Kitobni o'qish: «Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества»

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ ИМЕНИ Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»

Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников,

Б. Грант, Е.С. Данилко, Д.А. Трынкина,

Э. Уигет, Е.И. Филиппова,

В.И. Харитонова

MAN, GOD AND IMMORTALITY

THOUGHTS ON HUMAN PROGRESS

Passages from the writings of sir James George Frazer Resived and edited by the author

Dawsons of Pall Mall

London

1968

Перевод выполнен в рамках сотрудничества с Переводческим факультетом Московского государственного лингвистического университета (ФГБОУ ВО МГЛУ)

О переводчиках:

Степан Владимирович Бранд, выпускник Переводческого факультета МГЛУ; Валентин Игоревич Фролов, кандидат филологических наук, доцент кафедры переводоведения и практики перевода английского языка Переводческого факультета МГЛУ

© Функ Д., предисловие, 2024

© Бранд С.В., перевод (Человек, Бог и бессмертие), 2024

© Фролов В.И., перевод (Труд Психеи), 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

«Шотландец родом, Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) учился в Кембриджском университете, с которым потом сохранял научную связь до конца своей жизни.

К этнографии Фрэзер пришел от истории литературы и классической филологии – его первой специальности. Самым крупным его трудом в этой области был перевод и текстологическое комментирование известного «Описания Эллады» Павсания (II в.), опубликованное им в шести объемистых томах. Переводил и издавал он также Овидия, Саллюстия. Известны его специальные очерки по английской литературе. Эту свою первую специальность Фрэзер, впрочем, не оставлял и позже.

Внимание Фрэзера к проблемам этнографии привлекло чтение классической этнографической литературы, прежде всего знаменитого труда Эдуарда Тэйлора, патриарха английской этнографии, «Первобытная культура» (1871). Примененный в этом труде чисто эволюционистский («сравнительно-этнографический») метод – со всеми его достоинствами и недостатками – оказал глубокое воздействие на Фрэзера, который оставался верен этому методу всю свою жизнь».

Так более сорока лет тому назад представил процесс становления знаменитого британского антрополога в первом¹ академическом русском издании широко известного его труда «Золотая ветвь» наш советский этнограф С. А. Токарев².

Эволюционизм как модель объяснения мира во всех его проявлениях долгое время был характерной чертой молодой антропологии (или этнографии, как ее называли в некоторых странах, в том числе и в России). Лишь в первой трети ХХ столетия, с развитием полевых этнографических (антропологических) исследований и появлением новых методов как сбора, так и анализа получаемых материалов, этот взгляд на мир постепенно стал уходить в прошлое, уступая место функционализму.

Фрэзер был ярчайшим представителем эволюционистской школы в антропологии. Десятки его трудов, в том числе многотомных, снискали ему заслуженное уважение и всемирную известность. Практически все они так или иначе связаны с обсуждением происхождения и трансформаций некоторых элементов духовной культуры человечества, в первую очередь суеверий, мифов, магии, колдовства, религии и лишь отчасти имеют отношение к пониманию социальной жизни. При этом все они, без исключения, имеют некие качества, которые позволяют любопытному читателю – в каждом из десятилетий ХХ века при жизни и после смерти этого ученого, и даже сейчас – видеть в этих трудах даже не просто занимательное чтиво, а нечто, что дает увидеть многообразие человечества и удивиться тому, как же все-таки много общего у всех этих далеких и близких племен, народов, культур… Это как минимум поразительная эрудиция, доступный язык изложения и бесконечная экзотика, основанная на фактическом материале. Неслучайно именно работы Фрэзера до сих пор являются для многих своего рода точкой входа в науку, именуемую антропологией.

Сказанное о творчестве Фрэзера вполне относится к впервые издаваемому сейчас на русском языке сборнику его трудов (именно так он сам определил жанр своей книги) под общим названием «Человек, бог и бессмертие: размышления о развитии человечества»³ и к одной из его более ранних (1909 г.) работ «Труд Психеи» (тексту, родившемуся фактически из лекции)⁴. Не секрет, что Фрэзер к концу жизни стал проявлять существенный скепсис по отношению к своим исследованиям⁵. Объединенные под одной обложкой, эти работы покажут развитие мысли великого ученого. Возможно, кому-то из читателей это поможет понять, каким именно образом движется научная мысль, которая просто априори не может быть «устоявшейся» и безусловно верной. Мир гораздо сложнее, чем порой хочется думать, и наши великие предшественники хорошо понимали это.

Многое в публикуемой версии перевода не приведено в соответствие с современным языком науки: часть терминов оставлена в том виде, в каком она использовалась автором столетие назад, что-то еще требует внимательной сверки с оригиналом и комментариев специалистов-антропологов. Тем не менее эту книгу уже можно рекомендовать к прочтению. Что я с удовольствием и делаю.

Дмитрий Функ

Москва, 22 ноября 2023 г.

Человек, Бог и бессмертие

Посвящаю супруге – вдохновительнице моих трудов, без которой эта книга не могла бы появиться на свет

Предисловие

В этой книге собраны некоторые из наиболее общих выводов, к которым привели наши исследования раннего общества и религии, произведенные в прошлые годы, и для удобства читателей, у которых нет возможности или желания в изучать предмет максимально подробно, наши обобщения были отделены от огромного количества фактов, на которых они основаны. Несомненно, существует определенная опасность в том, чтобы таким образом отделять выводы от посылок, представлять обобщения без подробностей, из которых они были выведены. Мы не стали бы применять процедуру, столь несвойственную нашей обычной практике, если бы доказательства наших выводов не были полностью изложены в работах, из которых были взяты эти отрывки и к которым следует отослать любознательного или скептически настроенного читателя за уточнениями по всем пунктам. Этот том под нашим руководством был составлен нашим другом Пьером Сейном. Ему в значительной степени принадлежит выбор отрывков и распределение их именно в таком порядке. Мы благодарны ему за чуткость и рассудительность, а также за усердие и за точность, с которой он выполнил эту задачу. Нельзя не восхититься мастерством, с которым он собрал эти фрагменты в цельный и правильный мозаичный узор. От себя мы добавили несколько отрывков, внесли небольшие изменения в порядок следования и снабдили фрагменты заглавиями. Кроме того, в отдельных случаях мы внесли небольшие изменения в текст для наилучшего сочетания включенных сюда фрагментов в новом порядке и для уточнения некоторых формулировок. Иногда для удобства читателей, которые, возможно, недостаточно глубоко знакомы с предметом, делались дополнительные сноски. Также для удобства читателей мы объяснили несколько трудных слов в примечаниях, но здесь, как и везде, мы старались употреблять как можно меньше специальных слов, полагая, что простые обычаи и образ мышления первобытных людей, которые и составляют предмет наших исследований, лучше всего могут быть описаны простым языком.

Хотя книга, как мы надеемся, обладает определенным единством замысла, вряд ли стоит специально предупреждать читателя, что она не претендует даже в общих чертах на представление целостной картины, а тем более истории прогресса человека на какой-либо стадии его умственного и социального развития. Чтобы составить такую картину и написать такую историю, потребовались бы обширные знания и кругозор, на которые мы не претендуем. До сих пор мы всего лишь навсего старались изучить некоторые фазы эволюции человека, и книга эта, так сказать, была призвана осветить для читателя несколько отдельных ступеней долгого восходящего пути человечества от дикости к цивилизации. Восхождение это все еще продолжается и, без сомнения, будет продолжаться, когда мы уйдем. Пункт назначения неизвестен, скрыт в туманах будущего. Если каким-либо нашим работам суждено оказаться в багаже неутомимых путников, то, быть может, в чьем-нибудь рюкзаке будет именно эта книга. По крайней мере, мы стремились хоть немного облегчить эту ношу за счет многочисленных фактов. Тем не менее мы полагаем, что в конечном счете более ценными окажутся как раз не теоретические обобщения, а сами факты. Ибо теории изменчивы и недолговечны, в то время как факты неопровержимы и устойчивы, если так можно сказать вообще хоть о чем-то в нашем постоянно меняющемся мире. Если наши труды и найдут место в кабинетах потомков, то скорее благодаря описанным в них причудливым обычаям и верованиям, нежели благодаря теоретическим рассуждениям. Не стоит забывать, что у книг, как и у людей, есть своя судьба, и что подавляющему большинству из них рано или поздно суждено погибнуть. В числе этих недолговечных томов, несомненно, окажется немало тех книг, в которых мы почерпнули драгоценные материалы для своего собственного сочинения. Когда мы, люди этого века, будем причислены потомками к древним, возможно, некоторые из книг нашего авторства все еще будут читаться как записи об эпохе еще более глубокой дикости и варварства, а оригинальных свидетельств той эпохи к тому времени может уже и не остаться. Ну, а пока это издание, возможно, будет в течение какого-то времени полезно в роли компаса, который поможет другим ученым сориентироваться на просторах наших более крупных работ.

Джеймс Джордж Фрэзер

26 июня 1927 года, Лондон

Часть I
Наука о человеке

I. Новая область знаний

Положение современного антрополога чем-то напоминает положение ученых-классиков в эпоху Возрождения. Для них изучение античной литературы было подобно откровению, даровавшему их удивленным взорам великолепное видение античного мира, о котором не мог и мечтать изолированный от внешнего мира ученый Средневековья под мрачной тенью монастыря и под торжественный звон его колоколов. Для нас, современных людей, открывается еще более широкая перспектива, еще более грандиозная панорама, которую разворачивает изучение, призванное донести до нас веру и практику, надежды и идеалы не только двух высокоодаренных народов, но и всего человечества и тем самым дать нам возможность проследить долгий путь, медленное и утомительное восхождение человечества от дикости к цивилизации. И как ученый эпохи Возрождения находил в пыльных и выцветших рукописях Греции и Рима не только свежую пищу для размышлений, но и новое поле для труда, так и в массе материалов, неуклонно поступающих со многих сторон – как из погребенных городов далекой древности, так и от грубых дикарей пустынь и джунглей, – мы сегодня должны обнаружить новый источник знаний, на освоение которого уйдут силы многих поколений ученых.

Исследование находится еще в зачаточном состоянии, и нашу теперешнюю работу нужно будет повторить, улучшить, дополнить и углубить тем, кто придет после нас. Мы, нынешние ученые, лишь первопроходцы, прокладывающие дорожки и просеки в чаще, где впоследствии будут сеять и жать другие.

Но сравнительное изучение верований и устоев человечества способно не только удовлетворить просвещенное любопытство и стать материалом исследований. При правильном подходе оно может стать мощным инструментом ускорения прогресса, если обнажит некоторые слабые места в фундаменте, на котором построено современное общество, если покажет, что многое из того, что мы привыкли считать незыблемым, покоится на песке суеверий, а не на скале природы. Это действительно досадная проблема и в некотором смысле неблагодарная задача – ставить под сомнение основы верований, в которых, как в крепкой башне, надежды и чаяния человечества на протяжении долгих веков были защищены от бурь и сотрясений жизни.

Но рано или поздно орудия сравнительного метода неизбежно должны пробить эти почтенные стены, увитые плющом, мхами и цветами, – тысячами привычных суждений, приятных и священных для многих людей. В настоящее время мы только подтаскиваем орудия на позиции, но они еще не заговорили. Задача возведения в более справедливые и прочные формы столь грубо разрушенных старых конструкций возложена на плечи других людей, возможно, уже из иных и более счастливых времен. Мы не можем предвидеть, мы даже не можем предположить, в какие новые формы выльется мысль и само общество в будущем. Однако эта неопределенность не должна побуждать нас, исходя из соображений целесообразности или уважения к старине, щадить древние формы, какими бы красивыми они ни были, когда окажется, что они износились. Что бы ни случилось, куда бы это ни привело, мы должны следовать только истине. Она – наша единственная путеводная звезда: hoc signo vinces.

II. Эволюция человека⁶

Изучение примитивных форм общественной жизни является частью общей науки о человеке, или антропологии. Эта наука – одна из самых молодых в сестринстве наук, возникла она едва ли раньше середины XIX века; многие ныне живущие и даже не совсем пожилые ученые помнят ее зарождение. Лишь относительно недавно ушли из жизни два ее основателя в Англии – лорд Эйвбери и сэр Эдвард Тайлор. Но, несмотря на молодость, наука развивается столь стремительно, что едва ли один человек уже может охватить ее целиком. Принцип разделения труда, необходимый для экономического прогресса, не менее важен и для прогресса научного. Прошло то время, когда всеобъемлющий интеллект Аристотеля или Бэкона мог претендовать на всю полноту знания. Все чаще и чаще каждому исследователю приходится ограничивать изыскания небольшим участком, освещать факелом своего интеллекта лишь небольшой круг, почти пятнышко среди огромного, смутно осознаваемого пространства, которое простирается в бесконечность со всех сторон от нас. Только множество факелов смогут шаг за шагом распространить свет знания в безграничной области неизвестного.

В нашей науке первое принципиальное и наиболее явное разделение проходит между изучением тела человека и изучением его разума. Первое известно как физическая антропология; второе, по крайней мере в Великобритании, сейчас называется социальной антропологией, но я предпочитаю называть это более общим именем – психическая антропология⁷. И хотя человек, несомненно, является преимущественно социальным существом и, вероятно, в значительной степени обязан своим превосходством над животными силе инстинктов коллективизма, эти инстинкты лишь часть его умственных способностей, и даже если отвлечься от их рассмотрения, в человеческом разуме все равно остается много того, что заслуживает тщательного изучения и что естественным образом относится к науке о человеке.

Именно психической, а не физической антропологии мы уделим внимание на этих страницах. Но даже если в антропологии мы ограничились изучением разума человека, предмет все равно столь обширен, что для достижения прогресса необходимо его дальнейшее подразделение. Ведь разум человека уже много веков изучается целым рядом специальных наук, которые под разными названиями: психологии, логики, метафизики, этики, иногда объединяемые под общим именем «философия», внесли большой и благородный вклад в знание о человеке. Какое же место рядом с этими более старыми науками занимает новая дисциплина – психическая антропология? Есть ли для нее место в почтенном ряду университетских дисциплин? Может ли она выполнять функции, которые ранее не выполнялись ее старшими сестрами? Мы думаем, что может, и чтобы определить, что это за функция, нам нужно, пожалуй, обратить внимание на конкретную дату, когда современная наука антропология в целом была впервые воспринята серьезно и системно. Рождение антропологии последовало практически сразу за обнародованием теории эволюции Дарвином и Уоллесом в 1859 году. Полагаем, что было бы верным считать, что основание антропологических обществ по всему миру произошло сразу же после этого. Как бы то ни было, теория постепенной эволюции человека из длинного ряда низших форм животного мира в настоящее время общепринята, хотя все еще нет единого мнения относительно того, каким именно образом происходила эта эволюция. Именно эта концепция эволюции является основой для современной науки антропологии.

С физической стороны анатомия человека изучалась веками и, как я полагаю, прочно утвердилась в своих основных положениях задолго до открытий Дарвина. Новая идея, привнесенная в эту науку, заключалась в том, что человеческое тело, как и организмы всех животных, не является окончательным результатом, спроектированным раз и навсегда природой или высеченным одним взмахом божественной руки, но что это итог длительного процесса, напоминающего скорее рост, чем строительство или сборку. Нет оснований полагать, что этот рост прекратился: по всей видимости, он продолжается и может привести к тому, что наши потомки будут отличаться от нас так же сильно, как мы сейчас отличаемся от наших самых отдаленных предков. Медленный темп этого процесса скрывает от глаз перемены и наводит на столь лестный для человеческого тщеславия вывод, что природа достигла в нас своего совершенства и дальше идти не может. Непосредственным результатом провозглашения теории эволюции стало, таким образом, придание огромного импульса сравнительной анатомии, поскольку теперь признано, что телесный каркас человека не является изолированной структурой, а тесно связан со строением многих других живых организмов и что строение одного вида не может быть полностью познано без знаний о других видах. Не менее важной отраслью новой анатомии стала эмбриология, которая путем сравнения зародышей человека и животных смогла продемонстрировать их близкое сходство на протяжении значительного периода развития и тем самым предоставить мощный аргумент в пользу вывода о том, что человек и так называемые низшие животные имели общее происхождение и что в течение неисчислимого времени они, вероятно, шли почти параллельными путями эволюции. В самом деле, эмбриология показывает, что тот процесс эволюции, который прошло все человечество на протяжении тысяч поколений, воспроизводится в истории жизни каждого мужчины и каждой женщины, которые появляются на свет.

Переходя от физической к психической стороне природы человека, можно сказать, что теория эволюции открыла новую область исследования, которая осталась незатронутой старой философией. В прежние времена, когда философ задавался целью выяснить принципы работы человеческого разума, он стремился исследовать именно свой собственный разум или, в крайнем случае, разум своих цивилизованных современников. Когда Декарт обращал взор внутрь себя и размышлял о действиях собственного разума, он полагал, что проникает в самые глубокие основы, доступные человеческому интеллекту. Ему едва ли приходило в голову обратиться к разуму зулуса или готтентота, а тем более бабуина или шимпанзе. Однако учение об эволюции приблизило разум философа к разуму представителей примитивных народов и диковинных животных, и, если мы хотим полностью понять его, нам не следует пренебрегать никаким материалом.

