроветриваемых больниц, где множество людей страдает от опасных хирургических болезней или ужасных форм лихорадки, образуется такая атмосфера, в которой невозможно дышать и в которой даже самый здоровый и крепкий человек свалится с тяжелейшей лихорадкой» [92].
Итак, врачи и реформаторы медицины не только изучали механизмы распространения болезней в стесненных условиях. Они также зародили по всему миру интерес к проверке теорий о заражении и инфекционных болезнях. Однако как мы с вам увидим далее, люди, которые на самом деле помогли врачам визуализировать их идеи, оказались выброшены со страниц истории медицины.
2. Без вести пропавшие. Упадок теории заражения и расцвет эпидемиологии
Мы не знаем имени прачки, которая стирала грязное белье путешественников, находившихся на карантине на средиземноморском острове Мальта в 1830‑х годах. Тех, что прибыли морем из охваченных чумой городов вроде Александрии. Известно лишь, что она жила в Валетте – столице подконтрольной Британии Мальты, важного узла морских коммуникаций в Средиземном море. Возможно, неподалеку от садов, что выходили на гавань. Пассажиры кораблей, следовавших из Северной Африки и Ближнего Востока, должны были проходить карантин, прежде чем отправляться дальше, в Европу. Тем пассажирам, которые перенесли болезнь или могли быть переносчиками вирусов, вручали так называемое «нечистое карантинное свидетельство». Они были вынуждены находиться на карантине еще дольше. В то время как некоторые члены экипажа оставались на корабле, большинство пассажиров сходило на берег и селилось в «Лазаретто» – огромном каменном госпитале, также выполнявшем функции карантинного учреждения. Он находился на маленьком острове в главной бухте Мальты [1].
Грязное белье с корабля доставляли прачке, которая находилась на карантине в «Лазаретто» вместе с пассажирами. Работая в сыром подвале, она наверняка таскала ведра с водой и полные руки дров, чтобы затем кипятить одежду в огромных чанах. Белье она замачивала на ночь, запуская процесс удаления пятен и запаха. Чтобы удалить кровь, она использовала спирт. Мел и белая глина растворяли жир. А для отбеливания шла в ход моча [2]. На следующее утро она приступала к изнурительной стирке. После этого белье вывешивалось сушиться в лучах средиземноморского солнца.
Прачки на Мальте десятилетиями стирали так грязное белье моряков. Джованни Гарчин, работавший в лазарете в 1830‑х годах, писал об их распорядке дня, тяжелом труде и здоровье. Несмотря на прямой контакт с грязным бельем, заявлял он, ни одна из прачек за все его двадцать девять лет работы не заразилась чумой. Это его свидетельство появилось в труде британского врача Артура Т. Холройда, где он оспаривал необходимость соблюдения карантина. Тот факт, что чума не распространялась на прачек посредством грязного белья, был одним из аргументов, выдвигаемых Холройдом в пользу того, что чума не была заразна [3]. Труд Холройда был адресован сэру Джону Кэму Хобхаусу, британскому члену парламента, который инициировал самые разные реформы и был президентом Комитета по управлению Индией. Холройд утверждал, что существующие карантинные меры были бесполезными, дорогими и устаревшими.
Кем были эти прачки, о чем они думали, находясь на карантине, и боялись ли стирать белье с зараженных кораблей – все это не имело значения для тех, кто за ними наблюдал. Всего две страницы труда Холройда содержат упоминание этих прачек. Но и этого было достаточно, чтобы опровергнуть распространенное убеждение о том, что чума заразна.
Подобные крупицы информации довольно часто встречались в дискуссиях о карантинных мерах конца восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Они появлялись в качестве коротких заявлений, скудных фраз, вводных конструкций и туманных отсылок в докладах врачей и специалистов карантинных служб. Все эти люди – прачки, мусульманские паломники, матросы и бедняки – помогли медицинскому сообществу и правительственным структурам понять, как именно распространяются болезни. Но властей не интересовали имена всех этих угнетенных людей, и никто не спрашивал их мнения о той или иной болезни [4].
* * *
В Европе было множество возможностей для изучения механизмов распространения болезней и эффективности карантинных мер, но колониализм в Азии, Карибском бассейне и на Ближнем Востоке предоставил еще больше примеров и значительно повлиял на развитие определенных методов сбора информации [5]. Чумы больше не существовало в Англии, но британская экспансия позволила врачам изучать вспышки болезни в других местах. Постоянные перемещения кораблей, людей и грузов обеспечивали жадных до новых данных врачей огромной серией образцов для исследований. В поисках новой информации они общались с местными медиками, целителями и чиновниками. Колониальная бюрократия породила официальную систему документации и сбора информации, которая напрямую поступала в руки местных властей. Некоторые врачи писали работы, надеясь упразднить предусмотренные законом карантинные меры [6]. Изучая механизмы распространения болезней по всему миру, определяя их географию, происхождение и способы развития, врачи вносили свой вклад в эпидемиологию.
Именно в этот период многие усомнились в теории, которая лежала в основе карантинных норм и правил. Очень долго сохранялось мнение, что чума, холера и некоторые другие болезни, носящие эпидемический характер, распространяются путем прямого контакта с больным человеком или с предметами, в контакт с которыми этот больной вступал. Между сторонниками и противниками этой теории заражения шла постоянная борьба. Последних сильно поддерживали торговцы, которым не терпелось избавиться от слишком затратной карантинной системы [7].
Одним из врачей, обращавших пристальное внимание на работников больниц, был Уильям Твайнинг, британский военный врач, служивший помощником хирурга в Калькуттском общем госпитале с 1830 и до своей смерти в 1835 году [8]. В 1832 году Твайнинг опубликовал важную, всеобъемлющую книгу о болезнях в Индии. В главе, посвященной холере, рассказывается о течении болезни, ее симптомах, причинах и способах лечения [9]. Чтобы разобраться в вопросе заразности холеры, Твайнинг воспользовался своим опытом работы в госпитале и привел подробные примеры людей, которые вступали в тесный контакт с зараженными пациентами. Первым делом он обратился к санитарам и тем, кто так или иначе имел дело с бельем. «Люди, которые наиболее подвержены риску заразиться холерой в Калькуттском общем госпитале (если эта болезнь вообще заразна), – писал он, – это те, кто ответственен за постельное и нательное белье, а также те, кто напрямую работает с больными пациентами».
Он составил список всех людей, которые занимались сменой постельного белья и его стиркой. В список входили заведующий бельем Шаик Селим; предшественник Селима Доваль, проработавший в этой больнице двадцать три года; главный приемщик белья Гави; а также его предшественники Хассай и Бичак – последний занимался стиркой белья двадцать один год. (Необычной чертой книги Твайнинга является то, что он называл имена почти всех работников, которых упоминал.) «Ни один из работников прачечной или работников, так или иначе связанных с постельным и нательным бельем пациентов, никогда не болел холерой», – отчитался Твайнинг [10].
