Kitobni o'qish: «Барин и крестьянин в России IX–XIX веков. Влияние исторических событий на земельные отношения во времена Киевской Руси, в монгольский период и последние 150 лет крепостного права»

Посвящается Лизе

Jerome Blum

Lord and Peasant in Russia

From the Ninth to the Nineteenth Century

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО Центрполиграф», 2024

Введение

Из миллионов европейцев, которые в прошлые века находились в подневольной зависимости, русских крестьян освободили едва ли не последними. Но даже и после этого их освобождение нельзя было назвать окончательным. Им не предоставили все гражданские права, они по-прежнему оставались ограничены в возможности перемещаться с одного места на другое по своему желанию, и в большей части империи они не становились собственниками земли, которую возделывали. Не исчезла и сама «крестьянская проблема». Напротив, в ином обличье она стала еще острее, чем была во времена крепостного права. Тем не менее акт об освобождении от 19 февраля 1861 г. является важнейшим поворотным пунктом в истории крупнейшего в мире государства, ибо отмена крепостного права царским указом не только покончила с институтом, который позволял одному человеку быть «крещеной собственностью» (по выражению Герцена) другого человека: она также смела основы существовавшего тогда общественного порядка и тем самым завершила эпоху русской истории, длившуюся веками.

На следующих страницах прослеживается история господ и их крестьян и взаимоотношений между ними с того времени, когда крупные частные землевладельцы впервые утвердились на Русской земле, и до отмены крепостного права тысячу лет спустя. Читатель быстро обнаружит, что история в данном изложении не ограничивается только аграрными вопросами. Много места отводится также политическим и экономическим проблемам, потому что эта история рассматривается на фоне российской политической и экономической эволюции.

Потребность в данном методе изложения давила на меня по мере того, как продвигались мои исследования. Я пришел к этому без предвзятых интерпретаций или гипотез о русской истории. Вскоре мне стало ясно, что интересующая меня проблема будет осмыслена только в контексте политической истории России, начиная от киевских времен до XIX в. Распри киевских правителей; нашествия и княжеское соперничество монгольской эпохи; государственные амбиции великих князей Московских; безудержное стремление московских царей завоевать себе абсолютную власть; уверенность императоров династии Романовых в том, что личные интересы их подданных должны быть подчинены интересам империи, – каждый из этих факторов в свое время имел решающее значение для определения роли как землевладельцев, так и крестьян, а также характера социальных и экономических отношений между ними. Поэтому я счел необходимым на протяжении всей книги обсуждать эти вопросы, иногда подробно, чтобы предоставить информацию, необходимую для понимания того, что происходило на этой земле.

Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что существовал еще один внешний фактор, который также имел большое значение в эволюции аграрных институтов. Экономические аспекты этих институтов, а также взаимодействие сельского хозяйства с другими факторами экономики потребовали изучения общего экономического развития России. По мере продолжения исследований мне стало ясно, что экономическая жизнь России (как и в других странах) переживала длительные периоды подъема и упадка и что эти вековые тенденции имели большое значение в формировании моделей аграрных отношений. Таким образом, долгосрочные колебания в торговле, производстве, рыночном спросе, ценах, денежной стоимости и предпринимательской деятельности занимают свое место рядом с историей политических событий как неотъемлемые части истории.

Охваченное здесь хозяйственное значение земледелия на протяжении столетий и внимание, уделяемое общему экономическому развитию, в совокупности делают эту книгу исследованием экономической истории России с IX по XIX в. Но этот труд также предназначен для изучения истории человеческой свободы. Он пытается объяснить, как небольшая группа людей смогла лишить свободы миллионы своих собратьев, почему этой социальной несправедливости было позволено существовать так долго и как люди стремились извлечь урок из этой несправедливости или избежать ее. Обычно книги о свободе имеют дело с политикой, философией и революциями. Они рассказывают о людях, вдохновленных идеями, которые определяли свободу с точки зрения конкретных целей, о людях действия, возглавлявших борьбу за эти цели, об их победах и поражениях. Эти работы, конечно, важны и поучительны. Но у свободы есть и экономическая история, которую часто упускают из виду, и в каком-то смысле это самая важная часть истории. Я утверждаю это не из убеждения, что способы производства всегда и везде определяют ход событий. Эта книга не есть выкладка экономической интерпретации истории. Но для понимания системы ценностей общества необходимо знать его экономическую жизнь. Следующие страницы показывают, что личная свобода в обществе тесно связана с мерами, принимаемыми обществом в его стремлении удовлетворить свои потребности за счет ресурсов, находящихся в его распоряжении. Феликс Христиан Клейн – немецкий математик и педагог – хорошо выразился, когда написал: «Качества, выраженные в экономической деятельности, составляют большую часть того, чем является жизнь. Большинство людей большую часть времени заняты зарабатыванием на жизнь. Ценности, которые существовали для них не только как устремления или идеи, о которых следует говорить, но выражались в действиях и как качества личного характера были воплощены в повседневной деятельности, которой они обеспечивали свое существование. Если запугивание и подхалимство, высокомерное принуждение и рабское послушание являлись правилом экономической жизни, то таковыми были и люди, – таким было и общество. Другие темы – религиозное устремление, художественное восприятие и творческая интеллектуальная энергия – вознаграждают бесконечные исторические исследования ради самих себя, даже когда они не имеют заметной связи с общественным устройством, но историки, интересующиеся справедливостью, свободой или какими-либо другими качествами общественной жизни, имеют основания уделять первостепенное внимание человеческим отношениям, вступающим в процесс производства и распределения».

Надеюсь, что эта книга в конечном счете будет способствовать пониманию истории свободы в европейском мире.

Особенности русского опыта, конечно, отличались от опыта других европейских стран. Но исследования, подобные этому, должны позволить сформулировать обобщения истории свободы с точки зрения устремлений, социальной закономерности, экономических и политических мотивов, выходящие за национальные границы и свободные от методических недостатков.

Как я только что указал, русская история рассматривается здесь как часть европейской, а не восточной истории. Между русскими институтами и институтами других стран Европы существовало множество различий, но, как однажды задал вопрос Марк Блок: «В какой науке присутствие вариаций или разновидностей когда-либо мешало признанию рода?» Структура русского сельского общества имеет те же самые фундаментальные черты, что и аграрные общества других европейских стран. Сравнительное исследование показывает сходство между русскими и другими странами в отношении таких понятий, как характер юридической и фискальной власти, которую господа имели над своими крестьянами, формы сельского поселения, применяемые сельскохозяйственные приемы и т. д. Наличие этих единообразий убеждает меня в том, что российские аграрные институты следует изучать в европейской системе координат и описывать их европейскими терминами, такими как «крепостной» и «сеньор» в значении синонимов зависимого крестьянина и его господина. Это, разумеется, не отрицает того, что в России ощущались неевропейские влияния, но их воздействие заключалось лишь в том, чтобы видоизменить то, что в основе своей являлось европейскими институтами.

Многие из этих институтов не нуждаются в подробном объяснении. Такие термины, как трехпольная система, общинная обработка земли, рабское владение, хутор и деревня, сеньоральная юрисдикция и т. д., либо говорят сами за себя, либо могут быть легко определены. Слово «крепостной» или его эквиваленты применялись – иногда в то же время и в том же месте – к большому ряду европейских крестьян, то есть людей, чье положение едва ли можно было отличить от положения невольников, до людей, которые были почти свободными. Наличие или отсутствие определенных обязанностей или штрафов, которыми надлежало платить сеньору, иногда являлось своего рода лакмусовой бумажкой того, являлись ли крестьяне крепостными или нет, но эти принудительные обязанности нередко требовались от людей, которые, как известно, оставались юридически свободны. Часто под крепостным понимают человека, прикрепленного к земле, но это тоже неадекватное и во многих случаях и во многих местах даже ошибочное понятие. Самая глубочайшая и полная форма крепостничества проявлялась именно тогда, когда землевладелец имел возможность (как это часто бывало) перемещать своих крестьян по своему желанию, переводя их из одного владения в другое, превращая их в безземельных полевых работников или в домашнюю прислугу и даже продавая, даря или проигрывая их без земли. Вместе с тем в истории крепостного права существовали периоды, когда прикрепленный к земле человек имел право покинуть свой участок, предварительно уведомив своего господина, после чего он становился свободным человеком.

Не более точным будет определить крепостного как личность, прикрепленную к своему господину, поскольку это верно только в определенное время и в определенном месте. Во Франции, например, крепостной некогда был прикреплен к своему сеньору теми узами, которые описывались как неразрывная, почти телесная связь, не имевшая ничего общего с землей, которой крепостной мог владеть. Так, если свободный человек брал себе землю, ранее занятую крепостным, он оставался свободным. Короче говоря, существовало четкое различие между личным статусом и владением. Затем начиная с XIII в. «порок крепостничества» стал прилипать к земле, а не к человеку, так что свободный крестьянин, взявший на себя усадьбу, признанную рабской, считался крепостным до тех пор, пока он оставался на этой земле. Теперь владение землей определяло статус. В России развитие пошло в прямо противоположном направлении, по крайней мере в отношении крепостных и помещиков (владевших поместной землей, пожалованной царем за службу). В XVI и XVII вв. эти крепостные были прикреплены к своим владениям (за исключением некоторых особых случаев), а не к личности помещика. Но это положение игнорировали помещики, которые стали переселять своих крестьян и даже продавать их без земли. В XVIII в. правительство узаконило подобную практику, вследствие чего крепостные крестьяне оказались прикрепленными к личности своих помещиков.

Имелась, однако, одна черта, общая для европейского крепостного права, когда бы и где оно ни существовало: крестьянин признавался несвободным, если он был связан с волей своего господина узами, которые унижали и лишали его социальных прав и которые были институциональными, а не договорными. На практике это означало, что сеньор обладал законными полномочиями над своими крестьянами при полном или почти полном невмешательстве государства, так что во всех отношениях крестьяне имели только те права, которые их господин был готов им позволить. Сопутствующие обстоятельства этого условия заключались в том, что крестьяне не могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, без разрешения своего господина и что господин мог требовать любых обязательств, которые он мог пожелать. На деле действовало общее, хотя и далеко не всеобщее, правило, в соответствии с которым эти повинности фиксировались и даже подробно определялись обычаями, но сеньор мог увеличивать или уменьшать их, изменять характер или приказать, чтобы повинности выполнялись в любом угодном ему порядке. Однако власть сеньора над крепостными была не настолько велика, чтобы лишить их правосубъектности. В этом и заключалась разница между крепостным и рабом. Крепостной, даже когда его статус упал настолько низко, что его можно было покупать и продавать без земли, все еще имел определенные личные права, хотя и жестко урезанные. Раб, насколько бы благополучно он ни жил – а случались периоды, когда по крайней мере некоторые рабы пользовались большими социальными и экономическими преимуществами, чем крепостные, – в глазах закона представлял собой не личность, а лишь движимое имущество своего хозяина.

Признак ослабления крепостничества проявился тогда, когда центральная власть начала вторгаться в отношения между землевладельцем и крепостным, урезая юридическую и административную власть сеньора и устанавливая нормы повинностей, которые он мог требовать от своих крестьян. И наоборот, уход государя от вмешательства в барско-крестьянские отношения обрекал свободное крестьянство на крепостничество.

В наши дни слово «крепостничество» стало частью лексикона полемистов, использующих его для описания обществ, которые они не одобряют. Употребляя его таким образом, они подрывают историческое значение этого понятия. Хотя принуждение и угнетение не исчезли из нашего мира, формы, которые они принимают, значительно отличаются от форм того института, который когда-то ограничивал свободу миллионов европейцев.

Прежде чем начать дальнейшее повествование, остается оценить физические характеристики страны, в которой это происходило. Как будет показано ниже, топография, характеристики почвы и климат обширной Русской земли имели непосредственное отношение к ходу ее исторической эволюции.

Почти вся территория европейской части России расположена к северу от 46-й параллели. Таким образом, Россия находится как в холодной, так и в умеренной климатических зонах. Здесь нет по соседству великих морей, которые могли бы смягчить крайности ее погоды, так что климат в стране континентальный – то есть подверженный резким сезонным контрастам температур. Зимы длинные и суровые, а лето короткое и на большей территории жаркое. Сезон выращивания – период, свободный от сильных морозов, – относительно короткий, даже в южных частях. В Архангельской области, далеко на севере, в среднем он составляет 120 дней, в Московской области – 130 дней, в Казани – 146 дней, Саратове в низовьях Волги – 161 день. Относительная непродолжительность теплого периода в России ограничивает выбор и разнообразие культур, которые можно выращивать, и вынуждает сосредотачиваться на интенсивной работе в короткий период.

