Kitobni o'qish: «Скрытая благодать. Как стать мудрее, пережив утрату»

Диане и Джейку:

кровь важнее воды, а вера важнее всего

Jerry Sittser

Originally published in the U.S.A. under the title

A Grace Disguised

Zondervan

Grand Rapids, Michigan

Copyright © 1996 by Gerald L. Sittser

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. МРОЕХ «ХЦ «Мирт», 2006

Предисловие

Эта книга о катастрофических утратах и об изменениях, произведенных ими в жизни человека. Я писал об этом на основе собственного опыта, но книга не только обо мне. Эта книга – как картина, которая стала чем-то большим, чем вдохновивший ее сюжет. Однажды я начал размышлять о собственной утрате и осознал, что занимаюсь исследованием нового мира, смысл которого постепенно открывался передо мной. Я начал задавать себе вопросы и в конце концов нашел ответы, которые оказались как утешительными, так и тревожными.

Думая о своей утрате (о ней я коротко расскажу позже), я понял, что хотя она и полностью уникальна, подобно другим историям, но в то же время она является проявлением универсального человеческого опыта. Рано или поздно люди испытывают утраты, небольшие или огромные, неожиданные или предвиденные, в личной жизни или жизни общества. Утраты – это такая же неотъемлемая часть земной жизни, как рождение. Мы все приходим в этот мир, рождаясь, и уходим из него, умирая.

Важен, поэтому не опыт утрат, неизбежный, как сама смерть, которая готовит последнюю утрату ожидающую всех нас. Важно то, как мы реагируем на утраты. Эта реакция в большой степени определяет качество и ориентиры нашей жизни.

Эта книга не предназначена для того, чтобы помочь читателям избежать или пережить опыт катастрофических утрат, поскольку я верю, что такое «излечение» невозможно, и даже вредно, если под излечением мы понимаем попытки возобновления прежней жизни. Нет, книга должна продемонстрировать, как можно жить и даже духовно возрасти, несмотря на то что мы продолжаем переживать утрату. Именно поэтому я подчеркиваю важность нашей реакции. Реакция включает в себя выбор, который мы делаем; благодать, которую мы получаем; и, наконец, изменение, которое мы испытываем при утратах. Моя цель состоит не в том, чтобы предоставить быстрое и безболезненное решение проблемы, но чтобы указать путь духовного возрастания, длиною в целую жизнь.

Утрата – это как смертельная болезнь. Мы ничего не можем поделать, не можем сами освободиться от такой болезни, за исключением, возможно, ее временной отсрочки. Но существует другая болезнь, которую мы можем лечить – болезнь наших душ. В отношении своей души я желаю воздействовать не на симптомы болезни, а на саму болезнь. Если мы мужественно встречаем утрату и реагируем на нее мудро, мы исцелимся, хотя и будем продолжать приближаться к своей физической смерти. Мы обнаружим, что через страдания наши души могут быть исцелены.

Я не собирался писать книгу о своей трагедии, хотя для себя описывал в дневнике все, что со мной творилось. Друзья настаивали, но я ни за что не соглашался с идеей опубликовать свою историю. Но мои друзья считали, что большую ценность представляет не мой конкретный жизненный опыт, а моя реакция на него. Они считали, что эта реакция превзошла по ценности сам опыт и знакомство с ней поможет другим. Очевидно, их мнение в конце концов убедило меня.

Хотя я постоянно ссылаюсь на свою историю, эта книга скорее об универсальном опыте утрат, а не о частном. Мне не хотелось много говорить о своем случае, поскольку это очень личное. Кроме того, я не хотел привлекать слишком много внимания к своей трагедии и стремился исследовать саму суть происшедшего, универсальную для всех историй об утратах. Помимо этого, уверен, что невозможно передать разрушительную природу страданий другого человека. Иногда они столь ужасны, что их невозможно описать.

Вынужден сразу сказать, что случившееся со мной согнуло меня в бараний рог. Я столкнулся с темной стороной жизни и увидел слабость своей человеческой природы. Вряд я могу назвать себя победителем, поскольку до сих пор ощущаю себя израненным. Если кому-то кажется, что я думаю о себе, как о героической и сильной личности, он ошибается. Мой опыт лишь свидетельствует о том, как тяжело переживать утрату и как много требуется для этого времени. Но он также напоминает о том, насколько содержательной и прекрасной может быть наша жизнь, даже (а может быть, особенно) в страданиях.

Написание этой книги стало значимым для меня событием, но не принесло полного облегчения. Работа над книгой не обострила полученную травму, но и не помогла исцелить ее. В работе над ней мне помог мой дневник, который я вел в течение последних трех лет. Я духовно обогатился, перечитывая свой дневник и раздумывая над тем, к чему привел мой жизненный опыт и как я внутренне изменился. Моя книга – это продукт тех раздумий. Это положительный результат негативного опыта.

И все же написание этой книги не избавило меня от чувства смятения и печали. Помощь, которую она может оказать другим, не оправдывает утраты и не объясняет трагедию. Мое страдание по прежнему вызывает у меня острые безответные вопросы, как и в тот день, когда все случилось. То доброе, что может возникнуть из утраты, совсем не стирает зло и не оправдывает происшедшего. Ничто не может это сделать.

Многие люди серьезно помогли мне в публикации этой книги. Признание, которое я делаю здесь столь кратко, чтобы выразить им свое уважение, подобно аплодисментам в конце блестящей постановки оперы Моцарта. Мои похвалы не сравнимы с их помощью. Эти люди – мои дорогие друзья, сделали много больше, чем просто критическое чтение отдельных частей или всего черновика текста. Они инвестировали себя в мою жизнь. Не только то, что я написал, но также то, кто я есть сейчас – продукт их любви и заботы. Для меня является привилегией признать свой громадный долг перед ними.

Я услышал множество трогательных историй об утратах за последние три года, но решил пересказать здесь лишь некоторые из них. Я благодарен Лин, Стиву, Джоанне, Энди, Мэри и Джеффу за их желание рассказать мне их истории и позволить использовать в моей книге. Их храбрость, стойкость и мудрость помогли мне гораздо больше, чем я могу выразить словами.

Линда Лоуренс Хант, Стив и Кэти Педерсон, Форест Бёрд и Мартин И. Марти помогли мне решиться написать эту книгу. Дэйл и Кэти Брунер, Тэрри и Сюзет Макгонигал, Джюди Пэлпант и Дэйв Бэст помогли обозначить богословские аспекты книги. Врачи Рахиль Джонсон, Глена Шубарт и Дженелл Зауер проконсультировали по психологии, а Леонард Оуклэнд и Говард и Пэт Стиен придали литературную точность данному проекту. Терри Митчелл проделал замечательную работу по редактированию манускрипта перед тем, как он попал в руки редакторов издательства «Зондерван». Как только я начал работать с этим издательством, Энн Спэнглер, редактор, проявила большую заинтересованность к самому автору и тому, что он пишет. И Верлин Д. Вербругг, старший редактор, сделала весьма ценные замечания.

Рон и Джулия Пайл, Тодд и Моника Холдридж, Дэйл Соден, Стив и Рэйчел Майлс, все близкие друзья, помогли во время долгих и многочисленных бесед сформулировать идею книги. Моя теща Мини Десмерс и другие члены семьи со стороны моей жены стали моими партнерами, когда мы учились привыкать к обстоятельствам, которых никто из нас не желал и не ждал. Мой отец Джералд не прекращал звонить и писать мне, хотя и жил вдали от меня. Мои трое детей: Кэтрин, Дейвид и Джон никогда не видели рукопись, но они возвращали меня к жизни, когда я нуждался в этом. Иногда я думаю, что они сохранили мне жизнь, а теперь помогают идти вперед.