Затем Твайнинг рассказал о других группах людей, которые вступали в тесный контакт с больными пациентами в госпитале. Местные фельдшеры, включая главного фельдшера Бактури, который проработал в больнице двадцать шесть лет, делали перевязки пациентам с кровотечением или тем, кого лечили пиявками. Уборщики меняли утки, а также чаши для рвоты. Чернорабочие индусы накрывали одеялами пациентов, которые их скидывали, растирали людям конечности и никак не могли избежать их тлетворного дыхания на самых ужасных стадиях болезни. Наконец, когда больница была переполнена, а санитаров не хватало, за пациентами ухаживали индусские студенты‑медики. Никого из представителей этих групп, заявлял Твайнинг, ни разу не поражала холера [11].
Ежедневный труд младшего медицинского персонала больницы предоставил важное доказательство того, что холера не передается путем прямого контакта. Имена сотрудников помогли придать научным постулатам человеческое обличье.
Книга Твайнинга стала одной из работ фракции противников теории заражения [12]. Еще одним ее представителем был Амария Бригам, американский врач, опубликовавший в 1832 году доклад о холере [13]. Он каталогизировал информацию, собранную разными врачами по всему миру, чтобы доказать, что эта болезнь не передается посредством прямого контакта ни с больным, ни с заражающим материалом. Приводя доказательства, собранные врачами в Индии, России, Польше, Пруссии, Англии, Франции, Канаде и Соединенных Штатах, Бригам сосредоточился на тех людях, которые вступали в тесный контакт с больными холерой, особенно – на санитарах больниц. (Здесь необходимо упомянуть тот факт, что санитары были обычными людьми, которые иногда, как и все, болели.)
Так, например, он процитировал доктора Серла, который работал в варшавском госпитале с большим количеством больных холерой и заявил, что ни один из санитаров, равно как ни одна из медсестер и ни один из тех людей, кто работал с мертвецами, не стал жертвой болезни. Аналогичным образом восемь русских врачей отметили, что санитаров, которые ухаживали за больными и непосредственно к ним прикасались, купая их, меняя белье и совершая другие действия, холера никак не затронула. Для статистики стоит обратить внимание на то, что некоторые врачи, которых цитировал Бригам, упоминали и другие группы людей, которые не были инфицированы, несмотря на тесный контакт с больными холерой. К примеру, солдаты, грудные дети, врачи, члены семьи и другие пациенты. Однако чаще всего упоминались именно санитары [14].
* * *
В начале девятнадцатого века, когда у врачей появилась возможность работать по всему миру и писать отчеты о своем опыте, они все чаще стали обращать внимание на этническую и национальную принадлежность заболевших. Амария Бригам собирал доклады из разных колоний, чтобы отследить распространение эпидемии холеры 1817 года из Индии в Юго-Восточную Азию и Африку. Описывая вспышку холеры среди рабов на острове Маврикий, он опирался на статью врача Чарльза Телфэра – британского чиновника и владельца плантации на Маврикии. Тот писал: «Пациенты в основном были чернокожими мозамбикского происхождения. Эти негры с кудрявыми волосами, далекие от цивилизации, слишком невежественные, чтобы научиться торговле, и часто нанимаемые в качестве грузчиков» [15].
Бригам назвал причиной холеры «испорченный воздух, низкие и сырые жилища, скученность и грязь, царящие в домах и городах, плохое питание, пристрастие к спиртному, страх и т. д. и т. п.» [16]. Анализируя эпидемию холеры, которая добралась также до Северной Америки и Европы, он заявлял, что она возникла в результате стесненных и негигиеничных условий, а также влажной среды [17]. Его пример с рабами был аналогичен ситуации с бедняками в Европе и Северной Америке, проживающими в похожих условиях.
Так что медики изучали вспышки болезни не только в европейских и североамериканских городах, но и среди порабощенных жителей самых разных частей Британской империи.
В книге представленного выше британского врача Артура Т. Холройда о чуме и карантинных мерах несколько раз упоминаются представители расовых меньшинств в качестве иллюстрации для опровержения теории заражения. В беседе с Томасом Лесли Грегсоном, старшим хирургом военно‑морского госпиталя в Александрии, Холройд спросил, знакомы ли Грегсону примеры того, как люди, имевшие контакт с чумными пациентами, не подхватывали болезнь. Грегсон ответил, что знал многих санитаров, которые не заболели. Он также упомянул, что нескольких больных чумой пациентов навещали друзья. И болезнь их тоже никак не затронула. Затем Холройд спросил Грегсона, было ли ему известно о случаях, когда чумой заражался кто‑то из санитаров, но при этом болезнь не передавалась пациентам. Врач ответил утвердительно. «Болезнь сразила одного из слуг, закрепленных за нашей больницей. Он был чернокожим. Мы были заперты на карантин, всего нас была тысяча. Заболели еще трое наших слуг. У последнего проявились симптомы на седьмой день карантина. Эти четверо парней жили в хижинах по соседству и заразились в одно время». Двое из этих четверых умерли, но ни один из пациентов больницы не заразился [18].
Еще один представитель расовых меньшинств, послуживший доказательством в поддержку идей Холройда, был упомянут в похожем опросе, проведенном Генри Эбботтом, британским врачом и коллегой Томаса Грегсона по Александрии. Эббот привел пример человека, который слег с болезнью без какого‑либо контакта с другими жертвами чумы. В 1835 году, сообщил Эбботт, он был на борту боевого корабля, который простоял на карантине шесть недель без единого случая чумы. Первый человек, которого сразила чума, был «черный» пленник из Наблуса, который поднялся на борт в Яффе [19]. Еще один врач, с которым разговаривал Холройд, доктор Прунер, полагавший, что чума все‑таки может иногда передаваться посредством прямых контактов, объяснил, как, по его мнению, началась эпидемия чумы 1835 года в Каире: «Чума 1835 года в первую очередь была принесена братом Чиглио – мальтийским врачом. Он передал ее другому брату, тот – чернокожей женщине, а она – соседу‑греку. И так далее» [20].
В этот период представители расовых меньшинств регулярно упоминались в медицинских журналах и научных статьях. При этом не было никаких отсылок на расовые различия или на низкосортность таких людей. Их просто использовали в качестве маркеров для отслеживания механизмов распространения болезни. Когда Генри Диксон, американский врач из Южной Каролины, написал пространный трактат о патологии и терапии, он особо выделил случай чернокожего пациента. Тем самым он хотел продемонстрировать, что лихорадка денге, переносчиком которой впоследствии назвали насекомых, была заразна. Он сослался на работу одного выдающегося врача, который заявил, что некий негр был первым пациентом в городе с лихорадкой, подхватив ее от капитана кубинского корабля, вставшего на якорь в Чарлстоне.