Недостаток влажности создает еще большие трудности для сельского хозяйства. В северной части России, из-за низких температур и, как следствие, небольшого количества испарения, осадков обычно достаточно для выращиваемых там культур. В действительности же этот район с его обилием болот и озер чаще страдает от избытка, чем от недостатка влаги. Однако в южных регионах незначительные осадки, высокие летние температуры и обжигающие суховеи высушивают влагу из почвы. Вдобавок к этому количество годовых осадков весьма неравномерно, а их сезонное распределение часто неблагоприятно для сельского хозяйства. Засушливые периоды не часто случаются в мае и июне, когда молодые растения остро нуждаются во влаге, а дожди в июле и августе приходят слишком поздно, чтобы помочь многим культурам, а иногда и мешают сбору урожая. Если засушливой весне предшествует малоснежная или совсем бесснежная зима, а летом дуют суховеи, то неурожай, а в прошлом часто и голод захлестывают сельскую местность.

Топографически европейская территория России является частью Великой Европейской равнины.

Путешественники, пересекающие эту равнину, поражаются ее необъятностью и однообразием. Без видимых границ создается впечатление, что она простирается в бесконечность. Но из-за некоторых географических особенностей, придающих разнообразие ландшафту, равнина фактически делится на пять горизонтальных поясов, каждый из которых резко отличается от других по своим природным характеристикам.

Первый из этих поясов – зона тундры. Она расположена за полярным кругом между Белым морем и Северным Уралом. Холодный климат, бедная почва и недостаточное количество осадков сильно ограничивают сельское хозяйство в этом регионе. Весной нижнее течение рек остается заблокированным льдом еще долго после того, как их истоки тают, так что здесь много затопленных участков и болотистых мест. Здесь значительно облачнее, чем в любой другой части Европы, и часто бывают туманы. Снег может выпасть в любой месяц года, но его покров ничтожен из-за малого количества осадков и из-за того, что его сдувают сильные ветры. В результате здесь нет достаточного покрытия для защиты почвы в холодные зимы и большая часть подпочвы постоянно промерзает. Вдоль северных границ области нет ни деревьев, ни даже кустарников, но с продвижением на юг растительность постепенно становится обильнее, пока на самой южной окраине тундра не переходит в следующую большую полосу – лесную зону.

Второй регион, самый большой по территории из всех пяти основных поясов, тянется от полярного круга на северо-восток в Калугу, затем на восток через Рязань, Нижний Новгород, Казань и далее в Сибирь. Эта граница, примерно приближающаяся к 55-й параллели северной широты, обычно считается разделительной линией между Северной и Южной Россией. Когда-то эта зона была покрыта хвойным и смешанным лиственным лесом. Многие судоходные реки медленно текут по ней. Здесь много болот, особенно в северной части, где также много озер. Преобладающую почву региона составляют светло-серые земли, известные как подзолы. Песчаные, глинистые или каменистые по составу, они содержат мало гумуса и являются глубоко выщелоченными. На них можно производить сельскохозяйственные работы, но без удобрений и углубленного пахотного слоя они дают относительно низкие урожаи.

К югу от лесной зоны проходит сравнительно узкая полоса, сочетающая в себе качества леса и степи и поэтому называемая лесостепной зоной. Главная особенность лесостепной зоны – это сочетание луговых ландшафтов с покровом из травянистых растений и участков леса отдельных групп деревьев. Почвы, как и рельеф, представляют нечто среднее между землей леса и степи. Почвы зоны лесостепи – это главным образом различные варианты черноземов (выщелоченные, обыкновенные, карбонатные, южные), в также лугово-черноземные почвы и солонцовый комплекс. Они отличаются высоким содержанием гумуса. Хотя эти почвы не такие плодородные, как настоящий чернозем, они хорошо подходят для земледелия.

По мере продвижения на юг леса редеют, пока не начинается безлесный простор степи. Это край чернозема, который делает эту зону самым плодородным регионом Европейской России. Черноземный пояс, более чем в два раза превышающий территорию Франции или Германии, покрывает около четверти европейской территории России. Он идет от российской границы через Урал, а на юге достигает гор Крыма и Кавказа. Его самая большая ширина с севера на юг, в долине реки Дон, составляет более 966 км. Средняя глубина его почвы составляет от 76 см до 91 см, а в некоторых местах доходит до 152 см. Однако погода, отмеченная резкостью, характерной для континентального климата, мягче, чем в лесной зоне, а осадки незначительные.

На своей южной границе черноземный пояс постепенно переходит в полузасушливый регион, называемый сухой степью. Эта зона к северу от Каспийского моря и в бассейне нижней Волги образует юго-восточный угол европейской части России. Каштановые и светло-коричневые почвы, преобладающие в этих местах, обычно относят к чернозему, хотя они и не являются такими плодородными. Из-за небольшого количества осадков сельское хозяйство в этом регионе не имеет большого значения, но при искусственном орошении почвы приносит хорошую прибыль.

Часть первая
Киевская Русь

Глава 1
Начало эпохи экономического развития

В первом тысячелетии нашей эры восточнославянские племена поселись в долине реки Днепр. Они сделали правильный выбор, так как почва в этом регионе была рыхлая и легко поддающаяся обработке. Открытые участки чередовались с лесами, служившими лесозащитными полосами. Сеть судоходных рек пронизывала долину и соединяла ее с тремя великими пограничными морями – Балтийским, Черным и Каспийским. Со временем соплеменники расселились вдоль этих рек, пока к середине IX в. их группы не распространились от Ладожского озера на юг до долины Днепра и верхней Волги.

Большая часть истории этого раннего периода опирается лишь на предположения, поскольку источников очень мало. По-видимому, различные племена в конце концов образовали федерации, каждая из которых имела город в качестве центра и отряд наемных воинов для защиты. Часто этими наемниками служили викинги – или варяги, как они известны в русской истории, – которые стали спускаться по водным путям Руси из родной Скандинавии, вероятно, в VHI в. Некоторым вождям отрядов варягов удалось утвердиться в роли наследственных правителей городов, которые они были призваны защищать, а затем распространить свою власть на другие города. Между этими честолюбивыми династиями возникало множество конфликтов, но к рубежу IX в. одной из них удалось подчинить себе все русские города, а Киев, главный город княжества, стал его столицей. Так началась киевская эпоха русской истории.

Образовавшийся союз представлял собой свободную федерацию почти автономных городов-государств, каждым из которых предположительно управлял князь, назначаемый киевским князем, который обычно выбирал на эти престолы своих родственников. Границы федерации не были четко определенными, а ее внутренняя политика изобиловала непрекращающимися раздорами. Поначалу, по-видимому, никакого принципа престолонаследия в Киеве и других городах установлено не было, и соперничающие претенденты на престол служили главной причиной внутренних беспорядков и междоусобиц. При Владимире I (978—1015) и его сыне Ярославе I (1019–1054) государство приобрело максимальную стабильность, которой ему суждено было достичь. После смерти Ярослава политическая организация федерации и особенно установленный метод престолонаследия заметно усложнились, что привело к дальнейшему раздору, а естественное разрастание правящих семей привело к последовательным разделам территории с целью предоставить княжества братьям и сестрам великого князя. Эти раздоры усугублялись военной агрессией правителей друг против друга и периодическими вспышками народных волнений, когда правящих князей иногда сгоняли с престолов и на их место приглашались новых. К этим факторам внутренней нестабильности прибавлялась также постоянная угроза варварского нашествия, ибо на протяжении всей своей истории Киевскому государству угрожали волны кочевников, выкатывавшихся из евразийских степей.

Экономическая история этих первых столетий еще более туманна и неопределенна, чем их политическая история. Тем не менее имеющиеся данные ясно показывают, что киевская эпоха стала эпохой экономического развития, во многом напоминающей опыт Западной Европы тех же столетий. Как и на Западе, здесь наблюдался активный рост межрегиональной торговли. Викинги-завоеватели, установив свое господство над долиной Днепра, устремились в Византию, чтобы утолить свою страсть к наживе драгоценными товарами Востока. Хотя их отношения с греками омрачались вооруженными конфликтами, в конце концов между ними установились дружеские торговые связи. «Путь из варяг в греки» – как называли летописцы большую торговую магистраль, шедшую от Черного моря до Днепра и реке Ловать, через озеро Ильмень мимо Новгорода, затем вниз по Волхову в Ладожское озеро и оттуда в Балтику – служил главной артерией торговли Киевской Руси. Помимо торговли с византийцами русские установили сухопутные связи с Востоком, и их купцы ходили к берегам Каспия и еще дальше. Развивалась также активная торговля со странами Центральной и Западной Европы. Русское государство стало пользоваться большим уважением в остальной Европе, о чем свидетельствуют браки между киевскими княжескими домами и правящими родами Византии, Польши, Венгрии, Швеции, Норвегии, Дании, Франции, Германии и Англии.

Интенсивная внешняя торговля дала мощный толчок внутренней торговле. Купцы путешествовали по стране, чтобы покупать товары на экспорт и продавать товары, которые они импортировали. Предметы роскоши, предлагаемые ими для продажи, имели лишь ограниченный рынок, но на некоторые их товары, такие как соль, металлические изделия и дешевые украшения, существовал массовый спрос. Города, особенно Киев, Новгород и Смоленск, стали центрами этой торговли. Киев, расположенный в центре крупной речной сети, которая соединяла долины Днепра, Буга, Оки, Вислы и Дона, и с проходившими через него основными сухопутными путями, являлся самым важным из них.

Наряду с ростом торговли в условиях рыночной экономики увеличивалось использование денег. В докиевскую эпоху средством обмена служили скот и меха, использовались и иностранные монеты. Во времена Киевской Руси во всеобщее употребление вошли металлические деньги. Монеты чеканились с начала XI до первой четверти следующего века. Также были в ходу небольшие серебряные слитки, имели широкое распространение и иностранные монеты.

Городская жизнь развивалась быстрыми темпами, так же как это происходило в современной Западной Европе. Разрастались старые города и появлялись новые. Киев превратился в самый крупный европейский город. Титмар Мерзебургский (975—1019) поведал в своей хронике о его 400 церквях, восьми рынках и «бесконечном множестве» людей. Адам Бременский (1076 г.) писал, что Киев соперничал с Константинополем, а русский летописец сообщал, что большой пожар, бушевавший в городе в 1124 г., уничтожил 600 церквей. Летописцы той эпохи непреднамеренно приводят частичный показатель роста городских поселений, поскольку, хотя они и не слишком интересовались освещением таких мирских вопросов, как рост городов, они часто упоминали их названия в своих рассказах о героизме, предательстве и благочестии. В своих летописях за IX и X вв. ими упоминается 24 города, за XI в. – еще 62, а за XII в. – также еще 120 городов, то есть всего 206 городов. Напротив, только 32 из них впервые упоминаются поименно в источнике XIII в., когда (как будет видно далее) стала наблюдаться устойчивая тенденция к упадку экономической жизни.

Предположительно большинство из этих городов служили главным образом торговыми центрами, но многие из них занимались также ремесленным производством. Обычно рынки сбыта ремесленных изделий ограничивались окрестностями, но некоторые из этих изделий продавались за сотни миль и даже в чужие земли. По мере расширения рынков сбыта технические приемы ремесленных мастеров усложнялись, а специализация возрастала. Русский историк Рыбаков в своем монументальном труде по истории древнерусского ремесла смог выявить до шестидесяти особых ремесел в некоторых городах XII и начала XIII в.

Колонизация новой территории стала еще одним свидетельством того, что этот период являлся периодом экономического роста и имел дальнейшее сходство с теми процессами, что происходили на Западе. В Западной Европе поселенцев вытеснили за старые границы, и волна немецких колонистов хлынула на Восток через Эльбу. В России славянские колонисты переселились из старых районов поселения в лесной треугольник, образованный рекой Окой и верхней Волгой. Поначалу мигрантов было немного, но в XI в. их число возросло. На первом этапе заселения большинство пришельцев были новгородцами, перебравшимися в новые места в поисках пушнины и других продуктов леса, или земледельцами, ищущими лучшую почву, чем они могли найти на своей неплодородной родине. Затем поселенцы начали перебираться из Днепровской долины. В конце XII и в XIII в. поток миграции быстро возрастал, но эти более поздние переселенцы искали убежища от нашествий новых кочевников, угрожавших Приднепровью, а также от внутриполитических и экономических неурядиц. Так что их передвижение, таким образом, не является свидетельством развития, поскольку колонизация проходила уже и до этого времени; скорее оно служило доказательством обратного явления – экономического упадка старой зоны расселения.