Никто не сделал больше для меня в написании этой книги, чем моя сестра Диана и ее муж Джейк, которые провели в беседах со мной сотни часов, обсуждая основные идеи, содержащиеся в этой книге. Они прочитали каждую главу рукописи и много сделали для моих детей и меня. Это редкий и замечательный случай, когда члены семьи являются одновременно и лучшими друзьями, как для меня Джейк и Диана. Я с благодарностью посвящаю им свою книгу.

1. Конец и начало

Ты знаешь, как и я, что существует нечто за пределами…

За сценой всегда есть задний план.

Арчибальд Маклейш

Катастрофическая утрата, как нежданный потоп, приводит к сильным разрушениям в жизни человека. Она не поправима, с ней нельзя смириться, она вне вашего контроля и предательски ранит тело, ум и душу. Иногда утраты творят свои разрушения мгновенно, как наводнение, связанное с неожиданным прорывом плотины и освобождением огромные массы воды, сметающей все на своем пути ниже по течению. В других случаях утраты наносят ущерб постепенно, как непрекращающийся дождь, в результате которого постепенно поднимается уровень рек и озер, пока вода не выходит из берегов, затопляя и разрушая постройки там, куда она приходит. В любом случае катастрофические утраты оставляют ландшафт человеческой жизни сильно измененным.

В моем случае это было как неожиданный прорыв дамбы. Мгновенно меня захлестнуло волной боли, которую я не ожидал.

Моя жена Линда, с которой мы прожили более двадцати лет, любила проводить время со своими детьми. Каждый из них был для нее как бесценный дар, потому что после одиннадцати лет бесплодия она уже не надеялась иметь собственных детей. Хотя она получила магистерскую степень в университете в Южной Калифорнии, стала профессиональной певицей, директором хора, регентом, служила в церкви и выступала на концертах, она была слишком привязана к своим детям, чтобы уделять много времени своей профессиональной деятельности. Родив четырех здоровых детей за шесть лет, она была переполнена радостью. Она просто наслаждалась счастьем материнства.

Осенью 1991 года Линда занималась со старшими детьми по учебнику для домашнего обучения «Самобытная культура Америки». Она решила дополнить учебный курс посещением индейской резервации в штате Айдахо. Так что в пятницу после полудня мы с четырьмя детьми сели в наш «минивэн», чтобы отправиться в резервацию, где планировали поужинать и познакомиться с бытом племени. Моя мать Грейс, приехавшая к нам на выходные, решила присоединиться к нам. За ужином в резервации мы говорили с вождями племени об их проектах и проблемах – особенно алкоголизме, который сильно препятствовала исполнению их планов.

После ужина мы прошли в небольшой зал, где уже начались ритуальные индейские танцы. Мы снова сели рядом с вождями племени, и они объясняли нам танцы, исполняемы членами племени, рассказали о национальных костюмах танцоров. Один танец особенно тронул меня – танец печали о недавно умершем любимом. Я был загипнотизирован медленными, понятными движениями танцующих. Танец, пение и бой тамтамов хорошо передавали зрителям чувство горя.

Приблизительно через час после начала, несколько детей из племени подошли к нам и пригласили наших дочерей Кэтрин и Диану Джейн принять участие в танце. Мальчики решили пока осмотреть зал. Это дало мне и Линде возможность продолжить разговор и побольше узнать о племени.

К восьми часам вечера дети устали. Поэтому мы погрузили вещи и поехали домой. Было уже темно. Через десять минут я заметил машину, двигавшуюся очень быстро навстречу по пустынному шоссе. Я притормозил на повороте, но другой водитель этого не сделал. Его машина пересекла разделительную полосу и произошло лобовое столкновение. Позже я узнал, что спешившим водителем был пьяный индеец, ехавший со скоростью более 85 миль в час. С ним в машине сидела его также пьяная беременная жена, которая погибла при столкновении.

Я помню те первые моменты после столкновения, как будто все происходило в замедленном темпе. Память сохранила все с ужасающей живостью. После восстановления дыхания, я оглянулся по сторонам, чтобы оценить ущерб. Вокруг был хаос. Я вспоминаю, как с ужасом взглянул на родных и испытал невыразимое горе, захлестнувшее меня, когда передо мной предстали безжизненные, израненные тела Линды, моей четырех летней дочери Дианы Джейн и моей матери. Я помню, как помогал Кэтрин (тогда восемь лет), Дейвиду (семь лет) и Джону (два года) выбраться из автомобиля через мою дверь, единственную, которая еще открывалась. Я помню, что проверял пульсы, старался спасти умиравших и утешить живых. Я помню чувства паники, которое поразило мою душу, когда я видел как Линда, моя мать и Диана Джейн умирали на моих глазах. Я помню последующее столпотворение – пялящих глаза людей, мигание огней скорой помощи, шум вертолета над головами, множество автомобилей, врачей, пытавшихся сделать все, что в их силах. И я помню осознание того, что я вскоре погружусь во тьму, из которой я, возможно, никогда опять не выкарабкаюсь на свет нормальным, верующим в будущее человеком.

В последовавшие за катастрофой часы первоначальный шок вызвал непередаваемую боль. Я ощущал тошноту и головокружение от муки осознания безвозвратной утраты. После прибытия в госпиталь я беспрерывно ходил из угла в угол как пойманный зверь. Я был так измучен, что даже не мог задавать вопросы или мыслить рационально. Я испытывал страх и возбуждение, как будто меня преследовал убийца, от которого я не мог скрыться. Я не мог перестать плакать. Я не мог заглушить в себе страшный грохот сминающегося металла, пронзительный звук сирен и плач детей. Я не мог избавиться от стоявшей перед глазами картины израненных тел, разбитого стекла и искореженного металла. Я хотел умереть. Только чувство ответственности за троих выживших в катастрофе детей и сорокалетняя привычка жить на свете остановили меня.

Тот поток эмоций полностью смыл мою жизнь, которую я строил многие годы. В одно мгновение моя семья была разбита. Женщина, на которой я был женат более двадцати лет, была мертва; моя любимая Диана Джейн, наш третий ребенок, умерла; моя мать, родившая и воспитавшая меня, умерла. Представители трех поколений нашей семьи умерли в одночасье!

Первый болевой шок от внезапной утраты в последующие месяцы сменился постоянной сосущей болью, которая, подобно с трудом сдерживаемой дамбой воде во время наводнения, ищет любую трещину и щель в душе человека, чтобы просочиться сквозь нее и ослабить душу. Я думал, что сойду с ума. Я был в глубочайшей депрессии. Основание моей жизни было почти разрушено.

Жизнь превратилась в хаос. Мои дети тоже испытывали сильное горе и страх. Джон был вдобавок серьезно травмирован. Он сломал бедро, что заставило его передвигаться в инвалидном кресле в течение трех недель, а затем – в гипсовой повязке еще восемь недель. Люди отовсюду звонили по телефону, слали письма и старались помочь. Дела по дому и работе накапливались как мусор на свободном участке, угрожая завалить меня с головой. Помню, как ночь за ночью я сидел в своем любимом кресле, полностью измученный, и думал, как прожить следующий день и хочу ли я жить еще один день. Я ощущал, что наказан тем, что остался в живых, и считал, что только смерть может принести желанное облегчение.

