Kitobni o'qish: «Призмы. Размышления о путешествии, которое мы называем жизнью»

© ООО Издательство «Питер», 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Посвящаю эту книгу моей Джилл и нашим детям: Тарин и Тиму, Джону и Шону, Членам Вашингтонского юнгианского общества и с огромной благодарностью Стиву Бузеру, Лену Крузу, Дженнифер Фицджеральд

Предисловие

Просто для ясности —

Не ной в дороге.

Будешь ныть – застрянешь

Где-нибудь с такими же людьми,

Как ты сам.

Стивен Данн, Перед отъездом¹

Я все время думаю, что мог бы, а может, и должен был бы быть нормальным человеком и просто включать телевизор и смотреть спортивные передачи в свободное от работы психотерапевтом время. (Если хотите знать, моя любимая команда – «Филадельфия Иглз». По этой причине фанаты «Далласа» и «Нью-Йорка» не получат эту книгу и должны прекратить чтение прямо сейчас.) К сожалению, у Даймона, очевидно моего Даймона, похоже, другие идеи. Это как если быть серийным убийцей. У меня нормальные желания, я нормально хожу и разговариваю, а потом какая-то зловещая сила берет верх.

Что такое Даймон, спросите вы. Это дух-покровитель, руководящий посредник между богами и людьми. Это не бог и не демон. Это автономное герметическое звено между высшими и низшими силами. (Гермес был вестником богов; у римлян он стал Меркурием, его образ – логотип Western Union².) Платон рассказывал, что Сократ сам не говорил, это Даймон говорил через него, используя его в своих целях. Так же и художник, который пишет картины или сочиняет музыку. Даймон направляет руку, дает энергию. У человека есть только один выбор – подчиниться Даймону или нет.

Даймон обращается к каждому из нас разными способами, хотя мы часто сопротивляемся его настоятельному присутствию. Большинство из нас во многих случаях находят способы ускользнуть от его назойливого призыва. Иногда это уклонение приводит к тихой, спокойной жизни, но, возможно, оно также ведет к уменьшению длительности путешествия, а иногда и к патологии. Как однажды сказал Юнг, невроз – это подавленный или забытый бог. Так же, я думаю, обстоит дело и с Даймоном.

Когда я был молодым человеком, я добросовестно трудился над диссертацией о напряжении противоположностей, проявившемся в жизни и творчестве поэта У.Б. Йейтса³. Вскоре после этого я написал первую в Америке книгу об относительно неизвестном на тот момент в Америке британском драматурге Гарольде Пинтере⁴ – и все это до 30 лет. Чтобы получить работу в академических кругах, я должен был продемонстрировать, что могу это сделать. А потом я остановился на десятилетия. Как ученый я должен был публиковаться или погибнуть. Но что-то внутри меня протестовало, и я заглох на два с половиной десятилетия. Если бы я хотел писать по заданию, я бы стал журналистом или копирайтером в рекламной фирме – обе эти профессии, несомненно, почетны. Но это внутреннее сопротивление было убедительным и, видимо, требовало от меня чего-то большего, чем просто продвижение по службе или рост зарплаты.

Я был профессором гуманитарных наук в частных и государственных университетах, а затем в 1977–1982 годах, стремясь, возможно, проникнуть глубже жизни сознательного ума, решил пройти юнгианское аналитическое обучение в базовом Институте К.Г. Юнга в Цюрихе. Вернувшись, я начал выступать и преподавать в Филадельфии, затем в Уилмингтоне, Оттаве, Атланте, Портленде, Сиэтле, Ванкувере и Монреале, а вскоре и повсюду, чаще всего в юнгианских обществах. Затем неожиданно появился Даймон, протиснулся сквозь стены адаптивного «я» и начал меня преследовать. Из этого получилось еще 16 книг плюс диссертация, защищенная в Цюрихе, которая стала книгой, и она до сих пор не отпускает меня. Часто мне хочется сказать: «Хватит, достаточно!» Но это не проходит.

Итак, я рассматриваю эту книгу как «поздние» эссе, учитывая, что все они были написаны в последнее время и что мне 80 лет и я имею дело как минимум с двумя видами рака. Поскольку рак уничтожил всю женскую половину моего рода, мне следовало бы сказать «итоговые», но я также знаю, что лучше ничего не предсказывать. Боги, видимо, смеются над такой инфляцией и снова отправляют Даймона с его назойливой миссией.

Причина, по которой я обращаюсь к теме, которая, казалось бы, не имеет прямого отношения к жизни читателя, заключается в том, что, возможно, я нашёл что-то, что окажется полезным. Однако, продолжайте в том же духе. Я говорил, что не хотел поддаваться давлению и публиковаться, чтобы доказать свою квалификацию, получить незначительное повышение зарплаты, продвижение по карьерной лестнице и более комфортное рабочее место. И я рад, что удержался. Но, в конце концов, противостоять мятежным требованиям внутреннего Даймона я не смог.

В первой половине жизни мы призваны построить эго, достаточно сильное, чтобы войти в мир, иметь с ним дело, соответствовать его требованиям и создать в нем жизненное пространство для себя. Это, видимо, все, чего требует взросление, и все, чего ожидает жизнь. Но если нам посчастливилось прожить дольше этого срока, мы часто обнаруживаем, что бескрайнее море внутри нас начинает подмывать наши берега другими настойчивыми требованиями. Хотя я не подчинился академической среде, в конце концов я не смог не подчиниться Даймону. На самом деле, я думаю, смысл всей второй половины жизни (вторая половина используется скорее метафорически, чем хронологически) заключается в том, чтобы найти или подчиниться чему-то большему, чем потребности нашего эго, чему-то большему, чем наши комплексы с их настойчивой болтовней.

Если первая половина жизни – это «что мир хочет от меня и как мне удовлетворить его требования», то вторая половина – это «что хочет войти в мир через меня?». Я считаю, что мне выпала честь узнать ответ на этот вопрос, который я решал разными способами на протяжении последних десятилетий. Я также верю, что все мы плаваем в тайне, и эта тайна – то, что некоторые называют голосом Бога, некоторые Даймоном, некоторые «судьбой», – ищет своего выражения через нас. Мы – скромные проводники. Неважно, хотим ли мы этого, – нас настигает. И чем больше мы подчиняемся, тем богаче становится наша жизнь, потому что мы наполняемся некой энергией и переживаем нашу жизнь как осмысленную, какой бы конфликтной и травматичной она ни была. Опыт непреходящего смысла обретается не в сфере удовольствия, достатка или достижений, как мы когда-то считали, а в отдаче себя чему-то развивающему, искупительному и расширяющему, чему-то проходящему через нас, чему-то желающему воплощения через нас.

Подчинение чему-то большему, чем наше эгоистическое мировоззрение, не кажется большинству людей привлекательным. Эго, как правило, новорожденный тиран и, хотя и заблуждается, считает, что его знаний достаточно, что оно за все ответит и сделает правильный выбор. И честный анализ нашей истории, и частое переживание мятежной психопатологии как выражения бунта внутри нас говорят об обратном. Но эго продолжает свое обесценивающее шествие. Таким образом, я пришел к согласию с теми религиозными мыслителями и мистиками, которые на протяжении многих тысячелетий утверждали, что если мы не подчинимся чему-то большему, то непреднамеренно подчинимся чему-то меньшему и тем самым окажемся недостойными войти в историю.

Как я уже упоминал, во время написания этой книги я прохожу курс лечения от двух видов рака, а также пытаюсь уберечься от пандемии. Я описываю свое отношение к этим нежелательным ограничениям как «воинствующее подчинение». Хотя прогноз хороший, впереди долгий путь подчинения лечению, как и у многих других. Давно смирившись с тем, что я смертен, и приняв тот факт, что теперь мне придется быть в плену медицинского режима, я планирую оставаться активным и развиваться настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я хочу продолжать жить полной жизнью по многим причинам – чтобы быть рядом с моей Джилл и другими людьми, которым я могу понадобиться, и чтобы продолжать учиться, потому что жизнь становится все интереснее и интереснее. (К тому же любой год, когда мы побеждаем «Даллас», – это год, который стоит прожить.) Но я также готов уйти, зная, что мне посчастливилось прожить интересную и долгую жизнь, что не удается большинству людей. Так на что же жаловаться?

В детстве я считал своих учителей – а я могу назвать их всех до одного, начиная с Эстер Ханн, местного библиотекаря, – своими героями, потому что они познакомили меня с большим миром.

Я видел, как мой отец жертвовал своей жизнью, работая на заводе и разгребая уголь ради нас. Я видел, как моя мать жертвовала своей жизнью, работая секретарем. Оба были благородными людьми, и оба были настолько измучены и подавлены тревогой, настолько стеснены бедностью и отсутствием образования, настолько лишены надежды на что-то большее, что этот пробел заполнили мои учителя и, что-то во мне увидев, дали полезные советы.

Много лет спустя, когда я писал свою книгу о ранах и исцелении мужчин, я нашел своего бывшего футбольного тренера из колледжа и написал ему. Он был еще жив и проживал в Индианаполисе. Он был достаточно любезен, чтобы написать мне ответ карандашом: «Рад тебя слышать, Джимми. Мы помним те дни: тебя сбивают с ног, ты встаешь, застегиваешь шлем и готовишься к следующей игре». Вот и все, но это был урок на всю жизнь. Так почему бы мне не посвятить свою жизнь образованию? И вот уже почти шесть десятилетий я преподаю. Помимо работы в университетах я преодолел более полутора миллионов воздушных миль, выступая с лекциями, чаще всего в юнгианских обществах. (После всех этих взлетов и приземлений, зная физику полета, я все еще не могу поверить, что нечто, весящее сотни тысяч фунтов, из алюминия, авиакеросина и всех этих маленьких пакетиков с арахисом⁵, действительно может оторваться от земли и взлететь.) Некоторые лекции, такие как «Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста», «Сотворение жизни», были более 60 раз прочитаны для разных аудиторий. Я никогда не уставал повторять одну и ту же тему, потому что аудитория всегда была разной, а благодаря взаимодействию с аудиторией и я становился другим. (Как отмечал Юнг, все отношения – это алхимия, меняющая обе стороны, независимо от того, знают они об этом или нет.)