Россия в XII и начале XIII в.

Все эти изменения, а особенно рост городов и колониальное движение вплоть до конца XII в., позволяют сделать вывод о значительном увеличении населения в киевский период. В землях Западной Европы во время длительного подъема экономической жизни в эти столетия отрывочные и неточные данные указывают на удвоение и даже утроение населения. К сожалению, демографической информации о Киевской Руси настолько мало, что даже самые приблизительные обобщения о размере или росте населения не могут считаться достаточно надежными.

Из-за скудности данных характер основного занятия массы людей в киевскую и докиевскую эпохи долгое время служил предметом споров среди историков. Одни ученые утверждали, что большая часть населения зарабатывала себе на жизнь такими лесохозяйственными занятиями, как рыбная ловля, охота и сбор меда, и что оседлое земледелие имело второстепенное значение в их экономике. Предполагалось, что торговля продуктами лесного хозяйства обеспечивала основу экономического развития вплоть до распада Киевского государства. Но перенос центра жизни страны на северо-восток изолировал людей от старых торговых связей и рынков, и только после этого оседлое земледелие стало их главным занятием. Напротив, другая группа историков утверждала, что земледелие было основным источником средств к существованию для большинства людей до и во время киевской эпохи, а также и после нее.

То, что в эти ранние века как местная, так и межрегиональная торговля была обширной и что главными товарами русского производства являлись продукты лесного хозяйства, достоверно установлено письменными, археологическими и языковедческими свидетельствами. Более скудные данные о группе торговцев указывают на то, что многие люди, как славяне, так и иноземцы, были предприимчивыми купцами, но главными иноземными торговцами в Киевской Руси, по всей вероятности, были князья и их приближенные – истинные варяги, впервые пришедшие на Русскую землю в поисках богатств, которые предстояло приобрести посредством мирной торговли или силы, в зависимости от обстоятельств; пиратство часто становилось начальной стадией торговли. Возвысившись до положения правящей клики над территорией, расположенной в бассейне Днепра, они продолжали вести торговлю, используя свое новое превосходство для обеспечения высоких прибылей. Константин Багрянородный, правивший Византией с 945 по 959 г., в наставлении, которое он составил для своего сына по управлению империей, писал о том, как русские князья (он называл их архонтами) со своими свитами каждое лето прибывали в Константинополь из Новгорода, Киева и других речных портов. Их суда – изготовленные путем выдалбливания ствола дерева – были загружены до самых фальшбортов товарами. (Пятьсот лет спустя после того, как Константин написал свое руководство, Иосафат Барбаро, венецианский посол к крымским татарам, рассказывал о русских купцах, плававших по Волге на похожих судах. Барбаро писал, что «в русских лесах растут огромные деревья, которые, будучи выдолбленными изнутри, служат для лодок-моноксил, таких больших, что они способны перевозить одновременно восемь или десять лошадей и столько же людей».) Константин пояснял, что каждую зиму князья и их свита передвигались по Русской земле, взимая дань со славян, подчиненных их власти. Наиболее часто упоминаемыми в источниках предметами их грузов служили меха, мед, воск и рабы. Они обменивали эти товары на предметы роскоши, такие как шелка, вина, фрукты и искусно изготовленное оружие.

Несмотря на неоспоримое значение торговли и активную роль в ней князей и их приближенных, имеющиеся данные и, в частности, археологические свидетельства, которые в последние десятилетия обнаруживаются во все большем количестве, явно указывают на земледелие, как на преобладающее занятие основной массы населения, начиная с докиевской эпохи. Даже в пограничных районах, где лесное хозяйство, как можно было ожидать, имело первостепенное значение, поселенцы с самых ранних времен занимались регулярной обработкой почвы. Вероятно, торговля служила главной экономической деятельностью князей и знати, но большинство простого народа обеспечивало себе жизнь, следуя за плугом. Продукты лесного хозяйства служили главной статьей экспорта по той причине, что они больше всего востребовались на внешнем рынке, а не потому, что являлись главными продуктами русской экономики. Во внутренней торговле гораздо большее значение имели земледельческие товары. Жители городов, хотя они, скорее всего, выращивали овощи в своих огородах, большую часть продуктов получали из окружающей их сельской местности. Также велась активная межрегиональная торговля земледельческой продукцией. Новгород, например, приобретал зерно из более южных частей России; есть также свидетельства, что зерно иногда отправляли в Константинополь.

Первоначально использовались две основные системы обработки почвы. В лесных районах применялся подсечно-огневой способ земледелия (подсека). Срубленные весной деревья оставляли лежать до осени, когда их ветки обрубали, а стволы увозили на санях. Следующей весной кусты и щепки вокруг поджигали, после чего производили посев прямо в золу, часто без вспашки. Такой участок использовали непрерывно от двух до восьми лет в зависимости от урожайности. Когда он истощался, его оставляли отдыхать на 10–12 лет (после прекращения хозяйственной деятельности через 40–60 лет восстанавливался лес) и засеивали другую, заранее подготовленную подсеку. Очевидно, что эта нерациональная система была возможна только там, где земля имелась в изобилии и была дешевой. Такой способ земледелия был столь же расточителен с точки зрения вложенного труда. Было подсчитано, что ежегодно приходилось тратить семьдесят рабочих дней, чтобы расчистить, подготовить и обработать один участок (2,7 акра) земли. Одно семейство не было в состоянии обработать необходимый для своего пропитания участок, так что использование подсечной системы предполагало существование некой формы общественной организации.

В лесостепной и степной зонах занимались хлебопашеством. Здесь поле возделывали непрерывно в течение нескольких лет, пока его урожайность не падала. Затем поле оставляли зарастать травой и использовали под пастбище, после чего переходили на другие поля. После неопределенного числа лет поле снова обрабатывалось и засеивалось до тех пор, пока оно снова не истощалось. Регулярной ротации полей в этой системе не существовало. Подобно подсечно-огневой технологии, этот метод был возможен только там, где имелось много дешевой земли.

По мере увеличения населения и роста соотношения человек – земля от этой нерациональной системы обработки почвы пришлось отказаться. Ко второй половине IX в. данный этап, по-видимому, был достигнут даже на севере и северо-востоке, а в долине Днепра от старой системы уже давно отказались. Предположительно преобладающей стала двух- и трехпольная система земледелия, хотя утверждалось, что эта система начала вытеснять старые методы лишь в первой половине XIV в. Собственно, бесспорные свидетельства широкого применения трехпольной системы обнаруживаются лишь начиная со второй половины XV в. На первых стадиях земледелия главными земледельческими орудиями служили топор для расчистки леса и примитивный плуг для обработки поверхности почвы. По мере развития обработки почвы стали использоваться более эффективные орудия. Археологические находки показывают, что настоящий плуг с железным лемехом, запряженный лошадьми или волами, применялся в долине Днепра по крайней мере уже в VII–VIII вв. Ближе к Северу использовалась соха. Это легкое и мобильное орудие, которое тянули тягловые животные или люди, хорошо зарекомендовало себя на неглубоких почвах Севера и продолжало использоваться там вплоть до настоящего времени. Помимо этих орудий, было обнаружено множество других основных сельскохозяйственных инструментов, таких как серпы, косы, мотыги и т. д., относящиеся к киевской и докиевской эпохам.

Усовершенствования в технике земледелия, а также рост числа городов, оживленная внутренняя и внешняя торговля, увеличение ремесленного производства, более широкое использование денег и колониальное движение свидетельствуют о том, что киевская эпоха являлась периодом экономического роста. Улучшение обработки почвы само по себе должно было стать результатом экономического роста, поскольку вполне разумно предположить, что оно произошло в ответ на растущий спрос на сельскохозяйственную продукцию. Это было не единственное нововведение в сельском хозяйстве. Новые формы землевладения и новые методы ведения хозяйства также появились в рамках развивавшейся экономики и в ответ на открывавшиеся ею возможности. Эти изменения в сельском хозяйстве станут предметом рассмотрения следующих двух глав книги.

Глава 2
Крестьянские общины и частные землевладельцы

В Киевской Руси, как и в любом обществе, которое было преимущественно аграрным, отношения между его членами должны были зависеть в первую очередь от способов владения землей. Но в скудных источниках содержится лишь небольшое количество фактических данных о владениях, да и то лишь в виде информации, второстепенной по отношению к основному содержанию текста. Так что мы можем снова разглядеть лишь смутные очертания, и о многом остается только догадываться.

Один из самых спорных вопросов, который оживил русскую историческую литературу, касается происхождения и роста крестьянской общины и ее роли в русской истории. Следует отметить, что многие из этих противоречий как при имперском режиме, так и в советское время не велись в академической изоляции. Они приобрели большое значение для современного этапа, вызвав важные политические и философские последствия и широкий интерес. Особенно это касается историографической шумихи вокруг общины. Поскольку большая часть споров касалась изменений в институте, произошедших после XV в., спорные вопросы будут более подробно обсуждаться в одной из последующих глав. Достаточно указать, что почти каждое утверждение в отношении общины вызывало по крайней мере опровержение, а часто и продолжительные дебаты. Однако со временем по многим спорным вопросам установилось «а communis opinio doctorum» – так называемое общее мнение ученых.

Принято считать, что восточные славяне отказались от племенной формы организации задолго до киевской эпохи, за исключением некоторых периферийных зон, где она сохранилась до XI в. Рода распались на свободные общины. Считается, что эти первые общины представляли собой большие семейные ячейки, возглавляемые патриархом, старейшиной, в которых несколько поколений жили и трудились вместе, вели совместное домашнее хозяйство и делились плодами коллективного труда. Считается, что они были очень похожи на «задругу», общинную форму, существовавшую в современный им период у южных славян. Эта гипотеза основана на сравнительных исследованиях славянской социальной истории, а также на изучении крестьянского быта в более поздние времена и на рудиментарных свидетельствах некоторых институтов, сохранявшихся в великорусской деревенской жизни до последних столетий.

Ранняя русская большая семейная община, по-видимому, имела близкое сходство с тем, что считается примитивной формой социальной организации в первые века германского заселения Центральной и Западной Европы. Этот институт был описан Марком Блоком следующим образом: «Terra unis familiae: слова Беды¹, по всей вероятности, дают нам ключ к институту в его первобытной форме. Но мы не должны думать о маленькой супружеской семье наших более поздних веков. Будучи плохо осведомлены об истории кровных отношений на заре нашей цивилизации, мы имеем все основания полагать, что группа, первоначальной оболочкой которой служил общинный двор, представляла собой патриархальную семью из нескольких поколений и нескольких побочных хозяйств вокруг общего очага».

Некоторые историки настаивают на том, что патриархальная община являлась доминирующей формой сельской социальной организации в киевскую эпоху. Однако представляется более вероятным, что к X–XI вв. патриархальная община превратилась или находилась в процессе превращения в территориальную общину. Члены этого нового типа организации были связаны друг с другом не кровным родством, а близостью проживания и общими социальными и экономическими интересами. Каждый общинник жил отдельно с женой и детьми в своем жилище, вел индивидуальное хозяйство, имел в собственности земледельческие орудия и животных, обладал личными правами на пользование и распоряжение обрабатываемой им земли и ее продуктов, но разделял со своими товарищами использование общих пастбищ, лесов и рек, а также выполнение общих обязательств. Поскольку прямых свидетельств об истории и внутреннем устройстве патриархальной общины не существует, о причинах ее распада можно только догадываться. В предыдущей главе было высказано предположение, что на первом этапе сельского земледелия необходимо было объединение множества рабочих рук для выполнения тяжелой работы по расчистке леса и подготовке земли к посеву. Одна семейная ячейка – супружеская семья (или малая семья) – не обладала трудовыми ресурсами, необходимыми для тяжелых работ, и предположительно должна была объединиться с родственниками в совместных усилиях.

Когда сельское общество миновало стадию подсечно-огневой обработки почвы, потребность в коллективном труде уже отпала. Можно сделать предположение, что супружеские ячейки затем вышли из большой патриархальной общины и каждая стала вести собственное хозяйство своими собственными трудовыми ресурсами.