Из теории развития следует, что одновременно с эволюцией тела человека из более низших организмов параллельно эволюционировал и его разум, постепенно совершенствуясь от, возможно, простых ощущений до того сравнительно высокого уровня интеллекта, которого достигли цивилизованные расы в настоящее время. И как по эволюции телесной формы мы знаем, что многие виды низших порядков дожили бок о бок с высшими до наших дней, так и в эволюции разума мы можем сделать вывод, что многие из существующих рас человечества отстали от нас и что различные степени их умственного развития представляют собой различные степени замедления в эволюционном процессе, различные стадии в восходящем движении человечества. Я говорю о восходящем движении, потому что у нас есть все основания полагать, что большинство, если не все, из этих более примитивных сообществ неуклонно, хотя и чрезвычайно медленно, продвигаются вперед; или, по крайней мере, так происходило до тех пор, пока, к своему несчастью, эти сообщества не вступили в роковой контакт с европейской цивилизацией. Старая теория постепенного вырождения человечества по мере удаления от первобытного состояния добродетельности и совершенства лишена малейших доказательств. Даже более ограниченная и устойчивая точка зрения о частичном вырождении некоторых рас, на наш взгляд, основывается на очень однобокой индукции. Наш собственный опыт свидетельствует, что, читая записи о жизни дикарей, мы не встретили практически ни одного факта, который бы однозначно и неопровержимо указывал на подобное вырождение. Даже среди австралийских аборигенов, наименее развитых представителей человечества, мы, насколько помнится, не увидели ни малейшего признака того, что когда-то они имели более высокий уровень культуры, чем тот, на котором их обнаружили европейцы. Напротив, многое в их обычаях и верованиях, как нам кажется, убедительно свидетельствует в пользу вывода о том, что австралийское общество аборигенов, насколько возможно проследить его историю, совершало определенный прогресс по пути перехода от низших форм социальной жизни к более высоким. В некоторых частях Австралии этому прогрессу способствовали, если и вовсе не инициировали его, благоприятные климатические условия, в первую очередь повышенное количество осадков в горных районах вблизи побережья с естественным следствием – большим изобилием пищи, в отличие от засухи и бесплодия пустынных внутренних районов.

III. Сравнительный метод⁸

Таким образом, область психической, или социальной, антропологии можно определить как область изучения психологических и социальных условий жизни различных народов, особенно менее развитых по сравнению с более развитыми, с целью проследить общую эволюцию человеческого мышления, особенно на его ранних стадиях. Таким образом, сравнительное изучение сознания человека аналогично сравнительному изучению его организма, которое проводится анатомией и физиологией. Но если сравнительная анатомия и физиология охватывают все многообразие живой природы, то психическая антропология пока ограничивается сравнениями человека с человеком. Однако это ограничение, несомненно, временное: можно ожидать, что со временем растущие знания о психических процессах в сознании животных позволят сравнить их с соответствующими процессами в сознании человека, и это сравнение не может не пролить свет на многие нерешенные пока проблемы.

Но если в интересах науки о человеке значительно более широкое применение сравнительного метода желательно и в будущем неизбежно, то некоторые антропологи предлагают ограничить применение этого метода. Сделать область применения этого метода еще более узкой, чем я предполагал, и чем это временно необходимо или целесообразно. Они, по-видимому, считают невозможным сравнивать между собой ментальность и социальные институции, искусства и ремесла далеких друг от друга народов, а предлагают сравнивать только ментальность и социальные институции соседних народов. Небольшое размышление убедит нас в том, что любое подобное ограничение, даже если бы оно было практически осуществимо, было бы неразумным и, более того, губительным. Мы сравниваем вещи на основании их сходства, а сходство не зависит от расстояния. Радий один и тот же на Земле и на Солнце; было бы абсурдно отказываться от их сравнения на том основании, что их разделяют многие миллионы миль. Что бы подумали о любой другой науке, наложившей на себя ограничения, которые некоторые из наших коллег хотят наложить на антропологию? Будет ли процветать геология, если она ограничит свое исследование, скажем, осадочных пород только Англией и откажется сравнивать породы Азии и Америки? Что будет с зоологией, если зоологу запретить сравнивать животных своей страны с животными других, более дальних стран? Собак, скажем, Уэльса с собаками Африки и Австралии? Бессмысленность и даже абсурдность предлагаемого ограничения столь очевидна, что довольно сформулировать это предложение, чтобы уже разоблачить его. Скрытая под нелепой личиной благоразумной рекомендации, эта точка зрения обычно подкрепляется весьма банальным умозаключением Джонсона об исследовании человечества от Китая до Перу, как будто сама идея проведения такого исследования слишком безумна для серьезного рассмотрения. Однако те же самые люди, которые насмехаются над антропологией, не смеют делать подобных выпадов в адрес геологии, ботаники и зоологии, где сравнительный метод применяется по всему миру.

IV. Изучение человеческого разума⁹

Даже если отбросить в сторону вопрос изучения человеческого тела и заняться только человеческим разумом, то уйдет немало сил и времени, поскольку аспект этот невероятно сложен. Давайте его рассмотрим, и не столько сам разум, сколько его внешние проявления, я имею в виду все, что появилось благодаря ему в области искусства, науки, политики, религии и в социальном устройстве общества. А вы знаете, что на протяжении долгих столетий в сферах искусства, науки, в устройстве общества происходили изменения, и сколько этих изменений – даже не сосчитать. Основные причины – расовое разнообразие, смена эпох и разные места обитания. Приведенный пример показывает, что изучение человеческого разума – сложнейшее дело. С чего начать исследование? Возможно ли понять человеческий разум? Как объяснить все, что появилось благодаря ему, все, столь непохожее, столь уникальное?

Когда мы что-то объясняем, мы это анализируем, то есть раскладываем на простые составляющие, и предполагаем, какие силы поспособствовали тому, чтобы эти составляющие соединились, потом эти составляющие объединяем, и в итоге должно получиться единое целое. Следовательно, прежде чем приступить к изучению человеческого разума и того, что оно породило, следует ответить на следующие вопросы: как выявить составляющие и уяснить, благодаря каким силам они объединились в столь непростое целое? Как изучить человеческое мышление, разложив его на самые простые части?

Ответ на эти вопросы находим в теории органического мира. Согласно теории, каждый организм, будь то животное или растение, появился благодаря многовековой эволюции, которая берет свое начало с самого зарождения жизни на нашей планете и которая состоит из серии долгих последовательных изменений от простого к сложному. Из чего следует: чтобы понять природу любого организма, следует вернуться в прошлое и рассмотреть эволюцию с самого возникновения существа и до наших дней. Не является исключением и человек. Чтобы узнать его как следует, надо бы изучить историю его развития с самого начала: нужно отследить эволюцию и тела, и ума, двигаясь от простейших начал и заканчивая достигнутых высот, которыми человечество гордится. Проще говоря, чтобы узнать, что представляет собой человек, нужно изучить его прошлое.

Но вы возразите: о развитии человечества известно далеко не все, а без этих знаний природа человечества так и останется для нас загадкой, так что и надеяться даже не стоит. Увы, но замечание верное, и касается оно не только развития человечества, но и любого другого существа, другого предмета. Мы – несовершенные существа, и совершенное знание нам недоступно. Так давайте довольствоваться тем, что хоть как-то сочетается с нашими небольшими способностями. Давайте действовать в тех сжатых рамках, в которые нас заключила природа. В этих потемках бесконечной Вселенной, где мы заблудились, давайте двигаться в сторону неяркого, слабого света. Оправдаем же незнание мыслью о том, что нашим потомках удастся найти ответы на многие вопросы, которые так и остались для нас загадкой. И не стоит забывать: органическая эволюция, как и великая космическая эволюция, не останавливается лишь на нас, выродках этого племени. Она величаво будет идти от века к веку, создавая более совершенных существ, способных, в отличие от нас, понять истину.

V. Разнообразие видов. Суть и условия эволюции¹⁰

Но не стоит думать, что предполагаемая картина развития человеческой культуры является цельной и законченной. Это далеко не так. При тех многочисленных белых пятнах на картине, на которой к тому же отображены не все промежуточные этапы, было бы безумно предполагать, что любое существующее дикое племя, на каком бы этапе развития оно ни находилось, шаг за шагом повторяет путь, когда-то пройденный предками, сформировавшими цивилизованное общество. Предполагая такое, мы совершаем большую ошибку и неверно рассматриваем процесс эволюции: будто эволюция везде проходит одинаково на одной и той же скорости у разных народов. При таком рассуждении выходит, что, предоставленные сами себе, все человеческие народности в конце концов достигли бы одного уровня культурного развития. Негры бы, например, стали белыми и сформировали бы такую же совершенную систему законодательства, как во времена Юстиниана I, или составили бы свой Кодекс Наполеона. Они создавали бы такие же прекрасные статуи, что и Фидий или Микеланджело. Писали бы трагедии столь же трогательные, что и Шекспир, и комедии столь же смешные, что и Мольер. И музыка у них бы была такая же радостная, как у Моцарта. Нет, господа, природа не лишена воображения, ее уж точно нельзя упрекнуть в том, что она отливает всех людей в одинаковых формах. Как раз-таки наоборот: она создает невероятное богатство различных особей, порой даже удивляешься – существует ли в мире два решительно одинаковых представителя одного вида? Именно бесконечное разнообразие видов является предпосылкой к органической эволюции. Давайте представим созидательную силу (если эволюцию можно так назвать), как дерево, ветви которого растут в разные стороны; и конечно, ветви с виду чем-то похожи, но одинаковых не найти, и в единый ствол, подобный тому, из которого они выросли, никогда не сплетутся. Как раз наоборот: чем больше они растут, тем дальше становятся друг от друга. Так же и с деревом жизни: чем больше оно порождает новых видов и чем больше эти виды размножаются, тем сильнее они друг от друга отличаются. Однако этот закон постоянно нарастающей дивергенции строго применяется к различным животным видам, но не к человеческим расам. Потому что все человеческие расы, образуя один вид, могут смешиваться и порождать тем самым нечто промежуточное. Но в этом смешении, если я не ошибаюсь, различные элементы сохраняются и могут проявиться спустя несколько поколений.

VI. Наука о происхождении человека¹¹

Итак, можно сказать, что центральная проблема социальной антропологии состоит в том, чтобы проследить эволюцию человеческого разума, которая с древнейших времен сопровождала эволюцию человеческого организма. Но поскольку позднейшие этапы этой эволюции уже давно изучены классическими науками, вполне справедливо, что новой науке следует ограничиться в основном более ранними этапами эволюции, которые классическая наука оставила без внимания. Именно поэтому антропологию принято, и в целом справедливо, считать наукой о происхождении человека. Именно потому, что вопрос о происхождении человека до недавнего времени был своего рода terra incognita, не затронутой научными изысканиями, но вытоптанной копытами невежества. Антропология стремится исследовать эту пустыню. И сегодня на месте пустыни появляются первые цветы и плоды.

VII. Первобытный человек – бесценный источник знаний¹²

Первобытный человек – это главный исторический источник для нас, свидетельство усилий человека подняться над уровнем животного. Только в последние годы была осознана вся ценность этого источника; более того, многие, вероятно, до сих пор придерживаются мнения Джонсона, который, указывая на только что вышедшие три больших тома «Путешествия в Южные моря», пишет: «Кто будет читать это до конца? Человеку интереснее работать в море, чем читать подобное. Эти книги съедят крысы и мыши, прежде чем они будут дочитаны до конца. В таких книгах мало удовольствия, так как одна категория дикарей похожа на другую». Но со времен Джонсона мир узнал много нового, и записи о жизни дикарей, которые этот мудрец из Болт-Корта без зазрения совести отдал на съедение грызунам, теперь занимают место в главных архивах человечества. Их судьба напоминает судьбу «Книг Сивилл». Когда их можно было прочесть в полном объеме, ими пренебрегали, а теперь мудрые люди готовы платить королевскую цену за их жалкие истлевшие останки. И до нашей эры ученые часто интересовались дикарями и грамотно их описывали, а некоторые из их описаний до сих пор представляют большую научную ценность. Например, открытие Америки, разумеется, вызвало в сознании европейских народов любопытство к обитателям Нового Света. Это открытие словно по мановению волшебной палочки подняло занавес, открыв взору европейцев чарующие и завораживающие новые земли. Соответственно, некоторые испанцы, завоевавшие эти удивительные земли, оставили нам в наследство рассказы о нравах и обычаях индейцев, которые по точности и полноте деталей, вероятно, превосходят все прежние записи о других народах. Таков, например, труд францисканского монаха Бернардино де Саагуна о туземцах Мексики, а также труд Гарсиласо де ла Веги, который сам был наполовину инком, об инках Перу. Исследование Тихого океана в XVIII веке с открытием райских островов, разбросанных во множестве по океану, взбудоражило воображение Европы. Любопытству, пробудившемуся во многих умах, хотя и не в сознании Джонсона, мы обязаны некоторыми ценными описаниями островитян. Последние во времена парусных кораблей казались столь далекими от нас, что поэт Уильям Купер мечтал, чтобы английские кили никогда больше не взрезали те моря, где они обитают.

VIII. Дикари уходят¹³

Наши современники – нынешнее и подрастающее поколение – похоже, не осознают, что мы являемся свидетелями последнего акта долгой драмы, трагедии и комедии в одном лице, которая беззвучно, без фанфар и барабанного боя разыгрывается на наших глазах на сцене истории. Как бы ни сложилась дальнейшая судьба дикарей, над самой дикостью занавес скоро опустится навсегда. В последнее время темпы развития цивилизации столь ускорились, ее экспансия стала столь стремительной, что многие народы, которые еще сто лет назад вели свою прежнюю жизнь безвестно и безмятежно в глубине девственных лесов или на отдаленных морских островах, теперь бесцеремонно вытесняются или превращаются в посмешище для своих завоевателей. С их исчезновением или трансформацией из мира уйдет элемент причудливости, живописности, разнообразия. Общество в целом, возможно, станет счастливее, но по тону оно будет мрачнее, по цвету – серее и однообразнее. И по мере того, как дикость будет все дальше и дальше уходить в прошлое, она будет все больше и больше становиться объектом любопытства и удивления для поколений, отделенных от нее непреодолимой и все расширяющейся пропастью времени. Ее темная сторона будет забываться, светлая – наоборот, выходить на поверхность. Жестокость, лишения, страдания забудутся; память с восторгом будет обращаться ко всему, что было хорошего и прекрасного или что будет казаться хорошим и прекрасным в давно минувшей жизни нетронутой природы. Время, как волшебник, наложит на эти далекие века свои неизменные чары. Вокруг них возникает атмосфера романтики, подобно голубой дымке, смягчающей нежной красотой суровые черты далекого пейзажа. Так и патриархальная эпоха наделена для нас вечным очарованием в великих книгах Бытия и Одиссеи, повествованиях, дышащих свежестью летнего утра и сверкающих, как капли росы, в первых лучах восходящего солнца истории.

IX. Дикари уходят. О долге Англии¹⁴

Для человеческих знаний в настоящее время нет более насущной потребности, чем необходимость зафиксировать эти бесценные свидетельства ранней истории человека, пока еще не поздно. Ведь скоро, очень скоро те возможности, которые пока есть в нашем распоряжении, исчезнут навсегда. Возможно, уже через четверть века от прежней жизни дикарей не останется практически ничего. Первобытный человек, каким мы его еще можем видеть, вымрет, как дронт. Время течет стремительно: скоро пробьет час, будет поставлена точка, а книга закрыта. Что скажут наши потомки, обвиняя нас в измене роду человеческому, если мы так и будем пренебрегать изучением наших погибающих собратьев в пользу дорогостоящих экспедиций для наблюдения за звездами и исследования бесплодных полярных областей, как будто полярные льды растают и звезды перестанут светить после нас? Пробудимся же ото сна, зажжем огни, закатаем рукава! Университеты существуют для развития наук. Их долг – прибавить эту новую область к древним дисциплинам, которые они так усердно культивируют. Кембридж, к его чести, впереди всех в оснащении и отправке антропологических экспедиций; Оксфорд, Ливерпуль, все университеты страны должны присоединиться к этой работе.

Более того, долг всех цивилизованных государств – активно сотрудничать. В этом отношении Соединенные Штаты Америки, учредив в своих владениях бюро по изучению аборигенов, подали пример, которому должна следовать каждая просвещенная страна, властвующая над подчиненными народами. На нашей стране в особенности лежит такая обязанность, ибо за всю историю человечества ни одному народу не доставались во владение столь многочисленные и разнообразные сообщества и территории. Мы сами стали хранителями брата своего. Горе нам, если мы пренебрежем своим долгом перед братом! Нам недостаточно править по справедливости народами, которые мы покорили мечом. Мы должны – ради них, ради самих себя, ради потомков, которые будут требовать этого от нас, описать их такими, какими они были до встречи с нами, до того, как они увидели английский флаг и услышали, к счастью или к несчастью, английский язык. Голос Англии говорит с подвластными ей народами не под грохот пушек, а решительно другими способами. Мир имеет свои победы, как и война: есть более благородные трофеи, чем знамена и орудия. Есть памятники, начертанные в воздухе, памятники слов, которые кажутся такими преходящими. Они останутся, когда заржавеют пушки и истлеют знамена. Когда римский поэт хотел создать образ вечности, он говорил, что его будут помнить до тех пор, пока будет существовать Римская империя, пока процессия в белых одеждах будет подниматься на Капитолий, чтобы помолиться в храме Юпитера. Давно перестала подниматься по склону Капитолия эта торжественная процессия, давно канула в Лету сама Римская империя, как канули в Лету империи Александра Македонского, Карла Великого, могучая держава Испании. Но меж обломков царств все так же стоит памятник поэту, ибо все еще читают и помнят его стихи. Я обращаюсь к университетам, я обращаюсь к правительству нашей страны с призывом объединиться и воздвигнуть памятник, благородный памятник Британской империи:

 
Quod non imber edax, non Aquilo impotens
Possit diruere, aut innumerabilis
Annorum series, et fuga temporum¹⁵.
 