Для меня как интроверта такие публичные выступления – неестественный поступок, но вскоре я научился напоминать себе, что хорошие люди на этих мероприятиях были там не из-за меня, а потому что жаждали инструментов и идей, которые помогли бы им в жизни. Если я считаю, что аналитическая психология Юнга была для меня полезной, почему бы мне не поделиться этим с другими, как это сделали для меня мои учителя? В общем, я благодарен всем им за то, что они были рядом со мной в этот сложный период жизни. А еще я благодарен судьбе за возможность жить в то время, когда у детей, находящихся в трудных обстоятельствах, есть будущее.

Среди моих клиентов старше 65 лет большинство видят сны, в которых пересматривают свою жизнь, пытаясь, возможно, разглядеть нити преемственности, старые раны – как их понимали тогда и как понимают сейчас. Что те события, люди, исторические случайности заставили человека сделать или чему помешали? И что еще предстоит сделать – не только для завершения дел, но и для дальнейшего развития?

Благодаря автономным и неумолимым движениям психики нас постоянно затягивает в разворачивающееся будущее. Наше эго, обычно находящееся под влиянием того или иного комплекса, как правило, шагает по улице задом наперед и постоянно испытывает шок, когда попадает в какую-нибудь яму. Человеческая психика большую часть времени ужасно консервативна. Она стремится сохранить прежний статус-кво как можно дольше, даже если мир вокруг изменился. Это глупо, но мы все так поступаем. Я написал одному клиенту, застывшему от страха: «Ничего не изменится, пока вы не решите, что страх – это плохой ориентир для управления кораблем. Все, с чем вам придется столкнуться, никогда не будет таким ужасным, как жизнь беглеца. То, с чем вам придется столкнуться, возможно, испугает ребенка, но взрослого только побеспокоит». Вспомним, что Сэтчел Пейдж сказал: «Никогда не беспокойся, пока неприятности не беспокоят тебя», но взрослый рано или поздно должен взять на себя ответственность, иначе у ребенка никогда не будет рядом такого человека, как взрослый, чтобы его защитить. Как сказал конгрессмен Джон Льюис, найдите «хорошую проблему» и примите участие в ее решении. А грек Зорба добавил: «Иногда нужно подтянуть ремень и отправиться на поиски неприятностей».

Итак, хотя наша самая конструктивная жизненная позиция – это движение вперед и вверх, парадокс заключается в том, что такое развитие может также заставить сдаться – сдаться не только перед старением, проблемами со здоровьем и превратностями внешнего мира, но и перед переменой мест. Недавно подруге и коллеге приснилось, что она плывет на лодке в открытом море, а из глубины появляется огромная рыба, и она обнаруживает себя на белухе, которая несет ее и ее лодку: «Когда он движется подо мной, я плыву вместе с ним по инерции, зная что это кит, а не я управляю лодкой. Это чудесное плавание, и я улыбаюсь, когда кит уплывает».

Разве мы все не хотим подробнее узнать о тех больших формах, которые проносятся под поверхностью нашей жизни? Разве мы не хотим испытать всю радость и ужас этого путешествия? Разве мы не хотим узнать, что несет нас по этому пути, который мы называем жизнью?

Так что читатель может понять, да и я тоже, почему нормальная жизнь и футбольные матчи пока что остаются за кадром.

Джеймс Холлис, Вашингтон, округ Колумбия, 2020

Глава первая. Архетипические присутствия: Большие формы, скрывающиеся под поверхностью нашей жизни

…но свет поет вечно

бледными всполохами над болотами

где сухая соленая трава

шепчет о смене приливов.

Эзра Паунд. Кантос⁶

Строки Эзры Паунда напоминают о парадоксе: мы, мимолетные существа, в мимолетные мгновения становимся пылинками в океанах темного космоса, но в то же время воплощаем нечто непреходящее. Какой свет поет о вечном, что остается от соленого следа приливной волны? Давайте подумаем, как архетипические энергии проходят через наш биологический вид и из бурлящего хаоса атомов создают мир, который мы можем познать, и дают нам нечто неподвластное времени среди наших коротких и беспокойных переходов.

В своих мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления» Карл Юнг размышляет о своей жизни в форме рассказов. Он отмечает, что это не пересказ событий его жизни – это было бы просто биографией, – а описание психологических и духовных вех на его долгом пути самопознания. Аналогично, а некоторым моим клиентам уже за 65, мы отмечали, что многие из их снов – это как бы обзор их жизни. Возможно, психика продолжает сортировать накопленные обломки нашей истории и расспрашивает: «Что это было? Какова причина или смысл этого? Что стояло у железнодорожной стрелки жизни и направило поезд последствий по этой ветке, а не по другой? К чему было все это путешествие?» Если это правда, что психика клиента не просто хранит воспоминания, то возможно ли, что разум, который создает и жаждет смысла, все еще пытается найти ответы на вопросы, дающие нам возможность взглянуть на жизнь шире, чем мы видим ее в повседневных заботах и проблемах? Даже когда жизнь показывает нам лишь осколки, всполохи, отблески, разве мы не хотим увидеть картину в целом?

Когда мы подойдем к своему концу, то, если в этот момент будем в сознании, не зададимся ли вопросом, ради чего мы путешествовали? Будем ли упорствовать в своих ошибках, в непройденных путях, ранах? Или же сохраним любопытство, прослеживая, что происходило внутри нас все это время? Скорбя о неизбежной потере этого мира, вспомним слова Райнера Марии Рильке, обращенные к молодому поэту:

«И Вы, дорогой господин Каппус, не должны бояться, если на Вашем пути встает печаль, такая большая, какой Вы еще никогда не видали; если тревога, как свет или тень облака, набегает на Ваши руки и на все Ваши дела. Вы должны помнить, что в Вас что-то происходит, что жизнь не забыла Вас, что Вы в ее руке и она Вас не покинет. Почему же Вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из Вашей жизни, если Вы не знаете, как они все изменяют Вас? Почему Вы хотите мучить себя вопросом, откуда все это взялось и чем это кончится? Вы же знаете, что Вы на распутье, и Вы ничего так не желаете, как стать иным»⁷.

Или же в минуту цинизма мы сочтем этот вихрь и чудо жизни странным, бредовым вымыслом, короткой ролью в более масштабной драме, чем мы можем себе представить, и, возможно, решим, что наша роль была самой тривиальной? Были ли мы реальны? Были ли мы здесь на самом деле? Были ли мы чем-то большим, чем вымышленный персонаж? Дануша Ламерис задается этим вопросом в своем одноименном стихотворении о вымышленных персонажах и различных выдумках, которым мы, возможно, служим:

 
Бывает так, что они хотят сбежать?
Выкарабкаться из плена белых страниц
и войти в наш мир?
Холден Колфилд проскальзывает в кинотеатр,
Чтоб успеть на двухчасовой сеанс.
Анна Каренина сидит в закусочной
и читает газету, пока официантка
подает ей чизбургер.
 
 
Даже Гектор, оторвавшись от Илиады,
совершает прогулку по парку,
любуясь тюльпанами.
 
 
Может, они устали
от авторского ума,
от всех его загогулин и извивов.
Или вконец измучились
болтаться по Памплоне,
в каждой руке по бутылке,
есть лотосы на берегу Нила.
 
 
Другим было просто слишком жарко
в маленьком калифорнийском городке,
где им было предначертано
пахать всю жизнь на полях.
 
 
Как бы то ни было, они здесь,
блуждают по городским улочкам,
дождь падает на их воображаемые плечи.
 
 
А вы бы решились, если б могли?
Выйти наружу из собственной истории,
прислониться к дверному косяку
в «Файв энд Дайм», потягивая свой кофе.
Ваша жизнь где-то далеко позади,
и весь ее жар и тяжелый труд – только сказка
в руках незнакомца,
а тротуар впереди мокрый и сияет⁸.
 

Поэтому, когда Юнг продиктовал следующий абзац в своих «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях», я обратил внимание на нечто особенное в его предположении о множестве интрапсихических персонажей в большой архетипической драме. Мы думаем, что создали то, что происходит с нами, но не является ли это заблуждением эго-сознания, которое гордится своим суверенитетом, своей самобытностью, своей автономией? И не подобно ли такое отношение истории с блохой, которая сидит в гриве льва и воображает, что все остальные звери боятся ее величия?

Человеческое эго – это щепка, плывущая по радужному океану. Его так легко захлестнуть окружающими волнами, но оно приписывает себе привилегированное положение, воображает себя властелином в мире низших существ и принимает важные решения, имеющие большие последствия. Но как часто оно действительно руководит собой? Бывает ли человеческое эго действительно свободным от других влияний; не находится ли оно часто в плену диссоциативных сгустков энергии, известных как комплексы, и не является ли оно невольным слугой их архетипов? Не переносится ли оно большими архетипическими ветрами по переворачивающимся страницам разорванного времени?

Хотя эго-сознание, которое мы все так высоко ценим, служит конкретной цели, а именно – принимает решения, помогающие нам ориентироваться в опасностях и обещаниях повседневной жизни, оно также подвержено силам, о которых не может знать. В конце концов, общая проблематика бессознательного заключается в том, что оно бессознательно. Так что сортировка и отсев влияний, выбор, результат и все их последствия, которые я наблюдаю у своих пожилых пациентов, – это то, как сама психика информирует, возможно, учит, возможно, корректирует краткое правление эго в качестве самозваного суверена.