Историку А.Я. Ефименко (первая в России женщина – почетный доктор русской истории) удалось показать, что этот переход от большой патриархальной семьи к индивидуально-семейному хозяйству произошел в более поздние века на крайнем севере Европейской России, когда крестьяне перешли к оседлому земледелию. Фактором этого распада мог послужить и естественный прирост внутри патриархальной общины. Возможно, такая форма организации прекращала действовать эффективно, когда превышался определенный размер общины. При достижении этого момента большая патриархальная семья распадалась и ее земли разделялись между составляющими ее малыми семьями. Эта предполагаемая эволюция в России аналогична тому, что произошло в других местах Европы, где земля, занимаемая патриархальной семейной общиной, разделилась на более мелкие владения, обрабатываемые малыми семьями.

Территориальная община, пришедшая на смену патриархальной, была известна как «вервь» в Поднепровье и как «мир» в Новгородской области. Эти названия, несомненно, использовались и для патриархальных общин. Но из контекста киевских сводов законов ясно, что ко времени составления этих сводов вервь и мир относились к географическим единицам с определенными границами. Например, если был убит человек князя, то «вервь, в границах которого лежало тело», должен был заплатить денежную пеню – виру или в случае обнаружения украденного имущества владелец мог потребовать вернуть его немедленно, если оно находилось в пределах его собственного «мира».

Свободные крестьяне, жившие в общинах, назывались смердами. Филологи предположили, что это слово происходит от древнего корня слова, означающего «человека», и что когда-то оно могло использоваться для определения всех людей. Однако к киевскому периоду оно применялось только к низшей группе свободных людей и стало ассоциироваться со словом «смердеть», то есть вонять. Использование слова «смерд», означавшего вонючий, красноречиво свидетельствует о презрительном отношении к крестьянам. Трудно себе представить, чтобы люди, носившие такое неприятное имя, могли считаться их современниками значимыми людьми.

Гипотеза, которую выдвигает филология, подтверждается данными, найденными в немногочисленных источниках киевских времен. Они позволяют сделать вывод о том, что новая социальная среда, созданная в эту эпоху появления княжеской свиты и бюрократии, и особенно в период роста частного землевладения среди людей высших слоев, повлекла за собой ухудшение положения свободного крестьянства. Так, самый ранний из известных сводов законов, Правда или Закон Ярослава, устанавливал виру в сорок гривен за неотомщенное убийство любого свободного человека, будь то член княжеской свиты, один из его дружинников, изгой или Словении. Этот список, по-видимому, предназначался для охвата всех свободных людей в обществе, поэтому представляется справедливым предположить, что под словенином подразумевались свободные люди, конкретно не названные. Это список включал и смердов. Правда Ярослава относится к первой половине XI в., и предположительно все свободные люди были равны перед законом в предыдущую эпоху. Однако в позднейшем Киевском своде законов это равенство было заменено на сословное деление. Правда Ярославичей (сыновей Ярослава), относящаяся к третьей четверти XI в., устанавливала штраф в 80 гривен за убийство главных сподвижников князя. В следующем своде законов, так называемой Пространной редакции, принятой предположительно в начале XII в., вира за убийство людей князя, под которыми подразумевались его главные сподвижники и дружинники, также была повышена до 80 гривен. Однако вира за убийство других свободных людей, включая и смердов, оставалась 40 гривен.

Смерды, как можно предположить, нечасто появлялись в летописях киевского периода, но некоторые из немногих упоминаний об этих людях раскрывают их скромный статус. Новгородский летописец в своей записи за 1016 г. повествует нам, что князь Ярослав, после победы над своим братом Святополком, заплатил каждому из воевавших за него мужей города Новгорода по десять гривен серебром, а смердам выдал всего лишь по гривне на человека из его войска. В 1100 г. группа враждующих князей собралась для мирных переговоров и, согласно летописным сведениям, поручила князьям-братьям Васильку и Вол одарю вернуть «холопов и смердов», которых эти двое князей захватили в плен. Киевский князь Владимир Мономах, умерший в 1125 г., в своих наставлениях писал сыновьям, что он оберегал как оставшуюся без средств вдову, так и некоего смерда от дурного обращения с ними более сильных людей.

Крестьянская община в той или иной форме сохранялась на протяжении столетий и во многом способствовала приданию русской истории особого и неповторимого характера. Но даже в то время, когда из патриархальной общины стали вырастать такие организации, как вервь и мир, появился другой способ землевладения, имевший большее значение в эволюции русской жизни. Этой новой формой стала частная собственность на большие участки земли, принадлежавшие представителям правящей элиты. Первое появление такого рода владений не может быть датировано с уверенностью ранее X в., а его прочное становление произошло лишь в XI в. Введение частной собственности на землю знаменует собой отправную точку центральной темы всей последующей – и можно сказать, трагической – истории России, порабощения крестьянства. С этого момента люди, управлявшие государством, добавили к своим полномочиям роль синьора и, тем самым, низвели крестьян, живших на земле, которую они превратили в свою частную собственность, до положения арендаторов в лучшем случае, а в худшем – до рабов.

Важнейшим и единственным источником истории становления частного землевладения (как и по всем другим разделам ранней русской истории) является летопись, которая известна под названием «Повесть временных лет». Датируемая первой половиной XII в., она основывается на более ранних летописях, сделанных в предшествующие семьдесят или восемьдесят лет. «Повесть временных лет» содержит свидетельства очевидцев или, по крайней мере, современников о периоде, начиная с последних лет правления киевского князя Ярослава (умер в 1054 г.) и на протяжении правления его сыновей и внуков. Записи о более ранних веках (летопись начинается с 852 г.), вероятно, были взяты из устных рассказов и, в меньшей степени, из византийских описаний. Многие из событий, зафиксированных в эти первые века, излагались летописцем в обычных эпических формах, которые явно позаимствованы из других, более ранних фольклорных произведений. Некоторые из повествований содержали в себе зародыши исторической правды, но большинство из них были привезены в Россию из других земель и связаны сказателями с русскими историческими персонажами и событиями. Однако в «Повести временных лет» содержатся и подлинные летописные события ранних времен, зачастую вкрапленные в легендарные сказания. Эти события изложены сухим прозаическим стилем, который резко контрастирует с поэтическим изложением литературных повествований. Летописные сообщения и терминология, используемая как в исторических, так и в художественных повествованиях, дают большую часть крайне скудных свидетельств о землевладении.

Другие источники сведений о частном землевладении подкрепляются некоторыми статьями самых ранних сводов законов – Русской Правдой. Некоторые историки полагают, что эти правовые нормы были официальными указами, но большинство исследователей согласны с тем, что дошедшая до нас версия была неофициальным правовым сборником, составленным из множества источников. И все сходятся во мнении, что они являются подлинным памятником русского законодательного права XI–XIII вв. Таким образом, сведения, которые они предоставляют о частном землевладении, были действительны в тот период, в который составлялись эти правовые нормы. Но они дают лишь скудные данные для экстраполяции знаний о более ранних условиях землевладения.

Ввиду скудости сведений трудно определить с какой-либо степенью точности, когда на Русской земле впервые появилась земельная собственность господствующего класса. Ключевский полагал, что до XI в. о частной земельной собственности не имелось никаких свидетельств, а конкретные указания на ее существование относятся лишь к XII в. К такому же заключению пришли Дьяконов и Кулишер. А.А. Экк, менее расплывчато, поместил происхождение частного землевладения в XII в., назвав первыми собственниками церковников.

Точка зрения, что частное земельное владение появилось относительно поздно, основано на воззрении, что в XII в. правящий класс, как славянский, так и скандинавский, черпал свои доходы из торговли, дани и награбленной добычи. Некоторые историки, утверждающие, что земледельческая деятельность служила главным или, по крайней мере, крайне важным источником экономической мощи высшего класса, настаивают на более раннем происхождении частного землевладения. Ключевский утверждал, что в IX–X вв. богатство уже существовало в виде земельной собственности. Хенч писал, что к IX в. представители исконно славянской аристократии были владельцами земель, на которые они имели неотъемлемое право собственности. Согласно Грекову и Юшкову, ведущим советским историкам ранней Руси, собственники земельных участков зародились в славянском обществе еще до скандинавского завоевания. Греков предполагал, что его истоки восходят к VI в. и, возможно, даже более раннему периоду.

В обычных условиях, по-видимому, политическая организация племен, на которые первоначально делились восточные славяне, была полу анархической. Отдельное племя было разбито на ряд общин или групп, каждая со своим старейшиной или старейшинами, между которыми часто возникали вооруженные конфликты, присущие межгрупповым отношениям. Местные старейшины составляли родовую аристократию, но, когда все племя или большая его часть объединялись в общем стремлении – быть может, для сопротивления вторжению или для начала захватнической войны против другого народа, – руководство объединенной группой брал на себя «властитель». Эти властители, получавшие свое высокое положение в результате выборов или по наследству, происходили из числа местных знатных людей.

Ранние источники свидетельствуют о существовании такого рода иерархии у восточных славян с начала их письменной истории. Иордан, римский историк (VI в.), в своем повествовании о войне между остготами и восточнославянским племенем антов около 375 г. н. э. рассказывает, как победившие остготы распяли «властителя» антов вместе с его сыновьями и семьюдесятью представителями знати (приматами). Менандр Протектор, византийский дипломат и историк (VI в.), писал, что после того, как анты были побеждены аварами, тюркским народом, около 560 г., антские правители (архонты) выбрали некоего Мезамера в качестве посла для переговоров с победителями. Он, должно быть, обладал выдающимися способностями, потому что Котрагеус, союзник аваров, описал его как обретшего большую власть над своим народом, чем любой другой человек до того времени. Но Мезамер повел себя не как проситель, авары убили его и стали еще более разорять земли антов.

Такой примитивный метод организации оставался до первого века киевского периода. Славянская аристократия сохраняла самостоятельную идентичность как автохтонная элита, независимая от благосклонности и щедрости правящих князей. Об этом свидетельствуют записи в «Повести временных лет», охватывающие середину и более поздние периоды X в. Например, в 945 г. киевский князь Игорь был убит в походе против древлян, славянского племени, проживавшего к западу от Киева. После чего древляне отправили двадцать своих «лучших мужей» к вдове Игоря, княгине Ольге, с просьбой выйти замуж за их боевого начальника Мала. Мстительная Ольга, по рассказу летописца, заживо похоронила этих сватов в глубокой яме. Затем она послала к древлянам известие, что приедет к ним, если они предоставят ей сопровождение из своих «знатных мужей». Древляне прислали ей «лучших людей, управлявших землей древлянской». Ольга велела сжечь их заживо, пока те мылись в бане, а затем с небольшой дружиной приехала к древлянам, дабы, по обычаю, справить тризну на могиле мужа. Опоив во время тризны древлян, Ольга велела порубить их. Летопись сообщает о пяти тысячах перебитых древлянах. В 946 г. Ольга пошла походом на древлян, завоевала их земли и разрушила главный город Искоростень, истребив часть «городских старейшин» и поработив остальных.

В 987 г. Владимир, князь Киевский, созвал совет из своих дружинников (военных начальников) и старейшин, представителей разных городов, а также бояр и посадников, дабы помочь ему принять решение, какую из основных религий надлежит принять государству. В записи за 996 г. сообщается, что «старцы, или старейшины городские, являются об руку с князем Владимиром, вместе с боярами, в делах управления, как и при всех придворных торжествах, образуя как бы земскую аристократию рядом с княжеской служилой».

Прямых свидетельств того, что представители этого славянского высшего сословия являлись землевладельцами в до-киевскую эпоху, нет. Однако Греков, используя источники киевского периода, приходит к выводу, что эти люди владели землями в более ранние века. Он обратил внимание, что источники ссылаются на крупные частные владения киевского периода без каких-либо указаний на то, что они представляли собой новшество. Из чего он сделал заключение, что собственность на землю была настолько общепринятым институтом, что летописи не считали необходимым давать особые комментарии по этому поводу. Исходя из достаточного числа свидетельств того, какую важную роль играло земледелие у оседлых восточных славян до прихода варягов, Греков делает предположение, что местные аристократы должны были получать доходы (хотя бы частично) с земли, которой они владели. Но тот факт, что в летописях ничего не говорится о том, что частная собственность на большие участки земли была чем-то новым, вряд ли может быть принят как свидетельство длительного существования подобного вида землевладения. Преобладание сельского хозяйства как образа жизни нельзя считать убедительным подтверждением предположению, что местные аристократы являлись крупными землевладельцами. Вполне возможно, что они получили свою власть и доход исключительно благодаря своей роли политического, коммерческого и военного предводительства в коммуне. Скорее всего, истина заключается в том, что на основании имеющихся сведений нельзя с уверенностью полагать, что в докиевскую эпоху частное землевладение существовало в крупных размерах.