Диксон также поднял вопрос того, как лихорадка денге распространилась с острова Сент-Томас до острова Сент-Круа. Здесь он процитировал доктора Стедмана, который сообщил, что первый пациент принес болезнь на остров и заразил всю семью. После этого лихорадка денге распространялась от одной семьи к другой, от одного поместья к другому, полностью соответствуя их соседству и их возможности взаимодействовать друг с другом. Чтобы продемонстрировать эту связь, он отметил, что болезнь передавалась от рабов одного поместья к рабам другого. Поместья могли располагаться на расстоянии километров друг от друга, но имели одного хозяина. Таким образом, можно предположить, что распространение лихорадки денге было связано с перемещениями рабов от одного поместья к другому [21]. Хотя при распространении болезни среди рабов могла возникнуть мысль о расовых различиях, Диксон не делал подобных заявлений [22]. Так, описывая патологию лихорадки денге, он заявил, что у всех пациентов были похожие экзантемы (иными словами, ярко выраженная сыпь): «Этому виду экзантемы оказались подвержены все классы людей в одинаковой степени. Старые и молодые, немощные и крепкие, местные и приезжие, черные и белые – все страдали одинаково» [23].
Медицинская мысль не стояла на месте. В своем исследовании происхождения и законов распространения эпидемий врач из Мэриленда по имени Мозес Л. Кнапп заявил, что разные группы людей более или менее приспособлены к разному климату. «Перевезите негра из Нового Орлеана в Канаду, – писал он, – и уже через год или два он станет жертвой местного климата. То же можно и сказать о канадце, который переселится в Новый Орлеан» [24]. В отличие от многих врачей того времени, Кнапп не основывал свои мысли на расовых отличиях [25]. Негр из Нового Орлеана – скорее иллюстрация медицинской теории о климате, чем аргумент в пользу расистской идеологии. Хотя то, как Кнапп использует этот термин, намекает на его уверенность, что читатели будут воспринимать чернокожих людей как носителей расы. Во время публикации этой книги Новый Орлеан был главным центром работорговли в Соединенных Штатах. Среди населения города был огромный процент порабощенных чернокожих жителей. Приводя в пример негра из Нового Орлеана, а не просто чернокожего или раба, Кнапп опирается на культурологическую символику рабства [26].
* * *
Итак, мы уже выяснили, что врачи начала девятнадцатого века, изучая распространение болезней среди бедняков и жителей колонизированных территорий, подхватили теории своих предшественников об опасности, таящейся в скученных условиях на невольничьих судах, в тюрьмах и больницах. И к своим выводам они приходили с помощью использования как раз зарождающихся эпидемиологических методов. Давайте снова вернемся к Артуру Холройду, который отрицал необходимость карантина, опираясь на убеждение, что чума не была заразной болезнью. Для изучения этой темы Холройд создал опросник для врачей и руководства британских больниц и карантинных учреждений в Египте и Мальте. Вопросы касались всего и сразу – от санитарно‑гигиенических условий до инкубационного периода и заразности.
Среди прочих Холройд cпросил Томаса Грегсона – британского врача из Александрии, – не было ли в его практике фактов, когда чума переносилась путем заражения. Тот заявил, что такое ему лично не встречалось и, более того, в больнице проводилось расследование подобных случаев, и все они были опровергнуты [27]. То, как Грегсон использует здесь термин «расследование», служит индикатором перехода к более научному подходу, который получил распространение в медицине в девятнадцатом веке. Врачи начали считать себя исследователями, которые внимательно изучали физический и окружающий мир в попытке выявить причину возникновения той или иной болезни и понять механизмы ее распространения [28]. Исследовательская жилка Грегсона способствовала даже тому, что он занялся изучением вспышек заболеваний среди животных. Когда его попросили разобраться с болезнью, которая подкосила более сотни волов местного паши, Грегсон обследовал животных, обнаружил свидетельства гангрены, а также бубоны, после чего объявил, что они умерли от чумы, и призвал похоронить их как можно глубже [29].
Собирая информацию о распространении чумы, Холройд также спрашивал колониальных врачей, не было ли им известно о случаях, когда болезнь передавалась половым путем. Прунер, Грегсон и Эбботт единогласно ответили: «Нет». Последние двое даже упомянули о случаях, когда пораженный чумой больной не заражал своего сексуального партнера. Холройд привел в пример еще одну историю, рассказанную им директором лазарета на Мальте, о том, как мужчина не подхватил чуму, хотя у него и была связь с женой незадолго до ее смерти от этой болезни [30].
Формат опросника позволил Грегсону и его коллегам документировать свои соображения, наблюдения и результаты исследований. Врачи при этом продолжали идти устоявшимися тропами и, изучая механизмы распространения болезней, использовали в качестве примеров истории угнетенных людей.
Трое других слуг оказались поражены болезнью в то же самое время, а «эти четверо парней жили в хижинах по соседству» [31]. Автор упомянул о том, что их жилища были похожи на арабские хижины – маленькие, тесные, переполненные и слишком близко расположенные друг к другу [32].
Высказываясь насчет наблюдений Грегсона, Холройд заключил: «Египет никогда не будет полностью свободен от чумы. Отчасти это связано с климатическими условиями, отчасти – с локальными обстоятельствами, зависящими от физического состояния людей. <…> Однако главной причиной являются… арабские деревни, которые всегда будут рассадником болезней, носящих как спорадический, так и повальный характер» [33]. Судя по ответам доктора Прунера на вопросы из анкеты Холройда, по окончании эпидемии в Каире местное правительство очистило главные улицы и запретило производить похороны в пределах города. Однако без внимания осталось должное проветривание и тщательная дезинфекция домов бедняков, а также раздача им еды [34]. Колониализм в Египте позволил Грегсону и другим европейским врачам наблюдать за условиями, которые, по их мнению, провоцировали развитие чумы, и описывать их.
В завершении своей работы Холройд, помимо всего прочего, обвинил Управление здравоохранения Александрии в несостоятельности «по той причине, что оно никогда не занималось сбором данных по чуме. А это могло бы помочь снизить темпы распространения болезни или вовсе ее искоренить. Тем самым улучшив условия существования людей» [35]. Примечательно, что Холройд не стал прибегать к аргументам о расовых различиях, обвиняя в распространении болезни арабское население. Он обвинил в происходящем власти. Холройд также не стал приводить доводы о климатической ситуации. Вместо этого он назвал причиной эпидемии неудачную политику правительства и плохую ситуацию с жильем. Ужасные условия существования в хижинах, в которых приходилось ютиться арабам, помогли привлечь внимание к этим заявлениям. Холройд и другие медики выступали против теории заражения, заявляя, что чума возникла в результате скученности и плохих санитарно‑гигиенических условий.