Но давайте сначала прочтем Юнга:

«Филемон и другие образы фантазий помогли мне осознать, что они, возникнув в моей психике, созданы тем не менее не мной, а появились сами по себе и живут своей собственной жизнью. Филемон представлял некую силу, не тождественную мне. Я вел с ним воображаемые беседы. Мой фантом говорил о вещах, которые мне никогда не пришли бы в голову. Я понимал, что это произносит он, а не я. Он объяснил, что мне не следует относиться к своим мыслям так, будто они порождены мной. „Мысли, – утверждал он, – живут своей жизнью, как звери в лесу, птицы в небе или люди в некой комнате. Увидев таких людей, ты же не заявляешь, что создал их или что отвечаешь за их поступки“. Именно Филемон научил меня относиться к своей психике объективно, как к некой реальности.

Беседы с Филемоном сделали для меня очевидным различие между мной и объектом моей мысли. А поскольку он являлся именно таким объектом и спорил со мной, я понял, что есть во мне нечто, объясняющее вещи, для меня неожиданные, которые я не готов принять»⁹.

Давайте немного разберем этот абзац. Столкнувшись, как и многие из нас, с внутренним бунтом в середине жизни, Юнг решил не глотать обезболивающие таблетки и не искать гуру, в лице которого он мог бы найти авторитет, способный предложить ему ясность и направление. Вместо этого он решил посмотреть внутрь себя, обратить внимание на мысли, чувства, образы, которые наводняли его изнутри, и записать их или нарисовать. Стремясь распознать и понять эти внезапные всплески эмоций, он не только признавал их право на существование, но и наделял их достаточной осознанностью, чтобы они могли помочь ему осознать причины их появления. Возможно, его, как и всех нас, признать автономию бессознательного, инакость Другого, заставило появление депрессии, тревожного сна или разрушение психологических рамок. «Называя» Другого, он оказывал ему уважение и в то же время объективировал его настолько, что это позволяло вести с ним диалог. Только диалог – то, что он называл на швейцарском немецком языке¹⁰ Auseinandersetzung, противопоставляющий сознательную жизнь эго «сознанию» Другого, которое до сих пор было бессознательным, – расширяет его.

Соответственно, Филемон – это имя, которое он дал или которое представилось ему для сверхъестественного олицетворения древней мудрости, которое, казалось, направляло бурю эмоциональных образов, наполнивших его. Как сообщается, Филемон и другие «говорят» ему, что он не выдумал их, но что они существуют в некотором роде как объективно «другие», поскольку противостоят эго в его ограниченности. Признавая автономию другого, Юнг начинает осознавать объективную реальность психического. Под психическим я подразумеваю те внутренние силы, которые противостоят нашей чувствительности каким-то автономным и ощущаемым способом. Когда, например, мы попадаем в сложную ситуацию, наше ощущение себя и мира меняется, мы на мгновение становимся «одержимы» соматическими проявлениями в нашем теле, нами движут будоражащие аффекты, и часто мы невольно служим рефлексивным воплощением той программы раскола, которую породила история. В такие моменты мы субъективно воспринимаем другого как объективного другого. В худшем случае это материал для психоза, когда человек общается с демонами, даймонами и божествами, которые приводят в смятение хрупкое состояние эго; но в то же время Юнг придерживался своей сознательной позиции и никогда не забывал о своей опоре в этом мире, о чем свидетельствуют его обширная научная деятельность, его практика и его социальная жизнь. Хотя он писал, что Филемон «не я», он переживал Филемона как того другого, который противостоял ему, но он никогда не терял связи с Я, которое оставалось в этом мире.

Этот другой напомнил ему, что если он видит животных в лесу или людей в комнате, то не он их создал, а они пришли к нему как Другие. И когда этот другой становится частью нас, мы призваны принять его бытие, его свидетельство. Таким образом, мы растем из всех наших отношений с другими, не забывая о том, что мы отделены от наших друзей или партнеров.

Поскольку этот Другой – другой, он не обязательно является другом, обеспечивая эго комфорт или предсказуемость. Призыв этого Другого часто пугает, даже ранит мир эго, например, когда нас призывают расти или пожертвовать чем-то дорогим нашему сердцу. Но, предположительно, этот Другой несет в себе императив и программы природы или божественности, а значит, так или иначе будет исполнен. Если мы попытаемся избежать этого призыва, он выплеснется в мир через проекции или бессознательное поведение или подкрадется к нам через болезнь или навязчивые сны.

Поэтому, когда нами овладевает этот Другой, мы рискуем отключиться от реальности имманентного мира. При устойчивом отключении это называется «психозом». Но в мире, где эго удерживает свои позиции и может записывать, вести диалог с этим Другим, учиться у него, целое расширяется и становится менее разделенным и противоречивым. Как пишет Юнг:

«Порой я ощущаю, будто вбираю в себя пространство и окружающие меня предметы. Я живу в каждом дереве, в плеске волн, в облаках, в животных, которые приходят и уходят, – в каждом существе. В Башне нет ничего, что бы не менялось в течение десятилетий и с чем бы я не чувствовал связи. Здесь все имеет свою историю – и это моя история. Здесь проходит та грань, за которой открывается безграничное царство бессознательного»¹¹.

В то время как комплексы являются личными и отражают нашу уникальную биографию, архетипы трансперсональны, связывают нас со всем человечеством и служат одновременно как шаблоном, так и пуповиной, связывающей с основами самой природы. Если бы мы относились к архетипам как к существительным, они были бы видны на наших магнитно-резонансных томограммах или компьютерных томограммах. Они были бы объектами. Другими словами, вы можете знать существительное – человека, место или предмет, но если вы будете думать о них как об энергиях, целенаправленных энергиях, модулирующих энергиях, вы начнете ценить их динамический характер. Но чему служат эти энергии? Конечно, природе, а не эго. Однако именно через этот врожденный архетипический процесс становления мы как личности связываемся со вселенной, а как смертные, ограниченные временем, – с вневременным. Сон, который приснится вам сегодня ночью, может повторить чей-то сон из древней Вавилонии или перекликаться со сном вашего современника из Иркутска или Самарканда.

Кажущаяся свобода поведения в этот час может быть обусловлена созидательной энергией, неоднократно воспетой в мифах и мудрой литературе древних.

Теперь я хочу прочитать два предложения Юнга. Это простые предложения, но очень емкие. И я хочу их немного разобрать. Он сказал:

«Архетипы являются нуминозными¹² структурными элементами психического, обладающимиопределенной автономией и специфической энергией, которая позволяет им привлекать из сознательного разума те содержания, которые наиболее им подходят. Эти символы действуют как трансформеры (преобразователи); их функция заключается в конвертации либидо из „нижней“ в „высшую“ формы»¹³.

Это всего лишь три предложения, но они очень емкие. Давайте вернемся немного назад и посмотрим внимательнее. Архетип является сверхъестественным, то есть мы его не выбираем, и он не возникает в нашей сознательной жизни. Это автономная энергия, не зависящая от эго-сознания. Мы можем осознавать ее влияние; она может управлять нами; или же мы можем действовать в нашей жизни, даже не осознавая ее влияния.

Он также сказал: «Это структурный элемент». Другими словами, он упорядочивает. Вот почему я говорю, что это глагол. Возможно, жизнь по своей сути бессмысленна. Это всего лишь соединение и распад атомов, но что характеризует человеческий опыт, так это то, что мы организуем мир в паттерны посредством этих инстинктивных порождающих взаимодействий с окружающей средой. Из этих паттернов возникает наше чувство структуры, смысла, цели. Это наш уникальный дар грубой природе.

Возможно, эту идею можно сформулировать следующим образом: Архетипы – это наши психические картины загадочного мира, в который мы были заброшены. Они дают нам представление о мимолетных формах вещей и позволяют нам вступить в отношения с большим Другим, которое нам приносит мир.

Позвольте мне привести пример того, как архетипическое воображение работает внутри нашего вида, как оно автономно возникает, чтобы удовлетворить нашу глубочайшую потребность в отношениях, в понимании.

Каждой поздней осенью я с содроганием думаю о том, какие тяготы выпадали на долю наших далеких предков, когда солнце опускалось в подземный мир, – ежегодный катабасис¹⁴, который должен был быть если не ужасным, то как минимум создающим проблемы для выживания. Учитывая, что мы – те животные, которые хотят знать, выдумывать истории, помогающие нам установить связь с необъяснимыми и порой чудовищными силами вокруг нас, которые первобытное, архетипическое воображение рисовало в виде всевозможных космических животных, съедающих солнце, или злобных богов, лишающих его возможности согревать наши посевы и наших людей.

В качестве примера я вспоминаю посещение Ньюгрейнджа¹⁵, расположенного в часе езды к северу от Дублина. Несколько лет назад выяснилось, что то, что считалось просто холмами, было погребальными камерами. (Аэрофотосъемка обнаружила немало таких объектов.) Сегодня, когда правительство по праву защищает и контролирует их хрупкое состояние, можно спуститься в недра одного из этих сооружений. Издалека они выглядят почти как футбольные стадионы. Спустившись примерно на 20 метров, вы попадаете в пещеру, в которой теперь висит одна лампочка. Гид сообщает, что это сооружение было построено примерно 5200 лет назад, то есть оно старше пирамид и намного старше Стоунхенджа. Когда она выключает эту единственную лампочку, мы понимаем, какой темной может быть темнота. На какое-то время мы становимся одним целым с теми, чьи тела когда-то были помещены сюда, – обитателями подземного мира.