Помню дни, когда я плакал не переставая. Так было в течение сорока дней, и потом слезы прекратились, по крайней мере, на несколько дней. Сначала я поразился гениальности древних евреев, которые именно сорок дней установили для траура, словно именно столько дней было достаточно. Потом-то я понял, что был глуп. Просто после тех сорока дней мой траур стал слишком глубоким для слез, потому что мои слезы стали рапой, таким горьким и обжигающим выражением утраты, которое обычные слезы уже не могли выразить. В последующие месяцы я сожалел о том времени, когда боль была еще свежей и слезы лились свободно. Это облегчало боль утраты, впрочем, только на время.

Конечно, я никак не мог заранее предвидеть все, что мне предстоит испытать в ближайшие месяцы и годы. Но в ночь трагедии у меня было время после катастрофы и до прибытия в госпиталь, чтобы первоначально осознать то, что мне предстояло испытать вскоре. Дело в том, что катастрофа произошла в удаленном от центра районе штата Айдахо, рядом с индийской резервацией, поэтому мы ожидали больше часа, пока за нами не приехала скорая помощь и не доставила в госпиталь – еще один час на дорогу. Те два часа между аварией и нашим прибытием в госпиталь стали наиболее яркими, отрезвляющими, памятными ощущениями из всех, которые я имел, или когда-либо буду иметь в своей жизни. Я был мгновенно выброшен из пространства и времени, которые я знал, и подвешен между двумя мирами.

Один – мой старый мир, такой дорогой для меня, который нынче лежал в груде покореженного металла на обочине дороги. Другой – пугающий своей неизвестностью мир моего будущего, который ждал меня в конце долгого пути в госпиталь. Я понимал, что со мной только что случилось нечто ни с чем не сравнимое, экстраординарное. В результате какого-то неожиданного поворота судьбы или проявления божественного провидения я был неожиданно втянут в обстоятельства, которые не выбирал сам и даже не мог представить, что такое со мной произойдет. Я стал жертвой страшной трагедии. Я лихорадочно пытался найти какую-нибудь возможность выхода из состояния перманентной боли, которая как я интуитивно чувствовал, ждет в будущем меня и мою семью. В эти часы я проанализировал все возможности за исключением одной. Я осознал, что буду страдать и привыкать к новой жизни и что я никак не могу избежать этого. У меня не было другой дороги, только вперед и вниз в пропасть. Гибель близких изменила мою жизнь и определила для меня курс движения вниз, хотел я этого или нет. Я был придавлен непомерной тяжестью случившегося. Я столкнулся с самым страшным испытанием своей жизни. Одна фаза моей жизни бесповоротно закончилась, а наиболее трудная неминуемо должна была начаться. Когда машина скорой помощи прибыла в госпиталь, я уже шагнул из нее в совершенно новый для себя мир.

2. Чья утрата тяжелее?

Маловероятно, что когда-либо появится средство, избавляющее человека ото всех трудностей. Человек нуждается в трудностях. Они необходимы для его здоровья.

Карл Джунг

Все люди переживают утраты. Жизнь непременно сопровождается переживанием утрат.

Иногда смерть близкого человека естественна, предсказуема. В этом случае мы переживаем утрату, но после дней или месяцев дискомфорта восстанавливаемся и возвращаемся к обычной жизни; той жизни, которую мы хотим и представляем себе. Зима утрат сменяется весной исцеления. Такие утраты, как смена времен года, вполне вписываются в нормальное человеческое существование. Жизнь означает изменения, а изменения предполагают, что мы что-то теряем перед тем, как обрести что-то еще.

Так мы теряем нашу молодость, но обретаем зрелость. Утрачиваем отчий кров, но обретаем возможность жить по собственному усмотрению. Теряем свободу холостой жизни, но обретаем радость интимной жизни в браке. Мы теряем дочь, но обретаем зятя. Жизнь – это постоянная череда утрат и обретения. В этом процессе есть гарантии стабильности. Мы помним утраты, которые были в прошлом и представляем обретения, которые ждут нас впереди. Мы живем между знакомым прошлым и ожидаемым будущим. Сегодняшние события постепенно превращаются в прошлое, в конечном счете уходящее из поля зрения. А то, что предстоит впереди, приближается к нам и становится яснее, пока не станет сценой нынешнего момента жизни, который приковывает к себе все наше внимание.

Но есть и другие утраты, которые также неизбежно встречаются в нашей жизни, хотя и менее часто и, уж конечно, менее предсказуемо. Этот вид утрат наносит более разрушительный ущерб. К таким утратам относятся смертельные болезни, инвалидность, разводы, эмоциональные обиды, физическое и сексуальное насилие, хроническая безработица, сокрушительное разочарование, душевная болезнь и, наконец, смерть. Если нормальная, естественная утрата – как плановая обрезка ветвей плодовых деревьев, то катастрофическая утрата – как срочная ампутация конечностей. Результат в этом случае постоянный, последствия бесчисленные и кумулятивные. Каждый новый день заставляет человека сталкиваться с новой разрушительной стороной утраты. Она создает совершенно новый контекст нашей жизни.

Истории о таких утратах часто захватывают наше внимание, и мы обычно помним наиболее сенсационные. Много лет назад мы ехали с мамой на машине из города Грэнд Рапидз, штата Мичиган, где я вырос, на каникулы в город Линден, штата Вашингтон, где выросла моя мама и где жили ее многочисленные родственники. Где-то в Южной Дакоте мы остановились, чтобы заправить автомобиль. Ожидая служащего бензозаправочной станции, мы вышли, чтобы размяться, и сразу заметили в углу стоянки две настолько разбитые автомашины, что было даже трудно понять, какого они цвета.

Моя мать спросила служащего, что произошло. Тот сказал, что предыдущей ночью подростки ехали на двух автомашинах по сельской дороге. Один водитель решил испытать храбрость другого и направил ему навстречу свою машину, а тот не захотел уклониться. При лобовом столкновении погибло девять человек, ни один не спасся в аварии. Я был в то время подростком и глупость моих сверстников произвела на меня глубокое впечатление, которое я никогда не забуду. Мне было непонятно, почему они сотворили такую глупость и как их семьи и друзья воспримут эту ужасную утрату. Меня трясло от страха при мысли о случившейся трагедии. Я никогда не видел аварии столь предательски жестокой.

Мы склонны квалифицировать и сравнивать страдания и утраты. Мы говорим о количестве убитых, длительности времени, проведенном в госпитале, характере насилия, накале семейных раздоров, трудностях и неудобствах болезней, сложности разводов или серьезности неудач. Я делал это сам не раз. После аварии я впервые обнаружил себя в конце шкалы сравнений. Газеты обсуждали происшедшее с нашей семьей в течение семи дней. После этого мне звонили сотни раз; я получил тысячи почтовых открыток и писем. Я стал знаменитостью – тем человеком, чью утрату невозможно вообразить или превзойти. Я часто слышал в свой адрес: «Три поколения убиты в одной аварии!» Или: «Все женщины вашей жизни погибли, за исключением бедной Кэтрин!» И наиболее часто: «Я знаю страдающих людей, но их случаи несравнимы с вашим. Ваша утрата – самая страшная из всех, о которых мне доводилось слышать».

Но я сомневаюсь, что такая ужасная трагедия может быть как-то квалифицирована или что ее можно сравнивать с другими. Любая утраты есть утрата. Все утраты плохи, только по-разному. Каждая утрата по-своему уникальна и причиняет боль, не похожую на другую. Каждая утрата катастрофична по отношению к ее ущербу, совокупности последствий и необратимости.

По какому параметру оценивать и сравнивать утраты? Моя утрата была неожиданной и травмирующей, как если бы это был атомный взрыв, превративший цветущую долину моей жизни в мертвую пустыню. И мое страдание началось сразу и в полную силу, как будто я упал с обрыва. В то же время было ясное осознание трагедии. Я прекрасно понимал, что со мной случилось, поэтому мог достаточно быстро наметить план действий для себя и своей семьи. Нескольких дней после аварии вместе с членами моей семьи и друзьями я обсуждал, как пережить горе, справиться с домашней работой и воспитанием детей.