Находясь вдали от дома, некоторые врачи начали сомневаться в медицинских догмах [36]. Ведь они получили больше возможностей для исследования связи между социальными условиями и здоровьем. Труд Холройда о карантинных мерах опирался на огромное число исследований, проведенных в Индии и других колониях Британской империи [37]. Сконцентрировавшись на выкладках, полученных врачами и чиновниками в колониях во время изучения здоровья целых сообществ, Холройд стал настоящим экспертом в области общественного здравоохранения.
Итак, главной целью Холройда было представить убедительные доводы в пользу отмены карантинных ограничений, которые все большее количество врачей считали неэффективными. Выше, на примере мальтийских прачек и египетских санитаров, мы подробно рассмотрели подтверждение его мысли, что чума – болезнь незаразная. Чтобы привести еще больше доказательств этого утверждения, Холройд обратился к мусульманам, возвращавшимся с хаджа – ежегодного паломничества в Мекку. Паломники, плывущие на кораблях в разные порты Средиземноморья, должны были проводить до нескольких недель на карантине в лазарете Мальты. Холройд привел в своем труде слова капитана Бонавиа, главного инспектора лазарета, который описал случай от февраля 1837 года.
Тогда на Мальте остановился корабль с большим количеством паломников на борту. Этот корабль прибыл из Триполи (Ливия), и на его борту находился двадцать один пассажир‑мусульманин, а также одиннадцать членов экипажа. Поскольку в Триполи как раз бушевала чума, корабль стоял в гавани в полной изоляции. Двое паломников заболели чумой уже после прибытия на Мальту. Один умер на борту корабля. Другого сопроводили в лазарет два здоровых пассажира. Но вскоре после этого он тоже умер. Остальные паломники вынуждены были сойти на берег и провести на карантине сорок один день. Экипаж все это время оставался на корабле. Через десять дней после того, как паломники покинули корабль, от чумы умер один из членов корабля. После этого остальные члены экипажа тоже сошли на берег и провели на карантине две недели. Больше никто из паломников и экипажа не заболел [38].
Из этого отчета Холройд заключил, что чума не могла быть заразной, поскольку заболевшие не передали болезнь другим пассажирам корабля. И это несмотря на то, что все находились в непосредственной близости друг от друга. Заболевший член экипажа также не мог подхватить чуму от двух больных паломников, поскольку заболел он только спустя десять дней после последнего контакта с ними. Гораздо более логичным объяснением тому, как именно заболел член экипажа, писал Холройд, был тот факт, что судно не проветривалось должным образом и что вредный воздух все еще сохранялся на борту. Корабль был потоплен, а затем поднят обратно на поверхность. Когда команда вернулась на борт, вся она осталась здоровой. «Наверняка именно устранение зараженного воздуха и очищение судна помогли предотвратить дальнейшее распространение мора» [39].
Холройд заявлял, что как заболевшего человека, так и предмет, зараженный чумой, можно «очистить» проветриванием. Отвечая на вопросы Холройда, капитан Бонавиа заявил, что ни один из людей, работавших с грузами и багажом, не заболел чумой. Сюда также входили те, кто контактировал с хлопком. Однако весь хлопок с пораженных чумой кораблей сначала проветривался на свежем воздухе [40].
Холройд также привел полученные от того же капитана Бонавиа данные о количестве пассажиров, солдат и паломников, которые находились на Мальте на карантине. В период с 1832 по 1837 годы, по заявлениям Бонавиа, в лазарете побывало примерно 10 000 пассажиров, 3000 солдат и 2000 паломников. Служащий лазарета по имени Джованни Гарчин также предоставил сведения о периоде с 1810 по 1832 год, когда ежегодно через лазарет проходило от 800 до 1000 человек. По словам Бонавиа и Гарчина, ни один человек в лазарете не заразился чумой во время нахождения на карантине (если он сам не был с пораженного чумой корабля) [41].
Подробные сведения о количестве побывавших в мальтийском карантинном учреждении представляют собой пример ведения документации, которое впоследствии стало важным элементом эпидемиологической науки.
Ежегодные миграции паломников, задокументированные как британскими, так и русскими учеными, часто вызывали опасения в связи с возможностью распространения болезни [42]. В свою очередь, характер их религиозного путешествия обеспечивал необходимыми сведениями всех, кого интересовала природа эпидемий. И все же Холройд в первую очередь был ученым. Хотя он и описывал примеры из жизни угнетенных слоев населения, делал он это, чтобы предоставить доказательства, опровергающие теорию заражения. Холройд, Твайнинг и другие противники теории пытались разработать более рациональное понимание механизмов распространения болезней, расшатывая доводы в пользу своих убеждений.
Сегодня, имея возможность взглянуть на ту ситуацию ретроспективно, можно утверждать, что Холройд одновременно был и прав, и неправ насчет заразности чумы. Да, за распространение этой болезни в первую очередь несут ответственность блохи, а не люди. Но легочная форма чумы может передаваться по воздуху. Таким образом, вклад Холройда в науку лежит не столько в его наблюдениях о способах передачи чумы, сколько в использованных им методах.
Как уже было обозначено выше, Холройд осудил египетские власти за то, что те не собирали сведения о распространении чумы. Он полагал, что, если врачи будут документировать свои наблюдения, местные власти смогут лучше подготовиться к тому, чтобы дать отпор эпидемии: «Разумеется, медикам, которые неоднократно сталкивались со случаями чумы, следует собраться и предоставить все сведения о болезни, которыми они располагают. С прицелом на то, чтобы уменьшить последствия деспотичных законов». Отвечая на вопросы Холройда, британский консул в Александрии, Роберт Турберн, заявил, что сбор сведений о чуме никогда не входил в приоритетные задачи Управления здравоохранения [43]. Аналогичным образом капитан Бонавиа сообщил, что Управление здравоохранения Мальты не собирало данные об инкубационном периоде, полученные медиками, равно как и любые другие данные о чуме. Управление, заявил он, «действует сообразно общим постановлениям, учрежденным ранее, и не ссылается на медицинские заключения, за исключением тех, что по особым случаям предоставляются местными врачами» [44].
Итак, в отчет Холройда вошли результаты вышеперечисленных опросников, а также беседы с властями Египта, Мальты и Греции. Собрав доказательства по большому региону и проанализировав известные случаи чумы, Холройд смог сделать выводы о факторах, которые провоцировали распространение этой болезни, и предложить меры профилактики.