Далее мы видим в потолке так называемую замочную скважину размером с коробку для обуви. В конце декабря, в самый темный день, на несколько минут эта щель совмещается с солнцем, которое находится в перигее. Потрясающе, но комната на короткое время озаряется этим светом. Темная пещера, в Северном полушарии, в самое темное время года освещается. Что мы можем сказать об этой сложной конструкции, которая так явно была связана с ритуалом солнцестояния («солнце стоит неподвижно»)?

Стоя в глубине этого священного пространства, я подумал о трех вещах, которые пришли ко мне в голову в таком порядке. Во-первых, я восхищался инженерным мастерством, которое позволило закрепить камни на консоли, чтобы создать такое пространство. И я надеялся, что это искусство сохранится на много лет, учитывая, что я и другие люди находились под камнями. Во-вторых, я был удивлен их астрономическим совершенством, которое позволило так точно рассчитать движение звезд и планет, которые они лишь смутно видели невооруженным глазом. В-третьих, я осознал и был растроган осознанием того, что нахожусь в присутствии архетипа Великой Матери, о котором говорил Юнг.

Помните, что архетип распознается через свое воплощение в форме, доступной сознанию, но не создается индивидуальным сознанием. Это вневременной, структурированный процесс, содержание которого сильно варьируется, но форма которого универсальна. Великая Мать – это олицетворение сил процесса рождения, смерти и возрождения, через который проходят все люди и культуры.

И там, в этой докельтской пещере, я стал свидетелем воплощения архетипической идеи о том, что даже в смерти, даже в самые темные часы присутствует частица света, зародыш возрождения, обновления, благодаря которому великий цикл катализируется в обратном направлении к сиянию лета. (Со временем различные фестивали света, такие как Рождество и Ханука, были притянуты к этому архетипическому мотиву, как железные опилки к магниту.) Любой человек, любая культура, ощущающая свою причастность к этому великому циклу, чувствует глубокую психо-социально-духовную связь с трансперсональной энергией. И любая культура, такая как наша, которая вырвалась из этого цикла, будет испытывать ужас перед старением и смертью, будет чувствовать себя лишенной корней, брошенной на произвол судьбы и жить как чужая на этой земле.

Там, в этой мрачной впадине, я ощутил связь с архетипическим воображением, общим для всего человечества, я почувствовал связь с теми далекими предшественниками и напоминание о том, что все мы призваны воссоединиться с теми силами, которые лежат за пределами наших возможностей и в которых мы ежедневно плаваем. Мы можем поблагодарить этих предков за труд их воображения, который теперь связывает нашу эпоху с их эпохой, а также Юнга за описание архетипического поля энергии, что позволяет нам поддерживать связь с тем, что больше нас самих. В мировом древе течет бессмертный сок, и, хотя мы очень даже смертны, возможно, нам стоит помнить, что связь с тем, что больше нас, лучше всего осуществляется через архетипическое воображение, присущее каждому из нас.

Наша ветвь эволюционного древа выжила благодаря способности отслеживать эти невидимые энергии или, по крайней мере, строить догадки о них, пока не появятся более совершенные картины. Хотя мы часто оказываемся в плену своих собственных построений, принимая их за сами явления, рано или поздно их автономные преобразования приводят нас к более совершенным картинам, которые представляет нам природа, благодаря их автономным трансформациям. Немецкое слово Einbildungskraft означает «воображение», «способность создавать образ», этот эмоциональный образ затем обладает способностью обучать или информировать сознание. Немецкое Bildung, иногда не совсем точно переводимое как «образование», означает ожидание того, что человек приобретет знания и способность к выбору, ознакомится с широким спектром культурных перспектив и будет искусен во многих дисциплинах, включая науки и искусства. Первоначально слово Bild, или «картина, образ», означало, что эта способность к формированию картины представляет собой отражение в человеке Божественного разума и Божественных сил.

В качестве более позднего примера можно привести поэта и критика XIX века Сэмюэла Тейлора Кольриджа, который различал Первичное воображение, Вторичное воображение и Фантазию, чтобы проиллюстрировать это средство подражания Божественному. Фантазия – это то, что сегодня мы бы назвали модой, вкусом, эстетикой – какого цвета должен быть ковер, если учитывать вон тот диван и журнальный столик. Вторичное воображение – это отзвук Божественного действия через открытые способности, которые мы проявляем при создании искусства, музыки, литературы, архитектуры, теории, моделей и так далее. Первичное воображение лежит в наших элементарных основополагающих способностях, которые Иммануил Кант, среди прочего, определил как число, пространственность, последовательность и т. п. Кроме того, в XIX веке П.Б. Шелли в своей книге «Защита поэзии» и Артур Шопенгауэр в книге «Мир как воля и представление» — оба предположили, что именно воображение, а не разум, заложило основу формирования морали, открыв для нас сопереживание, симпатию и товарищество. В то время как разум может различать, разделять и классифицировать, воображение способно прочувствовать единство, скрывающееся за непохожестью вещей.

Благодаря способности к воображению я не полностью отделен от вас и могу представить себе ваши чувства, вашу боль, ваши страдания и даже испытать их сам. Таким образом, в соответствии с немецким Митлейд, способность «страдать вместе» возникает благодаря силе воображения, а не рациональной силе.

Так и квантовая физика возникает из альтернативных картин по мере развития контекста и наших инструментов, даже тех представлений, которые нарушают обычные требования здравого смысла: атомные частицы могут находиться в нескольких местах одновременно и обходить барьер между орбитами. Ньютоновская механика – богатое, прагматичное описание, но при всей ее полезности на протяжении веков ей не хватало воображения, чтобы охватить постоянно развивающуюся таинственную Вселенную. Э.Э. Каммингс озаглавил книгу своих стихов «5», потому что хотел напомнить нам, что существуют вселенные, где два плюс два равно пяти. Когда Эйнштейна спросили, верит ли он в Бога, он ответил в телеграмме раввину Герберту С. Голдштейну, что это «Бог Спинозы», предполагая, что тот, как и Ньютон, был заинтересован в прочтении природы вещей, не обязательно приписывая ей также и личность. И кто, как не Каммингс, напомнил нам о фиктивной природе эго-конструктов, их относительности, даже больше, чем Эйнштейн, Нильс Бор, Гейзенберг, Паули и другие, представившие себе картину, которая могла бы по достоинству оценить явления, просто отказывающиеся вписываться в картины, которые веками довольно хорошо работали? (К чести науки, когда требуется более совершенная картина, она, кажется, охотно отказывается от прежних представлений, гораздо охотнее, чем большинство теологов. Когда далай-ламу спросили, что бы он сделал, если бы наука успешно опровергла его убеждения, он ответил: «Я бы изменил свои убеждения».)

В конце концов, можно повторить, что архетипы формируют психические картины мира – картины, которые делают знакомыми его задымленные ландшафты, его страшные склоны, его надвигающийся хаос. В конце концов, мир таков, каков он есть, с нами или без нас, но то, что мы привносим в него, – это образующаяся способность чувствовать, порядок, предназначение и формирующийся смысл. Этот формирующийся порядок исходит изнутри нас и через нас проникает в мир. Это не про нас, но в конечном счете это мы сами. Архетипическое воображение – это то, что мы скромно привносим, чтобы помочь навести порядок на беспорядочном столе истории.

Жизнь каждого из нас окутана тайнами, начиная с первых разрозненных фрагментов опыта, через беспокойные островки биографии, через саванны страданий и заканчивая непрошеным возвращением обратно в бурлящую Вселенную. И все же в основе всех существ лежит родство, единая формирующая энергия. Мы несем ее в себе. Она заложена во всех живых существах. Каким-то образом невидимые нити протягиваются и соединяют всех. Некоторые называют эту энергию «любовью», по крайней мере то, о чем Данте говорил «Любовь, что движет солнце и светила»¹⁶.

Это похоже на то, как если бы мы все служили призванию, раскрытию и воплощению энергии, а мы лишь скромные инструменты, чтобы принести ее в мир. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему я здесь?» – а общество дало нам множество взаимоисключающих ответов на этот вопрос, – может, лучше задать вопрос: «Что хочет войти в мир через меня?» Не лучше ли задуматься о том, что может означать наше воплощение, не с позиции нашего эго или культуры, а с точки зрения природы или божественности? Разве не в этом наше призвание – служить этой цели, даже если это может потребовать от нас жертв, будь то отказ от привычного уклада жизни, эгоистичных желаний или навязчивых идей? Как объяснил мой хороший друг, поэт Стивен Данн, в своем стихотворении «Молитва, о которой ты просила»:

 
«Я хочу, чтобы ты поверила,
что теперь вера для меня не имеет значения,
только любовь важна в этом грандиозном
неуправляемом проекте нашей совместной жизни».
 

Стихотворение Элинор Лерман «На террасе стоит женщина»¹⁷ напоминает нам, что, какими бы туманными и неясными, какими бы заумными, какими бы безымянными ни были наши пути, все так, как должно быть. Осознание архетипических форм, которые словно проносятся перед нашим взором, позволяет нам воспринимать даже самое непостижимое как нечто, что может стать другом и приглашением к познанию.