X. Листы из Книг Сивилл¹⁶

Во всем мире дикари вымирают. Уходя, они уносят с собой страницу за страницей древнейшей истории человеческого вида. Изучение дикарей как будто повторяет судьбу сивиллы, которая, уничтожая лист за листом, требовала все ту же цену за все уменьшающееся число оставшихся. Наши шансы сохранить для будущих поколений сведения об этих племенах – изможденных и близких к исчезновению марафонцах истории – уменьшаются с каждым годом, но по мере того, как они исчезают, ценность тех немногих достоверных сведений, которые нам удалось сохранить, скорее увеличивается, чем уменьшается. Ибо есть разница между Кумской Сивиллой и сивиллой антропологической: откровение, обещанное первой, не пропало навсегда вместе с трепещущими листами – будущее со временем откроется будущему; но кто будет читать в грядущих веках исчезнувшие записи прошлого?

XI. Цивилизация возникла из дикости¹⁷

Сфера социальной антропологии, как мы ее понимаем или, по крайней мере, как мы предлагаем ее рассматривать, ограничена простейшими началами, зачаточным развитием человеческого общества: она не включает в себя зрелые фазы этого сложного роста, тем более не охватывает практические проблемы, с которыми приходится иметь дело современным государственным и законодательным деятелям. Соответственно, это исследование можно назвать эмбриологией человеческой мысли и институций. Если быть более точным, это такое исследование, которое стремится выяснить, во‑первых, верования и обычаи дикарей, и, во‑вторых, остатки этих верований и обычаев, сохранившиеся как окаменелости у народов более развитой культуры. При таком описании сферы социальной антропологии подразумевается, что предки цивилизованных народов когда-то были дикарями и что они передали или могли передать своим более культурным потомкам идеи и институции, которые, как бы они ни были несовместимы с их последующим окружением, вполне соответствовали образу мыслей и действий того более грубого общества, в котором они возникли. Короче говоря, это определение предполагает, что цивилизация всегда и везде развивалась из первобытной дикости. Масса доказательств, на которые опирается это предположение, на наш взгляд, столь велика, что индукция поистине неопровержима. По крайней мере, если кто-либо оспаривает это, мы не считаем нужным с ними спорить. В цивилизованном обществе, смеем полагать, еще есть люди, которые считают, что Земля плоская, а Солнце ходит вокруг нее; но ни один здравомыслящий человек не станет тратить время на тщетные попытки убедить таких людей в том, что они заблуждатся, даже если эти плоскоземельщики и геоцентристы будут с совершенной справедливостью апеллировать к свидетельствам своих органов чувств в поддержку своих галлюцинаций, а это куда больше, чем способны сделать противники первоначальной дикости человека.

Таким образом, изучение жизни дикарей является чрезвычайно важной частью социальной антропологии. Ведь по сравнению с цивилизованным человеком дикарь представляет собой остановку или, скорее, заторможенную стадию социального развития, и изучение его обычаев и верований, соответственно, дает такие же свидетельства эволюции человеческого разума, как изучение эмбриона – эволюции человеческого организма. Иначе говоря, дикарь для цивилизованного человека – словно ребенок для взрослого; и как постепенный рост интеллекта у ребенка соответствует и в некотором смысле повторяет постепенный рост интеллекта у всего вида, так и изучение первобытного общества на различных этапах эволюции позволяет нам приблизительно, хотя, конечно, не точно, проследить путь, по которому предки развитых народов должны были пройти от варварства к цивилизации. Одним словом, дикость – это первобытное состояние человечества, и чтобы уяснить, каким был первобытный человек, необходимо знать, что представляет собой дикарь сейчас.

XII. Ступени умственной эволюции¹⁸

Таким образом, на основе изучения, во‑первых, первобытности и, во‑вторых, ее пережитков в цивилизации, социальная антропология пытается проследить раннюю историю человеческой мысли и институций. Эта история никогда не будет полной, если только наука не откроет способ прочтения выцветших записей прошлого, о чем нынешнее поколение не может и мечтать. Мы знаем, что каждое событие, даже самое незначительное, влечет за собой изменения, пусть даже самые небольшие, в материальной структуре Вселенной, так что вся история мира в некотором смысле выгравирована на ее лице, хотя наши глаза слишком слепы, чтобы прочесть этот свиток. Возможно, в будущем будет найден какой-то чудесный реагент, какое-то волшебное химическое вещество, которое откроет тайные письмена природы, чтобы более великий толкователь, чем пророк Даниил, смог изложить их своим собратьям. Едва ли это произойдет в наше время. При тех ресурсах, которыми мы располагаем сейчас, мы вынуждены довольствоваться чрезвычайно сжатым, несовершенным и во многом тенденциозным описанием психического и социального развития человека в доисторические эпохи. Как мы уже отмечали, фрагментарные и не всегда надежные свидетельства достигают лишь ближайших поверхностных слоев человеческого прошлого. Мы быстро теряем нить, едва различимую в густой темноте абсолютной неизвестности. Даже на сравнительно коротком отрезке времени, не более нескольких тысяч лет, который более или менее доступен нашему пониманию, существует множество глубоких и широких пропастей, преодолеть их пока можно только с помощью гипотез, при условии, что история эволюции идет непрерывно. Такие мосты в антропологии, как и в биологии, наводятся с помощью сравнительного метода, который позволяет заимствовать звенья одной цепи доказательств для восполнения пробелов в другой. Для нас, имеющих дело не с формами животного мира, а с результатами человеческой деятельности, правомерность сравнительного метода основывается на хорошо известном сходстве работы разума у разных народов. Мы уже обращали внимание на зияющее неравенство, существующее не только между народами, но и между людьми одного народа и поколения; но следует четко понимать и помнить, что эти различия носят скорее количественный, чем качественный характер, что они заключаются в различиях степени, а не вида. Дикарь не отличается от своего цивилизованного собрата: у него те же умственные и нравственные способности, но они менее развиты: его эволюция приостановилась или, скорее, затормозилась на более низком уровне. А поскольку первобытные народы не все находятся на одном уровне, а остановились или задержались на разных отметках восходящего пути, то, сравнивая их между собой, мы можем с той или иной степенью точности представить себе лестницу социального прогресса и примерно наметить некоторые этапы длинного пути, ведущем от дикости к цивилизации. В царстве разума такая шкала психической эволюции соответствует шкале морфологической эволюции в царстве животных.

XIII. Дух науки¹⁹

Антропология, или изучение человека, занимает достойное место среди наук. Важным направлением этой науки является история общественных институций, о которой пойдет речь далее. Цель – проследить рост, развитие и упадок всех человеческих институций с древнейших до новейших времен, не просто фиксируя факты в хронологическом порядке, а соотнося их с общими причинами, связанными с физическим и психическим складом человека и влиянием внешней природы. Если мы хотим продолжить это исследование в научном духе, мы должны стремиться изучать верования и обычаи человечества с тем же строгим беспристрастием, с каким, например, зоолог изучает повадки пчел и муравьев. Достичь этой беспристрастности антропологу действительно гораздо сложнее, чем зоологу, поскольку обычаи и суеверия даже самых отсталых дикарей касаются нас гораздо больше, чем повадки даже самых умных животных. Непрерывность развития человечества такова, что большинство, если не все, великие институции, которые до сих пор составляют основу цивилизованного общества, уходят корнями в первобытную дикость и дошли до нас через бесчисленные поколения, принимая в процессе новые внешние формы, но оставаясь в своей глубинной основе практически неизменными. Таковы, например, институции частной собственности, брака, войны, поклонения богу. Существовали и существуют разногласия по поводу конкретной ценности этого наследия, но по поводу факта его существования их быть не может. Поэтому при общении даже с самыми отсталыми дикарями нелегко, если можно так выразиться, удержать взгляд на объекте, находящемся непосредственно перед нами. Ведь мы как бы стоим у истоков человеческой истории, и трудно исключить из своего сознания мысль о тех судьбоносных последствиях, которые в другие века и в других странах вытекали из этих простых начал, часто из этих, казалось бы, безобидных причуд. И чем дальше мы спускаемся по течению истории, чем ближе к нашей эпохе и стране, тем труднее сохранять беспристрастное отношение к исследованию тех устоев, которые принесли человечеству столько счастья и столько бед. И все же, если мы хотим добиться успеха в исследовании, нужно стараться подходить к нему без предубеждений и вести его беспристрастно, помня, что наша цель – установление истины, а не распределение похвал или порицаний. Мы не судьи, тем более не защитники, а всего лишь исследователи. Для нас, говоря языком Спинозы, humanas actiones non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere²⁰.

XIV. Индуктивный метод²¹

Наука, основанная на наблюдении, как, например, все исторические науки, может преподаваться одним из двух способов. Либо мы начинаем с изложения общих принципов и затем иллюстрируем их частными случаями, либо, наоборот, мы начинаем с частных случаев и на основе их сопоставления друг с другом пытаемся выявить те общие законы, которые, как принято говорить, управляют частностями. В первом случае речь идет о дедуктивном методе, во втором – об индуктивном.

Оба метода, как и большинство других, имеют свои достоинства и недостатки. Дедуктивный метод, по крайней мере на первый взгляд, является более научным. В нем присутствует завершенность, симметрия и точность, что очень привлекает. Он дает возможность увидеть предмет с высоты птичьего полета, что способствует восприятию и запоминанию. Таким образом, он прекрасно подходит как для изложения материала педагогом, так и для обучения учащегося. Другими словами, это наилучший способ передачи и получения сведений как в целях проверки знаний, так и для более высоких целей. Для таких целей индуктивный метод практически бесполезен. Он сразу погружает нас в такое море частностей, что поначалу трудно сориентироваться, то есть понять общие принципы, которые должны привести этот кажущийся хаос в порядок. Выражаясь общеизвестной и достаточно емкой фразой, трудно разглядеть лес за деревьями. Однако этот серьезный недостаток индуктивного метода с лихвой компенсируется одним весомым преимуществом: это метод открытий. Во всех науках, основанных на наблюдении, открытие в конечном счете должно идти от частного к общему, от отдельных наблюдаемых случаев к абстрактной концепции, связывающей их воедино. Существуют очевидные исключения, но при исследовании они, как мы полагаем, всегда будут только подтверждать правило. Таким образом, если индуктивный метод не подходит для приобретения знаний, то он хорошо подходит для их расширения; он не готовит студента к экзаменам, но готовит его к исследованиям.

Помимо этого общего преимущества индуктивного метода существует особая причина, по которой антропология должна придерживаться его в настоящее время. Чтобы применить обоснованную индукцию, необходимо собрать большое количество фактов, поэтому в индуктивных науках необходимо, чтобы период сбора сведений предшествовал периоду обобщения. Только после накопления и расположения по рубрикам плодов многочисленных наблюдений начинают проявляться общие законы, лежащие в их основе. Теперь антропология в целом и история общественных институций в частности находятся еще на стадии сбора материала. Главная потребность исследования – не столько теоретические построения, сколько факты. Особенно это касается той части исследования, которая связана с происхождением, ведь, как мы уже говорили, большинство значимых общественных институций восходят ко временам дикости, и, следовательно, если мы говорим о ранней истории человечества, то дикарь – это самый ценный источник сведений. Только в последние годы этому источнику уделяется должное внимание, и, к сожалению, он гибнет на глазах. Контакт с цивилизацией быстро стирает старые верования и обычаи дикарей и тем самым уничтожает свидетельства, имеющие бесценное значение для истории нашего вида. Самая насущная потребность антропологии в настоящее время – получить точные сведения о существующих обычаях и представлениях дикарей, пока они еще не исчезли. Когда они будут получены, когда будут тщательно изучены имеющиеся в наших архивах документы, когда все сведения будут распределены по рубрикам и усвоены, историк-философ сможет с достаточной степенью надежности сформулировать те общие законы, которые определяли интеллектуальную, социальную и нравственную эволюцию человечества.

Это не будет сделано в наше время. Великие мыслители, Ньютоны и Дарвины антропологии, придут после нас. Наше дело – подготовиться к их приходу, собирая, классифицируя и упорядочивая материалы, чтобы, когда в будущем появится великий разум и изучит их, он смог бы сразу обнаружить то единство в многообразии, то общее в частностях, которое ускользнуло от нас. Поэтому в настоящее время обязанность исследователя состоит в том, чтобы собрать воедино факты, независимо от того, отправляется ли он, как некоторые из наших друзей, за ними с риском для жизни в дикие страны или просто откапывает их в свое удовольствие в пыльных архивах. Прошло то время, когда провидцы и мечтатели, подобные Руссо, могли по собственному воображению воссоздать историю общества, и плоды их воображения принимались за видения грядущего золотого века, к их голосам прислушивались, как к ангельским трубам, возвещающим о пришествии нового неба и новой земли. Современному антропологу незачем витать в эмпиреях и строить воздушные замки. Его задача более трезвая и скучная: терпеливо накапливая факты, закладывать фундамент структуры, более прочной и долговечной, чем ослепительные фантазии Руссо. Однако и он в конце концов может оказаться зачинателем революции, революции тем более надежной и прочной, что она будет медленной и мирной.

Таким образом, метод антропологии – индуктивный, и в настоящее время антропологи занимаются в большей степени сбором и систематизацией материалов, нежели созданием на их основе теоретических обобщений. Однако определенная доля предварительных обобщений вполне оправдана и даже необходима. Даже работа наблюдателя вряд ли может быть выполнена без некоторой опоры на теорию, направляющей внимание наблюдателя на те моменты, которые в противном случае он мог бы упустить или счесть слишком незначительными. Но эти предварительные гипотезы не должны быть слишком строгими; мы всегда должны быть готовы пересмотреть или отбросить их, если они будут противоречить новым данным. Прогресс в этой, как и во всякой другой, области состоит в постепенном изменении теории в соответствии с фактами, концепции в соответствии с восприятием, мышления в соответствии с опытом; и поскольку совершенство на пути новых и новых уточнений недостижимо, прогресс бесконечен.

XV. Колебания социального маятника²²

О социальном состоянии первобытного человека мы не знаем абсолютно ничего, а праздные рассуждения нам не нужны. Праотцы наши могли быть такими же строгими приверженцами моногамии, как Уистон или Примроуз, а быть может, дело обстояло и совершенно иначе. У нас нет никаких сведений на этот счет, и вряд ли она будет получена. За бесчисленные века, прошедшие с тех пор, как мужчина и женщина впервые бродили рука об руку по счастливому саду или раскачивались, как обезьяны, среди густых лиственных крон девственного леса, их отношения могли претерпеть бесчисленные изменения. Ведь человеческие отношения, как и многое в природе, словно движутся по кругу: социальный маятник качается то в одну, то в другую сторону: в политической сфере – от демократии к деспотизму, от деспотизма к демократии; так и в сфере устройства человеческих отношений он, возможно, не раз колебался между либертинажем и моногамией.

XVI. Мираж золотого века²³

Странным подобием магии, какой-то причудой воображения человек снова и снова создает себе мираж золотого века в далеком прошлом или далеком будущем, мечтая о блаженстве, которого никогда не было и не может быть. Что касается прошлого, то печальный долг антропологии – развеять этот сон и изобразить дикость в ее истинных красках. Мы попытались сделать это в данной книге. Мы ничего не оправдываем, ничего не смягчаем и, будем надеяться, ничего не преувеличиваем. Как наглядное свидетельство своеобразной формы общества, которая вскоре должна отойти в прошлое, эта книга может сохранять интерес даже тогда, когда с развитием знаний ее ошибки будут исправлены, а теории, возможно, заменены другими, более близкими к истине. И хотя мы никогда не стеснялись ни строить теории, которые, как нам казалось, соответствовали фактам, ни отбрасывать их, когда они переставали соответствовать им, нашей целью в этой и других работах было не пестование гипотез, которые блеснули на мгновение и исчезли. Нашей целью было путем сбора обширных данных и точной классификации фактов заложить широкий и прочный фундамент для индуктивного изучения первобытного человека.

XVII. Столкновение культур²⁴

Устаревшая точка зрения, что дикари выродились из более высокого уровня культуры, на котором когда-то стояли их предки, лишена как доказательств, так и правдоподобия. Напротив, те скудные и отрывочные сведения о низших народах, которой мы, к счастью, располагаем, свидетельствует, что в целом даже самые дикие племена достигли своего низкого уровня культуры от еще более низкого и что движение вверх, хотя и медленное, почти незаметное, было реальным и устойчивым вплоть до момента соприкосновения дикости с цивилизацией. Момент такого контакта является критическим для дикарей. Если интеллектуальный, моральный и социальный разрыв, отделяющий их от цивилизованных пришельцев, превышает определенную величину, то рано или поздно дикари неизбежно должны погибнуть; удар от столкновения с более сильным сообществом оказывается слишком сильным, слабый бьется о стену и разбивается вдребезги. Но если, с другой стороны, пропасть между двумя конфликтующими сообществами не столь широка, чтобы быть непреодолимой, есть надежда, что более отсталое сообщество сможет воспринять более высокую культуру другого и выжить. Так было, например, с нашими предками-варварами при сношениях с древними цивилизациями Греции и Рима; так может быть и в будущем с некоторыми, например, чернокожими народами современности при контакте с европейской цивилизацией. Время покажет.