Значимость его работы заключается в том, что она помогла пролить свет на игнорировавшийся аспект британского подхода к изучению инфекционных заболеваний. Труд Холройда основывается на типичной для врачей Соединенного Королевства ситуации периода 1830–1860‑х годов. Разбросанные по всей империи, многие из них были определены на работу в армии или колонии. Им приходилось отвечать на медицинские кризисы в незнакомой среде, что невольно делало их исследователями. Ведущиеся в этот период в британской метрополии и других местах споры о законах, регулировавших карантинные меры, послужили дополнительным толчком к документированию случаев болезней, сбору доказательств и написанию медицинских отчетов. Эти усилия способствовали развитию методов, которые впоследствии станут стандартом современной эпидемиологии.
* * *
В 1846 году шотландский врач Гэвин Милрой опубликовал небольшую книгу, посвященную чуме и карантинным мерам. Милрой служил начальником медицинской службы в Средиземноморье и Вест-Индии, а в 1850 году стал одним из сооснователей Эпидемиологического общества в Лондоне. Его книга представляет собой выжимку из очень длинного отчета, представленного Королевской академии медицины комитетом французских врачей. Милроем также было написано введение к этому отчету [45].
Как и Холройд, Милрой полагал, что карантинные меры опирались на устаревшую идею о заразности чумы, которую он категорически опровергал. Он верил, что пришло время их пересмотреть: «До абсурда глупые и нелепейшие принципы, которые олицетворяют притеснения и деспотичные ограничения. Нужда и страдания, к которым они практически неизбежно ведут, а также значительный рост смертности, как мы небезосновательно полагаем, вызываемый ими, наверняка являются достаточным основанием для проведения тщательного расследования» [46]. Для подтверждения своих убеждений Милрой, вслед за Холройдом, обратил свое внимание на перемещение мусульманских паломников.
Сделанная Милроем сводка французского отчета включает выдержку из статьи французского врача Луи Обера-Роша, который несколько лет проработал в Александрии. Обер-Рош отмечал, что каждый год группы мусульманских паломников из «Марокко, Дарфура, Египта, Константинополя, Персии, Малой Азии и Сирии отправляются в Джидду, затем в Медину и в Мекку – главную точку притяжения. С собой они берут различные товары, поскольку это паломничество также является ярмаркой». Несмотря на многолюдные собрания паломников, прибывших из самых различных мест, чумы в Аравии не было с незапамятных времен. Даже в 1825 и 1835 годах, когда болезнь бушевала в Нижнем Египте [47]. Как и в работе Холройда, в этой статье нет доводов, опиравшихся на возможные религиозные, расовые или этнические причины, которыми в то время часто руководствовались при объяснении механизмов распространения болезней. Хотя и упоминается «очень любопытная предрасположенность негров к чуме» [48].
Во введении к отчету Милрой объясняет разницу между инфекционными и заразными болезнями. Термин «заразный», пишет он, следует использовать для таких заболеваний, как сифилис, стригущий лишай, или гидрофобия, которые передаются путем прямого контакта с пораженной частью тела заболевшего или материалом из нее. Такие болезни неспособны загрязнять воздух.
К инфекционным болезням он отнес коклюш и скарлатину, которые «распространяются, заражая сам воздух». Милрой также выделил третью категорию, куда включил такие заболевания, как корь и оспа. Их он назвал «заразно‑инфекционными», поскольку такие болезни могут передаваться как путем заражения, так и путем инфицирования [49].
Собирая данные о вспышках болезней в Средиземноморье, Милрой вместе с другими британскими и французскими врачами способствовал тому, что различия между инфекционными и заразными заболеваниями закрепились в медицинском сообществе. В конце концов эти труды повлияли‑таки на политиков – и карантинные меры были пересмотрены. Рассуждая о природе инфекционных заболеваний, Милрой указал на то, что оставалось без внимания ученых: «Каждый раз, когда группа людей, пусть даже здоровых, оказывается в тесном, душном и плохо проветриваемом помещении, воздух постепенно становится так сильно заражен их телесными выделениями, что… возникновение лихорадки становится практически неизбежным». Милрой привел в пример широко известный случай британских военнопленных, погибших в калькуттской тюрьме почти веком ранее, а затем добавил: «Мы ежедневно видим свидетельства тому на бортах военных и невольничьих судов, а также в тюрьмах, переполненных исправительных учреждениях и других подобных местах» [50].
В этом простом заявлении содержится вся суть многочисленных военных и медицинских отчетов того времени. Для Милроя и его читателей невольничьи суда и тюрьмы служили неоспоримым доказательством причины распространения болезней. Как и его предшественники из восемнадцатого века, Милрой подкреплял свои доводы отчетами коллег со всей империи.
* * *
Военная бюрократия стала ключевым механизмом, позволившим разработать инструменты, которые впоследствии стали стандартом эпидемиологической практики: беседы с местными медиками и административными чиновниками, сбор отчетов по обширной территории, определение принципов медицинского контроля, а также создание методов наблюдения за распространением болезни и ее локализации. В архивах, содержащих важные сведения о заболеваниях, врачи неизменно предстают главными действующими лицами. Однако истории безымянных прачек, невольников, санитаров и паломников также сыграли важную роль. Авторы медицинских трудов опирались на эти примеры, тем самым делая свои доводы обоснованными. Но поскольку эти люди были невысокого социального положения, о них часто забывали. Затерянные во времени, они исчезали со страниц книг так же незаметно, как появлялись. Большой их процент в результате научных споров совсем испарился. Более поздние теории, которые впоследствии развеют теорию заражения или назовут карантинные меры устаревшими и коварными, совсем забудут о людях, положивших начало этим спорам.
В следующей главе мы увидим, как эпидемия, разразившаяся среди рабов и колонизированных обитателей Кабо-Верде в 1844 году, спровоцирует крупные всемирные прения о карантинных мерах, механизмах распространения инфекционных заболеваний и в особенности о методах обеспечения общественного здоровья. В этом историческом эпизоде в качестве главных героинь снова окажутся прачки. Хотя до этих пор их голоса приглушали или в лучшем случае перевирали, в Кабо-Верде голоса рабов и колонизированных жителей, а также прачек и солдат наконец зазвучат громче. Их показаниями отмечен переломный момент, когда угнетенные группы населения положили начало развитию эпидемиологических методов.
3. Голос эпидемиологии. По следам лихорадки в Кабо-Верде
В конце 1845 года на Боа-Виште, одном из островов Кабо-Верде у побережья Северной Африки, разразилась эпидемия. О причине эпидемии спорили свободные люди и рабы, проживавшие на острове, а также португальцы, этим островом управлявшие. И еще британцы, чье судно под названием «Эклер» остановилось на острове по пути из Африки в Англию. Британское правительство отправило «Эклер» поддерживать порядок на побережье Западной Африки и выискивать любые признаки незаконной работорговли. Хотя рабство было отменено в Британской империи еще в 1833 году, традиция покупать африканцев и переправлять их в Америку сохранялась вплоть до 1840‑х годов и позднее [1].