Лишь в X в. появляются указания на единоличное владение крупными земельными комплексами, и не славянской знатью, а князьями варяжского происхождения. Когда скандинавы впервые пришли на Русскую землю, они довольствовались прибылью, получаемою от разбоя, войны и торговли. Затем знать стала смещать источник своих доходов на земельную собственность. В начальных отрывках старой Новгородской летописи, относящейся к первой половине XI в., летописец с горечью отзывается об этой перемене экономических интересов. Он пишет, что в прежние времена князья и их свита наживали свое богатство на войне с другими народами. Теперь главным средством их обогащения становится получение доходов от их владений на Новгородской земле. Летописец сетовал на лишения, которые это принесло людям.

Первым частным землевладельцем, упомянутым в летописях, была грозная вдова княгиня Ольга. После разгрома древлян в 946 г. она основала на завоеванной территории свое подворье и охотничьи угодья. Затем она отправилась на север, в Новгородскую землю, где стала собирать дань и присваивать себе новгородскую землю. «Ее охотничьи угодья, пограничные заставы, города и торговые посты до сих пор существуют по всему краю», – писал летописец. Большинство других довольно редких упоминаний в самых ранних источниках о земельной собственности князей встречается в отчетах о дарах правителей, пожалованных обычно церкви в виде земли или доходов с некоторых из их владений. Сообщается, что в 996 г. князь Владимир, входя в только что построенный собор Успения Пресвятой Богородицы в Киеве (получивший название Десятинной церкви), сказал: «Я дарую церкви Пресвятой Богородицы десятину от моей собственности и моих городов». Под имуществом Владимир подразумевал свои личные владения, в которые входили в том числе и его земли. Исландский историограф Снорри Стурлусон в своих сагах о святом Олаве Норвежском повествует, что этот самый Олав после 1028 г. отправился в изгнание к своему зятю Ярославу, тогдашнему князю Новгородскому. Ярослав тепло приветствовал Олава и предложил ему взять столько земли, сколько ему надобно для содержания людей, которых он привел с собой. Преподобный Нестор Летописец в своем Житии Феодосия Печерского, одного из основателей Киево-Печерской лавры, составленном не позднее конца XI в., сообщает, что Ярослав Ярославич (умер в 1078 г.), князь Киевский, даровал монастырю села. Сын Ярослава и наследник Ярополк (умер в 1086 г.) пожаловал этому монастырю земли, которыми он владел в трех частях своего княжества. Кроме того, он отдавал ежегодную десятину со своего имущества церкви Пресвятой Богородицы в Киеве. Более обильные источники XII в. фиксируют ряд таких княжеских даров церковным учреждениям.

Еще одно указание на существование и распространение частного землевладения среди князей дают ссылки на княжеское владение некоторыми городами и селами в «Повести временных лет». Вышгород описывается как город княгини Ольги, и летописец также упоминает «ее города» в Новгородской земле и «село ее Ольжичи». По некоторым утверждениям, князь Владимир до обращения в христианство содержал в своих городах Вышгороде, Берестове и Белгороде не менее 800 наложниц. Он основал последний названный город и заселил его людьми из других городов. Дабы защитить свое княжество от набегов печенегов, Владимир построил ряд городов по берегам рек на степной границе, заселив их жителями, привлеченными из северных и северо-восточных областей его княжества. Ярослав основал города вдоль реки Рось (правый приток Днепра), куда он поселил пленных, захваченных им во время похода на Волынь в 1031 г. Считается, что эти новые города стали укрепленными владениями, исполнявшими роль военных и государственных центров для окружающих сельских районов. Кроме того, они служили административно-хозяйственными органами управления прилегающих земельных владений князей или их наиболее важных сподвижников. Со временем в этих центрах и вокруг них, как и во многих местах Западной Европы, поселились купцы и ремесленники, и они превратились в настоящие города.

Таким образом, имеющиеся данные указывают на князей варяжской династии как на первых крупных частных землевладельцев на Руси. Они образовывали и увеличивали свои владения за счет завоеваний, пограничных заселений, внутренней экспроприации и колонизации. Княгиня Ольга воспользовалась первым способом, когда устраивала свое подворье и охотничьи угодья в земле древлян. Владимир и Ярослав основали поселения на границах своего княжества. Во время путешествия в Новгородскую землю в 947 г. Ольга, по-видимому, экспроприировала земли свободных крестьянских общин. Кроме того, вокруг имелось достаточно свободных пустующих земель, особенно на лесистой равнине, лежавшей между реками Окой и Волгой, из которых князья выкраивали себе крупные владения. Однако попытки приобрести собственность в Новгородской земле обернулись неудачей для княжеских особ. После народного восстания 1136 г. Новгородское вече постановило, что только новгородские граждане могут владеть землей на территориях, подконтрольных городу. Земли князя были переданы в вотчину Софийского собора, и собрание наложило запрет на приобретение, будь то путем покупки или дарения, недвижимого имущества князем, членами его семьи или же его приближенными.

Поскольку на своей родине норманны были знакомы с институтом частной собственности, не исключена вероятность, что они принесли его собой и в Русь. Существует предположение, что Киевская Русь была взята под скандинавское правление непосредственно из Холугаленда (самой северной провинции средневековой Норвегии) людьми, принадлежавших классу землевладельцев, и управлялась не королями, а самими землевладельцами, как части Холугаленда и другие районы Центральной и Южной Норвегии. Рассказ Снорри Стурлусона о том, как князь Ярослав предложил земли изгнанному Олаву Норвежскому, может служить тому иллюстрацией. Потерявший свои владения беженец должен был быть обеспечен такой же формой материальных богатств, которой он владел на родине. Однако самые ранние свидетельства частной собственности на большие земельные владения на Руси не могут быть датированы ранее X в., хотя скандинавы пришли как завоеватели задолго до этого. Объяснение такого отставания может заключаться в том, что создание частных владений пришлось ждать до тех пор, пока варяги окончательно не упрочили свою власть. Произошло это в последней четверти IX в. Возможно, только тогда, когда они почувствовали твердую уверенность и постоянство своей власти на завоеванной ими территории, они стали землевладельцами.

Церковное землевладение стало появляться вскоре после того, как христианство сделалось официальной религией Руси, хотя оно, вероятно, не принимало больших размеров до конца XI в. Христианство имело своих обращенных на Руси и раньше X в., но стало государственной религией только после того, как князь Владимир принял крещение (988 г. – традиционная дата его обращения). Духовники, прибывшие для становления новой государственной церкви, были византийского происхождения. Они принесли с собой методы и традиции церковного устройства и церковно-государственных отношений, существовавших в Восточной империи. Среди них была правовая автономия церкви, ее традиционная роль предоставления приюта лицам, утратившим свой социальный статус, и право церкви владеть и эксплуатировать земельную собственность.

Поскольку до обращения в христианство князя Владимира церковь на Руси не была организована, у нее не имелось возможности накопить ресурсы, с помощью которых она могла бы себя содержать. Поначалу ей приходилось полагаться на щедрость князя. Вероятно, первые несколько лет после своего крещения Владимир лично брал на себя расходы церкви, оплачивая их как бы из собственных средств. Затем, как уже упоминалось ранее, он пообещал отдавать церкви десятину со своего «имущества и со своих городов». Положение о сохранении этого источника церковных доходов было включено в так называемый Церковный устав Владимира, устанавливавший правила церковной организации и церковного права². Князь Новгородский содержал Софийский собор на доходы от своих владений, пока они не были отобраны у него и переданы собору. И вскоре после основания церковь стала получать в дар земли от князей.

Помимо приобретения земли за счет даров, владения церкви расширились за счет колонизационной деятельности монастырей. На Руси монашество появилось вместе с христианством. К XI в. известно о существовании 20 монастырей, а в следующем столетии возникло около пятидесяти новых. Большинство из них располагалось в крупных городах или вблизи них, но в XII в. некоторые из монастырей стали появляться в приграничных землях северо-востока. Многие из этих обителей начинались как скиты для монахов, искавших большего уединения, чем в своих прежних монастырях. Слухи о святости сиих отшельников привлекали других монахов в их скиты, и вскоре их усилиями там был воздвигнут новый монастырь. Общая площадь земли, принадлежавшей церкви или какому-либо отдельному церковному учреждению, неизвестна, но существующие источники дают понять, что к XII в. монахи обладали крупными владениями. На это указывают отчеты о щедрых дарах местных князей, жаловавших рабов и земли церквям, а также описание внутреннего устройства крупных земельных угодий, принадлежавших церкви.

Третий элемент в классе крупных землевладельцев составляла знать. Как и в случае с церковью, собственники высшего сословия в значительной степени были обязаны своими владениями щедротам князей. Еще одно сходство заключалось в том, что до конца XI в. встречаются лишь единичные указания на землевладения знати.

Когда варяги установили свое господство на Русской земле, возникла новая элита, отличная от местной славянской аристократии. Эта элита происходила из дружины или соратников вождей викингов – людей, которые служили ему помощниками и советниками и, прежде всего, сражались за него. Его слава, его власть и даже его жизнь зависели от их верности и храбрости. В «Слове о полку Игореве», великом эпическом произведении киевского периода, певец воспевает этих мужей, говоря, что они

 
…опытные воины:
под трубами повиты,
под шлемами взлелеяны,
с конца копья вскормлены,
пути им ведомы,
овраги им знаемы,
луки у них натянуты,
колчаны отворены;
сами скачут, как серые волки в поле,
ища себе чести, а князю славы³.
 

Дружинники служили своему князю на условиях взаимного и добровольного соглашения, которое могло быть расторгнуто в любое время по желанию их самих или же князя. Они могли свободно покинуть его и поступить в подчинение к другому князю, и князь мог уволить любого из них по собственному желанию. В обмен на услуги, оказанные ему соратниками, князь обеспечивал и защищал их. Первоначально они жили с ним вместе при его дворе и зависели от добычи, захваченной князем в войне, и взимаемой им дани. Летописец в своем сообщении за 945 г. повествует, как люди из дружины князя Игоря сказали своему господину: «Слуги Свенельда⁴ украшены оружием и прекрасными одеждами, а мы наги. Иди с нами, о князь, за данью, дабы и ты, и мы могли разжиться добычей». В более поздней записи летописец сообщает, что свита князя Владимира сетовала на то, что им приходилось есть деревянными ложками, а не серебряными. На что князь поспешил распорядиться насчет серебряных ложек, не преминув заметить, «что серебром и золотом он не может обеспечить дружину, но со дружиною он сможет добыть эти сокровища, как это делали дед его и отец, когда искали богатства со своими дружинами».

По мере разветвления правящей династии обострение внутренних междоусобиц и усиление борьбы с кочевниками привели к увеличению числа свиты. К концу XII в. не менее 100 князей содержали свои дружины. Кроме того, у некоторых из наиболее важных княжеских сподвижников имелись свои свиты. Произошло это еще в X в. Свенельд, дружине которого позавидовали воины князя Игоря, сам был видным представителем этой княжеской свиты. В саге об Олаве Трюггвасоне, впоследствии короле Норвегии, сообщается, что когда он был взят в дружину князя Владимира, то «он содержал большой отряд воинов на свои собственные средства, пожалованные ему королем». В более поздний период Киевского государства, когда стали возникать удельные княжества, у некоторых представителей знати имелась дружина, превосходившая по численности дружины мелких князей.