XVIII. Человеческая комедия²⁵

Человек – животное весьма любопытное, и чем больше мы узнаем о его привычках, тем более любопытным он нам представляется. Возможно, он самая разумная из тварей, но уж наверняка и самая нелепая. Даже угрюмому остроумию Свифта, не знавшего ничего о дикарях, не удалось предельно точно обрисовать человеческое чудачество. Однако странно то, что, несмотря на все нелепости, а может быть и в силу их, человек неуклонно движется вверх; чем больше мы узнаем о его прошлой истории, тем более беспочвенной выглядит старая теория о его вырождении. Из ложных предпосылок он часто приходит к здравым выводам: из химерической теории он выводит спасительный способ действовать. Данное рассуждение послужит полезной цели, если проиллюстрирует несколько способов, с помощью которых чудачество таинственным образом обращается в мудрость, а добро выходит из зла. Это всего лишь набросок обширнейшей темы. Закрашу ли я когда-либо эти смелые контуры густыми штрихами, время покажет. Материалов для такой картины существует в изобилии; и если краски темны, они все же освещаются, как я пытался указать в этом очерке, лучом надежды и утешения.

XIX. Действие – камень веры²⁶

Мысль первобытного дикаря тяготеет к расплывчатости и непоследовательности; он не может ни ясно представить свои идеи самому себе, ни ясно выразить их другим, даже если захочет это сделать. А мысль его не только туманна и непоследовательна, она подвижна и неустойчива, изменчива под воздействием чужих влияний. В силу этих и других причин, таких как недоверие к чужакам и сложность языка, который часто становится серьезным препятствием между дикарем и цивилизованным исследователем, область примитивных представлений о жизни таит в себе столько загадок, что можно было бы почти отчаяться докопаться до истины, если бы не существовало подсказки, все-таки ведущей нас по этому темному и извилистому пути. Эта подсказка – действие. Если в целом чрезвычайно трудно распознать, что человек думает, то сравнительно легко увидеть, что он делает; и именно то, что человек делает, а не то, что он говорит, является самым надежным критерием его истинных убеждений. Поэтому, когда мы пытаемся изучить религии первобытных народов, ритуал, который они практикуют, как правило, является более надежным показателем их истинного вероисповедания, чем то, что они произносят во всеуслышание.

XX. Рациональность дикаря²⁷

Можно считать общепризнанной истиной, что дикари в целом, насколько они нам известны, имеют определенные более или менее определенные религиозно-философские воззрения, которыми они руководствуются в своем поведении и согласно которым судят о своих поступках. И какими бы абсурдными они ни казались цивилизованному человеку, они по-своему вполне рациональны и понятны. Было бы глубоко ошибочным поспешно делать вывод о том, что если поведение дикаря не соответствует нашим представлениям о разумном, естественном и должном, то оно обязательно должно быть нелогичным, являться результатом слепого импульса, а не обдуманной мысли и расчета. Несомненно, дикарь, как и цивилизованный человек, часто действует чисто импульсивно, его страсти берут верх над разумом, сметая его на своем пути. Возможно, он действительно гораздо более импульсивен, сильнее подвержен порывам чувств, но было бы несправедливо судить о его жизни в целом по этим случайным вспышкам, а не по ее общему содержанию, которое для тех, кто знает первобытного дикаря по долгим наблюдениям, обнаруживает основу логики и разума, напоминающую нашу собственную в практическом воплощении, хотя и отличающуюся от нашей в предпосылках. Считаем необходимым подчеркнуть рациональную основу жизни дикарей, поскольку в последние годы у некоторых авторов появилась мода подвергать ее сомнению или вовсе отрицать. По их мнению, если мы правильно их понимаем, дикарь сначала действует, а потом придумывает для этого причины, причем, как правило, весьма абсурдные. Примечательно, что авторы, доказывающие иррациональность поведения дикарей, не имеют, как мне кажется, личного опыта общения с ними. Их представления основаны не на наблюдениях, а на чисто теоретических умозаключениях, что является весьма шатким фундаментом для науки о человеке или вообще о чем бы то ни было. Как таковые, эти умозаключения нельзя сопоставлять со свидетельствами многих очевидцев, которые годами жили с дикарями и наглядно подтверждают логическую основу, лежащую в основе их жизни и объясняющую их мнимые причуды. Во всяком случае, мы готовы без колебаний принять свидетельства таких людей в области фактов, с которыми они знакомы, и безоговорочно отвергнуть любые умозрительные построения, прямо противоречащие этим свидетельствам. Если и существовала когда-либо общность людей, которые всегда сначала действовали, а потом думали, то мы можем только сказать, что в процессе чтения и наблюдения не встречали никаких следов таких людей, и мы склонны предположить, что если они и существовали где-либо, кроме воображения книжных мечтателей, то их существование, скорее всего, было весьма скоротечно, поскольку в борьбе за существование они, несомненно, уступили бы противникам, которые умерили пыл и подчинили слепую ярость борьбы хотя бы толике разума. Миф о нелогичном или дологичном дикаре можно смело отнести к тому собранию заученных нелепостей, которое спекулятивная антропология постоянно пополняет новыми образцами бесцельного труда и напрасного усердия.

XXI. Первобытные люди современности не являются абсолютно примитивными²⁸

Надлежит остерегаться одного распространенного заблуждения. Современные первобытные дикари примитивны только в относительном, а не в абсолютном смысле. Они примитивны по сравнению с нами, но далеко не примитивны по сравнению с истинно первобытным человеком, то есть с человеком, каким он был, когда впервые вышел из чисто звериной стадии существования. По сравнению с человеком в его абсолютно первозданном состоянии даже самый примитивный туземец современности, несомненно, является высокоразвитым и культурным существом. Все доступные свидетельства говорят в пользу того, что каждое человеческое сообщество, как самое отсталое, так и самое цивилизованное, достигло своего нынешнего уровня культуры только в результате медленного и мучительного продвижения вверх, которое растянулось на многие тысячи, а быть может, и миллионы лет. Поэтому, когда английский язык позволяет нам называть существующих в наше время первобытных людей примитивными, всегда следует помнить, что мы применяем к ним это определение в относительном, а не в абсолютном смысле. Мы имеем в виду, что их культура недоразвита по сравнению с культурой цивилизованных народов, но ни в коем случае не тождественна культуре истинно первобытного человека. Необходимо подчеркнуть относительность использования определения «примитивный» в применении ко всем известным дикарям без исключения, так как двусмысленность, возникающая из-за двойного значения этого слова, является источником многих недоразумений и неточностей. Невнимательные или недобросовестные авторы играли с ним ради полемики, употребляя слово то в одном, то в другом значении в зависимости от нужд аргументации, не замечая или, во всяком случае, не указывая на двусмысленность. Чтобы избежать этих словесных блужданий, необходимо лишь постоянно помнить, что если социальной антропологии есть что сказать о первобытном человеке в относительном смысле, то ей нечего сказать о первобытном человеке в абсолютном смысле по той простой причине, что она ничего о нем не знает и, насколько мы можем судить в настоящее время, вряд ли узнает. Восстановление истории человеческого общества от абсолютно первобытного человека до социальных институций существующих сейчас дикарей (что должно было бы охватить сотни тысяч лет), возможно, имеет достоинства как полет воображения, но совершенно лишено их в научном смысле. Следовать этим путем означало бы в корне нарушить правильный порядок научной процедуры. Это означало бы движение от неизвестного к известному, а не от известного к неизвестному. Мы многое знаем о социальном положении дикарей нынешнего и вчерашнего дня, но напомним, что мы ничего не знаем, об абсолютно первобытном человеческом обществе. Поэтому трезвый исследователь, стремящийся прояснить социальную эволюцию человечества до начала истории, должен отталкиваться не от неизвестного и чисто гипотетического первобытного человека, а от самых низших дикарей, которых мы знаем теперь или о которых имеем достаточные сведения; и, опираясь на их обычаи, верования и традиции как на прочную основу, можно было бы гипотетически проделать небольшой путь назад в безвестную толщу прошлого. То есть можно было бы попробовать создать разумную теорию того, как эти реально существующие обычаи, верования и традиции росли и развивались в период, более или менее отдаленный, но, вероятно, не слишком отдаленный от того времени, в которое они были обнаружены и зафиксированы. Но здравомыслящий исследователь никогда не будет рассчитывать на то, что эта реконструкция человеческой истории зайдет очень далеко в прошлое, и тем более не будет мечтать связать ее с самым началом развития человечества, поскольку осознает, что мы не располагаем ровно никакой доказательной базой, которая позволяла бы нам даже гипотетически преодолеть пропасть в тысячи или миллионы лет, разделяющую современного дикаря и первобытного человека.

XXII. Низший не значит падший²⁹

Расположение на нижней ступени человеческого общественного развития иногда путают с деградацией, но такая связь вовсе не обязательна. В животном мире муравей, пчела, слон, собака занимают низкое положение по сравнению с человеком, но это отнюдь не результат их упадка, и было бы клеветой называть их глупыми, ленивыми, жестокими и т. п.; ведь многие из этих существ проявляют такие ум и трудолюбие, мужество и привязанность, которые могут послужить примером для многих людей.

XXIII. Значимость фольклора³⁰

Современные исследования ранней истории человека, проводимые на разных направлениях, почти неопровержимо доказывают, что все цивилизованные народы в тот или иной период вышли из состояния дикости, более или менее напоминающего то состояние, в котором многие отсталые народы пребывают до настоящего времени; и что еще долгое время после того, как большинство людей в обществе перестало мыслить и действовать как дикари, в привычках и общественных институциях народа сохраняются следы прежних грубых форм жизни и мышления. Такие пережитки включаются в понятие «фольклор», которое в самом широком смысле слова охватывает всю совокупность традиционных верований и обычаев народа в той мере, в какой они являются результатом коллективного действия людей и не могут быть обусловлены индивидуальным влиянием выдающихся личностей. Несмотря на высокий уровень нравственного и религиозного развития древних евреев, нет оснований полагать, что они составляли исключение из этого общего закона. По всей видимости, они тоже прошли через стадию варварства и даже дикости, и эта версия, основанная на аналогии с другими народами, подтверждается изучением их литературы, где содержится множество упоминаний верований и обычаев, которые трудно объяснить иначе, как рудиментарным пережитком гораздо более низкого уровня культуры.

XXIV. Фольклор и поэзия³¹

Фольклор и его непрямые смыслы еще предстоит изучить. При изучении этой и других областей фольклора мы можем кое чему научиться у поэтов. Они интуитивно понимают то, что большинству из нас приходится узнавать путем кропотливого сбора фактов. Действительно, без обращения к поэтической фантазии едва ли можно проникнуть в сердце народа. Бесстрастный рационалист будет тщетно стучаться в зачарованные, увитые розами врата сказочной страны. Привратник не пропустит диккенсовского Томаса Грэдграйнда.

XXV. Отсталость аборигенов Австралии³²

Среди огромных пространств мировой континентальной суши Австралия является одновременно и самой маленькой, и самой изолированной территорией, поэтому ее растительный и животный мир в целом менее развит и более архаичен, чем на других континентах. По этой же причине аборигенный человек в Австралии в целом сохранился до наших дней в более примитивном состоянии, чем в других местах. В борьбе за существование развитие тесно связано с конкуренцией: чем больше конкурентов, тем острее борьба и тем быстрее, соответственно, эволюция. Сравнительно небольшая площадь Австралии в сочетании с ее климатическими особенностями, прежде всего засушливостью и пустынностью значительной части территории, отнюдь не способствовала росту населения, а малочисленность населения тормозила развитие. Это относится прежде всего к центральному региону, который не только отрезан от внешнего мира, но и изолирован естественными преградами даже от остальной части континента. Здесь, в сердце самого уединенного континента, исследователь может с полным основанием ожидать увидеть дикаря в самой его сути, обнаружить человечество в стадии куколки, отметить первые слепые шаги нашего вида к свободе и свету.

XXVI. Прилив прогресса идет от моря³³

Внутренние районы страны, естественно, менее подвержены внешнему влиянию, чем ее побережье, и поэтому там лучше сохраняется более старый образ жизни. Но помимо иноземного влияния, которое до прихода европейцев, похоже, почти не затронуло коренных австралийцев, есть особая причина, по которой прибрежные племена Австралии должны были сделать первые шаги к цивилизации, – это большее изобилие воды и пищи в их регионах по сравнению с иссушенными и бесплодными плоскогорьями внутренних районов. Центральная Австралия находится в пустынной зоне Южного полушария, здесь нет высоких гор, которые могли бы задерживать и остужать пар, поступающий от окружающего ее океана. Наиболее протяженные участки плодородной и хорошо увлажняемой земли находятся на востоке и юго-востоке, где горная цепь в районе Виктории приближается к границам вечных снегов. А на севере, на берегах залива Карпентария, более обильные осадки дают более обильную растительность и более обильные запасы пищи, чем в засушливой пустыне внутренних районов. Таким образом, даже среди грубых дикарей Австралии мы можем наблюдать действие тех природных законов, согласно которым все великие цивилизации мира должны возникать на хорошо обводненных и плодородных землях, находящихся под атмосферным воздействием моря. Обилие продуктов питания стимулирует прогресс не только в одном направлении. У людей появляется больше времени, не занятого заботой о пропитании, оно дает им больше возможностей для наблюдений и размышлений, чем людям, вся энергия которых поглощена напряженной борьбой за пропитание. Изобилие съестного повышает физическую выносливость, укрепляет и обостряет интеллектуальные способности, которые так или иначе подавлены и заторможены при ослабленном питании. Таким образом, если в Австралии медленный, но ощутимый прилив прогресса идет от моря в глубь страны, то, вероятно, в значительной степени благодаря более обильным источникам продовольствия, которое, в свою очередь, доступно благодаря более обильным осадкам на побережье и в прилегающих областях.

XXVII. Материальный прогресс как мера интеллектуального развития³⁴

Естественно и, пожалуй, неизбежно, что первые усилия человека по улучшению своего положения должны быть направлены на удовлетворение физических потребностей, поскольку материальная сторона его природы является той необходимой основой, на которой в материальном мире должно покоиться его интеллектуальное и нравственное благополучие. Однако прогресс в материальной культуре является в то же время верным признаком интеллектуального прогресса, поскольку любое орудие труда, от простейшей дубины туземца до сложнейших инженерных изобретений, есть не что иное, как физическое воплощение идеи, предшествовавшей ему в сознании человека. Следовательно, в эволюции культуры интеллектуальное совершенствование является главным фактором и движущей причиной; материальное совершенствование вторично, оно следует за прогрессом интеллектуальным, как его следствие. Было бы прекрасно, если бы некоторые недалекие умы, осуждающие прогресс инженерной науки в наш век, осознали эту истину. Тогда они увидели бы, что, осуждая то, чего они не понимают, они на самом деле порицают развитие сознания человека. Мы не знаем ни стимула этого развития, ни его цели, но совершенно ясно, что оно является источником всего самого лучшего и благородного в человеческой природе.

Из вышесказанного следует, что прогресс народа в области материальной культуры является не только наиболее очевидным, но и в целом самым надежным мерилом его интеллектуального и социального прогресса. Высокий интеллект и твердый характер никогда не встречаются у бесхитростных аборигенов; они встречаются только у народов, достигших наивысшего уровня материальной культуры, доведших искусства и ремесла до совершенства. Именно в городах, а не в пустыне распускались самые прекрасные цветы человечества. Истинная цивилизация начинается, как следует из самого названия, с основания городов. Там, где нет таких узлов, концентрирующих энергию, население пребывает в дикости и варварстве.

XXVIII. Эволюция и распространение культуры

История умственного развития человека имеет куда больше пробелов, чем история его физического развития, и изучать ее труднее не только из-за несравненно более тонкой и сложной природы предмета, но и потому, что исследователю мешает густой туман предрассудков, который в гораздо меньшей степени застилает поля сравнительной анатомии и геологии. Наш собственный вклад в изучение человеческого разума состоит не более чем в схематичной и чисто предварительной классификации фактов, собранных почти полностью из печатных источников. Если из массы частностей и вытекает какой-то общий вывод, то мы осмелимся предположить, что этот вывод – наличие существенного сходства в работе менее развитого интеллекта у людей по всему земному шару, что соответствует сущностному сходству их телесного устройства, выявленному сравнительной анатомией. Но хотя это общее сходство психики можно считать установленным, мы должны быть осторожны, чтобы не списать на него множество частных сходств, которые могут быть и часто являются следствием простой диффузии, поскольку вполне очевидно, что различные народы заимствовали друг у друга многие искусства и ремесла, а также идеи, обычаи и общественные институции. Отсеять элементы культуры, которые народ выработал самостоятельно, и отличить их от тех, которые он позаимствовал у других, – задача чрезвычайно сложная, которая еще долго будет занимать исследователей, изучающих человека. Факты имеют большое число истолкований, а исторические записи часто столь несовершенны, что вызывает сомнения, что в отношении многих народов мы когда-нибудь сможем прийти к чему-то большему, чем вероятностные предположения.