До прибытия «Эклера» на Боа-Вишту по пути в Англию на острове не было никаких признаков заболевания. Однако после отбытия судна у нескольких человек развился целый ряд симптомов. Солнечный свет, слишком интенсивно проникавший в дома, доставлял дискомфорт. Мышцы ныли, вот только не от привычных занятий, когда приходилось таскать кипы грязного белья, собирать урожай, поднимать мешки с углем или нести караул в крепости. Больным сложно было не то что ходить, но даже стоять. У них пропал аппетит, и даже запахи пищи вызывали тошноту. Поднялась высокая температура, мучила головная боль, а тела содрогались в конвульсиях. Некоторые впали в горячку. Члены семей больных также заметили странный цвет рвоты на их губах: она была черной.
В некоторых случаях болезнь быстро прогрессировала. И менее чем за неделю больные умерли. Другие выздоровели, так и не узнав, какие молитвы или методы лечения (кровопускание, клизмы, промывание желудка, хинин, потогонные и противоспазматические средства) их исцелили [2]. Медленно, но верно таинственная болезнь распространялась по острову. Довольно скоро уже у каждого жителя острова был родственник или знакомый, который от нее погиб. Британские и португальские чиновники Кабо-Верде подсчитали, что из 4395 обитателей Боа-Вишты погибло 311 человек. Практически две трети населения были заражены [3].
Когда на острове разразилась эпидемия, на нем не было никакого органа здравоохранения, который занимался бы сбором информации о том, где началась лихорадка и каким образом распространялась. Вместо этого ходило множество слухов – фрагментарных свидетельств, из которых обитатели острова складывали историю. Дюжина больных солдат на британском судне; дочь прачки, умершая после черной рвоты; чернокожий караульный, подхвативший лихорадку после того, как помогал отнести два трупа для захоронения.
* * *
«Эклер» покинул Англию в ноябре 1844 года и добрался до побережья Западной Африки в январе 1845 [4]. В течение нескольких месяцев корабль ходил туда‑сюда вдоль побережья. От него также отходили маленькие лодки, патрулировавшие реки в поисках следов незаконной работорговли. Миссия оказалась безрезультатной. И это означало, что экипаж корабля не получит вознаграждения. Некоторые из членов экипажа спали на лодках, а порой и на берегу. Одну часть из них сразил понос, другую – жар, а кто‑то даже умер. Но сперва штатные врачи не придали этому значения. В общем и целом врачи военно‑морского флота, равно как и обыватели, понимали, что многие моряки, отправлявшиеся в далекие плавания к неизвестным землям, рано или поздно заболеют и умрут. Обычно возвращалась домой лишь половина уплывших людей.
В июле корабль добрался до Сьерра-Леоне, где царил сезон дождей. Здесь экипажу пришлось заниматься разборкой другого британского корабля, «Альберта», участвовавшего в окончившейся катастрофой Нигерийской экспедиции 1841–1842 годов. Некоторое количество деморализованных моряков сошли на берег на побывку, несколько человек дезертировало. В конце июля «Эклер» наконец покинул Сьерра-Леоне. И вот тут лихорадка уже разыгралась не на шутку. Множество матросов заразилось, особенно тех, кто сходил на берег. Семеро умерло. Им поставили диагноз «перемежающаяся лихорадка» – обычная болезнь для регионов с тропическим климатом.
Теперь на борту бушевала лихорадка. Корабль загрузился углем на острове Горе, в центре международной работорговли в Сенегале. Но французские власти не позволили судну войти в док. И тогда «Эклер» отправился к архипелагу Кабо-Верде.
Когда 21 августа 1845 года «Эклер» добрался до Боа-Вишты, капитан предупредил португальские власти, что на борту разразилась лихорадка и что, наверное, им нужно пройти карантин. На борт поднялся местный британский хирург, доктор Кенни. Кенни диагностировал людям обычную береговую лихорадку, которая считалась незаразной, и власти впустили корабль в док. Сначала члены экипажа оставались на корабле, но, по мере того как болезнь прогрессировала, их переместили в полуразвалившуюся крепость на маленьком острове в гавани. Там больных и здоровых разместили отдельно. Офицеров отправили в главное поселение острова, Сал-Рее, а некоторым солдатам дали отгул, разрешив прогуляться по городку. Несколько десятков местных работяг отмыли и покрыли известкой корабль, а также пополнили запасы угля и свежей воды. Британский консул собрал с десяток мешков с грязным офицерским бельем и раздал все это добро местным прачкам.
Тем временем лихорадка продолжала распространяться среди экипажа «Эклера». Возникло еще шестьдесят случаев, более двух десятков человек умерло, включая помощника хирурга. Заболел и сам капитан. 13 сентября 1845 года, через три недели после того, как корабль причалил к Боа-Виште, было принято решение возвращаться в Англию. Члены экипажа, больные и здоровые, покинули крепость и снова взошли на борт корабля. «Эклер» отправился в Англию, построив маршрут через Мадейру. Во время плавания умер капитан и еще двенадцать членов экипажа.
28 сентября 1845 года «Эклер» вернулся в Англию, и судно некоторое время простояло на карантине. На борту продолжали умирать люди. Разгорелись страшные споры по поводу необходимости карантинных мер. Пресса, профессиональные члены медицинского сообщества, а также военно‑морские власти – все спорили о том, что нужно сделать. Различные варианты действий опирались на финансовые последствия карантина, заразность болезни и ответственность перед находящимися в отчаянном положении моряками. Наконец, выжившим членам экипажа (они составляли треть от того количества, что покинуло Англию годом ранее) разрешили сойти на берег [5].
Тем временем эпидемия лихорадки охватила Боа-Вишту. Местные полагали, что болезнь привезли на борту «Эклера», и требовали от Британии компенсации, но португальское правительство не хотело подрывать отношения со своим союзником и отказалось возлагать вину на британский корабль. Британцы же решили в любом случае провести расследование, чтобы снять с себя все подозрения, которые могли привести к еще более строгим карантинным мерам по отношению к британским кораблям [6]. Сэр Уильям Бернетт, главный врач Медицинского управления военно‑морского флота, поручил проведение расследования судовому хирургу Джеймсу Ормистону Макуильяму. Макуильям отправился в Кабо-Верде изучать вспышку заболевания.
Население архипелага Кабо-Верде на тот момент по большей части состояло из афропортугальцев – потомков порабощенных африканцев и португальских переселенцев. По свидетельствам Макуильяма, население Боа-Вишты включало в себя 434 раба, 3875 свободных коренных жителей, 84 европейца и 2 американца [7]. Показания, записанные Макуильямом, представляют собой самый развернутый отчет из всех, сохранившихся с девятнадцатого века, в котором люди африканского происхождения подробно описывают вспыхнувшую в Атлантике эпидемию [8]. Заболевшие рассказали, когда именно их поразила болезнь и с кем они контактировали, а также описали свои симптомы. Остальные поделились историями своих соседей и родственников.