С самого начала своей истории дружина делилась на старшую и младшую. Старшая дружина состояла из избранного круга приближенных к великому князю дружинников, которые составляли военный и политический совет князя и занимали высшие посты в военных и административных организациях. Ее члены, как правило, имели собственные дружины, которые они могли предоставить в распоряжение великого князя. В качестве постоянного войска дружина служила ядром вооруженных сил и становилась во главе воев – военного ополчения. Младшая дружина (кметы) отличались от простых пеших воинов наличием коней и лучшим вооружением. Низший разряд ее составляли отроки, исполнявшие различного рода служебные обязанности при княжеском дворе; в случае надобности они вооружались и назывались тогда отроками дружинными (позже – детьми боярскими). Некоторые из них были сыновьями старших членов свиты, тогда как другие имели скромное происхождение и даже, подобно министериалам средневековой Германии, имели несвободный статус. Они могли подняться до членов старшей дружины, когда становились старше или когда они отличились на военном или административном поприще перед князем. Богатство и семейные связи также способствовали продвижению из младшей дружины в старшую.

Карьера в дружине великого правителя открывала путь к богатству и известности, независимо от национального или социального происхождения слуги. До конца X в. княжеская свита состояла в основном из варягов. В XI в. к ним стала присоединяться местная славянская аристократия. Слияние местной знати с княжескими сподвижниками породило новую аристократию, известную под общим названием «боярство» – термин, который до сих пор применялся только к главным членам княжеской свиты. Первые указания на создание нового высшего сословия появляются в «Повести временных лет» в конце X в., когда термины «бояре», «свита», «старейшины» и «знатные люди» стали употребляться взаимозаменяемо. С этого времени летописец уже не делает различия между местной и княжеской аристократией, называя боярами всех людей, составляющих верхушку киевской общественной, политической и экономической жизни. Слияние завершилось к XII в., за исключением Новгорода. Там местная знать сохраняла свою самостоятельную идентичность со своим набором интересов, которые часто сталкивались с амбициями князей и их сподвижников.

Одной из основных характеристик дружины являлось то, что ее члены жили со своим князем и полностью зависели от него в содержании. В XI в. от этой системы начали отказываться в пользу пожалований князьями земли своим сподвижникам. Это изменение, вероятно, связано с увеличением численности свиты, из-за чего князю слишком дорого стало содержать ее за счет собственного дохода, а также с тем фактом, что богатство князей все больше заключалось в земле, а не в более ликвидной форме военной добычи и дани. Князь, конечно, рассчитывал, что сподвижники, которым он даровал землю, останутся в его свите и будут выполнять все те обязанности, которые они исполняли, будучи частью его двора. Но киевский тяжеловооруженный всадник, в отличие от своего аналога в средневековой Западной Европе, не получал эту землю в феодальное владение на условии продолжения службы своему хозяину. Вместо этого он становился полноправным владельцем земельной собственности. Если же он решал покинуть княжескую службу, то сохранял за собой землю и не имел за нее никаких обязательств перед князем, который ее ему пожаловал. Таким образом, человек мог состоять в дружине одного князя и иметь землю во владениях одного или нескольких князей, в свите которых он прежде служил. После его смерти имущество разделялось в соответствии с указаниями, которые он давал в своем завещании; если он умирал, не оставив завещания, то имущество делилось поровну между его наследниками, а если он не имел сыновей, то имущество могли наследовать его дочери.

При таких условиях вассал, получивший землю, неизбежно должен был занять гораздо более независимое положение, чем он имел до сих пор, поскольку теперь его жизнь больше не зависела от постоянных щедрот князя. Его доход, его власть и его социальный статус все больше основывались на владении недвижимостью. Как и следовало ожидать, первыми от непосредственной зависимости от князя освободились члены старшей дружины. Младшим дружинникам было труднее покинуть двор, так что их заселение на землю происходило медленнее. До конца XI – начала XII в. упоминания в летописях о боярских земельных комплексах крайне редки. Затем о них стали чаще упоминать, особенно в связи с разорением боярских селений в междоусобных княжеских войнах. Кроме того, Пространная редакция Русской Правды носит информативный характер в отношении землевладения знати. В более ранней Правде Ярославичей упоминаются только имения и состав живущего при дворе княжеского персонала, а в исправленном и дополненном издании, датируемом предположительно началом XII в., боярин выступает наряду с князем как крупный частный землевладелец.

Нет оснований полагать, что к концу киевской эпохи частная собственность князей, бояр и церкви получила такое широкое распространение, что большая часть земли принадлежала им. Представляется гораздо более вероятным, что большая часть земли осталась в руках независимых крестьянских общин. Но совершенно ясно, что задолго до конца киевского периода частная собственность на крупные земельные владения стала обычным явлением среди высших слоев киевского общества; и что земля, которой они владели, либо была отнята у крестьянских общин, либо была вновь колонизированной; и что частная собственность некоторых из этих землевладельцев должна была представлять из себя обширные сельские хозяйства. Именно к обзору того, как управлялись эти крупные комплексы, а также рабочей силы, которая их обрабатывала, мы сейчас и обратимся.

Глава 3
Организация поместья и рабочая сила

Сведения о внутреннем устройстве земельных владений крупных земельных собственников скудны и косвенны. Но достаточно указать, что это были тщательно спланированные хозяйства, укомплектованные сложной управленческой иерархией и содержавшие в качестве трудовой силы большое количество закупов (зависимых крестьян), рядовичей (наемных работников), а также холопов. Принимая во внимание сложную организацию, можно предположить, что большая часть их продукции шла землевладельцам. Киевский магнат, по-видимому, предпочитал эксплуатировать большую часть своей собственности, занимаясь непосредственным производством, а не сдавать ее арендаторам и получать доход от земли в виде ренты в денежной и натуральной форме. Если бы он выбрал второй путь, ему не понадобился бы административно-хозяйственный аппарат и работники, которых он нанимал. Князья и бояре долгое время занимались торговлей, и, возможно, когда они стали землевладельцами, они воспользовались растущим спросом на сельскохозяйственные товары, которые стали сами производить для рынка. Конечно, вполне вероятно, что большая часть того, что они собирали, шла на содержание их собственного большого поместного хозяйства. Но они могли бы получить многие из необходимых им для этой цели товаров, сдавая свою землю в аренду в обмен на оплату натурой. Поскольку скудные свидетельства позволяют сделать вывод о том, что они непосредственно занимались производством, представляется вполне оправданным считать, что по крайней мере часть того, что они выращивали, а возможно, и даже большая часть предназначалась для продажи.

Частные владения князей, первых крупных землевладельцев, были хорошо организованы уже в XI в. Головной постройкой земельного комплекса, принадлежавшего князю, был усадебный дом, где жил огнищанин, управляющий княжеским хозяйством, и где князь останавливался во время своих случайных визитов. Вокруг большого дома располагались жилища слуг, среди которых были тиун (управляющий по хозяйству) и главный конюх или конюший и повар. О важности этих людей (которые, по всей вероятности, часто являлись холопами) можно судить по установленному в позднейших изданиях Русской Правды вире в 80 гривен за их убийство – высшая сумма, взимаемая по закону. Весь комплекс поместья разбивался на несколько полунезависимых единиц, каждая из которых называлась селом, что соответствовало вилле в империи Каролингов. У каждого села имелись свои поля, луга, огороды, амбары и прочее. Во главе села стоял чиновник, именуемый в Русской Правде старейшиной села, который был аналогом западного виликуса. Кроме того, за полевыми работами наблюдал ратайный староста, который руководил работой закупов, холопов и рядовичей, возделывавших господские земли в каждом селе.

Наиболее ранние данные, свидетельствующие о реальных размерах отдельных княжеских поместий, дает запись Ипатьевской летописи за 1146 г., сообщающая о разграблении двух поместий, принадлежавших двум сыновьям Олега, князя Черниговского. В одном из поместий имелось 700 холопов, а также обширные подвалы, где хранились 500 берковцев медовухи и 80 бочек вина. В другом было 900 зерновых стогов на гумнах, а также склады и подвалы с неуказанным содержимым. Летописец также сообщает, что 4000 лошадей, принадлежавших этим князьям, были захвачены мародерами.

Ранние источники содержат еще меньше сведений о собственности церкви и бояр. Их организация, по-видимому, была почти такой же, как и в поместьях князя, хотя, несомненно, не столь сложной, поскольку они, скорее всего, не были столь крупными. В жизнеописании Феодосия, игумена Киево-Печерской лавры, составленном вскоре после его смерти в 1074 г., содержатся упоминания о развитой манориальной системе эксплуатации на монастырских землях с упоминанием административных чиновников, закупов и холопов. В более поздних монастырских записях часто упоминаются относящиеся к нему деревни и усадьбы, а также иерархия управляющих этими усадьбами и работниками.

Выборочное упоминание о церковных владениях в источниках XII в. свидетельствует о том, что они должны были быть обширными. При учреждении Смоленской епархии в 1137 г. Ростислав Мстиславич, князь Смоленский, преподнес новому архиепископу в дар земельную собственность, включавшую в себя две деревни с арендаторами и холопами, огороды, луга, участок непаханой земли и озера. Киевский князь Ярослав Ярославович пожаловал Киево-Печерской лавре три округа своего княжества, а его дочь Анастасия после своей смерти в 1159 г. оставила монастырю пять деревень. Когда князь Андрей Боголюбский построил во Владимире церковь Богородицы во Владимире-на-Клязьме (1158–1161), летописец зафиксировал, что он отдал церкви «многие имения и лучшие села и наделы земли». Эти и другие намеки на щедрые дары церквям и монастырям оставляют впечатление, что уже в XII в. монахи владели большими земельными богатствами.

Несмотря на увеличение числа таких крупных частных поместий, вполне вероятно, что к концу киевской эпохи большая часть земли, как указывалось ранее, все еще находилась в руках независимых крестьянских общин.

Смерды, входившие в состав этих организаций, продолжали вести свое хозяйство либо индивидуально, либо коллективно, в зависимости от характера общины. Но когда общинная земля переходила в частную собственность князя, боярина или церкви, общины теряли вместе с землей свою экономическую автономию. Те, кому повезло, становились арендаторами. Других, по-видимому, вытесняли из их владений, чтобы освободить место для создания сеньоральных поместий. Они становились рядовичами или закупами у собственника. Третьим, должно быть, приходилось продавать себя в холопство, дабы обрести средства к существованию для себя и своих семей.

Смерды, ставшие арендаторами или рядовичами у землевладельцев, которые забрали их земли, оставались свободными людьми. Но поскольку их жизнь теперь зависела от собственников, то их правовой и экономический статус сделался более шатким, чем у смердов, которые продолжали жить в независимых общинах и их социальный статус стал ниже⁵. Эти выводы вытекают из анализа ряда статей в двух более поздних сводах русского права, содержащихся в Пространной редакции Правды Ярославичей. Прежний свод законов касался в основном людей, которые управляли и работали в их владениях. В статьях, рассматривавших вопрос денежного возмещения князю за нанесение ущерба его имуществу или его слугам, смерды перечислены наряду с людьми, явно относившихся к нанятым князем тиунам, огнищанам, старостами, рядовичам и холопам. Такое постановление основывалось, по-видимому, на том, что подобные правонарушения противоречили личным экономическим интересам князя, лишали его службы его работника или пользования его имуществом и, таким образом, давали ему право на возмещение убытков от виновного. Ущерб, который надлежало выплатить князю за плохое обращение со смердом, указывал на то, что крестьянин попадал под действие законодательства только по той причине, что он, как и тиуны, огнищане и прочие, работал непосредственно на князя, или потому, что он был арендатором в одном из княжеских имений.

Если эта гипотеза верна, то за правонарушения в отношении тех смердов, которые продолжали жить в своих самостоятельных общинах, князь не мог требовать возмещения ущерба, так как они не являлись ни его наемными работниками, ни его арендаторами. Нет также никаких оснований полагать, что выплата князю заменяла виру в сорок гривен, которые надлежало заплатить за убийство какого-либо смерда, будь то независимый общинник, нанятый в услужение, или арендатор князя. Видимо, эти деньги требовалось заплатить помимо этого.

Уложения о выплате контрибуции князю не только указывают на зависимое экономическое отношение арендаторов-смердов и наемных работников к князю, но и выявляют их приниженное положение. Ибо размер возмещения ущерба, взимаемого за убийство или жестокое обращение с княжескими людьми, варьировался в зависимости от их важности. За убийство княжеского тиуна, огнищанина или конюшего следовало заплатить 80 гривен; 40 гривен – полагалось за убийство одного из княжеских слуг; и 12 гривен за его сельского тиуна или за ратайного (полевого) тиуна (ст. 19–24). А вот за убийство смерда взималось всего 5 гривен (ст. 26). Именно столько пришлось бы заплатить за убийство одного из рядовых холопов. Князь ценил своих арендаторов-смердов и рядовичей не выше «смердьего холопа» или изгоя, стоявшего в самом низу киевской социальной лестницы. Если кто-нибудь без приказа князя «истязал» тиуна, огнищанина (княжеского холопа, например тиуна или конюшенного, а не простого холопа), ему должно было быть выплачено 12 гривен в качестве возмещения за «муку». Но за то же самое в отношении смерда полагалось заплатить только 3 гривны (ст. 33).