Иначе обстоит дело с моей кузиной Лин, у которой неизлечимая форма рака. Она уходит из жизни медленно и незаметно. Возможно, так это и будет продолжаться до ее конца. Ландшафт ее жизни разрушается постепенно. Ее страдания становятся все более продолжительными, и боль постепенно изнашивает ее волю, как трение истирает металл. Небольшие неудобства, как, например, прогулки с тростью, напоминают ей, что она больна. Она не знает, что будет с ней в ближайшие три года или даже три месяца. Она беспокоится о своих двоих детях и муже, страдающем болезнью Паркинсона. Рак опутал ее жизнь, бросил зловещую тень на весь ее мир.

Так чья же утрата хуже, ее или моя? Трудно ответить на это. Обе плохи, но по-разному.

Я утратил троих близких людей, которых глубоко любил и которые любили меня. Хотя наши отношения не были совершенными, как любые человеческие взаимоотношения, они тем не менее могли развиваться. Оглядываясь назад, я испытываю благодарность за взаимоотношения, которые у меня были. Я лелею память о тех четырех годах, когда имел счастье общаться с Дианой Джейн, о двадцати годах, проведенных в браке с Линдой, и сорока одном годе, в течение которых я знал маму. Моя печаль чиста и светла. Я утратил драгоценные взаимоотношения, которые имел и по которым все еще тоскую всем своим сердцем.

У моих разведенных друзей утрата совершенно другого рода. Они потеряли взаимоотношения, которых никогда и не было, но которых желали, или, может быть, отношения было, но постепенно утратились. Хотя они и ощущали некоторое облегчение в связи с разводом, они все же хотели бы, чтобы все случилось иначе. Они оглядываются назад и видят потерянные годы, горькие конфликты и предательства, смерть своего брака. Гнев, чувство вины и сожаление восстают в их душах, когда они вспоминают разочаровывающее прошлое, которое они никогда не могут забыть. Конец моего брака был чист, их грязен. Я был готов продолжить двигаться в том же направлении, в котором начал свой жизненный путь двадцать лет назад; они должны были изменить направление. Опять возникает тот же вопрос: можно ли определить, чья утрата хуже?

После аварии стало очевидным, что трое из нашей семьи погибли. Кэтрин, Дейвид и я получили ушибы и легкие раны, а Джон был ранен более серьезно. Но и он поправился довольно быстро. Авария не оставила мне возможности проявить заботу о своих беспомощных любимых. Мне не нужно было месяцами или годами возить их на операции. У меня не было необходимости принимать сложное этическое решение, такое, как допустимо ли искусственное поддержание жизни в коматозном состоянии. Живые продолжали жить в добром здравии; остальные умерли почти мгновенно. Было непередаваемо тяжело видеть их смерть, но их быстрая смерть дала мне возможность сконцентрировать мою энергию на построении осмысленной жизни и содержания семьи при новых нежеланных обстоятельствах.

У некоторых моих друзей родственники получали тяжелые травмы, но в их случаях травмы приводили к временной инвалидности, а не к смерти. Восстановления их здоровья требовало заботы и внимания со стороны близких в течение многих лет и затрат в сотни тысяч долларов. В некоторых случаях не было конца кризисам, с которыми инвалиды сталкивались почти ежедневно. Проблемы со здоровьем продолжают возникать в их жизни. Они требуют затрат большого времени и средств, лишают жизненных сил. Хотя мои друзья и любят их, они в то же время часто теряют терпение, устают, беспокоятся о деньгах и своем будущем. Так что я спрашиваю себя опять, возможно ли количественно оценить или сравнить утраты.

Линда была потрясающей женщиной. Она была доброй и энергичной, простой, умной и гостеприимной. Она находила радость в служении другим и всем сердцем любила своих детей. Она работала с утра до вечера, смеялась значительно больше, чем плакала, и наслаждалась простой жизнью. Она была хорошей и бесхитростной по своей сути. Я скучаю по той, какой она была, а не по той, какой бы я хотел, чтобы она была. Я потерял друга, возлюбленную и партнера. Наша жизнь подчинялась своему ритму. Почти каждый вечер мы заканчивали свои дела около 22 часов. Если это было летом, мы садились на качели и выпивали по стакану содовой, а зимой садились на диван в гостиной и пили горячий шоколад. Мы беседовали о проведенном дне, о наших детях, спорили, рассказывали друг другу истории, смеялись и обнимались. Потом мы молились вместе. Мы также любили вместе путешествовать, читать, слушать музыку, заниматься своим садом и консервировать овощи и фрукты. Каждые две недели мы ходили вдвоем в рестораны. Мы были партнерами в ведении нашего домашнего хозяйства и воспитании детей. Наши взаимоотношения были многогранны. Ее отсутствие коснулось почти каждой сферы моей жизни. Я полон воспоминаниями. Временами я прихожу в отчаяние, пытаясь найти хотя бы одну область моей жизни, которая не была затронута ее присутствием и поэтому, не пострадала от ее отсутствия.

Я был благословлен в этом, в отличие от других. Мне вспомнились несколько женщин, которые годами переносили обиды и надругательства в своих семьях, либо причиненные мужьями непосредственно им, либо их детям. Такие отношения в конечном счете привели к разводу. Теперь они дрожат от гнева и думают о своем мщении. Они ощущают ужас предательства и беспрестанно удивляются, отчего они вышли замуж за подобных мужчин. На них лежит труднейшая обязанность: они должны воспитывать детей, над которыми надругались их отцы. Поведение таких детей часто трудно контролировать из-за происшедшего с ними и боли, которую они испытывали. Эти женщины боятся отныне доверять кому-либо, особенно мужчинам. Они часто чувствуют себя так, будто рядом с ними нет никого, на кого можно рассчитывать.

Действительно ли стоит решать, чьи утраты хуже?

Я могу привести множество других примеров. Каждую неделю я слышу истории о людской боли. Возможно, и всегда слышал. Но пока сам не перенес утрату, я к ним не прислушивался или не позволял тем историям проникнуть сквозь защитный слой моего сердца. Теперь я более чувствителен к чужой боли и не воспринимаю ее так эгоистично, как прежде. Недавно я разговаривал с женщиной, которая старалась построить свою жизнь заново после развода. На развод она пошла после того, как узнала, что ее муж переспал с ее дочерями. Я разговаривал с другой женщиной, чей муж недавно погиб в авиационной катастрофе. Я слышал о трех женщинах, которые борются с раком груди. Я встречался с родителями, дочь которых выжила в автокатастрофе, в которой погиб ее пассажир. Я слышал о мужчине, который мучался от безработицы и своей профессиональной непригодности в течение многих лет. Я знаю о супружеской паре, которая испробовала все возможности в своей борьбе с бесплодием. Я знаю о человеке, чей бизнес находится на гране банкротства. Я слышал о паре пожилых людей, которые недавно взяли на воспитание пять внуков в возрасте около пяти лет, потому что их невестка решила, что они больше ей не нужны, а их сын не способен позаботиться о детях. Повсюду боль, горе и трагедии.