Отчет Макуильяма представляет собой свидетельство того, как рабство и империализм способствовали развитию эпидемиологических практик. Жители Боа-Вишты внесли значительный вклад в производство новых знаний. Их свидетельства не только помогли Макуильяму разобраться в истоках и динамике болезни, но и способствовали закрепить за личными опросами славу одного из ключевых методов эпидемиологического анализа.
* * *
Джеймса Макуильяма отправили в Кабо-Верде, поскольку у него был опыт изучения болезней на Африканском континенте. Макуильям родился и вырос в Шотландии и изучал медицину в Королевском колледже хирургов Эдинбурга. Окончив учебу, он пошел служить в Королевский флот, где и провел несколько лет. В числе прочего он работал хирургом на борту корабля, патрулировавшего западное побережье Африки. В 1840 году, после возвращения в Эдинбург и получения медицинской степени, Макуильям был назначен хирургом на борту «Альберта» – одного из трех кораблей, принимавших участие в Нигерийской экспедиции, организованной по заказу британского правительства. Экспедиция носила миссионерские и торговые цели и должна была положить конец незаконной работорговле благодаря заключению сделок с местными вождями и строительству образцово‑показательной фермы в глубине континента – рядом с рекой Нигер. Через несколько недель после начала плавания по реке все корабли сразила жуткая лихорадка, после чего было решено возвращаться в Англию. Учитывая тот факт, что большое количество офицеров и членов экипажа слегло с болезнью или даже погибло, Макуильяму пришлось какое‑то время управлять кораблем самостоятельно. В конечном счете болезнь сразила и его, однако после нескольких недель, проведенных в лихорадке, он все‑таки встал на ноги. По подсчетам Макуильяма, из 145 «белых» людей, отправившихся в экспедицию, 130 заболели, 42 умерло. Из 158 чернокожих членов экспедиции заболело 11 человек, но ни один из них не погиб [9].
Как и многие британские военные врачи его поколения, Макуильям, выполняя свои непосредственные обязанности, параллельно вел научные изыскания. По возвращении он опубликовал свои впечатления и наблюдения в книге, которую озаглавил: «Медицинская история Нигерийской экспедиции в 1841–1842 годах, включающая в себя доклад о лихорадке, которая привела к резкому прекращению путешествия». Сведения, предоставленные Макуильямом, помогают нам понять контекст его дальнейших исследований вспышки таинственной болезни в Кабо-Верде. В Нигерийской экспедиции он разработал эпидемиологические методы исследований, которые впоследствии сможет отточить на острове Боа-Вишта.
В первом разделе подробного описания, составленного Макуильямом об экспедиции, содержится описание кораблей, их экипажей, правил и снабжения, а также детализированный маршрут злосчастной экспедиции, наблюдения о географии, геологии, климате и антропологии посещенных территорий. Плюс была статистика больных и умерших – с разделением по рангу и расе. В Сьерра-Леоне, где экспедиторы наняли местных для путешествия внутрь континента, Макуильям удивлялся: «Здесь словно собрались все языки, все оттенки темной кожи с отметками на манер каждого отдельного народа». Они с капитаном выбрали себе в сопровождающие переводчиков самых разных народов: ибо, каканда, хауса, йоруба, борну, ларуба, эггара и филата. Макуильяма также заинтересовали их ритуальные практики. Так, например, в своей работе он рассказал историю двух людей, которых во время торнадо поразила молния, а они продолжали играть на барабанах и поклоняться грому. Африканские моряки и рыбаки, отметил он, имеют много жен и поклоняются дьяволу, потому что, по их собственным словам, Бог хороший, а дьявол – сущее зло и потому его следует бояться. Местные врачи лечат больных с помощью магических обрядов [10].
Макуильям отметил, что среди местных был очень распространен обряд обрезания. Он также сообщил о встреченной экспедиторами группе из десяти юношей, сыновей одного из вождей, у которых «волосы были коротко стрижены или обриты таким образом, что на голове из них складывались алмазы и другие угловатые фигуры». К описанию он приложил набросок изображения одного из этих юношей, а также мужчины племени нуфи из Эгги [11].
Хотя в докладе Макуильяма содержится немало доказательств превосходства «белой расы» и ориентализма (например, он ссылается на человеческие жертвоприношения и суеверный фанатизм, практикуемый в местной медицине), эту работу нельзя рассматривать исключительно как очередной пример описания африканцев британцами как диковинных, нецивилизованных и примитивных созданий [12]. Многие из наблюдений Макуильяма демонстрируют его желание добыть сведения, которые объяснили бы вспышку неведомой болезни. Подобно своим современникам, он уделял пристальное внимание климатическим условиям и местным особенностям среды [13]. Макуильям не считал, что индивидуальные характеристики могут так или иначе сказываться на восприимчивости к болезни. Вместо этого он, как ботаники‑колониалисты, что отправлялись в Вест-Индию в восемнадцатом веке, отмечает, что для понимания контекста и механизмов распространения болезни необходимо взглянуть на Западную Африку шире, охватив все аспекты [14].
Макуильям также указывает на расовые различия в исходе заболевания. Он отмечает, что лихорадка поразила большинство «белых» людей на борту корабля. Но вызвала лишь слабо выраженные симптомы у 11 из 158 чернокожих, среди которых были уроженцы разных областей Африки, включая кру, американцев, а также вест‑индцев африканского происхождения и ост‑индцев. Эти одиннадцать человек, все до исключения выжившие, успели провести некоторое время в Англии, «тем самым доказывая, что иммунитет к эндемическим болезням, выработанный темнокожими расами в теплом климате, в некоторой степени разрушается после временного нахождения в других климатических условиях» [15].
И хотя заявление о врожденном иммунитете африканцев ясно говорит о расовых различиях, куда больше Макуильяма беспокоило влияние на африканцев климатических условий. В других примерах он упоминает чернокожих членов экспедиции наравне с «белыми» людьми. В главе «Типичные случаи лихорадки», где подробно описано течение болезни в шестнадцати случаях, случай № 2 представляет собой историю Уильяма Оукли. 38-летний мужчина, который служил на корабле поваром в кают‑компании для младших офицеров, родился в Западной Африке, хотя и прожил впоследствии несколько лет в Англии. В первый день лихорадки, разразившейся на борту, Оукли страдал от несварения желудка и рвоты. Его знобило, и еще у него была ужасная головная боль. В течение последующих нескольких дней его мучили приступы то жара, то слабости. Макуильям задокументировал акты дефекации, пульс, состояние языка и характер сна Оукли. Уже через две недели после начала лихорадки Оукли вернулся к своим обязанностям [16].