 
Женщина стоит на террасе. На ней
шелковое одеяние, кажется, зеленое,
бледное, как чай. Она держит напиток,
Такой ледяной, что кажется, у него вкус ртути.
Плеяды над головой, и она вглядывается
в сторону востока, туда, где Южно-Китайское море.
Как ты узнал? Ведь это после,
После того как ты выполнил всю работу,
после ухода столь многих,
после путешествия, которое привело в никуда.
После того, как ты женился и разошелся, а дети стали тебя игнорировать, и это означало, что ты выполнил свою работу.
Теперь ты настолько стар, что стал свободен надеяться.
Не нужно ничего учитывать,
кроме корня своего желания,
ставшего острым сгустком боли,
которую все доктора называли хронической,
но ты подозреваешь,
что это еще пульсирует изначальный нерв,
боль, которая всегда с тобой.
Так что позавтракай. И налегке
отправляйся в путь в глубоководный город,
отель на холме над Заливом Отражения.
Какое имеет значение, что ты «никогда не должен был здесь оказаться»?
Какая разница, что, когда ты заговоришь с ней,
она ответит по-французски?
Ты сможешь понять ее, если захочешь, и она узнает, кто ты.
Принеси ей напиток со вкусом дыни.
И когда на небе появятся звездные животные – рыба,
медведь, хитрый пес, – расскажи ей,
сколько времени потребовалось, чтобы образовались
эти созвездия.
Что люди дали им имена.
Что возможно все, и что ты, ты – тому доказательство.¹⁸
 

Глава вторая. Переосмысление нашего восприятия себя и мира во время чумы

Послушать их, так я – все что угодно. Но это ложь. Я не заговорен от лихорадки.

У. Шекспир. Король Лир¹⁹

Поскольку на Юнга часто давили, чтобы он дал определение своей концепции Божественного, он сдался и сказал, что называет «Богом» то, что яростно бросается на наш путь и изменяет наши сознательные намерения во благо или во вред. Это очень своеобразное определение Божественного; однако чем больше я с ним сталкиваюсь, тем более глубоким, более неизбежным оно кажется.

Человеческое эго, которому поручено взаимодействовать с внешним миром, так часто воображает себя Большим Боссом, Императором Импульсов, Прорицателем Желаний и Царем Выбора. При этом оно представляет собой хрупкое скопление энергии, полное уверток, противоречий, клубящихся страхов, рационализаций, оправданий и убогих обоснований.

И за каждый акт своего мнимого суверенитета эго подвергается насмешкам со стороны огромных сил, которые его окружают. Часто подвергаясь вторжениям, оно не имеет чувства последовательности, и все же оно воображает себя главным, подобно блохе, которая просто больше других блох. В своем своеобразном определении Божественности Юнг делает поворот, чтобы признать величественную инакость Другого, переместить империалистическое эго и преподать ему урок-другой – такой, какой получил гиперблагочестивый, самонадеянный Иов, прежде чем его жизнь и его мировоззрение рухнули. Это признание бесконечности и автономии абсолютного Другого – истинное благочестие и истинное уважение к человеческим пределам.

Проще говоря, Юнг утверждает, что всякий раз, когда рушится рамка нашего эго, мы оказываемся в присутствии тайны большого, радикального Другого. Всякий раз, когда мы вынуждены радикально пересмотреть свое ощущение себя и мира, мы оказываемся в присутствии тайны. Все, что не соответствует этому, свидетельствует о том, что эго занимается своими старыми трюками, пытаясь подстраховаться, пойти на компромисс, ускользнуть. Все, что призывает эго-сознание столкнуться со своими ограничениями и открыться для пересмотра понимания, является, согласно Юнгу, религиозной встречей. Поэтому остерегайтесь просить о религиозном опыте. Вы можете его получить.

Учитывая это невероятно раздутое представление о нашем месте в космосе, можно сказать, что наша травматическая встреча с пандемией COVID-19 – это встреча с Божественным, но не как наказание от антропоморфного персонажа, сидящего наверху и судящего всех внизу, не как опровержение дальнейших предположений, а как GPS-призыв пересмотреть реальное положение эго и человеческой жизни в целом, в более широком плане тайны. По мере того как людям пришлось изолироваться, потерять связь с привычными занятиями и столкнуться со своим бессилием перед чем-то в тысячу раз меньшим, чем крупица соли, им пришлось вернуться к своей метафизической чертежной доске во многих отношениях. Будет интересно посмотреть, что принесут долгосрочные изменения и такие перерасчеты в индивидуальные жизни и наши социальные структуры.

Чем меньше мы знаем об объекте, человеке, ситуации, контексте, тем больше мы наполняем его своими проекциями. Проекции – это наш способ попытаться преодолеть вакуум незнания, найти в нем смысл и применить все стратегии, которым нас научила история. Проекция означает, что я всегда имею дело с аспектами себя «там», на Другом, хотя я считаю, что действую объективно по отношению к этому Другому. Перенос означает, что я применяю свои прошлые стратегии к новой ситуации, чтобы придать ей смысл и, возможно, взять ее под крыло суверенитета. Но когда Другой отказывается сотрудничать, когда его «инакость» разрушает ожидания проекций, тогда из дестабилизированного эго поднимается еще большая порция тревоги. В западном мире мы так привыкли к тому, что наши чудесные ученые прилетают и объясняют, почему упал самолет, или предлагают нам таблетку, чтобы решить проблему, – все эти обнадеживающие паллиативные шаги, чтобы как можно скорее вернуть нас к ожиданию «нормальности».

В этом легко убедиться на примерах из прошлого и в том, как быстро мы чувствуем свое превосходство над нашими суеверными предками. Когда в 1348–1349 годах в Европу пришла Черная смерть, в результате которой погибло до 40 процентов населения, а все институты стали бессильны, то пытались найти магию, найти виновных, прибегнуть к экзорцизму того или иного рода. Некоторые присоединились к шествиям флагеллантов, которые бродили по деревне и били себя плетьми, чтобы очиститься от греха, который, по их мнению, стал причиной ужаса. А в августе 1349 года добропорядочные граждане Майнца (Германия) ополчились на своих соседей евреев и убили шесть тысяч из них. (Я уверен, что этими «ритуалами» и объясняли победу над чумой.)

В наше «прогрессивное» время наши неблагополучные и думающие только о себе лидеры игнорировали проблему, отбрасывали научные данные и методологию, обвиняли другие страны, утверждали, что это мистификация и заговор, обращались к сумасбродным средствам лечения вроде пищевых добавок, лгали, обвиняли, были намеренно двуличны и в целом вели себя так же, как невежественные лидеры мира в XIV веке. Тогда никому не приходило в голову обвинять микробы, ведь кто может верить в то, чего не может увидеть или представить. Никому не приходило в голову искать блох на спинах вездесущих крыс. У нас не было даже этих оправданий. Мы знаем о микробах, бактериях и вирусах, у нас есть многовековой опыт борьбы с пандемиями, и все же метод, который в конечном итоге освободил Европу, – социальное дистанцирование, – был лучшим из того, что было, пока на сцене не появились вакцины, но это произошло уже после гибели сотен тысяч людей. Но мы были слишком глупы, слишком эгоистичны, слишком самовлюбленны, чтобы извлечь выгоду из всех этих знаний. Вот вам и прогресс! Итак, теперь мы обязаны усвоить, что, когда реальность требует пересмотра наших парадигм, настает время отпустить старое и искать другие подходы.

Как бы ни была ужасна эта пандемия с ее растущим числом погибших и раненых, больше всего в таких ситуациях метастазирует человеческий страх, обвинения, отрицания, самолечение, поиск козлов отпущения и отвлечение внимания – как в старые добрые времена Черной смерти.

Ведь мы уже такие большие, не так ли? И почему мы должны воспринимать маленькие вирусы всерьез? Почему, мы ведь даже не видим этих маленьких гадов? А то, что мы не можем увидеть, мы, конечно, не собираемся воспринимать всерьез. И все же неуемные страхи, выпущенные на свободу, как воздушные шарики, которые выскальзывают из рук ребенка, поднимаются, раздуваются и поглощают нас своей угрозой. Я не знаю, как разрешить эту дилемму. Это вопрос о человеческой природе, которая столкнулась с самой собой и лишилась своего мифического суверенитета. Однако, если вспомнить Юнга, именно в такие моменты человек получает возможность кардинально изменить свое представление о себе и окружающих.

Чтобы восстановить свою точку зрения, нам нужно признать ту роль, которую страх и тревога играют в нашей жизни. Я знаю, что это звучит упрощенно, но всевозможные техники управления страхом составляют большую часть нашей повестки дня. Сам по себе страх не является проблемой. Страх – это часть пройденного эволюционного пути, благодаря которому мы выжили. В конце концов, мир, в котором мы оказались, смертельно опасен. Вот только что… что зашевелилось в кустах – это наш сородич, возвращающийся домой с охоты и несущий нам ужин, или это тигр, который собирается нами пообедать?

Те, кто изучал подобные вопросы, говорят, что, по-видимому, единственный страх, который присущ всем, – это страх падения. Все младенцы демонстрируют паническую реакцию, когда их роняют. Все остальные страхи возникают в процессе развития. Мы носим с собой всю эту историю, организованную в кластеры, называемые «комплексами», – осколки опыта, которые активируются любым новым посетителем, рассматриваемым с точки зрения старых рамок. Некоторые из наших комплексов полезны, поддерживают нас; некоторые губительны и инфантилизируют. Но все комплексы в той или иной степени 1) вырывают нас из этого момента, 2) перемещают во время и контекст его создания и 3) связывают нас с пониманием, ограниченными рамками и скованным поведением того времени, того места, а часто и бессилием того далекого часа. Все комплексы – это «истории», не реальность, а конструкты, нарративы, фрагментарные интерпретации таинственного мира вокруг нас, а не сама реальность. Невольно мы становимся пленниками своих конструкций – не мира как такового, а того, как мы его структурируем, осмысливаем, пытаемся придать ему смысл.