Катастрофические утраты, при каких бы обстоятельствах они не произошли, всегда ужасны. Невозможно оценить их количественно и сравнить между собой. Каждая попытка, которую мы предпринимаем для сравнительной оценки утрат, только усиливает горечь, так как подталкивает нас к двум нездоровым крайностям. С одной стороны, результат сравнения может оказаться проигрышным для людей его затеявших. Они иногда ощущают себя маленькими детьми, которые просто поцарапали палец, но при этом слишком громко плачут, чтобы получить больше сострадания и ласки. Их утрата отклоняется другими как не достойная внимания. С другой стороны, сравнение может привести к тому, что люди убедят себя, что никто и никогда не страдал столь сильно, как они и поэтому никто никогда не поймет их и не сможет помочь. Они представляются абсолютными жертвами в собственных глазах. Таким образом, они потворствуют своей боли и находят странную разновидность наслаждения в своих страданиях.

Чьи утраты хуже? Вопрос неверный. Каждый опыт утрат уникален, каждый по-своему тяжел. Никто никогда не познает боль, которую испытал я, поскольку это моя боль, также как я никогда не познаю боль, которую испытали другие. Правильным будет не выяснять, чья утрата хуже, а спросить: «Какой смысл может быть почерпнут из страданий и как мы можем духовно вырасти благодаря им?» Это именно тот вопрос, который я и собираюсь исследовать в остальной части данной книги.

3. Наступление тьмы

Умри перед тем, как умереть. После уже не будет шанса.

К. Льюис

После неожиданной и трагической утраты наступает тьма. Это неизбежно, как кошмары при высокой температуре. Тьма приходит, и не важно, сколько усилий вы прилагаете, чтобы сопротивляться ей. Какой бы она ни была, мы должны встретить ее лицом к лицу, и должны сделать это сами.

Тьма спустилась на меня сразу после аварии. Я провел первые семьдесят два часа в заботе о Джоне, моем двухлетнем сыне, который плакал от сильной боли в сломанном бедре и пытался освободиться от устройства, фиксирующего бедро. Я беспрестанно отвечал на телефонные звонки и принимал посетителей. Каждый голос и лицо вызывали у меня слезы и заставляли заново рассказывать о происшедшем. Я должен был организовывать похороны. Одновременно заботиться о двух старших детях, находившихся в смятении и испуге после аварии, выброшенных из их уютного безопасного мира в трагическую действительность, полную боли. В течение тех первых дней, однако, я четко осознал, что тьма ждет меня впереди и что я вскоре погружусь в нее.

Это случилось в день погребения. Я решил похоронить мою мать Грейс, жену Линду и дочь Диану вместе на кладбище в городе Линден, штата Вашингтон, где выросла и вышла на пенсию моя мать и где жила моя сестра. Для меня и Линды этот город был вторым домом. За день перед похоронами по причине до сих пор не ясной для меня я захотел посмотреть на их тела еще раз. Всю ночь перед этим я не спал из-за охватившего меня ужаса. Сцены автокатастрофы продолжали проигрываться в моем сознании как фильм ужасов, из которого снова и снова повторялись наиболее кровавые сцены. Я думал, что схожу с ума.

На следующее утро я отправился в морг и уставился, не веря своим глазам, на три открытые гроба. В этот момент я почувствовал себя скользящим в черную бездну ужаса и забвения. Я плыл в пространстве совершенно одинокий среди миллионов далеких и неизвестных звезд. Люди, казалось, скрылись из поля зрения, отступили за какой-то дальний горизонт. Я с трудом слышал, что они говорили, настолько их голоса были слабы. Никогда я не испытывал такого мучения и леденящей пустоты. Это было моим первым столкновением с тьмой, но, увы, не последним.

Вскоре после этого я видел сон, вызванный, как я верю, тем первоначальным переживанием тьмы. Мне приснился закат солнца. Я отчаянно бежал на запад, стараясь догнать солнце, чтобы сохранить его тепло и свет. Но я не мог. Солнце вскоре скрылось за горизонтом. Я остался в полной темноте. В конец измученный, я прекратил бег и взглянул через плечо на восток. Я видел только тьму, которая окутывала меня. Я был напуган этой тьмой и хотел продолжать бежать за солнцем, хотя и знал, что это бессмысленно, поскольку оно уже доказало, что намного быстрее меня. Я утратил последнюю надежду и пал на землю в отчаянии. В этот момент я думал, что останусь во тьме навеки. Я ощущал в душе один ужас.

Несколько дней спустя я разговаривал об этом сне со своим шурином. Он упомянул поэму, написанную Джоном Донне, в которой сказано, что хотя восток и запад кажутся максимально удаленными друг от друга, в действительности они встречаются на земном глобусе. То, что воспринимается как противоположное – восток и запад, – со временем сходится, если мы следуем на запад или восток достаточно долго и достаточно далеко. Позже моя сестра Диана сказала мне, что самый быстрый способ для любого человека достичь тепла и света – это не бежать на запад после заката солнца, а напротив двигаться на восток, погружаясь во тьму, пока не наступит восход.

В тот момент я понял, что должен выбрать вектор своей жизни: или стремиться поскорее забыть свое горе, или встретить его лицом к лицу. Поскольку я знал, что тьма неизбежна, то решил идти ей навстречу, а не стараться убежать. Я решил позволить своему опыту утраты вести меня туда, куда он поведет, чтобы страдания трансформировали меня, вместо того чтобы стараться избежать их. Я избрал путь навстречу боли, хотя и не знал, чем это обернется для меня в действительности.

Мое погружение в горе была тяжко и одновременно необходимо. Оно произошло как спонтанно, так и осознанно. Я не всегда мог определить подходящее время и место, чтобы поплакать, и слезы лились порой неожиданно в самое неподходящие моменты. Например, посреди лекции, которую я читал студентам колледжа, или во время беседы. Меня удивляло, что на людей мои слезы не действовали. В противном случае мое горе спровоцировало бы их на оплакивание собственных утрат, и это сделало бы всеобщие рыдания неотъемлемой особенностью нашей повседневной жизни.

Все же я старался зарезервировать время и место для того, чтобы побыть в одиночестве и иметь возможность погрузиться во мрак одному. Поздний вечер, после того как дети отправлялись спать, стал самым подходящим временем для этого. Иногда я слушал музыку – в основном реквиемы, Грегорианские гимны и другие произведения для хора; иногда я делал записи в своем дневнике или читал хорошие книги. Но больше всего я сидел в своем кресле-качалке, уставившись в пространство, оживляя в памяти аварию и вспоминая погибших близких. Я ощущал в своей душе боль и горько плакал.

Я хотел молиться, но не знал, что сказать, будто моя душевная боль решила меня дара речи. Стоны стали единственными звуками, которые я мог издавать, но думаю, что Господу этого было достаточно, чтобы понять меня. Апостол Павел написал в Послании к Римлянам, что порой, переполненные страданиями, мы не знаем, как молиться. Но апостол добавил, что наша немота перед Богом для Него вовсе не оскорбительна и не свидетельствует о слабости нашей веры. Напротив, «воздыхания неизреченные» стимулируют Дух Божий ходатайствовать за нас (см.: Рим. 8:26,27), как делает заботливая мать, обнимающая своего страдающего ребенка.

Эти вечерние очень болезненные и одновременно очень важные часы, проведенные наедине с самим собой, стали священными для меня, потому что они позволяли погрузиться в память и оплакать погибших. Они также позволяли мне в течение дня отдавать всю свою энергию преподаванию и заботе о детях. Я с трудом боролся с усталостью, как и теперь. Но я все же нашел силы, и это был Божий дар, позволивший мне выполнять свои обязанности, хотя я спал очень мало.