Свидетельством того, что смерды в частных поместьях обладали меньшими привилегиями, чем проживающие в самостоятельных общинах, служит статья Пространной редакции Русской Правды XII в. Она предписывала, что в случае, когда смерд умирал, не оставив наследника, его владения возвращались князю. Мне кажется, что подобное могло относиться только к крестьянам, проживавшим на частной земельной собственности князя. Князь не мог отстаивать прерогативу выморочного землевладения в отношении самостоятельных крестьянских общин. Хотя свидетельства для киевской эпохи практически отсутствуют, данные последующего периода показывают, что оставшиеся без наследника владения на таких землях, как правило, возвращались к общине и что общинник мог завещать свою собственность кому угодно, включая наследниц женского пола.

В Пространной редакции бояре выступают наравне с князьями как крупные землевладельцы. В ряде статей упоминаются их работники, инвентарь и скот, но нет прямого упоминания о том, что смерды живут или работают в их частных поместьях. Однако можно предположить, что они подразумеваются; так, в одной из статей содержится переформулировка ряда положений о возмещении ущерба, требуемого за убийство работников князя. В одной из них (ст. 14) говорится: «А за рядовича 5 гривен. Также и за боярских». Кажется очевидным, что этот последний пункт предназначался для применения к трем последующим (и, возможно, трем предыдущим) столь же кратким статьям, касающимся возмещения убытков. Статья 13 постановляла «за смердии холоп – 5, а за робу (женского полу) 6 гривен». Другие документы XI–XII вв. также показывают, что смерды действительно жили в поместьях светских и церковных владык. В некоторых случаях они упоминаются особо, как, например, в документе, изданном князем Изяславом Мстиславичем в 1148 г., в котором он заявляет, что отдает земли и смердов Пантелеймонову монастырю.

Статус смердов, проживавших на некняжеских землях, должен был быть таким же, как и у их собратьев на собственных владениях правителя. Представляется вероятным, что положения различных сводов законов Русской Правды отражали обычаи, которым следовали в отношении имущества светской и церковной знати, а также прав князя, даже когда статьи относились конкретно только к последним. Одно указание на это отмечено в предшествующем параграфе: возмещение убытков боярину за утрату службы его работников. Другие статьи Пространной версии относятся к работникам и имуществу некняжеских, а также княжеских землевладельцев. Серия статей, посвященных холопам и закупам, служит этому примером, поскольку эти категории работников были найдены в светских и церковных, а также в княжеских поместьях. Другой документ той эпохи, Церковный устав Ярослава, датируемый предположительно первой половиной XI в., содержит данные, свидетельствующие о том, что статус смердов на собственности церковных владениях был таким же, как и на княжеских. Одна из статей предписывала, чтобы владения «церковных и монастырских людей» перешли к архиепископу в случае смерти владельца, не оставившего наследника мужского пола. Это положение, очевидно, служит аналогом статьи в Пространной версии о возвращении князю владений смердов, умерших без наследников мужского пола.

Хотя статус смердов был ниже, чем у их собратьев, которые все еще жили в своих независимых общинах, нет никаких свидетельств того, что смерды, бывшие арендаторами и наемными работниками у земельных собственников, утратили личную свободу. В отсутствие каких-либо данных об обратном и ввиду тех прав, которыми люди из этих категорий пользовались в следующую эпоху русской истории, можно с уверенностью предположить, что они могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, при условии, что они не заключали никаких особых договоренностей с собственником. Но существовали еще две группы сельских работников, не имевшие такой свободы. Это были холопы, чей социальный статус приближался к рабам и закупам.

Рабство являлось древним институтом в Русской земле, и рабы, как показывают самые ранние греческие и арабские сведения о России, долгое время служили одним из основных предметов русского экспорта. Князья, крупнейшие купцы Киевской Руси, рассматривали продажу рабов как один из основных источников своего богатства. Когда умирающая княгиня Ольга уговаривала своего сына Святослава занять киевский престол, он сказал ей: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы». Сын Святослава святой Владимир до обращения в христианство, по слухам, содержал в трех городах для своей услады 800 наложниц. Учитывая такое большое количество рабынь и торговую деятельность князей, эти женщины вполне могли быть живым товаром Владимира, который он намеревался продать (хотя летописцы изображали Владимира в его бытность язычником «как само воплощение порока»). Русские продавали рабов Византии и восточным покупателям, и, по крайней мере, уже в IX в. еврейские купцы из Южной Германии ввозили русских рабов для перепродажи в земли Западной Европы.

Но рабы ценились не только как статья экспорта. Сами русские также были рабовладельцами, и рабы имели большое значение в управлении внутренней экономикой. При составлении сводов законов Русской Правды им уделялось больше внимания, чем какому-либо другому отдельному предмету. В.О. Ключевский полагал, что в те ранние времена рабы считались столь значимой формой частного богатства, что концепция частной собственности на землю выросла непосредственно из рабской собственности. «Эта земля моя, потому что мои люди ее обработали». «Таким должен был быть диалектический процесс, посредством которого право владения недвижимой собственностью дошло до наших дней», – писал Ключевский. Закон предусматривал существенное вознаграждение поймавшему сбежавшего раба и налагал большие штрафы на любого, кто сознательно помогал беглецу.

Сведения о доле рабов в рабочей силе частных владений киевской эпохи отсутствуют, но имеющиеся скудные данные указывают на то, что они составляли существенную (а для некоторых историков и преобладающую) ее часть. В сводах законов Русской Правды имеется ряд упоминаний о рабах на землях крупных землевладельцев начиная от тиунов и других важных чиновников и заканчивая земледельческими работниками. По летописному свидетельству, в 1146 г. в одном имении черниговского князя Святослава содержалось 700 рабов, и Нестор в житии монаха Феодосия Печерского сообщал о рабах, работавших на землях этого монастыря.

Главным источником рабов являлись военнопленные, взятые на войне, ибо русские, следуя многовековому обычаю, обращали в рабство как пленных воинов, так и мирных жителей. Многие, а может быть, и большинство из этих пленников выкупались после окончания войны либо их семьями, либо друзьями, либо они сами отрабатывали свой выкуп. Правители также были заинтересованы в возвращении своих людей. Самые ранние русские договоры, заключенные с греками в 912 и 945 гг., содержали положения о выкупе военнопленных. Таким образом, рабство для многих военнопленных должно было быть лишь временным.

В Пространной редакции Русской Правды описаны и другие источники невольного рабства, то есть холопства. Закон причисляет «плод от челяди» к составу имущества наследователя, то есть объявляет их холопами. «Если по смерти отца остаются дети, прижитые с рабой, то они права наследования не имеют, а получают свободу вместе с матерью» (ст. 98). Холопом мог стать и закуп. Русская Правда постановляет, что если закуп убежит от господина, то становится через то полным (обельным) холопом; если же он отлучился явно или бежал к князю или судьям, не стерпев обиды на своего господина, не обращать его в рабство, но дать ему суд» (ст. 56, 64). Если закуп украдет что-либо, господин может поступить с ним по своей воле: либо, после того как закупа поймают, заплатит (потерпевшему) за коня ими иное (имущество), украденное закупом, и превращает его в своего холопа; либо если господин не захочет расплачиваться за закупа, то пусть продаст его, и отдав сначала потерпевшему за украденного коня или вола или за товар, остаток берет себе (ст. 54, 55). В любом случае закуп становился холопом, так же как при побеге от господина.

Кроме тех, кто становился холопами невольно, были и другие, которые попали в рабство по своей воле. Русская Правда объясняла, что они могли сделать это тремя способами: продав себя в холопство, женившись на холопке или приняв должность тиуна или ключника (ст. ПО). В двух последних случаях особым соглашением – «рядом» возможно было установить и иные отношения в отмену обычных правил. Для предотвращения злоупотреблений законом были установлены гарантии. Для человека, продавшегося в холопство, устанавливалась минимальная цена в полгривны, причем сделка должна была совершаться в присутствии свидетеля. Мужчина, собиравшийся жениться на холопке, мог сам избежать обращения в холопа, если господин его будущей жены давал на то согласие. И точно так же человек, ставший тиуном, мог избежать участи холопа, если его господин позволял ему сохранить свободу.

Холоп считался движимым имуществом своего хозяина и был совершенно бесправен. Пункт статьи Русской Правды об опеке предписывал опекуну несовершеннолетнего отчитываться за все имущество, находящееся на хранении, включая «потомство как холопов, так и скота». Статья 99 в Русской Правде гласит: «Если остаются в доме малолетние дети, которые не в состоянии заботиться о себе сами, а мать их пойдет замуж, то ближайший родственник берет их вместе с имением под опеку до совершеннолетия. А товар отдавать в присутствии посторонних людей, и что тем товаром наживет, продавая или отдавая в рост, то опекун берет себе, а самый товар полностью возвращает опекаемым; прибыль он потом берет себе, что кормил и заботился о них. Приплод от челяди и скота сдает весь в наличности детям, также в случае утраты чего-либо за все им платит». Процедура, установленная для возврата украденного раба, была такой же, как и для украденного имущества (ст. 38), хотя закон объясняет, что «холоп не скотина, про него нельзя сказать „не знаю, у кого купил“, но его указаниям должно идти до последнего ответчика – когда будет найден настоящий вор, краденого холопа возвратить его хозяину». Однако холоп уподоблялся скотине, поскольку находился во власти своего хозяина, который делал с ним все, что хотел, вплоть до убийства. За убийство холопа не налагалось штрафа, если только жертва не принадлежала другому хозяину. Это считалось преступлением против собственности, и злоумышленник должен был возместить ущерб. «За холопа нет виры; но кто убил его безвинно, должен платить господину за холопа или рабу урочную цену… а князю 12 гривен сверху» (ст. 89). Господин нес юридическую ответственность за все действия своего холопа. «Ежели воры будут холопы княжеские, боярские или монастырские, которых князь не карает продажей, потому что они не свободные люди, то за холопью кражу платить двойные урочные цены в вознаграждения за убытки» (ст. 46). Холопы могли покупать и продавать, брать взаймы и владеть имуществом, но всегда от имени своего хозяина. «Если кто дозволит своему холопу торговать и холоп тот одолжает, то господин обязан платить за него долги, но не властен от него отступиться» (ст. 116, 117).

Хотя в правовом отношении все холопы находились в одинаковом положении, на самом деле между ними существовали резкие различия. Холоп, распоряжавшийся господским имуществом, или тот, которому разрешалось заниматься торговлей и приобретать собственное имущество, или служивший в свите князя или боярина, безусловно, стоял намного выше смиренного домашнего или земледельческого холопа. Разница отражалась на штрафах, которые надлежало заплатить за убийство холопа, принадлежавшего князю. «За княжого приказчика или конюшего – 80 гривен; за убийство княжеского слуги, конюха или повара брать 40 гривен; за княжеского приказчика сельского или земледельческого – 12 гривен; за дядьку так, как и за кормилицу, – 12 гривен; за смерда и за холопа – 5 гривен, за рабу – 6 гривен» (ст. 12, 13, 16, 17).

Холоп мог купить свою свободу, если его хозяин на это соглашался, но этот путь к свободе, вероятно, был доступен лишь немногим. Чаще освобождение от холопства приобреталось по завещанию его владельца. Такая практика поощрялась церковью. В отличие от западной церкви, русская церковь мирилась с порабощением христиан. Но она изначально стремилась облегчить участь холопа, пыталась поднять моральный уровень отношений между господином и холопом и поощряла освобождение.

На основании разрозненных упоминаний в источниках подсчитано, что обычная цена раба в X–XII вв. составляла около 5 гривен. Другие источники той эпохи показывают, что овца или коза продавалась за 6 ногатов или дирхем (в 1 гривне было 20 ногатов), свинья – за 10 ногатов, а кобыла – за 60 ногатов. Во времена перенасыщения рынка цена на людской товар резко падала, и можно было заключать выгодные сделки. Так произошло, например, в 1169 г., когда Новгород выиграл крупную битву против войск суздальского князя. Победители захватили такое количество пленных, что рынок рабов был наводнен и им пришлось продавать пленных всего за 2 ногата, или одну пятую обычной цены.