Во второй главе своего доклада Макуильям перечисляет увиденные им симптомы лихорадки и приводит эффективные методы ее лечения. Плюс – результаты вскрытия восьми погибших, которые ему удалось провести. Симптомы были такие: жар, головная боль, озноб, сильная усталость, рвота, повышенное потоотделение, а иногда – конвульсии и бред. Лечить он предлагал волдырями, слабительными средствами и хинином, но предостерег от кровопускания. Для выздоровления эффективнее всего было переместить больного в более прохладный климат. Лихорадка редко спадала, если пациент оставался под воздействием вредных испарений. Макуильям также заключил, что лихорадка не была заразной, поскольку несколько человек, которые постоянно находились в контакте с больными, так и не заразились [17].
Хотя изучение симптомов помогло Макуильяму разобраться с клинической классификацией этой болезни, он сохранял решимость узнать, что служило ее причиной. «Ни один объект изучения медицинской философии еще не был столь загадочен, – писал он, – как причины всех этих болезней, столь губительных для европейцев, оказавшихся в тропическом поясе» [18].
Было принято считать, что к болезням приводили пары, исходящие от распада органики [19]. Макуильям вскоре начал длинную череду экспериментов, посвященных изучению сульфурированного, то есть сернистого водорода [20]. В воде, которую Макуильям, как и другие медики, собирал у побережья Африки еще в предыдущем плавании, обнаружился сероводород. Химик Джон Даниель предположил, что существует связь между этим газом и «нездоровой атмосферой, царящей на побережье Африки» [21]. Если такая связь действительно существовала, то корабли могли бы брать пробы воды и избегать мест, где газа было в избытке, либо удалять его с помощью дезинфекции хлором [22]. Медикам в Нигерийской экспедиции было велено делать пробы воды по мере продвижения вглубь континента.
Макуильям собрал множество экземпляров, но заключил, что газ, появлявшийся в бутылках, был всего лишь побочным продуктом эксперимента и не присутствовал в среде в больших объемах. «Я считаю, – писал он, – что мне удалось доказать отсутствие изучаемого газа в морской и речной воде, а также в воздухе этих территорий». Единственной возможной причиной заболевания оставались миазмы, или вредные испарения, воздействие которых только усугублялось из‑за спертого воздуха и жары на борту отапливаемых углем кораблей, а также слабости и уныния экипажа [23]. Несмотря на множество неудач, с которыми столкнулись участники Нигерийской экспедиции, в результате именно этого плавания Макуильям смог подробнее разобраться с диагностикой, лечением и причинами подобных заболеваний. Это, безусловно, помогло ему c дальнейшими исследованиями в Кабо-Верде.
* * *
Оказавшись в марте 1846 года в Кабо-Верде, Макуильям опирался на свои знания и умения, приобретенные во время Нигерийской экспедиции. Уильям Бернетт, главный врач флота, приказал ему найти ответы на целый ряд различных вопросов. Какой характер носила болезнь: эндемический, эпидемический или спорадический? Была ли она присуща острову или могла возникнуть без участия «Эклера»? Заразились ли женщины, которые стирали грязное белье офицеров? Были ли они уроженцами материка или острова? Чернокожими или представителями других рас? Поразила ли лихорадка кого‑то из жителей тех домов, где остановились офицеры? Помимо прочего, Макуильям должен был составить список всех обитателей острова, работавших на борту корабля или на маленьком острове, где располагалась старая крепость, в которой разместились члены экипажа корабля. А также подготовить список всех охранников крепости, чтобы понять, не заразился ли кто из них. И если да, то когда это произошло.
Собрав эту информацию, он должен был выяснить, «распространялась ли болезнь путем контакта с болезнетворным агентом миазматической природы; возникала или существовала на судне, а может, порождалась в результате контакта с некоей заразой, исходящей от тел больных». Он также должен был установить, передается ли болезнь через вторых или третьих лиц. По сути, его попросили провести что‑то вроде эпидемиологического расследования с отслеживанием цепочки контактов [24].
Когда Макуильям прибыл на Боа-Вишту, вспышка заболевания почти угасла. Ему удалось обследовать пару пациентов, но для того, чтобы понять, что происходило на острове на протяжении предыдущих шести или семи месяцев, он стал опрашивать жителей острова [25]. Доклад Макуильяма начинается с его интервью с прачками, которым передал грязное белье офицеров кладовщик британского консула. Кладовщик назвал имена всех семнадцати женщин. Когда Макуильям уточнил, можно ли их позвать в дом британского комиссара, чтобы он мог их опросить, кладовщик заявил, что может позвать всех, кроме тех четырех, что умерли от лихорадки.
Исследователь записал разговоры со всеми женщинами, указав их имена, возраст и расовую принадлежность (мулатка, темная мулатка или негритянка). Прачки оказались настоящими космополитками и внимательными свидетельницами. Одна из них, Мария де Анна Лимоа, заявила, что она была в Америке, Лиссабоне, Греции, на Сент-Яго и других островах Кабо-Верде [26]. Другие, хотя и провели бо́льшую часть жизни в Кабо-Верде, встречали в оживленном порту Боа-Виште экипажи кораблей с самым разным национальным составом. Что интересно, все, кроме одной, прачки заразились лихорадкой. Равно как и многие члены их семей. Еще до того, как Макуильям прибыл на остров со стопкой бумаги, перьевой ручкой и кучей вопросов, эти женщины уже взяли эпидемию на карандаш. Они отметили необычные симптомы, время появления и длительность развития болезни, а также отслеживали, кто умер, а кто выздоровел.
Лимоа смогла отличить лихорадку, которая буйствовала на острове, от оспы, поразившей ее в то время, когда женщина жила на Сент-Яго, другом острове Кабо-Верде. Эмилия Джоана Мариана, другая прачка, тоже заразилась. Также болезнь сразила ее мужа и дочку. Ее муж, земский доктор, посещал многих больных и заразился первым в семье. Ее дочь, которая в это время была у бабушки в другом городе, страдала от черной рвоты и умерла через четыре дня после начала лихорадки. Анна Санта Анна, которая назвала себя рабыней, рассказала Макуильяму, что, когда разразилась лихорадка, ее хозяин бежал в другую деревню на острове и взял ее с собой. Как только вспышка угасла, они вернулись в Сал-Рей. Тогда ее хозяин забрал в другой город дочь и другого раба. Все они заболели, но зато не заразился никто из тех, кто остался в Сал-Рее, включая Анну. Все эти сведения помогли Макуильяму отследить, кто стал жертвой болезни, где и когда [27]. Мария Леонора, негритянка, рассказала Макуильяму, что она подхватила лихорадку примерно 20 октября, то есть спустя шесть недель после отбытия «Эклера». Леонора призналась, что провела в постели две недели и что вскоре после нее также заболели ее мать и две сестры.
Bepul matn qismi tugad.