Мое решение идти навстречу тьме имело далеко идущие последствия, как позитивные, так и негативные. Это был мой первый шаг в направлении духовного роста, но это был также первый шаг в направлении боли. Я не знал тогда, насколько интенсивным будет мое горе. Я не знал глубину страданий, на которые я добровольно себя обрекал. Месяцами я продолжал вспоминать случившееся и тревожить свои раны. Хотя я знал с самого начала, что должен вспоминать сцену гибели своих любимых, мне это давалось с невероятным трудом. Кэтрин и Дейвид тоже разговаривали об аварии и удивляли всех тем, насколько точно они помнили мельчайшие детали. Я страдал от глубокой депрессии, которая вместе с текущими огорчениями, смятением чувств и нервным истощением стала для меня нежеланным компаньоном на долгие месяцы. Мой мир был таким же хрупким, как жизни любимых, которых я потерял.

Ощущение тьмы настолько охватило меня, что я обнаружил, что не могу концентрироваться на мирских обязанностях. Я стал роботом, запрограммированным выполнять определенные функции, которые я и исполнял довольно хорошо благодаря своей многолетней привычке. В конце дня я вспоминал, что было сделано, будто не я сам, а мое тело сделало это. Существовал радикальный разрыв между тем, кто исполнял мою работу, и тем, кто наблюдал за этим из тени. У меня было полно дел на работе и дома. Я преподавал в колледже, консультировал студентов, посещал собрания, а потом возвращался домой, чтобы готовить еду, стирать и проводить время со своими детьми. Я исполнял все это, потому что был обязан это делать. Но я смотрел на жизнь как человек, имевший опыт нахождения вне тела.

Тьма сохранялась в течение долгого времени; она сохраняется и до сих пор, поскольку я продолжаю открывать новые грани своей утраты. Например, раньше я не мог оплакивать своих любимых вместе. Вместо этого, я оплакивал их по отдельности. Когда моя печаль по поводу одной утраты затихала, печаль по поводу остальных усиливалась. Даты напоминали мне либо об одном, либо о другом. Одна музыка вызывала воспоминания о Линде, другая о Диане Джейн или моей матери. В связи с этим на меня постоянно накатывались волны горя одна за другой. Я не мог этого избежать, как бы ни старался. Боль была беспрерывной, как дневная жара в Сахаре.

Но это только половина моей истории. Решение встретить тьму лицом к лицу, даже если она ведет к труднопереносимой боли, продемонстрировало мне, что опыт утраты сам по себе не должен быть определяющим моментом в нашей жизни. Вместо этого, определяющим моментом может быть наш ответ на утрату. Важнее не то, что случается с нами, а что происходит в нас. Тьма на самом деле охватила мою душу. Но на смену ей пришел свет. И тьма и свет внесли свой вклад в изменение моей личности.

Осознание перемены внутри себя пришло, когда я стал задумываться над тем, как исполнял свои светские обязанности, которые недавно воспринимал как бы со стороны. Хотя я по-прежнему не полностью вернулся к ним, но, по крайней мере, мог думать о них, хотя и оставался отстраненным. Я был поражен тем, какой замечательной является простая жизнь. Для меня стало свято просто быть живым. Размышляя над тем, как я готовлю экзаменационную работу, беседую со студентами по дороге в аудиторию или укладываю своих детей спать, я осознавал, что совершаю некое таинство жизни. Мое общение со студентами давало мне удивительную возможность слушать и ободрять их. Время перед сном с Кэтрин, Дейвидом и Джоном позволяло мне передавать им Божью любовь и милость. Я еще не полностью вернулся к жизни для таких простых действий, но уже начал обретать представление о том, насколько они глубоки.

Другими словами, переживая смерть, я одновременно жил так, как никогда не предполагал ранее: не после тьмы, как вы можете полагать, а во тьме. Я не проходил сквозь тьму, выходя на другой ее стороне, как через подземный туннель. Я жил в ней и обнаружил в боли милость воскрешения и, в конечном счете, – духовный рост. Я не забыл об утрате моих любимых, напротив, я принял их утрату в свою жизнь также, как почва получает и перерабатывает разлагающуюся материю, пока это не стало тем, кто я есть. Печаль навечно поселилась в моей душе и умудрила ее. Я постепенно познавал, что чем глубже мы погружаемся в страдание, тем глубже мы можем проникнуть в новую и отличную от прежней жизнь – которая не хуже, чем прежняя, а в чем-то даже лучше. Готовность открыто встретить утраты и погрузиться во тьму – это первый шаг, который мы должны сделать. Как все первые шаги, этот, возможно, труднее других и требует много времени.

Мы мало что можем сделать, чтобы защитить себя от утрат. Они неизбежны, как старость, сморщенная кожа, ноющие кости и слабая память. Но, однако, мы много можем сделать для того, чтобы определить, как реагировать на все это. Мы не всегда можем выбирать роли, которые должны играть в жизни, но мы можем выбрать, как будем играть роли, которые нам предоставили.

Поэтому выбор нашей реакции является ключевым моментом жизни. Мы можем бегать от тьмы или войти в нее и ощущать боль утраты. Мы можем потворствовать себе в самоутешении или сопереживать другим и воспринимать их боль как свою собственную. Мы можем убегать прочь от печали и топить ее в вине или можем учиться жить с печалью в душе. Мы можем считать, что были обмануты в жизни, и вечно зализывать свои раны или быть благодарными и счастливыми, даже если для этого не наблюдается очевидного повода. Мы можем отвечать злом на зло или можем преодолеть зло добром. Именно второй выбор добавляет нам достоинства и дает нам возможность преодолеть неблагоприятные обстоятельства и освободиться от роли жертвы. Такой выбор никогда не бывает прост. Но мы можем и обязаны сделать его, и не только в связи с переживаниями и борьбой.

Много лет назад я прочитал книгу Виктора Франкла «Поиск смысла», в которой описывается, что автор почерпнул из собственного опыта о силе выбора, особенно перед лицом страшной утраты и наступления тьмы. Я перечитал эту книгу через два года после аварии и понял, как никогда ранее, во что автор верил и в чем убеждал столь красноречиво. Находясь в фашистском концентрационном лагере во время Второй мировой войны, Франкл был свидетелем, как заключенные, сохранившие способность выбирать реакцию на внешние обстоятельства, демонстрировали достоинство, храбрость и несгибаемость. Они нашли способ возвыситься над своими страданиями. Некоторые выбрали веру в Бога, несмотря на «свидетельства» Его отсутствия или, по крайней мере, безучастия. Они решили с надеждой смотреть в будущее, хотя в их жизни было очень мало оснований вообще ожидать будущее. Они предпочли любить, несмотря на ненавистные условия, в которых они существовали.

Другими словами, они отказались зависеть от власти своих тюремщиков и подчиняться обстоятельствам. Хотя их окружающий мир был ужасен, они идентифицировали себя с другим миром – внутренним, над которым имели контроль. Они доказали, что не являются просто производной каких-либо обстоятельств. По свидетельству Франкла, те люди старались «развернуться к внутреннему триумфу» и таким образом возрастать духовно¹.

Для Франкла стало очевидным, что «то, кем становились заключенные, было результатом их решения, а не результатом влияния лагеря». В конце он утверждает: «Опыт лагерной жизни показывает, что у человека действительно есть возможность выбора. Было достаточно примеров, часто героического характера, которые доказали, что апатия может быть преодолена, раздражительность подавлена. Человек может сохранить остаток духовной свободы, независимости мышления даже в столь страшных обстоятельствах физического и психического стресса»². Франкл делает вывод, что те заключенные возвысились над обстоятельствами потому, что нашли смысл в своих страданиях. «Если в целом в жизни есть смысл, то он должен быть и в страданиях. Страдания – это неотделимая часть жизни, также как и смерть. Без страдания и смерти человеческая жизнь не может быть завершенной»³.