XXIX. Сходство обычаев и их возникновение³⁵

Вопрос этот таков: чем можно объяснить те многочисленные и поразительные черты сходства, которые обнаруживают верования и обычаи народов, живущих в разных местах земного шара? Следует ли рассматривать эту общность обычаев и верований как следствие заимствования их одним народом от другого благодаря непосредственному контакту между ними либо через посредство других народов? Или же они возникли у каждой расы самостоятельно как следствие одинаковой работы человеческой мысли под влиянием одних и тех же обстоятельств? И вот если мне позволено высказать свое мнение по этому горячо обсуждаемому вопросу, то я должен со своей стороны прямо заявить, что сама постановка вопроса в форме противопоставления двух взаимно исключающих друг друга точек зрения представляется мне в корне неправильной. Насколько я в состоянии судить, весь накопленный запас наблюдений и все соображения говорят за то, что обе причины оказывали свое широкое и могущественное воздействие на процесс образования сходных обычаев и верований у различных народов. Иначе говоря, во многих случаях сходство объясняется простым заимствованием, с некоторыми более или менее значительными видоизменениями, но немало бывает и таких случаев, когда сходные у разных народов обычаи и верования возникают независимо друг от друга, в результате одинаковой работы человеческой мысли под влиянием аналогичных условий жизни. Но если так (а я думаю, что это единственно правильная и приемлемая точка зрения), то отсюда следует, что, пытаясь в каждом отдельном случае объяснить замеченное нами сходство между обычаями и верованиями у разных народов, мы отнюдь не должны исходить из одной какой-нибудь общей теории, будь то теория заимствования или теория самобытного образования. В каждом отдельном случае нужно учитывать конкретные особенности, подвергая факты беспристрастному анализу, и тщательно взвешивать все доказательства, говорящие в пользу той или иной причины. В случае же равноценности доказательств обоего рода приписать сходство совокупному действию обеих причин. Этот общий вывод о приемлемости обеих теорий – теории заимствования и теории самостоятельного образования, как одинаково правильных и в известных пределах соответствующих действительности, подтверждается, в частности, исследованием легенд о потопе. Известно, что легенды о Великом потопе распространены среди многих различных народов в отдаленных друг от друга странах; и, насколько возможно говорить в подобных случаях о доказательствах, можно считать доказанным, что сходство, несомненно существующее между многими из этих легенд, отчасти является результатом прямого заимствования одним народом у другого, а отчасти следствием совпадающих, но вполне самостоятельных наблюдений, сделанных в различных местах земного шара и относящихся к великим наводнениям или другим чрезвычайным явлениям природы, вызывающим представления о потопе. Таким образом, изучение этих легенд, независимо от нашего мнения относительно их исторической достоверности, может оказаться полезным, если мне удастся смягчить остроту существующего спора и убедить крайних сторонников обеих теорий, что в этом споре, как и во многих других, истина оказывается не на чьей-либо стороне, а где-то посередине.

XXX. Множество источников или один общий источник?³⁶

Я закончил свой основной недолгий доклад об изучении дикарей – теме, которая интересует меня уже давно, а теперь, позвольте, я несколько минут уделю вопросу происхождения, ответ на который уже несколько лет пытаются найти многие ученые. А именно я хочу затронуть следующую тему: возникновение нового происходило у разных племен независимо друг от друга, или же все началось с одного-единственного человека. Многие ученые пытаются понять, почему у различных диких племен представление о мире, навыки и социальные институции так похожи, хотя племена эти и находятся в разных уголках света. Интересно, причина совпадений кроется в схожести человеческого разума, и, следовательно, это влияет на появление одинаковых идей? Или же причина совпадений в том, что люди заимствуют друг у друга представление о мире, навыки и социальные институции, а это значит, что мы можем проследить, кто что у кого заимствовал и узнать, откуда все началось, найти тот человеческий мозг, благодаря которому все эти представления продолжают возникать по кругу во всем мире? Проще говоря, представления о мире, практические навыки и социальные институции, одинаковые у разных народов, появились у каждого народа отдельно, или же есть точка, откуда все и пошло?

Как видите, это два противоположных предположения. Рассматривая первое, согласно которому все началось с одного человека, а потом остальные это переняли, будь то прямым или опосредованным путем, нельзя отрицать, что большая часть представлений о мире, навыков и социальных институций распространилась по планете именно этим способом. Факт слишком очевиден, и я не буду тратить время, вам это доказывая. Давайте, к примеру, вспомним великие научные открытия и технические изобретения наших дней. Как только какой-то высший разум открывает новый закон природы или изобретает новую машину – для улучшения человеческой жизни или же для ее скорейшего разрушения, – все тут же перенимают это волшебное изобретение и увеличивают тем самым свой достаток или уничтожают соседей. Таким образом, какая-то новая идея или новое изобретение переходит от человека к человеку, а потом появляется уже и у каждого народа на планете. Так же, только намного медленнее, по земле распространились мировые религии: христианство, буддизм и ислам. Эти религии появились благодаря трем гениям, и потом посредством общения и перенятия они распространялись по всей планете и развивались из века в век.

Но, как опрометчиво отрицать, что люди заимствуют друг у друга идеи и представления о мире, так же опрометчиво, по моему мнению, утверждать, что среди миллионов людей лишь один дошел до истины, придумал тот или иной механизм, создал общественную институцию и, не родись этот человек, все бы остались без представления о мире, без механизма и общественной институции. Придерживаясь такого предположения, мы выступаем против человеческой природы и обвиняем ее в слабоумии, чего эта природа уж точно не заслуживает. Напротив, история показывает, что разные люди могут приходить к одинаковым умозаключениям и делать одинаковые открытия независимо друг от друга, даже если речь идет о совсем непростых умозаключениях и очень сложных открытиях. Не будем вспоминать известный случай спора по поводу дифференциального исчисления между Ньютоном и Лейбницем, давайте лучше о вашем известном астрономе Леверье³⁷ и нашем известном астрономе Адамсе, которые примерно в одно время и независимо друг от друга доказали существование Нептуна через сложные математические расчеты, основанные на наблюдении за движением Урана. Спустя несколько лет два наших великих биолога Дарвин и Уоллес одновременно и независимо друг от друга пришли к единой теории, разъясняющей органическую эволюцию и происхождение видов растений и животных. Два выдающихся ученых провели много лет за различными наблюдениями, выдвигали различные предположения, прежде чем прийти к этой теории, которую никак не назвать простой.

После приведенных примеров великих научных открытий, которые произошли в нашу эпоху чуть ли не на наших глазах, разве можно отрицать, что одна и та же идея никогда не придет в голову двум людям одновременно? Неужели для развития навыков, формирования социальных институций и развития науки нужно ждать случая, когда природа наделит одного представителя невероятными способностями? Лично я не превозношу величие человеческого ума, но при этом и не считаю, что человечество столь тупо, чтобы зависеть от одного гения.

Итак, возвращаясь к дикарям, я хочу сказать, что одинаковые формы миросозерцания, социальные институции и умения можно объяснить заимствованием, но у кого-то открытия возникали одновременно за счет схожести человеческого разума, который в любом уголке мира, пытаясь приспособиться к условиям жизни, порождает аналогичные изобретения. Разумеется, если взглянуть на простейшие открытия человечества, никто, я думаю, не станет спорить, что две особи могли прийти к единому заключению. Вспомним, к примеру, арифметику и ее простейшие правила. Никто не возразит, что дважды два – четыре, даже Эйнштейн. Но разве стоит предполагать, что за все время к этой истине пришел всего один математический гений – какой-нибудь там недоразвитый Галилей, что это предположение возникло из его уст и с тех пор мы верим ему на слово? Никто, я думаю, по поверил бы в этот абсурд. И такие примеры можно приводить до бесконечности. Каждый день солнце встает на востоке и садится на западе, эта истина уж точно не ускользнула от большинства наших диких предков, им не нужно было ждать рождения гениального астронома, чтобы проверить наблюдение, сделанное каждым взрослым и даже ребенком.

Мы рассмотрели самые простые наблюдения и открытия, никто не станет отрицать, что они могли прийти в голову совершенно разным людям независимо друг от друга, но остаются наблюдения и открытия, гораздо сложнее, которые появились в разных уголках планеты, и по их поводу можно вполне серьезно задуматься: были ли они открыты одним-единственным человеком или все-таки разными? Рассмотрим, к примеру, освоения огня, один из самых важных шагов в развитии человечества, ведь именно приручение огня отличает человека от его древних соперников, зверей. Может возникнуть вопрос: приручил ли огонь один-единственный человек, Прометей примитивный, который вскоре сообщил о своем открытии остальным, или же разные люди в разных местах научились независимо друг от друга не только обращаться с огнем, но и добывать его либо трением, либо ударом камня о камень? По моему мнению, открытие было сделано скорее несколькими разными людьми, а не одним человеком во всем мире. Если представить, что, по всей вероятности, человек добыл огонь случайно, потерев между собой куски дерева или ударив двумя кусками кремня друг о друга, пока мастерил каменное орудие, и если затем представить себе, сколько раз этот человек тер деревяшки и ударял между собой камни, то мы, я так думаю, поймем, что это происходило множество раз и, следовательно, великое открытие доисторического времени должно было повторяться так же множество раз. Таким образом, нет никакой необходимости приводить миф об одном-единственном Прометее, чтобы объяснить повсеместное использования огня людьми.

То же самое можно сказать и о других этапах развития, которые проходили многие дикие племена: приручение животных, обработка металла, возделывание земли. Возможно и даже вероятно, что каждый из этих необходимых этапов повторялся независимо друг от друга в различных уголках планеты.

А вдруг нас спросят, как отличить открытие, сделанное одним человеком, от открытия, сделанного разными людьми? Ответа точного нет, потому что в нашем распоряжении лишь догадки. Но вообще можно сказать, что чем проще открытие, тем больше вероятность, что в истории оно повторится. И наоборот: чем открытие сложнее, тем больше у нас права считать, что сделал его какой-то один выдающийся гений. Иначе говоря: вероятность, что открытие сделал кто-то один находится в прямой зависимости от того, насколько непросто было сделать это открытие. Однако, приведенные мною примеры великих научных открытий, сделанных несколькими учеными одновременно, показывают, что человеческая гениальность не исключительна и не стоит ее сравнивать с алоэ, что, по поверьям, цветет раз в сто лет.

И в завершение своего выступления я бы хотел привести еще один пример человеческого творения, которое вряд ли можно было бы создать дважды, а именно всем известные сказки Шарля Перро и братьев Гримм, не говоря уже о других, с которыми каждый знаком с раннего детства. В самых известных сказках, мне кажется, так много идей и все они так непохожи, мы бы и предположить не могли, что разные люди, не зная друг друга, их придумали и составили прелестный, талантливый сборник. Хотя я лучше положусь на мнение знатоков, считающих, что эта сказочная сокровищница корнями своими уходит во времена Древней Индии.

XXXI. Опасность чрезмерного упрощения

Тот, кто изучает историю социальных институций, должен постоянно помнить о чрезвычайной сложности факторов, создающих ткань человеческого общества, и быть готовым к опасности, подстерегающей во всякой науке, – склонности к неоправданному упрощению бесконечного многообразия явлений, концентрируя внимание на некоторых из них и исключая все остальные. Склонность к чрезмерному упрощению естественна для человека, поскольку только путем абстрагирования и обобщения, что неизбежно предполагает игнорирование множества частностей, он может охватить хотя бы малую часть необозримых просторов Вселенной. Но если эта склонность естественна и даже неизбежна, она тем не менее чревата некоторыми опасностями, поскольку сужает наше представление о любом исследуемом предмете. Чтобы хотя бы частично нивелировать подобную склонность (ведь для полного «исцеления» потребовался бы безграничный интеллект), мы должны стремиться расширить наши представления, учитывая широкий спектр фактов и возможностей. Тем не менее надлежит помнить, что в силу самой природы вещей наши представления неизмеримо отстают от реальности.

Пожалуй, ни в одной отрасли знания эта склонность к привлекательной, но ошибочной простоте не принесла большего вреда, чем при изучении ранней истории человечества; в частности, чрезмерное увлечение ею во многом дискредитировало изучение первобытной мифологии и религии. Ученые, изучающие эти предметы, были готовы принять любую теорию, адекватно объясняющую некоторые факты, и пытаться объяснить с ее помощью все остальные; а когда такая теория переставала вмещать в себя объяснения всех фактов, как и следовало ожидать, ученые отказывались от нее с отвращением, вместо того чтобы ограничить ее, как это следовало сделать с самого начала, определенным классом фактов, к которым она действительно применима. Так было с теорией солярного мифа, которая, будучи необоснованно раздутой ее последователями, долгое время столь же необоснованно отвергалась ее противниками. Если взять лишь несколько ярких примеров, в более поздние времена подобное происходит с теориями тотемизма, магии, табу – они также пострадали от чрезмерного рвения их сторонников. Эта неустойчивость суждений, склонность антропологического сообщества переходить из одной крайности в другую с каждым новым открытием, возможно, является основной причиной того, что к этой науке до сих пор с опаской относятся люди рассудительные и осторожные, которые, естественно, с подозрением смотрят на кумиров, которым иные в один день поклоняются, а на следующий день сносят и попирают ногами. Для этих сдержанных и рассудительных умов Макс Мюллер и Даун из XIX века пылятся на одной полке с Джейкобом Брайантом и Ноевым ковчегом XVIII века, и они с саркастической улыбкой ожидают того мгновения, когда модные антропологи современности будут в свою очередь отправлены в тот же лимб преданных забвению несуразностей. Сам антрополог не может предвидеть, какой вердикт вынесут следующие поколения его трудам; но он скромно надеется, что факты, которые он терпеливо накапливал, окажутся достаточно многочисленными и основательными, чтобы обосновать некоторые из его выводов. В таком случае факты, на которые он опирается, никогда уже не будут легкомысленно отброшены как фантазии иного ученого. В то же время, если он проявит толику мудрости, он не преминет признать, что наши гипотезы в лучшем случае являются лишь частичными, а отнюдь не универсальными решениями многообразных задач, стоящих перед нами, и что в науке, как и в повседневной жизни, втуне искать один ключ, открывающий все замки.

XXXII. О задачах антропологии³⁸

Таковы в самых общих чертах некоторые из трудностей, над которыми призвана работать социальная антропология и которые она должна попытаться решить. До сих пор многие из них были излюбленными темами софистов и риторов, демагогов и мечтателей, которые своими представлениями о золотом веке всеобщего равенства и всеобщего богатства в будущем, основанными на беспочвенных фантазиях о таком же золотом веке в прошлом, слишком часто заманивали массы на край пропасти и за этот край их толкали. В дальнейшем антропология должна будет рассматривать те же темы в ином духе и иными методами. Руководствуясь определенными принципами, она не будет затушевывать настоящие проблемы риторикой и пустыми речами, дешевыми призывами к народным чувствам и предрассудкам, игрой на страстях и корысти толпы. Антропология будет стремиться решать их путем терпеливого накопления и точного изучения фактов, только так и никак иначе, ибо только так она сможет прийти к истине.

XXXIII. Прогресс человечества³⁹

Давайте же задумаемся о всех тех многочисленных профессорах, что со Средних веков одним лишь голосом в Сорбонне завораживают целые аудитории!

Какое огромное количество предметов они преподают! Сколько наставлений они вбили в голову своим студентам! Какие невероятные речи, какие увлеченные декламации произносятся о диссертациях, которые выступающим казались искренними из самых точных и правильных речей, но которые для нас, других представителей этого поколения, казались примитивными, лживыми и даже абсурдными! А теперь пришли мы и заняли их места всего на несколько часов, и мы довольствуемся тем, что открыли истину, которая ускользала от предшественников, и мы проповедуем эти так называемые истины с тем же рвением и тем же пылом! А жаль! Господа, нам нельзя заблуждаться! То, что нам, представителям нынешнего поколения, кажется истиной, на самом деле таковой не является, – так же заблуждались и наши предшественники. По своей роковой необходимости человек всегда пытается найти истину, но никогда ее не достигает. И в этой погоне все, что он нагоняет, все, что он хватает, – всего лишь тень, призрак, силуэт. Настоящая истина скрылась, и нам до нее никогда не добраться. Эта погоня бесконечна: чем ближе мы к цели, тем дальше она от нас, словно радуга, которая всегда ускользает, насмехаясь над нашими жалкими попытками поймать ее. Наслаждаясь этой тщетной и постоянной погоней, мы, преисполненные мудростью, хотим произнести: vanitas vanitatum, omnia vanitas!

Однако я считаю, исходя из этого грустного заключения, что не всегда мудрость направляет нас в нужную сторону. Мне кажется, если мы никогда не достигнем истины, то подбираться к ней будут следующие поколения. То есть мы не ходим по одному и тому же кругу: история человечества – не печальный круговорот чередующихся иллюзий и разочарований, это вечное колебание между верой и сомнением, между надеждой и отчаянием. Нет, все-таки есть прогресс, медленный, но ощутимый, который ведет нас от неизвестного начала к столь же неизвестной цели. Человечество, если можно так выразиться, стоит на ступенях огромной лестницы, что берет свое начало в темной бездне и ведет к высотам, освещаемым лучезарным и безоблачным днем. Нам, хрупким эфемерным созданиям, не дано ни исследовать эту жуткую бездну, ни взглянуть на головокружительную вершину. Мы можем лишь увидеть мельком ступени этой лестницы у нас под ногами и понять, что человечество движется вверх, а не вниз.

В этом и заключается идея человеческого прогресса, о котором я думал и который сподвиг меня на исследование.

Часть II
Человек в обществе

XXXIV. Открытие тотемизма и экзогамии⁴⁰

Более других заслуживает звания первооткрывателя тотемизма и экзогамии шотландец Джон Фергюсон Мак-Леннан. Главное не в том, первым ли он обратил внимание на само существование этих явлений у различных рас, а также не в том, в какой мере он обогатил знания человечества о них. Но его визионерский гений позволил нащупать и предугадать то долгосрочное влияние, которое эти явления, каждое по-своему, оказали на историю общества. Его несомненный вклад в науку заключается в постановке правильных вопросов. Опять же, важно не то, какие он предлагал ответы. Он действительно пытался с той или иной долей обоснованности объяснить происхождение экзогамии. Объяснение его, однако, по всей видимости, ошибочно. О происхождении тотемизма он даже не строил предположений, а если и размышлял на эту тему, то своих размышлений не публиковал. До самого конца он, по-видимому, считал эту задачу нерешенной, если не неразрешимой.