В дисциплине «Общая семантика» есть трюизм: «Карта – это не территория». Если я достану карту, скажем, Оклахомы и приму ее за территорию, то смогу перешагнуть через Оклахому одним махом. Сообщалось, что однажды на вечеринке Пикассо упрекнули в том, что он не рисует свои человеческие фигуры такими, какими они выглядят «на самом деле». Художник попросил своего критика показать фотографию его семьи. Внимательно посмотрев на фотографию, сказал: «Боже, у вас крошечная семья». Иными словами, критик смог без проблем принять одно видение – фотографию, но не смог принять другое – художника. Соответственно наши комплексы накладываются на реальность, мы так же конструируем реальность, как и линзы наших очков, но мы принимаем мир, который они представляют, за реальный мир, за объективную реальность.

Хотя все наши истории «логичны» в своих границах, они редко бывают рациональными или объективными. Таким образом, мы никогда не совершаем «безумных» поступков, находясь в тисках комплекса; мы совершаем «логичные» поступки, учитывая конструкцию линзы, через которую смотрим. Человеческий разум, который помнит об этих пределах, хрупкий перед лицом спешки и обычно забывается, когда появляется страх. Природа дала нам инструменты борьбы, бегства или замирания, чтобы справиться с огромным Другим. Когда мы видим это Другое через редуктивную линзу нашей истории, его инаковость еще больше возрастает. Чем больше он отдален от нашей сознательной жизни, тем более иррациональным, более регрессивным в своем послании он может быть. Чем раньше срабатывает комплекс, чем более примитивна наша история становления, тем более примитивен ее сценарий и тем более ограничены наши ресурсы для ее сдерживания. Таким образом, стресс, вызванный чумой или другим нарушающим границы опытом, скорее всего, вызовет у нас регрессивную реакцию или, наоборот, мотивирует нас к расширению нашей философии себя и мира. Как мы все знаем, комфорт, контроль и предсказуемость убаюкивают дух, тогда как невзгоды будят его и требуют роста. (Как напоминает нам средневековый афоризм, «Быстрейший конь, который донесет вас к совершенству, – это страдание»²⁰.)

Давайте на минуту запомним разницу между страхом и тревогой. Страх конкретен: боязнь огня, боязнь высоты и так далее. Тревога аморфна, расплывчата, абстрактна. Это как туман, пересекающий шоссе. Опустите руку в этот туман, и никакого «там» не будет, но он может преградить вам путь. Таким образом, заглянуть в туман тревоги и обнаружить там конкретные страхи – это может стать моментом глубокого освобождения.

Возбуждение страха или тревоги также запускает нашу историю, в частности наши комплексы, и часто приводит к катастрофам. Недавно я обсуждал с американским бизнесменом ближневосточного происхождения его стресс и то, как часто его одолевают обычные жизненные проблемы. Несмотря на то что он человек большого таланта, интеллектуал и способен справиться с трудностями, он легко впадает в депрессию, теряет сон и чувствует себя истощенным. К сожалению, встреча с глупыми и фанатичными товарищами по играм, время от времени подкрепляемая другими, более взрослыми идиотами, разрушила его ощущение защищенности, самоконтроля и возможности быть самим собой. Таким образом, чужое невежество, глупость и страх становятся источниками его нынешних стрессов. Из-за этого он чувствует себя незащищенным и не может сосредоточиться на управлении своим бизнесом и жизнью. Хотя на самом деле полностью осознаёт свои действия и находится в безопасности. Возможность выявить, отследить и устранить эти детские травмы и то, как они питают страхи в настоящем, приносит освобождение. Старые страхи не уходят, но он все меньше и меньше становится их автоматической жертвой. И подобно тому, как во времена чумных эпидемий наши старые страхи проснулись, как вой волка в темноте.

Когда мы признаем присутствие архаичного страха, мы также должны осознать, что 1) в реальности это вряд ли произойдет, и 2) если бы это произошло, у нас есть эмоциональные, юридические и финансовые ресурсы, чтобы справиться с угрозой. Вероятность того, что реальные проблемы окажутся катастрофическими, минимальна, но рамки старого мира этого не знают, и поэтому взрослый, призванный защитить ребенка внутри себя, сам испуган и выбит из колеи.

В популярном романе и фильме Мартела «Жизнь Пи»²¹, посвященном изучению страха, автор рассказывает:

«Теперь несколько слов о страхе. Он – единственный настоящий враг жизни. Только страх может победить жизнь. Он – хитроумный, коварный противник, уж я-то знаю. Ему неведомы приличия, законы, традиции, он беспощаден. Страх выискивает у вас самое слабое место – и находит его точно и легко. А зарождается он всегда в сознании. Только что вы спокойны, владеете собой и чувствуете себя счастливым. Но вот страх, в виде ничтожного сомнения, точно шпион закрадывается в ваше сознание. Сомнение порождает недоверие – и оно пытается прогнать прочь сомнение. Но недоверие сродни слабо вооруженному пехотинцу. Так что сомнение одолевает его без особого труда. И вот вас уже охватывает тревога. На вашу сторону встает разум. И вы снова обретаете уверенность в себе. Разум сполна вооружен самыми современными военными технологиями. Но к вашему удивлению, невзирая на тактическое превосходство и число былых безоговорочных побед, разум терпит поражение. Вы чувствуете, как теряете силы и твердость духа. Тогда-то тревога и перерастает в страх».

На протяжении десятилетий я и другие терапевты обнаружили, что страх, обычно архаичный, то есть сформировавшийся на ранних этапах развития нашего самоощущения и мировосприятия, диктует многие наши модели поведения. Это тайный бог, которому мы поклоняемся с преданностью, верностью и бдительностью, потому что этот «бог» однажды пришел к ребенку и потребовал вечного повиновения.

Давайте рассмотрим два известных стихотворения, посвященных страху и той роли, которую он играет в управлении нашей жизнью. Первое стихотворение называется «Змей»²² и написано Д.Г. Лоуренсом после пережитого им в 1922 году на Сицилии, под небом, нависающим над тлеющим вулканом Этна.

Прочитайте стихотворение вслух, не спеша, позвольте образам возникнуть в вашем сознании, а затем мы поговорим о нем.

 
К моей поилке подполз змей
в тот жаркий-жаркий день, когда я прямо в пижаме
спустился попить воды.
Я спустился по ступенькам со своим кувшином
и должен был ждать, стоять и ждать
в густой со странным запахом тени огромного рожкового дерева,
потому что он оказался там, у корыта, раньше меня.
Он вылез из сумрачной трещины в земляной стене
и, перевалившись через край каменного корыта,
поволок вниз свое вялое с мягким брюшком желто-бурое тело,
и уперся ртом в каменное дно, в небольшое углубление,
куда из крана капала вода.
Он глотнул своим узким ртом и, не разжимая десен,
мягко втянул воду в свое длинное вялое тело.
Беззвучно.
Некто стоял передо мной у воды,
а я, как пришедший вторым, ожидаю.
Он поднял голову от воды, как это делают лошадь
или корова,
и посмотрел на меня невидящим взглядом, как лошадь
или корова,
стрельнул меж губ своим раздвоенным языком,
на мгновение задумался
и наклонился попить немного еще,
став землисто-бурым, землисто-золотым от горящего чрева земли
в день сицилийский июльский, с курящейся Этной
на горизонте.
Голос моего воспитания сказал мне:
его следует убить,
ведь на Сицилии черные-черные змеи невинны,
а золотые – ядовиты.
И голоса во мне говорили: «Если бы ты был мужчиной,
ты взял бы палку и прикончил его прямо сейчас».
Должен ли я признаться, как он мне нравился,
как я был рад, что он был моим тихим гостем,
попил из моего корыта
и ушел безмятежно и мирно, не благодаря,
обратно в горящее чрево этой земли?
Был ли я трусом, что не посмел его убить?
Извращение ли, что я жаждал говорить с ним?
От смирения ли – чувствовал себя польщенным?
А я чувствовал.
А те голоса продолжали:
«Если бы ты не боялся, то убил бы его».
А я действительно боялся, боялся больше всего на свете,
Но еще больше был горд,
что он искал моего гостеприимства
придя из-за темной двери, за которой тайны земли.
Он выпил достаточно
и поднял голову, мечтательно, как пьяный,
и выстрелил раздвоенным языком в черный ночной воздух.
Казалось, он облизнул губы,
и посмотрел в пространство, как бог, невидящим взглядом,
и медленно повернул голову,
и медленно, так медленно, словно в тройном сне,
стал изгибаться по всей длине и карабкаться вверх
по шершавой стене.
И когда он просунул голову в ту ужасную щель,
по-змеиному расправил плечи и полез дальше,
когда он повернулся ко мне спиной,
какой-то ужас охватил меня, протест против того, как он
намеренно уходит в эту черную дыру,
медленно втягивая за собой самого себя,
и погружается во тьму.
Я огляделся, опустил кувшин, поднял неотесанное полено
и с грохотом швырнул его в корыто.
Думаю, оно его не задело, но внезапно та его часть,
что еще оставалась позади, дернулась в недостойной спешке,
изогнувшись, как молния, пропала в черной дыре,
этой трещине с землей по краям на фасаде стены,
на которую я уставился как зачарованный
в этот напряженный полуденный час.
И тут же пожалел об этом.
Я подумал, какой ничтожный, вульгарный,
какой подлый поступок!
Я презирал себя и голоса моего проклятого человеческого воспитания.
И я подумал об альбатросе.
И мне захотелось, чтобы он вернулся, мой змей.
Потому что он снова казался мне королем,
Королем в изгнании, некоронованным в подземном мире.
Теперь его снова должны короновать.
И вот я упустил свой шанс с одним из Властителей Жизни.
И я должен кое-что искупить:
Ничтожность.²³
 

Для начала подумайте о своих собственных ассоциациях со словом «змей». Кто-то любит змей, кто-то равнодушен, а большинство людей змеи пугают. Они гости из подземного мира, как и наши сны. Поэтому змеи часто воспринимаются как оскорбление предполагаемого господства эго над внешним миром. Даже несмотря на то что фантазии эго постоянно низвергаются как требованиями внешнего мира, так и восстаниями комплексов, снов, повторяющихся паттернов снизу, эго постоянно хочет быть хозяином. Так что здесь, в «Змее», как нам говорят, находится этот разрушительный гость «нашего» мира. Правда? Или все наоборот? Кто пришел сюда первым?