Франкл отметил, что сила, сохранившая заключенным жизнь, была силой выбора. Они направили энергию вовнутрь, поэтому обращали больше внимания на то, что происходит в их душах. Они поняли, что трагедия может увеличить восприимчивость души к тьме и свету, удовольствию и боли, надежде и унынию. Душа имеет способность познать и возлюбить Бога, стать добродетельной; познавать правду и жить в соответствии с моральными убеждениями. Душа эластична, как воздушный шарик. Она может возрастать благодаря страданиям. Утраты могут увеличить ее устойчивость к гневу, депрессии, отчаянию, душевным мукам, всем естественным эмоциям, сопровождающим утраты. Умудренная страданиями душа также способна испытывать великую радость, покой и любовь. То, что мы считаем противоположностями: восток и запад, тьма и свет, печаль и радость, слабость и сила, гнев и любовь, отчаяние и надежда, смерть и жизнь – не более взаимоисключающие вещи, чем зима и солнечный свет. Душа способна испытывать противоположные эмоции в одно и тоже время.

Николас Уолтерсторфф, философ, преподавший в Йельском университете много лет назад, потерял своего взрослого сына в трагическом происшествии, случившемся при восхождении в горы. Он записывал свои переживания и позднее опубликовал записи под названием «Плач по сыну». Он пришел к выводу, схожему с выводом Франкла. В одном месте своей книги он делает очень точное замечание о своем опыте переживаний:

Когда страдания особенно тяжелы, иногда появляется сияние, которое обычно редко возникает, – сияние храбрости, любви, понимания, бескорыстия, веры. В этом сиянии мы лучшее видим предназначение человеческого рода… В долине страданий вызревают отчаяние и горечь. Но там также формируются характеры. Долина страданий – это место, где умудряется душа⁴.

Поэтому неверно, что утраты являются для нас абсолютным злом. Это не так, если мы только не допускаем, чтобы они ничего не оставили внутри нас и не заставили подчиняться исключительно внешним обстоятельствам. Утрата может даже возвысить нас. Во тьме мы можем найти свет. В смерти мы можем найти жизнь. Это зависит от выбора, который мы делаем. Хотя этот выбор труден и редко делается быстро, мы, тем не менее, обязаны сделать его. Только когда мы решаем обращать внимание на свою душу, мы начинаем понимать, что это целый мир, не обусловленный исключительно внешними обстоятельствами. Мы откроем целую вселенную внутри себя. Эта сосредоточенность на душе не должна порождать эгоцентризм. В конце концов процесс самопознания опять разворачивает нас в сторону людей и делает более сострадательными, чем мы были раньше.

Заметьте, не каждый выбор, который мы делаем, приводит к положительным результатам. Это особенно верно, когда мы решаем встретить лицом к лицу боль наших утрат. Когда мы погружаемся во тьму, то ощущаем боль, печаль, отчаяние, уродство, подлость и абсурдность жизни. Мы тоскуем и надеемся, сомневаемся и верим. Мы также часто апатичны, как и полны надеждой, мы грустим, перед тем как развеселиться. Мы и плачем, и радуемся жизни. Одновременно ведем двойную жизнь во мраке и на свету.

Выбор войти во тьму – это не легкий путь. Тьма не рассеется для нас также быстро, как для напуганных детей, которые пытаются обнаружить выключатель в подвале и страх которых исчезает, как только свет заполняет помещение. Тьма может длиться гораздо дольше, возможно, всю оставшуюся жизнь. Даже если мы действительно преодолеваем нашу боль (что сомнительно, по моему мнению), то становимся более чувствительными к боли других и более осведомленными о тьме, которая окутывает мир. Выбор войти во тьму не подразумевает, что мы когда-либо выйдем с другой стороны. Я даже не уверен, что мы можем, или что нам следует, это сделать.

Но можно ли жить так? Можно ли чувствовать грусть всю оставшуюся жизнь и одновременно находить в жизни радость? Можно ли войти во тьму и одновременно жить обычной жизнью? Утраты приводят к тому, что мы живем в хрупком равновесии. Мы должны нести траур, но и должны также продолжать жить. Мы можем ощущать, что жизнь остановилась, хотя этого не происходит. Трава продолжает расти, счета на оплату продолжают добавляться, в доме беспорядок, дети нуждаются в заботе, работа должна быть сделана, к людям нужно относиться внимательно. Мне было трудно выражать свою печаль, когда я ее ощущал. Я не хотел и не мог полностью отдаваться на волю эмоций, поскольку у меня были обязанности, которые нельзя было игнорировать. Но временами я начинал плакать при людях, и делаю это до сих пор. Однако при этом я быстро восстанавливаю самообладание и продолжаю заниматься своими обязанностями по дому или бизнесу.

В конце концов, я обязан заботиться о своих детях. И я также должен работать хотя бы для своего эмоционального благополучия. Моя профессия позволила мне трудиться в мире, на который не повлияла случившаяся с нашей семьей трагедия. В колледже я нашел друзей, которые сочувствуют моему трауру и оплакивают моих близких вместе со мной. Моя печаль в такой степени стала частью моего общения с коллегами, что для нас не было необычным во время наших встреч прерваться на короткое время, чтобы поплакать и помянуть, а потом продолжать делать текущие дела. Я научился радоваться и оплакивать одновременно.

После трех лет я по-прежнему живу в таком хрупком равновесии. Но теперь появилось важное отличие. Печаль, которую я ощущал, не исчезла, но она была включена в мою жизнь как неотъемлемая боль в целом здоровой души. Первоначально моя боль была настолько непереносима для меня, что горе стало доминирующей эмоцией – иногда даже единственной эмоцией, которую я испытывал. Было такое ощущение, будто я уставился на пень огромного дерева, только что спиленное в моем дворе за домом. Этот пень все время напоминал мне о любимом дереве, которое я потерял. Я ни о чем не мог думать, как только об этом дереве. Каждый раз, глядя в окно, я мог видеть только этот пень. В конце концов, я решил что-то сделать с этим. И заново озеленил свой двор. При этом я оставил пень на месте, поскольку он был слишком большим и слишком дорогим для меня, чтобы его выкорчевывать. Вместо того чтобы выкорчевать его, я работал вокруг его. Посадил кусты, деревья, цветы и траву. Выложил плитками дорожку и поставил две скамейки. Потом смотрел, как все растет. Теперь, три года спустя, пень все еще там и напоминает мне о любимом дереве, которое я потерял. Но он окружен прекрасным садом из цветов, деревьев и сочной травы. И грусть моя осталась, но я постарался озеленить двор вокруг пня, который был вначале безобразным, а теперь стал неотъемлемой частью прекрасного мира.

Моя катастрофическая утрата продемонстрировала мне огромную созидательную силу решения проникнуть во тьму и, испытывая горе, одновременно продолжать работать и заботиться о людях, особенно о своих детях. Я хотел извлечь как можно больше из утраты, не забывая при этом о повседневных обязанностях. Я хотел включить боль утраты в свою жизнь для того, чтобы удалить некоторые ее занозы. Я хотел научиться мудрости и закалить свой характер. Я познал достаточно разрушений в своей жизни и не хотел реагировать на трагедию так, чтобы усилить зло, которое уже пришло в наш дом. Я знал, что бегство от тьмы только приведет к еще большей тьме со временем. Я также знал, что моя душа способна расти – впитывать злое и доброе, умирать и жить опять, страдать от одиночества и находить Бога. Выбрав ночь, я сделал свой первый шаг к восходу солнца.