Открытие Мак-Леннаном экзогамии привлекло внимание и вызвало оживленное обсуждение. Что касается открытия тотемизма, то оно не произвело большого резонанса. В образованной среде, за исключением узкого круга ученых, оно прошло почти незамеченным. Те единичные авторы, которые затрагивали эту тему, внесли лишь незначительный вклад в ее развитие. По большей части они ограничивались пересказом некоторых уже известных фактов или добавлением нескольких новых соображений. Масштабных индуктивных операций на основе систематического сбора и классификации фактов они не проводили. Когда в 1886 году ученик Макленнана и мой уважаемый друг Уильям Робертсон Смит предложил мне написать статью о тотемизме для девятого издания Британской энциклопедии, которая в то время готовилась к печати под его редакцией, мне пришлось проделать почти всю работу по сбору и классификации данных самостоятельно, практически без опоры на труды предшественников.

XXXV. Вероятные истоки тотемизма и экзогамии⁴¹

С самого начала будем иметь в виду, что и тотемизм, и экзогамия, возможно, возникли у разных народов совершенно по-разному и что внешнее сходство между этими явлениями в разных местах, соответственно, может быть обманчивым. Примеры подобной обманчивости можно легко отыскать и в других областях науки. Насколько схож облик некоторых насекомых с деревьями, чьи ветви расходятся в стороны! Тем не менее объекты, имеющие такое необычайное сходство, – даже не разные виды одного и того же рода. Принадлежат они к совершенно различным природным царствам. Так дело, скорее всего, обстоит и с тотемизмом, и с экзогамией. То, что мы называем тотемизмом или экзогамией у одного народа, может разительно отличаться по своей природе от тотемизма и экзогамии у другого народа. С другой стороны, однако, между различными примерами тотемизма и экзогамии сходство столь явно и примеры его столь многочисленны, что можно, безусловно, начать склоняться к тому, что эти явления возникли, по сути, одинаково, а следовательно, теория, которая удовлетворительно объясняет происхождение этих институций у какой-либо одной расы, вероятно, объяснит их происхождение и в других случаях. Так, бремя доказательства достается скорее тем, кто утверждает, что существует много различных видов тотемизма и экзогамии, нежели тем, кто признает лишь один вид того и иного. Большинство авторов, взявшихся истолковать корни этих явлений, видимо, считали, и на мой взгляд справедливо, что к каждому случаю нужно подходить индивидуально.

XXXVI. История тотемизма⁴²

История тотемизма неизвестна. Cамые ранние упоминания о нем относятся только к XVII веку и представлены несколькими скудными записями в отчетах миссионеров-иезуитов, работавших в Северной Америке среди индейцев. Следующее столетие мало что добавило к нашим знаниям в этом вопросе. Только в эпоху великого научного Ренессанса XIX века была осознана необходимость изучения туземцев. Среди новых добавлений к научным знаниям, произошедших в то время, далеко не последнее место заняли открытия тотемизма и экзогамии, а также классификационная система родства. Открытие тотемизма и экзогамии принадлежит прежде всего уже упомянутому Мак-Леннану, а классификационной системой родства мы обязаны исключительно американцу Льюису Генри Моргану. Увы, ни один из этих замечательных ученых не оценил работу другого, и они вступили по этому поводу в ожесточенный и бесплодный спор. Мы, довольствующиеся плодами таланта и труда обоих, теперь можем видеть, как достижения одного сочетаются с достижениями другого и дополняют их. История классификационной системы, как и тотемизма, пока практически не изучена. Просвещенный мир, по-видимому, вплоть до XIX века не подозревал о еесуществовании. И все же несомненно, что, несмотря на столь краткий период их документированного описания, и тотемизм, и классификационная система родства чрезвычайно древни. Причем тотемизм, судя по всему, гораздо древнее. Ибо классификационная система, как мы сейчас увидим, основана на экзогамии, а экзогамия, судя по имеющимся основаниям, возникла позже тотемизма.

Сильным аргументом в пользу древности как тотемизма, так и классификационной системы является их распространенность среди некоторых наиболее отсталых человеческих групп. Эти племена не могли их заимствовать у более цивилизованных народов, из чего следует, что они пришли к тотемизму и классификационной системе, находясь на культурном уровне еще более раннем, чем теперь. И все же было бы ошибкой предполагать, что даже тотемизм является порождением культуры совершенно первобытной. Как мы уже отмечали однажды, все ныне живущие первобытные племена уже далеки от того этапа, на котором наши отдаленные предки перестали быть животными и стали людьми. Эпоха зарождения человечества ушла на многие тысячи, а быть может, и миллионы лет в прошлое. Известные нам методы исследований не позволяют надеяться на то, что мы когда-либо восполним этот зияющий пробел. Следовательно, называть те или иные племена примитивными мы можем лишь в относительном смысле, то есть не более чем в сравнении с цивилизованными народами.

Если бы мы сравнили эти примитивные сообщества с их дальними предками, мы, несомненно, обнаружили бы поразительный прогресс интеллекта, нравов и образа жизни. Воистину, во всех этих отношениях пропасть между современным человеком и первыми людьми очень может быть гораздо глубже и шире, чем та, что отделяет наиболее примитивные племена современности от Шекспира или Ньютона.

И даже если бы мы могли вернуться во времени к самым истокам тотемизма, то возможно на месте его зачинателей мы бы не обнаружили людей истинно первобытных. Заря тотемизма, насколько можно судить, уже не была зарей человечества.

XXXVII. Тотемизм и экзогамия в истории⁴³

Оценивая роль тотемизма в истории, хотелось бы ограничить до разумных пределов чрезмерные претензии, которые порой выдвигают, отталкиваясь от данного явления, как если бы оно в религиозном и экономическом развитии человечества представляло собой фактор первостепенной важности. На самом деле, влияние тотемизма на экономический прогресс пока едва ли выходит за рамки не совсем внятной гипотезы; и хотя на религию он действительно влиял, влияние это сильно переоценено. По сравнению с некоторыми другими факторами, такими как поклонение силам природы и культ мертвых, значимость тотемизма в религиозной эволюции в целом второстепенна. Самое интересное для нас заключается в том, что она позволяет приоткрыть завесу, скрывающую функционирование полудетского первобытного ума; это как бы окошко в бесконечно далекое прошлое.

Экзогамия – тоже продукт первобытности, но ей совсем или почти не присущи те причудливые суеверия, что придают тотемизму своеобразный колорит и очарование. Экзогамия, скажем так, есть сугубо пуританское явление. Ее жесткая логика, сложные правила, изощренная терминология родства, многоуровневая система взаимоотношений делают экзогамию областью трудной и даже в каком-то смысле отталкивающей. Ей свойствен формализм сродни математической точности, которому чужды мягкость и украшательство. И все же для историка проблема экзогамии куда интереснее, чем ее более веселая и жизнерадостная сестра, проблема тотемизма. Тотемизм, если он когда-либо существовал у предков цивилизованных рас, канул в небытие без следа, в то время как важнейшим наследием экзогамии для нашей цивилизации стали запрещенные родственные браки.

XXXVIII. Определение тотемизма⁴⁴

Вдумчивый читатель, ознакомившись с предыдущими рассуждениями⁴⁵, не может не поразиться общему сходству верований и обычаев, выявленному при рассмотрении одних племен за другими, причем приналежащих разным расам и языковым семьям и живущих в удаленных друг от друга частях света. Различия в частностях, порой весьма заметные, конечно, имеют место. Но в целом сходство определенно преобладает, и примеров и факторов сходства столь много, а само сходство столь явное, что можно было бы объединить их под общим названием. Название, которое изучающие этот предмет дали таким верованиям и обычаям, – тотемизм. Слово происходит из языка одного из племен, практикующих тотемизм. Введение новых слов из варварских языков, как правило, вызывает осуждение, но обозначение варварским названием варварского же явления, не имеющего аналогов в цивилизованном мире, в определенной степени оправданно. Если теперь, проанализировав все факты, мы попытаемся сформулировать общее определение тотемизма, то охарактеризовать его можно как тесную связь, предполагаемую между группой родственных людей, с одной стороны, и разновидностями естественных или искусственных объектов – с другой. Таковые объекты называются тотемами человеческой группы, класса. К этому общему определению, которое, пожалуй, применимо ко всем чисто тотемическим народам, следует добавить, что предметы тотема гораздо чаще являются естественными, нежели искусственными объектами, и что подавляющее большинство естественных тотемов – это либо животные, либо растения.

Едва ли возможно точно определить отношение, в котором пребывают тотемисты и их тотемы. Точные определения подразумевают точные мысли, а мысли людей на стадии тотемизма по определению расплывчаты, спутанны и противоречивы. Следовательно, пытаясь дать точное и подробное определение тотемизма, мы почти неизбежно придем к противоречиям. То, что мы можем сказать о тотемической системе одного племени, может оказаться неприменимым без серьезных оговорок к тотемической системе другого. Мы должны учитывать, что тотемизм не является последовательной мировоззренческой системой, проистекающей от точного знания и высокого интеллекта, строгой в своих определениях и логичной в своих выводах из них. Напротив, это скопление огрубленных суеверий, порождение неразвитого мышления, по своей сути неопределенное, нелогичное, непоследовательное. Помня об этом и не пытаясь придать логическую точность предмету, который этого не допускает, мы скажем, что в целом отношения человека и его тотема производят впечатление дружеских и родственных. Человек относится к животным, растениям, к любым другим тотемам, как к друзьям и родственникам, родителям, братьям… Он ставит их, насколько это возможно, на уровень равенства с самим собой и со своими собратьями, членами того же тотемного клана. Он рассматривает их, по сути, как равных себе, как существ того же рода, что и он сам и его человеческие сородичи. Насколько это возможно, он отождествляет себя и собратьев по клану со своим тотемом. Если тотем представляет собой вид животного, он смотрит на себя и своих собратьев как на животных этого вида, а этих животных воспринимает в некотором смысле так же, как людей. Говоря о племенах Центральной Австралии, господа Спенсер и Гиллен отмечают: «Тотем любого человека рассматривается, как и везде, как то же самое, что и он сам. Однажды мы говорили об этом с одним туземцем, и он, указывая на сделанный нами его фотопортрет, сказал “этот точно такой же, как я, и такой же и кенгуру” (кенгуру был его тотем)». В этих кратких суждениях заключена вся суть тотемизма: отождествление человека со своим тотемом, будь то животное, растение или нечто третье.

Таким образом, считать тотем божеством и утверждать, что клан ему поклоняется, – ошибочно, хотя ошибка эта очевидно распространенная. В чистом тотемизме, например в тотемизме австралийских аборигенов, тотем никогда не является божеством, и ему никогда не поклоняются. Человек поклоняется своему тотему и считает его своим богом не больше, чем он поклоняется своим отцу и матери, брату и сестре и считает их своими богами. Он, конечно, уважает свой тотем и относится к нему с почтением, но уважение и внимательность, которые он проявляет к нему, сродни отношению к друзьям и родственникам. Когда статусом тотема наделяется съедобное животное или растение, человек обычно (но не всегда) воздерживается от его убийства и(или) употребления в пищу. Точно так же он обычно, хотя и не всегда, воздерживается от убийства и употребления в пищу своих друзей и родственников. Но уподоблять это поклонению божеству, значит решительно неверно понимать суть тотемизма и искажать ее. Религия подразумевает признание того, что объект поклонения превосходит поклоняющегося, а следовательно, чистый тотемизм вовсе нельзя в полном смысле слова назвать религией. Человек смотрит на свой тотем как на равного себе и друга, а вовсе не как на своего начальника и тем более не как на бога. Система тотемизма полностью демократична; это просто воображаемое братство, установленное на основе совершенного равенства между группой людей, с одной стороны, и группой вещей (или, чаще, животных или растений) – с другой. Несомненно, при определенных обстоятельствах такая система может развиться в поклонение животным или растениям, солнцу или луне, морю или рекам, или какому бы то ни было конкретному тотему. Но такое поклонение отсутствует у низших дикарей, практикующих тотемизм в его чистейшей форме. Поклонение встречается только у народов, достигших значительного прогресса в культуре, и мы вправе рассматривать его как более позднюю фазу религиозной эволюции, как результат разрушения и упадка собственно тотемизма.

XXXIX. Распространение тотемизма⁴⁶

Если оставить в стороне догадки и обратиться к фактам, то можно обобщенно утверждать следующее. Тотемизм практикуют многие дикие и отсталые народы на континентах и островах тропиков и Южного полушария, а также в значительной части Северной Америки. Цвет их кожи варьируется от угольно-черного до темно-коричневого и красного. За сомнительным исключением нескольких монголоидных племен в Ассаме, ни желтая, ни белая расы не знают примеров тотемизма. Если в целом цивилизованность коррелирует с цветом кожи, прибавляясь у светлокожих народов и убывая у темнокожих, выведем общее предположение, что тотемизм свойствен темнокожим и наименее цивилизованным расам человечества, населяющим тропики и Южное полушарие и частично распространившимся в Северной Америке.

Возникает вопрос: каким образом тотемизм распространился среди столь значительной части человечества и на столь обширной территории? Возможны, по крайней мере, два ответа. С одной стороны, тотемизм мог возникнуть в едином эпицентре и распространился оттуда в результате мирных сношений между соседними народами или в результате миграций и завоеваний. С другой стороны, тотемизм мог возникнуть независимо во многих различных племенах в результате действия определенных законов интеллектуальной и социальной эволюции, универсальных для всех народов, происходящих от общего корня. Две мысли эти друг друга отнюдь не исключают, ведь тотемизм мог возникнуть независимо в ряде племен и распространиться от них к другим. Есть основания считать, что как раз такое распространение тотемизма от племени к племени имело место на северо-западном побережье Америки. Но взглянув на тотемическую карту мира, мы убедимся, что объяснить распространение тотемизма в рамках теории единого происхождения затруднительно. Такое объяснение было бы достаточно правдоподобным, если бы тотемические народы были объединены на огромном цельном пространстве Европы, Азии и Африки, составляющем бóльшую часть обитаемой суши. Но племена, практикующие тотемизм, наоборот, разбросаны далеко друг от друга именно в той части земного шара, где океан значительно преобладает по площади над сушей. Бескрайние водные пространства, безусловно казавшиеся непреодолимыми первобытным людям, пролегают между тотемическими народами Австралии, Индии, Африки и Америки. Разве была возможна какая бы то ни было коммуникация между первобытными аборигенами Южной Индии и Северо-Восточной Америки, дравидами и ирокезами? Или между племенами Нового Южного Уэльса и Южной Африки, камилароями и гереро? Системы тотемизма и родства у этих однозначно разделенных народов вполне согласуются друг с другом, что было бы легче объяснить теорией независимого происхождения, иными словами, аналогичные друг другу типы сознания действовали схожим образом для удовлетворения схожих потребностей. А бескрайние моря, которые отделяют тотемические племена друг от друга, могут указывать на причину, по которой дикость вообще и тотемизм в частности так долго сохранялись в этой части света. Географические препятствия, разделяя человечество, мешали свободному обмену идеями, невероятно затрудняли интеллектуальный и нравственный прогресс, тормозили развитие цивилизации. Нет ничего удивительного в том, что первобытная дикость дольше всего сохранялась в Южном полушарии и в Новом Свете, которые можно назвать океаническими регионами земного шара; в то время как, напротив, самые ранние очаги цивилизации возникли внутри гигантского суперконтинента Европы, Азии и Африки. Там, где первобытные люди, еще неспособные бросить вызов океану, могли безо всяких препятствий контактировать по суше.

XL. Производственная теория тотемизма⁴⁷

Общее объяснение тотемизма, к которому подводят магические церемонии интичиума⁴⁸, состоит в том, что тотемизм есть в первую очередь организованная система коллективной магии, призванная обеспечить членов сообщества обильным запасом всего необходимого, и, с другой стороны, защитить от природных опасностей. Согласно этой теории, каждой тотемной группе присущи наблюдение и контроль над определенным сегментом природы. От этого сегмента данная группа и образует свое название и именно с ним она стремится отождествляться. В тех случаях, когда данный сегмент охватывал, например, съедобные растения или промысловых животных, группа считала своей обязанностью заботиться о них и приумножать их. А если, напротив, это были опасные звери, ядовитые змеи, дождь, ветер, снег, то обязанностью группы было учиться им противодействовать, нейтрализуя всякое вредоносное воздействие, а также, возможно, делать их орудиями борьбы с врагами. Эта последняя сторона тотемической магии, которую можно обозначить как позитивную, или исправляющую, почти не встречается в имеющихся описаниях тотемизма Центральной Австралии. Но мы встретимся с ней в других местах.