Далее Лоуренс замечательно описывает свой внутренний конфликт. Он чувствует себя польщенным встречей с одним из Владык Жизни, и в то же время «голоса его воспитания», правила и требования, с которыми мы все выросли, советуют проявлять агрессию. (Бороться, бежать или замереть.) Более того, голос его культурного развития, активизируя миндалевидное тело, самую примитивную часть мозга, приказывает ему как «мужчине» быть агрессивным и расправиться с непрошеным гостем. Напряжение противоположностей в говорящем – впечатляющая и убедительная сага, которую каждый из нас пережил в своей жизни. Миндалевидное тело и лобная кора (более развитая, более «сознательная», более цивилизованная часть его мозга) воюют друг с другом.

И тут в нем что-то щелкает. Он бросает бревно, змей уползает в глубину, и напряжение спадает. Затем, возможно, неожиданно для читателя, идентифицировавшего угрозу, говорящий осуждает себя за свою реакцию, вызванную страхом, и осознает, что, получив благословение на встречу с тайной другого мира, он упустил ее и поддался своим самым примитивным страхам. Как часто эта регрессивная реакция ощущается в каждом из нас, и время от времени мы имеем возможность оглянуться на нее и понять, что испугались риска, испугались обязательств, побоялись открыть то, что чувствовали на самом деле, боялись быть теми, кем хотели быть. И момент уходит. Иногда навсегда.

Осознав в себе эту регрессивную реакцию, оратор обрекает себя на высокое преступление и на мелкий проступок: ничтожность. Он приравнивает себя к древнему мореплавателю Кольриджа, который должен вечно носить на шее бремя своего импульсивного выбора и каяться²⁴. У нашей души часто бывают высокие желания, а у нас – мелкие. Цена растет, и жизнь, которую мы не прожили, прячется в самые темные уголки комнаты.

На мой взгляд, самое важное слово во всей поэме, помимо слова «Змей», – это слово «намеренно». Возможно, вы его пропустили. Пожалуйста, вернитесь и перечитайте: «намеренно уходя в эту черную дыру». Я думаю, что смысл поэмы в этом слове «намеренно». Там, в это мгновение, эго нисходит в подземный мир, такой, какой мы все носим в себе. Ядовитость змеи заключается не в ее яде, а в напоминании о живом мире, который находится под нашим миром. В одном из писем Юнг как-то заметил, что страх и сопротивление, которые мы все испытываем перед входом в бессознательное, вполне объяснимы, поскольку это может быть путешествием в Аид. Тем не менее мы носим эти глубины в себе, мы выросли из них, но постоянно испытываем их вторжения. Бежать от встречи с ними – значит бежать от самих себя, бежать от глубины и оставаться в поверхностных слоях внешней жизни.

У меня над столом висит открытка, присланная мне много лет назад, в начале 80-х годов. Я закончил обучение в качестве аналитика в Цюрихе и возвращался в Америку. Мой швейцарский аналитик, доктор Адольф Амманн, и его жена Иоланда совершали свой единственный визит в это полушарие. Они хотели увидеть две вещи: Диснейленд и Гранд-Каньон. Я был тронут, когда получил от него открытку с изображением ночного Гранд-Каньона. Полная луна висит над краем каньона, и слои этой архетипической местности постепенно спускаются вниз от тех, что видны в лунном свете наверху, к тем, что окутаны темнотой внизу. Это впечатляющая фотография. Он написал одно предложение, с его инициалами А.А., на обратной стороне: «Кто бы мог туда спуститься!»

Я был тронут тем, что он вспомнил обо мне, наслаждаясь достопримечательностями нового мира, но еще больше я был тронут тем, что он с любовью напомнил мне, как я истолковал его замечание: «Мы спускаемся туда. Это наша работа. Это то, что делает глубинная психология – задействует эти более глубокие слои». Это был призыв, напоминание об этой работе, этой профессии, этом призвании, которые есть в жизни каждого из нас.

И когда мы возвращаемся к этому слову «намеренно», я думаю, мы понимаем, почему оратор огрызнулся. Ни один здравомыслящий человек не спустится туда – это бездны. Наш собственный разум, как сказал поэт Д.М. Хопкинс, сталкивает нас с «отвесными скалами / непостижимыми для человека». Но, следует отдать должное, автор стихотворения и сам Лоуренс достаточно зрелы, чтобы признать и взять на себя ответственность за то, что мы во многих отношениях переживаем, поднимаясь из глубин. Это признание – всё, чего мы можем ожидать от взрослого человека.

Так и для нас приглашение, вызванное отторжением, потерей привычного во время чумы, требует, чтобы мы задействовали свои собственные глубины, справлялись и несли ответственность за все, что всплывает снизу – страхи, озарения, примитивные полеты, новые энергии. Это все, чего мы можем требовать от взрослого человека. Итак, для каждого из нас в это трудное время или в другие трудные времена, которые еще предстоят, будет много метафорических змей, появляющихся у наших дверей, просящих нас войти в жизнь глубже, чем мы планировали. И то, как мы ответим, окажет большое, очень большое влияние на путешествие, которое мы называем своей жизнью.

Еще одно стихотворение. «Бояться Парижа» Марши Трумэн Купер.

 
Представь, что все,
чего ты боишься,
поймано и хранится в Париже.
Тогда тебе должно хватить мужества
отправиться в любую другую точку мира.
Тебе открыты все направления
которые показывает компас,
кроме нескольких градусов к западу и востоку
от настоящего севера, что ведут в Париж.
И все-таки ты не посмеешь
даже пальцем ступить за черту города.
Ты на самом деле этого не хочешь:
стоять на склоне горы
за много миль отсюда
и смотреть,
как в Париже
зажигаются ночные огни.
Чтобы быть на безопасной стороне,
ты решил держаться подальше от Франции.
Но и тогда
угроза кажется слишком близкой
даже к этим границам.
Ты чувствуешь, как робкая часть тебя
снова закрывает весь земной шар.
Тебе нужен такой друг,
кто узнал бы о твоем секрете и сказал:
«Сначала увидеть Париж».²⁵
 

Здесь бегству, которое защищало говорящего в стихотворении Лоуренса, противопоставлен противоположный совет: иди в страх, справься с ним, чтобы не жить беглецом. Многие из нас – беглецы, укрывшиеся в своих убежищах. Как аналитик, я могу лишь помочь увидеть, какую роль страх играет в сознании клиента, цену избегания, стоимость жизненных потерь. Часто случается так, что со временем эго-сознание осознает потери и признает необходимость перемен.

Часто люди, которые долгое время отрицали разрушительность своих браков или вред от привычного поведения, осознают, что их потери от избегания проблем растут. В конце концов они решают действовать. Немецкий философ Хайдеггер однажды заметил, что «ужасное уже произошло». Я понимаю его замечание так, что встреча ребенка с травмирующим масштабом жизненных требований уже принесла свое горе, и после этого нам остается только путь вверх к чему-то лучшему.

То, чего я боюсь, – мой величайший вызов, а страх, который я преодолеваю, – это пропуск в большую жизнь, которой требует моя душа. Когда мы мобилизуем мужество, решимость и, наконец, начнем действовать, тогда можно будет снова сидеть на берегу Сены, смотреть на мосты, слушать аккордеон, потягивать из бокала мерло и, наконец, действительно окунуться в жизнь.

Занимаясь этими вопросами много лет, я понял, что человеческая психика, похоже, хочет двух вещей:

• максимально полного раскрытия своего потенциала;

• самоисцеления.

Когда страх управляет нашей жизнью, а он управляет ею большую часть времени, мы настраиваем себя против самих себя и разделяем души. Исцеление происходит только тогда, когда мы преодолеваем эти страхи ради лучшей и наполненной жизни, которая нас ждет. Юнг отмечал, что наши личные религии основаны на том, чему мы действительно поклоняемся, то есть куда мы вкладываем больше всего энергии. Справедливо будет сказать, что наше самое глубокое религиозное служение относится к нашим системам управления страхом.

Рано узнав о масштабах мира и его силах, мы быстро приспосабливаемся к нему и формируем функциональную личность. Эта адаптивная личность, или ложное «я», преследует две цели:

• удовлетворять наши потребности как можно лучше;

• как можно лучше справляться со своими страхами.

Юнг писал о пациенте, который пришел к нему, побывав до этого у многих врачей. Он был убежден, что умирает от рака. Юнг осмотрел его и согласился с его страшным самодиагнозом: его рак – это метастазирующая тревога. Он считал, что раковый страх съедает его тело, в то время как на самом деле он пожирал его душу. Каковы были его настоящие внутренние страхи? Мы не знаем, но с большой долей вероятности можем предположить, что это был страх перед самой жизнью! Точно так же в своем эссе на тему «Душа и смерть» Юнг отметил, что те, кто больше всего боялся смерти, были больше всего поглощены страхом самой жизни, а те, кто был наиболее способен принять конец своего пути, были теми, кто больше всего любил ее. Все мы смертны, и страх перед крошечным, невидимым вирусом или его многочисленными вариациями в карусели жизни достаточен, чтобы потерять жизнь. Жизнь – это кредит, и мы должны вернуть его Вселенной. По иронии судьбы, только осознав, что мы смертны, мы можем жить полноценно, пока мы здесь и сейчас!