4. Безмолвный крик боли

Человек узнает о боли других через ощущение своей собственной боли, или, как сказал бы мой отец, через обращение внутрь себя, через обращение к своей собственной душе. Он говорит, что каждому важно познать боль.

Чейм Поток

Люди, познавшие утраты, испытывают сильную боль. Временами она кажется почти невыносимой.

Я часто говорил себе (но не всегда убедительно), что боль – это дар, верный признак того, что мы еще живы. Только мертвые не ощущают боли. Некоторые люди, хотя и живы, полностью отвергли любовь, доброту и печаль, и в результате они вообще потеряли способность что-либо чувствовать.

Боль – это дар, потому что она показывает, что у нас есть способность чувствовать ее, появляется ли она в теле или в душе. Физическая боль демонстрирует способность наших органов реагировать. Нервы посылают нам сигналы, информируя об опасностях или неблагоприятных условиях окружающего мира. Боль является зеркальным отражения удовольствия. Те же нервы, которые сигнализируют нам об удовольствие, посылают сигнал и о боли. Глаза, слепнущие от яркого света, также любуются горными пиками и лугами, заросшими цветами. Нос, сигнализирующий о присутствии мертвого животного в подвале дома, также привлекает наше внимание к кухне, где выпекается хлеб. Рот, который выплевывает несвежую пищу, также наслаждается вкусом нашего любимого сорта мороженного. Уши, которые страдают от вопля шакалов, также с наслаждением слушают Бетховенскую симфонию.

Пальцы – это чудо, образованное хорошо настроенными нервами, это инструмент необычайной точности. Пальцы виртуоза-скрипача могут, например, воспроизвести разнообразные звуки на скрипке. Они могут дать нам бесконечный диапазон ощущений от мягкости замши до колючести кактуса. Они могут передать чувство любви, когда поглаживают волосы любимого или похлопывают по спине друга.

Но пальцы могут также кричать нам. Их способность вызывать удовольствие равноценна способности причинять боль. Те же самые нервы сообщают диаметрально противоположные ощущения. Заноза в ноге может болеть, но с ней не может сравниться заноза в пальце. Ожог болит в любом месте тела, но только в нескольких местах так сильно, как на пальцах. Эта боль заставляет нас что-либо предпринять, чтобы смягчить или остановить боль.

Лепра является смертельно опасным заболеванием, поскольку оно не позволяет нервам информировать человека о боли. Таким образом, заноза под ногтем больного лепрой человека не заставит нервы закричать об опасности. Человек, следовательно, не знает, что ему следует вытащить занозу и позаботиться о пальце, чтобы он выздоровел. Поэтому небольшие ранки могут стать источником больших проблем впоследствии. Ранка инфицируются, инфекция распространяется, и вскоре палец потерян – все это потому, что нервы не смогли передать боль.

То же происходит и в душе. Боль от утраты ужасна, поскольку удовольствие от жизни велико; она демонстрирует огромную ценность утраченного. Боль, испытываемая мною от утраты моей матери, жены и дочери, свидетельствует об удовольствии, которое я испытал в общении с ними. Не может быть одно без другого, поскольку и то, и другое показывает, что душа способна испытывать противоположные чувства иногда одновременно.

В моем случае первоначальная боль от утраты была периодичной, и у меня хватало силы воли бороться с ней. Я боролся с болью, например, тем, что отрицал ее. Некоторое время все казалось похожим на сон, не имеющий ничего общего с действительностью, чем-то, о чем я прочел в одной грустной истории и должен немедленно забыть. Я старался содержать наш дом таким же образом, как это было раньше, как будто ничего не случилось. В связи с сильной занятостью у меня не было времени, чтобы впустить в свою жизнь боль. Я уклонялся от боли, как от короткой интерлюдии в мою нормальную в целом, здоровую и счастливую жизнь.

Друзья, познавшие трагедии в своей жизни, рассказывали подобные истории. Супружеская пара, первый ребенок которых родился инвалидом, верили в течение нескольких месяцев, что неожиданное «чудо» разрешит проблему со здоровьем их дочери. Я знал одну женщину, которая игнорировала утрату своего супруга, все время улыбалась и старалась убедить себя, что это на самом деле не так уж плохо. Когда бы ее друзья ни спрашивали о том, как она живет без мужа, она отвечала: «Просто замечательно. Не может быть лучше». Если они спрашивали, не могут ли ей чем-то помочь, она отвечала: «Нет, нет. У меня все в порядке». Недавний развод моего друга привел к тому, что у него появились новые заботы, хотя он должен был отдавать все свое время и силы работе. Он также вначале отказывался признать свою утрату.

Отрицание мешает признать то, что очевидно. Люди отказываются видеть свои утраты в их реальном значении, иногда страшные и необратимые. Они избегают боли, вместо того чтобы встретить ее лицом к лицу. Но их нежелание принять боль имеет свою цену. В конечном счете, это уменьшает способность их душ к возрастанию. Они делают ту же ошибку что и пациенты, которые после операции отказываются встать с постели и заставить работать ослабленные мышцы. Они претворяются, что все хорошо, и говорят каждому, что они чувствуют себя замечательно. Но если не восстанавливать мускулы, то они атрофируются, и в результате человек вообще не сможет выбраться из постели. В конечном счете, отказ приведет к еще большим утратам.

В возрасте четырех лет моя мама потеряла свою мать, у которой отказали почки во время эпидемии гриппа 1919–1920 гг. В те времена существовали другие обычаи, и моя мать должна была претворяться, что утрата на самом деле не столь уж велика. Такая форма отрицания все еще существует сегодня. Фотографии умерших не вешаются на стенах, их имена никогда не упоминаются, печаль по поводу их ухода никогда не выражается, слезы об усопших никогда не проливаются, истории о них никогда не рассказываются. Боль есть, но ее отказываются признавать.

Я пытался боролся с болью разными способами. Думал о новых взаимоотношениях, которые могли бы помочь мне осуществить быстрый и удобный переход в новую жизнь, но потом испытал разочарование, когда две попытки закончились неудачей в течение первого года так же быстро, как и начались. Я думал о новой работе, будто это могло помочь мне избежать той адской жизни, которой я был вынужден жить после аварии. Я даже мечтал получить право прожить тот трагический день еще раз, изменив последовательность событий, которые привели к катастрофе. «Если бы только…, – думал я про себя, – мы подольше задержались в резервации, или остановились бы по дороге, чтобы поменяться местами, или подождали бы дольше на две секунды у знака „стоп“».

Кроме того, я старался утопить боль, потворствуя своим желаниям. В первый месяц после аварии я много время проводил, сидя в одиночестве. Тишина и одиночество успокаивали меня. Но был также один период, продлившийся около двух месяцев, когда я нарушил эту привычку и стал смотреть телевизор почти каждый вечер с 22 часов до 2 часов ночи. Я просто не мог больше переносить свое одиночество. Я не хотел ложиться в свою пустую кровать и думать о том, отчего она пустая. У меня было искушение потворствовать и другим желаниям, но близкие друзья и семья не дали бы мне этого сделать. Они заботились обо мне и не переставали поддерживать меня, чтобы я оставался честным по отношению к моим принципам.

Многие люди после утрат становятся как наркоманы. Утраты разрушают привычный им порядок вещей. Они чувствуют такое отчаяние и смятение перед фактом разрушения их мира, что неистово начинают искать для себя утешения. Они ищут сиюминутного удовлетворения, потому что не в состоянии думать об утрате и ее последствиях. Поэтому они все свободное время проводят у телевизора, работают шестьдесят часов в неделю, употребляют слишком много алкоголя, развлекаются сексом, постоянно едят или бездумно тратят деньги. Делая так, они стремятся удержать страдание на расстоянии от себя.