В пользу этого гипотетического объяснения тотемизма мы бы настаивали на том, что оно просто и естественно и полностью соответствует как практическим потребностям, так и образу мыслей дикаря. Что может быть более естестыенным, чем желание человека насытиться, когда он голоден, пить, когда он испытывает жажду, добыть огонь, чтобы согреться, искать прохладу, когда ему жарко? Для дикаря нет ничего проще, чем обеспечить себя этим и всем другим необходимым с помощью магического искусства. Нас не должно удивлять, что в очень древние времена сообщества людей более или менее сознательно организовывались для достижения столь естественных целей теми средствами, которые казались им столь простыми и правильными. Первой потребностью дикаря, как и цивилизованного человека, является еда, и с этим согласуется то, что везде, где существует тотемизм, большинство тотемов – животные или растения. Иными словами, то, что можно употреблять в пищу. Огромная значимость этого факта до сих пор ускользала от нас из-за запрета, столь распространенного в тотемных кланах, употреблять в пищу свое тотемное животное или растение. Но открытие церемоний интичиума у аборигенов Центральной Австралии доказывает, что, изучая запрет на съедение тотема, мы до сих пор рассматривали только одну сторону медали, причем менее важную из двух. Эти церемонии демонстрируют – о чем никто раньше и не думал, – что тот, кто сам воздерживается от употребления в пищу своего тотема, тем не менее, сделает все, что в его силах, чтобы тотем могли употреблять в пищу другие. Более того, его функция и смысл жизни в том и состоит, чтобы обеспечивать собратьев тем животным или растением, от которого он получил свое имя и с которым находится в столь близком родстве. Новые факты позволяют с уверенностью предположить, что каково бы ни было происхождение запрета на употребление в пищу своего тотема, этот запрет занимает подчиненное и вспомогательное положение относительно главной цели: дать возможность сообществу есть его, иными словами – внести свой вклад в общую добычу продовольствия.

Рассматриваемый под таким углом тотемизм – это сугубо практическая система, разработанная для четкого и прямолинейного удовлетворения повседневных потребностей человека. В этом нет ничего туманного или мистического, ничего от той метафизической дымки, которой некоторые авторы любят окутывать вопрос истоков человеческого размышления, но которая совершенно чужда простому, конкретному, чувственному образу мышления дикаря. И все же, несмотря на всю его простоту и прямоту, мы не можем не ощутить нечто впечатляющее и почти грандиозное во всеобъемлющести, завершенности и размахе этой системы, порожденной грубым первобытным мироощущением. Вся природа была расчерчена на области, все люди были распределены по соответствующим группам, на каждую группу людей с необыкновенной непреложностью была возложена ответственность за какую-либо одну область природы во имя общего блага. Религии нет места в этой системе, но об этом чуть позже. Человек все еще наедине с природой и воображает, что может управлять ею по своей воле. Позже, когда он обнаружит свою ошибку, он изобретет божества и будет просить их потянуть от его имени за нити, для него недосягаемые.

XLI. Тотемизм зачатия⁴⁹

После долгих размышлений я пришел к заключению, что простая идея, или примитивное суеверие, лежащее в основе тотемизма, вероятно, прослеживается в самом способе, которым аборигены Центральной Австралии по сей день назначают тотемы для каждого мужчины, женщины и ребенка в племени. Этот способ основан на первобытном понимании зачатия. Не зная истинных причин родов, они полагают, что ребенок входит в женщину только в тот момент, когда она впервые чувствует, как он шевелится в ее утробе, и, соответственно, им приходится объяснять себе, почему это происходит именно в этот момент. По их представлениям, зародыш попадает непременно со стороны и, следовательно, является следствием чего-то такого, что сама женщина, возможно, видела или чувствовала непосредственно перед тем, как поняла, что беременна. Жители Центральной Австралии считают, что дух ребенка вселяется в нее с ближайшего из тех деревьев, скал, водоемов или других природных объектов, у которых духи умерших ожидают своего нового рождения. Духи людей одного определенного тотема, по их мнению, собираются в одном определенном месте, к тому же аборигены хорошо знают, какие тотемные духи обитают на каждом почитаемом участке земли. Таким образом, женщине нетрудно определить тотем своего еще нерожденного ребенка. Если ребенок вошел в нее, то есть если она почувствовала, что понесла во чреве, возле дерева, населенного духами народа кенгуру, тогда ее ребенок будет принадлежать к тотему кенгуру; если первые предчувствия материнства застали ее возле скалы, населенной духами народа эму, тогда ее ребенок будет принадлежать к тотему эму. И так далее по всему спектру тотемов. Это известно совершенно определенно. Насколько можно судить по имеющимся данным, такого верования придерживаются все племена Центральной и Северной Австралии.

Вполне понятно, что эта теория зачатия сама по себе не объясняет тотемизма, понимаемого как отношение групп людей к видам предметов, останавливаясь буквально в шаге от ответа. То, что, по воображению женщины, входит в ее тело при зачатии, – не животное, не растение, не камень и не что-либо иное в этом роде. Вселяется лишь дух человеческого ребенка, чей тотем – нечто из вышеперечисленного. Если бы женщина считала, что в нее вселяется определенный объект и что именно этот объект в человеческом обличье и будет ее ребенком, то в нашем распоряжении было бы полное разъяснение тотемизма. Ибо суть тотемизма, как мы неоднократно отмечали, состоит в отождествлении человека с вещью; это отождествление было бы полным, если бы человек верил, что он и есть эта вещь или существо, вошедшее в утробу его матери при зачатии и вышло на свет при родах. Исходя из этого, мы предположили, что центральноавстралийские верования насчет зачатия всего лишь на шаг отстоят от наиболее примитивного тотемизма, который, по нашему мнению, заключается скорее всего в вере в зачатие без участия мужчины и конкретно в тот момент, когда женщина уже ощущает себя беременной. Это верование вполне объяснило бы суть тотемизма, а именно отождествление групп людей с группами предметов. Таким образом, если мы правы, ключ к тотемизму обнаруживается именно там, где наиболее разумно ожидать его найти, а именно в верованиях и обычаях самого примитивного из известных нам тотемных народов – австралийских аборигенов. Ключ к разгадке был рядом в течение многих лет, но мы не находили его.

Одного звена в цепи доказательств все же недоставало. Австралийские верования, как было указано чуть выше, нельзя считать абсолютно примитивными. Через три года после того, как мы изложили свою теорию, недостающее звено было найдено, и цепь соединилась благодаря стараниям У.Х.Р. Риверса. На островах Банкс он встретил ряд верований и обычаев, которые в точности соответствуют нашему теоретическому определению наиболее примитивного тотемизма. Читатель уже был ознакомлен с необходимыми фактами⁵⁰; вкратце обобщим их здесь. На некоторых из этих островов жители отождествляют себя с определенными животными или фруктами и верят, что обладают качествами и чертами характера этих животных или фруктов. В соответствии с этим убеждением они воздерживаются от употребления определенных животных и фруктов на том основании, что это было бы своего рода каннибализмом: делая так, они в некотором смысле поедали бы самих себя. Объясняя это, они сообщают, что их матери были оплодотворены в результате проникновения в их утробы духов животных или плодов и что сами они являются не чем иным, как конкретным животным или растением, которое поселилось в их матери и в должное время родилось, обладая лишь поверхностным и обманчивым сходством с человеческими существами. Поэтому они и перенимают характер животного или растения, поэтому они не едят животных или растения этого вида. Это не называют тотемизмом, но тем не менее нет ничего более похожего на тотемизм в его первозданной простоте. Теоретически это и есть объяснение деторождения, основанное на вере в то, что зачатие может произойти без совместного времяпрепровождения двух людей. На практике это выражается в особом отношении к определенным видам животных, растений или к другим природным объектам на основании их утверждаемой идентичности с человеческими существами. Эта практика долгое время была известна как тотемизм и сейчас получила теоретическое объяснение благодаря открытиям Спенсера и Гиллена в Центральной Австралии, а также У.Х.Р. Риверса на островах Банкс.

Тут, наконец, мы, по-видимому, находим полное и достаточно точное объяснение происхождения тотемизма. Свою третью и, насколько можно судить, окончательную теорию тотемизма мы назвали теорией зачатия. Она объясняет все факты простым и естественным образом. Объясняет, например, почему люди обыкновенно воздерживаются от убийства и употребления в пищу своих тотемных животных и растений и вообще стремятся не причинять вреда своим тотемам. Причина в том, что, отождествляя себя с тотемами, они стараются не причинять им вреда и не уничтожать их. Кроме того, она объясняет, почему некоторые люди считают себя обязанными время от времени съедать фрагмент тотемного животного или растения. Причина опять же в том, что, отождествляя себя с тотемом, они желают поддерживать и укреплять эту идентичность, время от времени ассимилируя его плоть и кровь или растительные ткани. Объясняет она и то, почему часто считается, что люди перенимают качества и характер тотемов. Причина опять же в том, что, отождествляя себя с ними, они неизбежно копируют тотемные качества и черты характера. Также становится понятным, почему мужчины утверждают, что обладают магическим контролем над своими тотемами, в частности, способностью их умножать: отождествляя себя с тотемами, они полагают, что наделены особыми способностями для размножения или контроля над видом. Проясняется, почему люди обычно считают себя потомками тотемных животных и растений и почему о женщинах иногда говорят, что они дали жизнь этим животным или растениям. Причина в том, что предполагается, что эти животные, растения или их духи вошли в число матерей клана и родились от них в человеческом обличье. Также мы теперь получаем объяснение всему огромному спектру тотемов – от животных и растений и величайших творений природы, с одной стороны, до самого скромного творения рук человеческих – с другой. Причина в том, что совершенно что угодно, начиная от света солнца, луны или звезд и заканчивая элементарными предметами быта, может поразить воображение женщины в соответствующий физиологический период и может быть отождествлено ею с зародышем в утробе. Наконец, наше построение объясняет, почему тотемные народы часто путают своих предков со своими тотемами. Считая предков, в сущности, животными или растениями в человеческом обличье, они затрудняются даже умозрительно провести различие между их внешним человеческим обликом и их внутренней звериной или растительной природой. Они смутно представляют их и как людей, и как животных или растения; противоречие между тем и другим не ставит их в тупик, хотя ясного умственного представления они тоже не могут сформулировать. Смутность вообще вполне типична для умственных построений дикарей. Подобно евангельскому слепому из Вифсаиды, они бродят в потемках и видят людей, похожих на деревья и животных. Таким образом, в теории зачатия мы находим достаточное объяснение всех фактов и вымыслов тотемизма.

Так мы приходим к выводу, что основным источником тотемизма является первобытное неведение в отношении процесса, посредством которого люди и животные воспроизводят свой вид. В частности, отсутствие понимания роли самца в производстве потомства. Цивилизованному уму все это кажется невероятным, однако небольшое размышление убедит нас в том, что, если человечество действительно произошло от низших форм животной жизни, то в истории нашего вида наверное был период, когда роль отцовства не осознавалась вообще никем из людей. Роль матери в производстве потомства не требует логических умозаключений и очевидна даже животным; роль отца гораздо менее очевидна и выявляется только в результате умозаключений, а не фактического восприятия. Разве мог младенческий разум первобытного дикаря понять, что ребенок, который выходит из утробы, является плодом семени, извергнутого целых девять месяцев назад? Аналогично, как мы знаем на примере австралийских аборигенов, недоступна ему и та простая истина, что семя растения, посеянное в землю, взойдет и принесет плоды. Разве мог он каким-то образом умозаключить, что дети – результат аналогичного процесса? Его неведение является естественной и необходимой фазой интеллектуального развития нашего вида. Да, в течение многих веков и тысячелетий тайна деторождения была от него скрыта. Но как только древний человек вообще начал рассуждать, он обратил свои мысли к этому самому важному и самому таинственному событию, повторяющемуся пред его взором с непреложной регулярностью и так необходимому для продолжения рода. Если он и строил догадки о чем-либо вообще, то в первую очередь, конечно, об этом. И конечно же, наиболее очевидным и подкрепленным фактами ему казалось то, что ребенок входит в утробу матери только в тот момент, когда она впервые чувствует, как он шевелится внутри. Неужели он мог додуматься, что ребенок был там уже задолго до того? В его системе координат как раз такое предположение вполне могло показаться неразумным и абсурдным. А коль скоро ребенок оказывается внутри женщины только тогда, когда она это чувствует, то наиболее естественно было отождествить его с чем-либо, что поразило ее воображение и, вероятно, в то же время исчезло. Это мог быть кенгуру, который прыгнул перед ней и исчез в чаще; это могла быть игривая бабочка, промелькнувшая в лучах солнца с металлическим отблеском сверкающих крылышек или какой-нибудь попугай в великолепном пурпурно-малиново-оранжевом оперении. Это могли быть и солнечные лучи, достигшие ее кожи сквозь прогал в лесных сводах или же сверкающие лунные отблески на воде, когда серебряный диск показался в разрыве облаков… Это могли быть дуновения ветра в листве деревьев или шум прибоя на берегу, его глухой рев отозвался ее слуху голосом заморского духа… Действительно, любая вещь, поразившая женщину в тот таинственный момент ее жизни, когда она впервые осознает себя матерью, могла быть непосредственно отождествлена ею с ребенком в утробе. Подобные мысли будущей матери, столь естественные и кажущиеся столь всеобщими, по-видимому, и являются корнем тотемизма.

Таким образом, нынешнее распространение тотемизма на значительной части земного шара объясняется причинами, которые в очень отдаленные времена, вероятно, действовали одинаково у всех человеческих рас, а именно незнанием истинного источника деторождения в сочетании с естественным любопытством к этому предмету. Не стоит предполагать, что это в какой-либо значительной степени заимствовалось одним народом у другого. Вероятнее всего, оно повсюду независимо проистекало из одного и того же простого корня в сознании человека. Но было бы большой ошибкой считать, что причина, породившая тотемизм, по-прежнему сохраняется там, где сам тотемизм практикуется. То есть было бы неверно делать вывод, что все тотемические народы все так же не имеют понятия об отцовстве. В истории общества сплошь и рядом бывает так, что обычай, однажды возникший, продолжает практиковаться еще долго после того, как мотив, породивший его, забыт. Просто в силу некоторой инерции устоявшиеся представления идут по старой, хорошо проторенной колее, хотя первоначальный импульс, возможно, угас много поколений тому назад. Так было и с тотемизмом. Его по-прежнему практикуют многие племена, которые прекрасно знакомы со смыслом отцовства в деторождении. Тем не менее даже у них новые знания не всегда полностью рассеивали древнее невежество. Некоторые из них все еще полагают, что известные действия мужчины при всей обыкновенности вовсе не необходимы для производства потомства. К примеру, африканский народ баганда твердо уверен, что женщина может забеременеть, когда пурпурный цветок банана падает ей на плечи, или же от духов самоубийц и неправильно рожденных младенцев, которые вселяются в нее из своих обесчещенных могил на перекрестках дорог. Даже среди цивилизованных народов, которые давно расстались с тотемизмом, следы первобытных представлений сохранились в некоторых брачных обычаях. Например, в Англии существуют определенные обряды, совершаемые бесплодными женщинами в надежде зачать; а в народных сказках мы читаем, что девственница зачала и родила ребенка безо всякого контакта с противоположным полом. Спустя века после того, как такие истории перестали рассказывать о простых людях, они продолжают ассоциироваться с детской верой в героев и полубогов. Непорочное зачатие этих почитаемых людьми персонажей теперь называют сверхъестественным, но по-настоящему примитивному дикарю подобное видится как раз совершенно естественным; на самом деле он просто не знает другого способа, которым люди рождаются на свет. Короче говоря, вера в то, что девственница может зачать и родить ребенка, является одним из последних сохранившихся пережитков первобытной дикости.

XLII. Дикарская теория зачатия⁵¹

Мы отмечали, что форма тотемизма, преобладающая у большинства племен центральных областей Австралии, особенно у арунта и кайтиш, скорее всего, является самой примитивной из известных теперь. Далее можно сказать, что данная форма лишь на шаг отстоит от первоначального, абсолютно примитивного типа тотемизма. Суждение, на котором она основана, косвенно отрицает (а сами туземцы отрицают прямо), что дети являются плодом взаимодействия полов. Столь поразительное незнание естественных причинно-следственных связей не может не восходить к невероятно отдаленному прошлому. И все же это неведение, при всей его странности, может быть достаточно легко объяснено привычками и образом мыслей первобытного дикаря. Во-первых, интервал, который проходит между актом оплодотворения и первыми симптомами беременности, достаточно велик, чтобы связь между тем и другим не была замечена. Во-вторых, распространенный у диких племен обычай разрешать неограниченные половые сношения достигшим половой зрелости, имел следствием большое количество бесплодных половых союзов. Из этого мог делаться вывод, что половое общение с рождением потомства вовсе не связано. Беременность и роды необходимо было объяснить как-то иначе. Суждение, которого центральноавстралийцы придерживаются по этому вопросу, просто и очевидно для первобытного ума. Во всем мире у дикарей распространена вера в то, что человек может быть одержим духом, который вселился в него, создав ненормальное состояние тела или разума, болезнь или помешательство. Когда дикари видят, что женщина беременна, они заключают, что в нее что-то вошло. Но что? И как оно попало в ее утробу? Такие вопросы возникают сами собой. По причинам, приведенным выше, им не приходит в голову связывать первые признаки беременности с половым актом, который предшествовал им со значительным интервалом. Они думают, что ребенок входит в женщину в тот момент, когда она впервые ощущает движения будущего младенца. А это, разумеется, происходит лишь спустя долгое время после реального момента зачатия. Вполне естественно, что, когда женщина впервые ощущает таинственное движение внутри себя, ей кажется, что в этот самый момент что-то вошло в ее тело. Столь же естественно, что в попытке выяснить, что это такое, она обращает внимание на какой-нибудь предмет, случайно оказавшийся рядом. Если ей довелось в это время наблюдать за кенгуру, или собирать семена растения, или купаться в воде, или сидеть под камедным деревом, она может подумать, что в нее вселился дух кенгуру и т. д., и когда рождается ее ребенок, она считает, что это и вправду кенгуру, хотя и выглядит, как человек. Среди объектов, на которые женщина могла бы обратить внимание как на причину ее беременности, вполне могло быть и то, что она недавно ела. Мясо эму или батат вошли в ее тело, в некотором смысле пустили в ней корни и стали расти. Последнее, как наиболее естественное, могло бы быть самым распространенным объяснением беременности. Если это так и было, то становится понятно, почему у племен Центральной Австралии, если не вообще у тотемных племен по всему миру, подавляющее большинство тотемов – съедобные предметы животного или растительного происхождения.