Парадоксально, но мы обретаем независимость, когда признаем свое бессилие перед смертью и тем самым обретаем решимость жить здесь и сейчас. Философ, изобретатель, мистик XVII века Блез Паскаль однажды написал:

«Человек – всего лишь тростинка, самая слабая в природе, но это тростинка мыслящая. Не нужно ополчаться против него всей вселенной, чтобы его раздавить; облачка пара, капельки воды достаточно, чтобы его убить. Но пусть вселенная и раздавит его, человек все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство вселенной над ним. Вселенная ничего этого не знает»²⁶.

Кажется ироничным и пророческим, что он использует фразу «капля воды» в этот час, когда мы уже знаем, что и капля воды может перенести вирус, невидимую капельку, уравнивающую всех перед смертью. Но вопрос в следующем: что это осознание заставляет нас делать или не дает нам делать с нашей жизнью? Обостряют ли страхи наше сознание, заставляют ли стремиться к независимости или же бежать от собственной жизни?

Наши страхи в конечном итоге оставляют нас наедине с самим собой, и мы часто боимся этой изоляции, этого одиночества. И все же бегство от одиночества ведет нас все дальше от самих себя.

Наше социальное дистанцирование – это приглашение подружиться с самим собой, вступить в диалог с внутренней жизнью. Пандемия волей-неволей привела нас к самим себе, и многим не нравится человек, которого они там встретили.

Наш личный и общественный опыт, связанный с пандемией, поднимает множество вопросов, которые касаются всех нас. Изменится ли общество? Или уроки этого тревожного часа будут быстро забыты после возвращения в мир развлечений? Конечно, нам свойственно беспорядку предпочитать порядок, предсказуемость и возможность контроля. Эта пандемия идет вразрез со всем этим. Организм, который в тысячу раз меньше песчинки, могущественнее хозяев Земли? Непонятно…

Тем не менее стремление вернуться к «нормальной жизни» выявило изьяны в нашем характере. Наши нарциссические интересы требуют возвращения к прежнему образу жизни даже несмотря на угрозу неправильного выбора. Со времен Второй мировой войны не было такой серьезной угрозы для каждого североамериканца. Это явление затрагивает всех нас: проникает в наши дома, на наши рабочие места и в наши мысли. Да, было много других национальных событий: полет на Луну, убийство президента, взрыв «Челленджера», 11 сентября, но все они были «где-то там», касаясь лишь немногих из нас непосредственно.

Мы внесли коррективы, но очевидно, что перед лицом таких угроз на поверхность поднимаются катализированные комплексы. Кто бы мог подумать, что медицинские факты будут отрицаться в стране, которая гордится своей наукой? Кто бы мог представить себе моральное банкротство национального руководства, которое предпочло политическую целесообразность жизням людей? Кто бы мог подумать, что ношение простой маски для лица станет политическим, а не медицинским вопросом? Это напоминает замечание Г.Л. Менкена²⁷ о том, что нельзя разориться, недооценив интеллект американского народа. Раньше я мог бы согласиться с его замечанием, но не сегодня.

Число потерянных жизней, разрушенных семей, исчезнувших рабочих мест ошеломляет, и последствия этого мы будем наблюдать долгие годы. Гнет болезни и ее последствия, безусловно, порождают депрессию, а зачастую и импульсивные действия – от насилия до усиленного самолечения и враждебности в отношениях. Все это ожидаемо и достойно сожаления, и все это не дает покоя терапевтам, барменам и службам доставки, тем, кто может себе это позволить. Но что изменится в наших культурных взглядах?

1. Несомненно, будет больше уважения к телесвязи, телетерапии, обучению на дому и т. п. Например, до сих пор профессиональные общества и страховые корпорации не одобряли телетерапию. Но, как известно, необходимость – мать всех изобретений, и это отношение, вероятно, изменится. В результате мы будем меньше загрязнять окружающую среду, нам не нужно искать парковку, снизится арендная плата за офис, у жителей отдаленных районов появится больше возможностей пользоваться ресурсами, в которых им раньше отказывала география, не говоря уже об огромной экономии на офисной одежде. (Друг и психотерапевт Кэт Уайлдероттер говорит, что после того, как пандемия закончится, новым дресс-кодом станут тренировочные штаны, футболки и кроссовки, но если человек занимает руководящую должность, то носки должны соответствовать.)

2. Мне хотелось бы верить, что мы можем развиваться как общество с большим уважением к экспертным знаниям во всех областях. Пренебрежение наукой и профессионализмом обошлось очень дорого – кровью и деньгами. Перед лицом повсеместного невежества, суеверий, доверчивости интернет-троллям существует такая вещь, как знание, и знание на самом деле может освободить нас.

3. Невероятное неравенство в доступе к ресурсам вновь показало вопиющее разделение на имущих и неимущих в плане доступа к медицинском услугам, компьютерам, интернету и так далее, даже в стране, которая гордится своими демократическими взглядами. Это ужасающее несоответствие между декларируемыми ценностями может привести к перераспределению наших богатств. Но я не буду спорить с тем, что корыстные интересы богатых возобладают, как это уже было много раз.

4. Кажется, сейчас мы больше ценим тех, кто находится на передовой жизни нашего общества… не только врачей и медсестер, но и тех, кто доставляет товары, работает в продуктовых магазинах – все это работники, без которых не справиться. Возможно, немного уменьшится наш снобизм по отношению к менее образованным и менее обеспеченным. Но, может быть, я жду слишком многого. Все, что я знаю, – эти добрые люди поддерживают нашу жизнь, кормят нас и умирают гораздо чаще, чем вероятные читатели этого эссе.

5. Все мы помним, как самопровозглашенный американский философ Рональд Рейган легкомысленно заявил «Наиболее страшные слова в английском языке: Я из правительства, и я здесь, чтобы помочь». Но отношение меняется, когда ураган сровнял ваш город с землей, когда вирус свирепствует, а на местном уровне царят некомпетентность и невежество. Теперь мы знаем, что для решения действительно серьезных проблем необходимо только правительство из народа и от имени народа, достаточно большое и достаточно компетентное. Неразбериха и противоречия в действиях местных властей привели к еще большему числу погибших. Несомненно, кровь на руках тех, кто на уровне штатов и федерации предпочел политику или политическое угодничество здоровью своих избирателей.

6. Недавно я увидел политическую карикатуру, на которой человек говорит: «Я бы хотел, чтобы COVID ушел, чтобы я снова мог беспокоиться о глобальном потеплении». Когда мы сталкиваемся с такими актуальными проблемами, как расизм, экономическое неравенство, глобальное потепление, то сразу же слышим, что у нас нет ни людей, ни денег, чтобы решить эти вопросы. Если бы экономическое распределение ресурсов и национальная воля могли быть мобилизованы для того, чтобы решить эти проблемы, которые будут существовать еще долго после того, как вирус исчезнет!

7. Хотелось бы надеяться, что некоторые люди, вырванные из рутины и привычных развлечений, нашли новые интересы, открыли для себя старые, такие как чтение и общение, а некоторые стали больше дружить с самими собой просто потому, что им пришлось. Человеческая находчивость, чувство юмора, воображение и настоящий прагматизм впечатляют, когда они всплывают на поверхность.

Однако я полагаю, что по прошествии одного-двух поколений те, кто переживет этот период неопределенности и угроз, станут более осмотрительными. Они не будут принимать как должное то, что системы работают без сбоев, а потоки еды, здоровья и развлечений не иссякают. Они будут более реалистично оценивать риски и хрупкость человеческой жизни.

Мы сможем быстро распознавать проблемы, требующие немедленного решения. Но совсем другое дело – направить ресурсы и обязательства в нужное русло, когда ситуация стабилизируется.

Прежде всего, мы не можем позволить себе легкомыслие и наивность, потому что в трудные времена они могут привести к катастрофе.

Паскаль заметил, что большинство людей считают самой серьезной угрозой для своего душевного комфорта длительное пребывание наедине с самим собой. Многие наши современники выходят из себя, если отключается интернет, не работает Netflix или барахлит мобильный телефон. Недавно одна из моих клиенток рассказала мне, что ее внук не верил, что она росла не только без телевизора, но и без мобильного телефона. «Но как же вы разговаривали друг с другом, бабушка?» – спросил он. Наша нынешняя ситуация во время пандемии ничем не отличается от всех других времен; просто у нас больше развлечений, которые помогают нам игнорировать хрупкость человеческого существования. При достаточном количестве развлечений люди могут отвлечься от чего угодно и на что угодно. И какой же кошмар, когда отвлечься невозможно.

Когда я читал книгу Виктора Франкла «Человек в поисках смысла»²⁸, его рассказ от первого лица о пребывании в концлагере, об ужасе потери семьи, свободы, достоинства, я был ошеломлен, когда он сказал, что, как бы ни был ужасен Освенцим, это лишь гиперболическое отражение повседневной жизни. Я думаю, он имел в виду, что в повседневной жизни, как и в Освенциме, все, на что мы рассчитываем, все, что нас поддерживает, может быть отнято у нас в одно мгновение. И все же, утверждал он, как в том страшном месте, так и в более привычных для нас местах, где мы периодически испытываем ужас, мы несем ответственность за свои взгляды и действия, и смысл жизни вытекает из наших ценностей и нашего выбора жить ими. На основе своего горького опыта он разработал логотерапию – метод лечения, основанный на представлении о том, что мы – существа, которые не могут жить без смысла. У нас могут отнять семью, имущество, но мы можем сохранить внутреннюю свободу, нашу непреходящую целостность перед лицом всего. Хотя эта идея вселяет в меня ужас, я знаю, что она верна, и верю, что она указывает путь вперед.