XLIII. Первобытное представление об отцовстве⁵²

Необходимо иметь в виду, что понятие об отцовстве у этих племен Центральной Австралии решительно отличается от привычного нам. Они прямо отрицают участие отца в зачатии и рассматривают его только как супруга и в некотором смысле владельца матери, а значит, и потомства. Так же как владелец коровы владеет и теленком. Похоже, что дети стали считаться собственностью мужчины задолго то того, как в них стали видеть его потомство.

XLIV. Тотемизм в сказках⁵³

Примерами сюжетов об отчужденности между мужчиной и женщиной служат сказки о лебединых девах или о красавице и чудовище. Подобные сюжеты можно обнаружить у тотемных народов, таким образом они объясняют существующие у них тотемические табу. Мы предполагаем, что они все прямо или косвенно возникли из круга представлений и обычаев, относящихся к тотемизму. В некоторых из этих сказок муж, в других жена – это фея, которая меняет свой облик со звериного или растительного на человеческий, и если будет нарушено определенное табу, относящееся к его животной или растительной природе, то навсегда оставит своего скорбящего партнера, чтобы вернуться к зверям или растениям. Такие сюжеты объясняются естественно и просто исходя из предположения, что первоначально они относились к мужьям и женам, которые в системе тотемизма и экзогамии претендовали на родство с животными или растениями разных видов, причем муж уподоблял себя одному виду существ, а жена – другому. В таких семьях муж и жена воспринимали любое оскорбление, нанесенное их родственникам-животным, как оскорбление, нанесенное им самим, и домашняя утварь взмывала в воздух каждый раз, когда кто-либо в паре нарушал этот хрупкий баланс. У некоторых тотемных племен опасность подобных междоусобиц отчасти устраняется правилом, согласно которому муж и жена должны проявлять должное уважение к тотему друг друга, но такие взаимные обязательства, по-видимому, редки. Насколько мы можем судить по рассказам, типичный обычай тотемных народов – когда мужчины и женщины почитают каждый свой собственный тотем, но не обязаны проявлять почтения к тотемам супругов. В этих обстоятельствах муж и жена постоянно ссорятся из-за своих тотемов, и вполне естественно, что такие ссоры часто приводят к постоянным расставаниям. Тотемизм, по всей вероятности, отравил многие жизни и разорвал многие узы. Память о таких разрывах сохраняется в печальных сюжетах о жене-фее или муже-фее, которые какое-то время счастливо жили в браке с мужчиной или женщиной, но в конце концов расстались навсегда.

XLV. Тотемизм и происхождение сельского хозяйства⁵⁴

Если тотемизм как таковой и не способствовал экономическому развитию напрямую, то вполне вероятно, что имело место косвенное влияние. Можно, пожалуй, утверждать, что по случайности тотемизм действительно проложил людям путь к сельскому хозяйству и одомашниванию животных, а также не исключено, что благодаря ему люди познакомились с металлами. Утверждать, что этими ключевыми открытиями мы обязаны напрямую тотемизму, было бы слишком смело, однако данная тема все же заслуживает рассмотрения. Что касается сельского хозяйства, то магические церемонии, проводимые людьми тотема травяных семян племени кайтишей вполне могли вылиться в целенаправленное культивирование трав. Кайтиши, как и все аборигены Австралии, в своей первобытности совершенно не осведомлены о том, что семя, посаженное в землю, будет расти и умножаться. Им никогда не приходило в голову сеять семена, чтобы получить урожай. Но хотя они и не осваивали этого рационального подхода, они прибегали ко множеству странных и иррациональных обрядов, чтобы заставить траву расти и приносить семена. Например, глава клана травяных семян берет в рот некоторое их количество и расплевывает их во все стороны. Для него эти действия стоят в одном ряду с такой процедурой, как разлитие собственной крови на камни у людей тотема кенгуру. Они совершают это с большой торжественностью во благо размножения кенгуру. Но в терминах природного равновесия, как и в нашем восприятии, эти две церемонии имеют совершенно разную ценность. Лить кровь на камни можно до полной кровопотери, не произведя на свет ни одного кенгуру из камней; но если разбрасывать семена по ветру, то, по крайней мере некоторые из них, упав в землю, прорастут и принесут плоды своего вида. Даже дикарь мог бы со временем понять, что трава несомненно прорастает из земли, где сеятель разбрасывал семена, а кенгуру никогда не вырастают из камней, омытых кровью человека-кенгуру. Если бы эта простая закономерность однажды запечатлелась на чистом листе его сознания, сеятель и дальше разбрасывал бы семена с очень неплохим результатом, тогда как человек-кенгуру уже давно перестал бы забрызгивать камни своей кровью в тщетном ожидании урожая кенгуру. Таким образом, с развитием знаний почтение общества к магии сеятеля возросло бы, а магия человека-кенгуру приобрела бы дурную славу. Из таких скромных начал с течением веков могла бы развиться рациональная система земледелия.

С другой стороны, не исключено, что люди с тотемами животных иногда случайно находили и более действенные пути умножения популяции. Они могли научиться отлавливать животных, приручать их и разводить в неволе. Так тотемизм способствовал одомашниванию скота.

XLVI. Роль женщины в происхождении сельского хозяйства

В обычаях, соблюдаемых дикарями, совершенно несведущими в сельском хозяйстве, прослеживаются пути, по которым человечество продвинулось от употребления диких плодов к систематическому выращиванию растений. Рытье земли в поисках кореньев – занятие в основном женское – во многих случаях имело результатом обогащение и удобрение почвы, вследствие чего улучшался и урожай трав и кореньев. Рост урожая, в свою очередь, позволял большему количеству людей в течение более долгого времени оставаться на этом месте, так как отпадала срочная необходимость в поиске новых припасов и перемене места из-за скудости добываемой пищи. Более того, просеивание семян женщинами на земле, которую они уже вскопали своими простейшими орудиями, приводило к такому же результату. Первобытные люди вроде калифорнийских индейцев и аборигенов Австралии употребляют семена исключительно и непосредственно в пищу, им никогда не приходило в голову временно ограничить себя, чтобы потом получить больше. Однако почти наверняка в процессе просеивания семян при подготовке к употреблению их в пищу многие зерна могли уцелеть, переместиться по ветру на взрыхленную почву, прорасти и принести плоды. Туземцы рыхлили землю, просеивали семена, но ни одна из этих операций не имела целью что-либо, кроме употребления этих семян сразу же в пищу. Первобытные люди, а именно скорее всего женщины, сами о том не подозревая, готовили для всего сообщества более изобильные урожаи будущего, а вместе с ними и возможность более успешно размножаться, а также отойти от прежнего кочевого и расточительного образа жизни в пользу более оседлого и рационального существования. Удивительно, но иногда человек, направляя свои стрелы в близкую, но незначительную цель, попадает в цель более крупную и отдаленную.

XLVII. Тотемизм и искусство⁵⁵

Мы видим, что тотемизм не привел к ощутимому росту благосостояния и материальных ресурсов. Но несомненно имел место прогресс в другом направлении, а именно в пробуждении творческого инстинкта, в улучшении ловкости рук, необходимой для воплощения художественных идеалов… Именно к тотемизму, хотя и опосредованно, тянутся нити происхождения живописи и скульптуры. Грубые рисунки на земле, на которых туземцы Центральной Австралии изображают несколькими простыми красками свои тотемы и виды родной земли, представляют собой зародыш долгого развития, которое в иных обстоятельствах вылилось во фрески Микеланджело, шедевры Рафаэля, сияющие полотна Тициана и неземное великолепие Тёрнера. У первобытных людей тотемизм положил начало пластике, а также изобразительному искусству, ибо в магических обрядах, которые они совершают для контроля над своими тотемами или для их приумножения, они иногда создают большие изображения тотемных животных, сооружают из веточек своего рода чучела определенных личинок, формируют из сырого песка длинные извилистые холмики наподобие извивающегося ужа. Теперь следует отметить, что стимул, побуждающий австралийских аборигенов изображать свои тотемы в живописных или пластических жанрах, не является сугубо эстетическим; это не наслаждение искусством ради искусства. Их цель сугубо практична. Это делается либо чтобы магически размножить существ и их можно было потом съесть, либо чтобы магически подавить их, нейтрализовать вредное воздействие. Короче говоря, во всех подобных случаях искусство всего лишь на службе у магии: оно используется тотемными магами как средство обеспечения запасов пищи или достижения какой-либо другой желаемой цели. Таким образом, в Австралии, как и во многих других частях света, магию с некоторым основанием можно назвать кормилицей искусства.

XLVIII. Тотемизм и укрепление социальных связей⁵⁶

Тотемизм, по-видимому, едва ли способствовал развитию высших форм религии, однако он несомненно сказался в укреплении социальных связей и тем самым послужил делу цивилизации, ведь ее становление напрямую зависит от тесного сотрудничества людей в сообществе, от их взаимного доверия и доброй воли, а также от их готовности подчинить личные интересы интересам группы. Общество, объединенное на этих началах, устойчиво и жизнеспособно. Общество, преследуемое распрями и разногласиями, слабо и, скорее всего, погибнет либо от внутренних потрясений, либо под воздействием других обществ, которые сами по себе могут быть индивидуально слабее, но коллективно оказываются сильнее, потому что действуют как единое целое. Тенденция тотемизма объединять людей в социальные группы снова и снова отмечается авторами, которые описывали его на основе личных наблюдений. Они сообщают, что люди, имеющие один и тот же тотем, относятся друг к другу как к родственникам и готовы сплотиться и поддержать друг друга перед лицом трудностей и опасности. В самом деле, тотемная связь оказывается крепче, нежели узы крови. Чувство общих обязательств и общей ответственности пронизывает тотемный род. Каждый представитель рода отвечает даже ценой своей жизни за поступки каждого другого представителя; зло, причиненное его товарищам, он расценивает как причиненное себе. Ни в чем эта родовая солидарность не проявляется так ярко, как в обычае кровной мести. Общее правило состоит в том, что за убийство, совершенное представителем рода, ответственность несет весь род, и если самому убийце по какой-либо причине отомстить невозможно, род жертвы может и должен обрушить свою месть на любого представителя рода убийцы, даже если это лицо и вовсе не имеет отношения к первоначальному убийству. Цивилизованным людям, конечно же, кажется несправедливым, что невинным таким образом приходится страдать вместо виновных, и, без сомнения, если мы рассматриваем этот вопрос с чисто абстрактной точки зрения, мы согласны, что причинение страданий одним вместо других – аморально и неоправданно. Никого, говорим мы, и говорим справедливо, нельзя наказывать за что-либо, кроме его собственных поступков. Тем не менее, если мы будем рассматривать факты жизни такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть, мы едва ли сможем удержаться от вывода о том, что принцип коллективной ответственности с его необходимым следствием – страданиями за других – был чрезвычайно полезен, а возможно, даже абсолютно необходим для сохранности и благополучия общества. Ничто другое, вероятно, не могло бы помочь первобытным людям объединяться в группы довольно большие, чтобы преодолевать противодействие враждебных сообществ. В борьбе за существование племя, которое стремилось бы к беспристрастному правосудию по принципу индивидуальной ответственности, с большей вероятностью потерпело бы поражение перед племенем, которое действует как один человек по принципу коллективной ответственности. Пока поборники абстрактной справедливости устанавливали бы факты, искали конкретного обвиняемого, дабы наказать его по заслугам, они подвергались бы серьезному риску быть истребленными своими более яростными и менее разборчивыми соседями.

Как бы ни был принцип коллективной ответственности достоин осуждения в теории, едва ли можно сомневаться, что на практике он более чем выгоден. Если это и несправедливо по отношению к отдельным людям, то это оказало большую услугу обществу в целом. Многие извлекли выгоду из страданий немногих. Люди гораздо охотнее искореняют проступки других, если думают, что и сами могут быть за это наказаны. В отличие от случаев, когда наказание падет только на самого преступника. Таким образом, зарождается обыкновение относиться ко всем проступкам с суровым неодобрением как к ущербу, наносимому всему обществу. Обыкновение это может перерасти в инстинктивное осуждение неправильных поступков и отвращение к ним. Иными словами, принцип коллективной ответственности не только сдерживает преступность, но и стремится перевоспитать преступника, пестуя бескорыстную любовь к добродетели и, таким образом, позволяя обществу со временем принять стандарты правосудия, которые более приближены к идеальным.

Следовательно, в той мере, в какой тотемизм укреплял узы, объединяющие людей в обществе, он прямо способствовал росту более высокой и чистой морали и тем самым сослужил великую службу человечеству. Его умозрительные нелепости могут быть прощены во имя его практической пользы, и, подводя итог, мы лишь повторим вынесенный давным-давно оправдательный приговор: remittuntur ei peccata multa, quoniam dilexit multum⁵⁷.

XLIX. Вопрос экзогамии⁵⁸

Гипотеза о том, что тотемизм по своему происхождению является первобытной теорией зачатия, по-видимому, дает простое и адекватное объяснение наблюдаемым фактам. Но есть одна особенность тотемизма в том виде, в каком он обычно встречается нам, которую эта гипотеза не объясняет, а именно экзогамия тотемных групп, то есть правило, согласно которому мужчина не может жениться или вступать в связь с женщиной того же тотема, что и он сам. Это правило, действительно, совершенно необъяснимо с точки зрения того, что мужчины и женщины считают себя идентичными с их тотемными животными. Поскольку эти животные спариваются с себе подобными, почему бы мужчинам и женщинам одного и того же тотема не делать то же самое? Ведь они считают, что являются лишь слегка замаскированными под людей особями своего тотемного животного. Дело том, что экзогамия не присуща истинному тотемизму. Она появилась в результате гораздо более позднего социального сдвига. Во многих сообществах этот сдвиг случайно изменил саму тотемную систему, в то время как в других сообществах система тотемов осталась незатронутой. В традициях коренных австралийцев экзогамия выглядит как новшество, привнесенное в сообщество, уже структурированное по признакам тотемных групп. Свойства этих традиций в достаточной степени подтверждаются исследованием социальной организации австралийских племен. Как справедливо утверждают господа Ховитт, Спенсер и Гиллен, первичной экзогамной единицей была не тотемная группа, а родовая группа всего племени. Каждое племя, по сути, делилось на две половины. Все дети одной матери относились к одной половине, и мужчины каждой половины были обязаны брать жен из другой половины. В более позднее время каждая из этих половин была у некоторых племен снова разделена на две, и мужчины и женщины в каждой из образованных таким образом четвертей были вынуждены выбирать своих жен или мужей из какой-либо четверти из оставшихся трех (причем лишь из одной). А дети должны были относиться к одной из оставшихся четвертей, то есть не к четверти отца и не к четверти матери. Целью разделения племени на две экзогамные половины, когда все дети одной матери находятся в одной группе, очевидно, является предотвращение браков братьев с сестрами. Цель деления на экзогамные четверти в сочетании с правилами, согласно которым каждый человек может вступать в брак только с одной четвертью и что дети должны принадлежать к той четверти, где не находятся их родители, является предотвращение брака родителей с детьми. Эти последовательные деления племени на две, четыре или даже восемь экзогамных частей со все более сложными родственными подразделениями имеют все признаки того, что они были изобретены целенаправленно как средство предотвращения браков братьев с сестрами, а позже родителей с детьми.

Это мы считаем практически несомненным. Но трудно ответить на вопрос, почему древний человек в Австралии и, по-видимому, во многих других частях света стремился предупредить такие союзы как нежелательные и принимал столь продуманные меры предосторожности. Ответить на него получается лишь крайне обобщенно и без достаточной определенности. Пожалуй, было бы ошибочным полагать, что это далеко идущее нововведение появилось на почве моральной антипатии к инцесту, проявлявшейся в исторические времена большинством народов (хотя и не всеми). Неприятие инцеста – скорее следствие запрета на него, нежели его причина.

Неприятие возникло как своего рода кумулятивный эффект в результате действия запрета на протяжении многих поколений со времен поистине незапамятных. Предположить, что закон инцеста появился на почве некоего инстинктивного отвращения перед этим актом, значило бы поменять местами причину и следствие. Это самая распространенная ошибка в исследованиях древних сообществ: интерпретация тех или иных явлений в свете представлений и привычек современного человека, попытка объяснить более ранние ступени эволюции с помощью того, что мы находим на более поздних этапах. Короче говоря, это означало бы объяснять начало концом, а не конец началом.

Кроме того, первоначальным основанием неприятия кровосмесительных союзов, безусловно, не могло быть какое бы то ни было понимание того, что они наносят вред потомству. Тому есть две причины. Во-первых, даже и в наши дни среди специалистов нет однозначного мнения о том вредны ли близкородственные связи сами по себе, если родители вполне здоровы. Каким бы ни был окончательный истинный ответ, не стоит предполагать, что первобытные дикари давным-давно поняли то, что при всех скрупулезных наблюдениях и длительных экспериментах в области селекции животных современная наука еще окончательно не установила. Во-вторых, не только невозможно, чтобы первобытный человек мог обнаружить определенный ответ на этот неоднозначный вопрос, но также невозможно, чтобы он мог такой вопрос поставить. Вплоть до наших дней жители Центральной Австралии, которые практикуют строгую экзогамию, не считают, что дети являются результатом полового общения. Их еще более примитивные предки в более ранний период прибегли к экзогамии явно не с целью устранения действия причины, существование которой они отрицали.