Закупы составляли еще одну большую группу несвободных людей в Древней Руси. Закупами становились разорившиеся общинники, получавшие от землевладельца участок земли и сельскохозяйственный инвентарь – «купу». Закупы находились в принудительном рабстве, пока они не возвращали долг господину. Фактически работа, которую они выполняли для своего кредитора, оплачивала только проценты по их займам, так что вернуть им свободу собственными усилиями представлялось почти невозможным. По-видимому, таких закупов было немало, поскольку они частично ответственны за восстание 1113 г. в Киеве. В законодательстве, изданном после этого восстания, а затем включенном в Пространную редакцию Русской Правды, им уделялось значительное внимание.

Не все закупы были обязательно земледельческими работниками; купцы и ремесленники, которые не могли выполнить свои обязательства, могли быть отданы в залог своим кредиторам. Однако из содержания соответствующих статей Русской Правды явно следует, что многие, а может быть, и большинство из них были крестьянами.

Условия залогового договора были настолько суровыми, что только люди в крайней нужде могли согласиться брать ссуды на таких условиях. Должник вынужден был выполнять любую работу, которую ему приказал кредитор. Если он пытался уклониться от своих обязательств бегством, то становился постоянным холопом своего господина, если был пойман (ст. 46). Если он украл, его господин должен был возместить ущерб пострадавшей стороне, но после этого крестьянин становился его холопом, или, если господин хотел, он мог продать его в рабство, используя вырученные средства, чтобы возместить жертве ущерб, а остаток забрать себе (ст. 64). Закуп не мог быть свидетелем в судебном процессе, кроме мелких споров, да и то в случаях крайней необходимости его показаний (ст. 66). «На свидетельство холопа ссылаться нельзя; но если не случится свободного человека, то по нужде можно сослаться на боярского тиуна, но ни на кого более. А в малом иске и по нужде можно сослаться на закупа». С другой стороны, закон давал ему определенную степень защиты от господского произвола. Закуп мог обратиться к княжескому суду, чтобы пожаловаться на несправедливость, причиненную ему его господином, и суду поручалось оказать ему помощь (ст. 56). Господин подвергался штрафу, если он хотел продать своего закупа в рабство или бил его беспричинно. «Если же он совсем продаст его, как своего полного холопа, то наймит свободен от всех долгов, а господин платит за обиду 12 гривен продажи» (ст. 61). «Если господин бьет закупа за дело, он за то не отвечает; если же он бьет его пьяный, сам не зная за что, без вины, то должен платить за обиду закупа, как платят за оскорбление свободного» (ст. 62). Господин также подвергался штрафу, «если он отдаст своего наймита в заработок другому хозяину за взятую у последнего вперед плату, эту плату он также должен отдать назад, а за обиду заплатить 3 гривны продажи» (ст. 60), или же «если господин обидит закупа, отнимет у него данную ему ссуду или его собственное имущество, то по суду все это он обязан возвратить закупу, а за обиду заплатить 50 кун» (ст. 59).

Помимо закупов, в Русской Правде упоминается еще две категории работников, которые также были обязаны выполнять повинности у господ. Одна такая социальная группа людей, которых можно назвать полусвободными, называлась вдачи. В тяжелые для себя времена они получали ссуду хлебом или деньгами (дачу) от богатого землевладельца с условием отработки долга в течение определенного срока и попадали в кабальную зависимость к ссудодателю. Долг, взятый хлебом или деньгами, не превращал их в холопов, и, как только долг выплачивался, человек снова становился свободным. Другая группа, близкая к закупам, называлась рядовичи и служила землевладельцу по договору (ряду). Как правило, рядовичи попадали в зависимость от господина на период отработки займа, взятого деньгами, зерном или орудиями труда. Вероятнее всего, рядовичи использовались на обычных земледельческих работах, так как по Русской Правде за убийство рядовича назначалась такая же вира, как и за убийство смерда или простого холопа, – 5 гривен.

Кроме этих людей, добровольно обязавшихся работать на господина, существовала еще одна группа свободных людей, попавших в зависимое положение. Они были известны как изгои – изгнанные или ушедшие из своей среды в силу каких-то обстоятельств. Церковный устав XII в. перечисляет среди людей, находившихся под покровительством церкви, следующие категории изгоев: «Три изгоя: попов сын, не знающий грамоты; холоп, из холопства выкупившийся; одолжавший купец; к этому добавим четвертое изгойство: если князь осиротеет». Это была странная смесь, от скромного вольноотпущенника до представителя княжеской фамилии. Но у каждой из них имелась одна общая черта – всем им грозила опасность потери своей социальной функции. Духовенство, малочисленное в первые годы христианства на Руси, являлось наследственной кастой (восточная церковь разрешала своим священникам жениться). Сыновей, по-видимому, обучали следовать по стопам отцов на духовном поприще; юноша, не обучившийся грамоте, не мог следовать своему предназначению и стать служителем церкви. Так же как и освобожденный холоп, у которого не имелось средств и который продавал себя обратно в холопство или находил кого-то, кто был готов дать ему взаймы, он не мог найти себе места в обществе. Или как обанкротившийся купец, которому посчастливилось избежать продажи в рабство ради возмещения долга своим кредиторам и который не имел капитала, необходимого для продолжения своей торговли. Князем-изгоем именовался «осиротевший», лишенный удела князь, которому отец или старшие родственники не успели (из-за преждевременной смерти) передать удел. В сложной и до сих пор неясной системе престолонаследия, сложившейся после смерти Ярослава в 1054 г., киевский князь, видимо, наследовал отцовское положение по отношению к своим братьям, занимавшим престолы в меньших городах. Когда князь умирал, его старший брат наследовал киевский престол, а все остальные князья поднимались на одну ступень выше (лествичное право). Если один из братьев киевского князя умирал раньше его, то сын умершего уже не числился в линии престолонаследия при условии, что у киевского князя или его оставшихся в живых братьев имелись сыновья. Воспитанные быть правителями и теперь лишенные возможности ими стать, они не имели социальной функции и попадали в ранг изгоев. Часто князья-изгои, используя помощь кочевников, воевали с правящими князьями за тот или иной удел.

Часть вторая
Монгольский период

Глава 4
Монгольское иго: период упадка

В XII в. оживленная экономическая эпоха начала давать сбои. Основной причиной тому, по-видимому, являлась неспособность Русского государства из долины Днепра защитить себя от степных кочевников. В истории Киева их нашествия практически не прекращались. Вплоть до второй четверти XII в. киевлянам удавалось сдерживать последовательные волны набегов пацинаков (печенегов), турок и куманов, накатывавших на их земли. Затем разразившаяся в 1125 г. после смерти Владимира Святого разрушительная междоусобная война, повлекшая за собой внутренние беспорядки и анархию, практически не оставила им возможности эффективно обороняться от захватчиков, и опустошительные набеги стали происходить с небывалой частотой. Постоянная угроза и реальность вторжений в сочетании с внутренними раздорами внесли новую и пугающую нестабильность в жизнь и торговлю Днепровской долины. Все больше и больше людей бежало на северо-восток в надежде обрести безопасность в лесистой местности между Окой и Волгой. К концу XII в. значение Киева настолько уменьшилось, что теперь самым могущественным правителем на Руси признавался главный князь северо-восточных земель.

Иностранная торговля, столь важная для киевской экономической жизни, также пострадала от завоеваний кочевников. Они установили свой контроль над территорией между Доном и Дунаем и все сильнее затрудняли русским купцам торговлю с Византией и Востоком. Но окончательный крах этой ветви киевской торговли повлекли за собой успехи первых крестовых походов. Рост прямой торговли между Западной Европой и Востоком, последовавший за победами крестоносцев, отменил необходимость пользоваться окольным путем Киев— Новгород. Тем не менее эти препятствия вполне могли быть преодолены, и экономическая жизнь Киевской Руси могла, по крайней мере, сохраниться. Некоторые потери в торговле с Востоком компенсировались увеличением балтийской торговли Новгорода и Пскова, а также усилиями смоленских купцов, стремившихся развить сухопутные торговые связи с Центральной Европой. Б.А. Рыбаков в своем труде по истории древнерусского ремесленного производства установил, что в XII и начале XIII в. в Киеве и других местах действительно шло развитие важных экономических отраслей.

Однако в XIII в. Русь получила сильнейший из серии ударов, от которых ей не суждено было оправиться более 200 лет. Этим потрясением стало татаро-монгольское нашествие. Приближение опасности, предвещаемое набегами их всадников, уже давно бросало зловещую тень на Русскую землю. Наконец, в конце 1237 г. под предводительством Батыя, внука великого Чингисхана, монголы ворвались на Русь. Пройдя через Око-Волжский регион, они остановились у Новгорода и повернули на юг, в Польшу и Центральную Европу. Оставляя за собой повсюду следы смерти и разорения, они стремились сжечь дотла каждый захваченный ими город и поработить как можно больше покоренных жителей, а остальных предать мечу. «Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о чадах, ни чад об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые» – так древнерусский летописец рисует трагическую картину разорения Рязани, которая первой подверглась уничтожению. Спустя шесть лет после взятия Киева Плано Карпини, папский посланник к монголам, проезжая через киевскую территорию, видел «бесчисленные черепа и кости мертвецов, валявшиеся на земле», и обнаружил, что в самом Киеве осталось едва ли две сотни домов. Город за городом встретили подобную участь. Только за февраль 1238 г. захватчики разрушили 14 городов, в том числе и несколько самых важных городов государства.

Нет никаких данных, свидетельствующих о размере общих потерь русских людей и имущества от этого первого монгольского вторжения, но они должны были быть чудовищными. Помимо многих тысяч убитых людей и уничтоженного имущества, монголы, согласно Плано Карпини, забирали с собой не менее десяти процентов всего населения и все оставшееся имущество. Однако даже после того, как монголы ускакали на запад из Руси, потери русских не закончились. Вскоре они повернули назад и расселились по евразийской степи, где возникло монгольское государство под названием Золотая Орда. Отсюда на протяжении двух с половиной веков они сохраняли свое господство над русскими землями. То была эпоха монгольского ига.

Киевская федерация, уже сильно ослабленная предшествовавшим набегами кочевников, внутренними междоусобицами князей, сокращением торговли и неуклонным падением престижа самого Киева, не смогла пережить этого последнего и величайшего из бедствий. Многие люди, которые все еще жили в некогда многолюдных днепровских княжествах, бежали на запад, в Галицию. Другие мигрировали на северо-запад, в княжества, лежавшие между Окой и верхней Волгой. Этому региону суждено было стать центром нового Русского государства. Бассейн Днепра, центр эпохи Киевской Руси, в конечном итоге оказался поглощенным правителями Литвы, а затем стал частью Польши. Так возникло тройственное деление русского народа на великороссов, живших на северо-востоке, чья история теперь стала историей России; белорусов, обосновавшихся по верховьям Днепра; и малороссов, или украинцев, чья земля находилась в средней долине Днепра.

Монголы, управлявшие русскими княжествами из своей ставки в степи, собирали ежегодную и обильную дань. Но хуже всего было то, что они совершили еще множество набегов на северо-восточные районы, в которых часто повторялись ужасы их первого нашествия. За время монгольского господства было 45 войн, не считая бесчисленных набегов. Монголы не являлись единственными иноземными врагами, против которых русским приходилось сражаться в эти столетия. Они были вынуждены вести не менее чем 41 войну с литовцами, 30 – с немецкими орденами крестоносцев и еще 44 – со шведами, булгарами и прочими врагами.

Вторжение стало лишь одной из бед, которые навалились на русские княжества. Пандемии не были неким новым явлением, как и в остальной Европе. Первая зарегистрированная вспышка чумы произошла в XI в. За время эпидемии в Смоленске в 1230 г. умерло 32 000 человек, а в Киеве за две недели в 1290 г. – 7000 человек. Но эпидемия чумы в середине XIV в. в России, как и в остальной Европе, была самой смертоносной из всех предыдущих. Черная смерть свирепствовала в деревне и городе – говорят, что в двух городах от нее умерли все жители, – и возвращалась опять и опять. В летописях за 1348–1448 гг. сообщается о двадцати вспышках чумы, из которых по крайней мере пять охватили всю или большую часть страны. После одной из таких эпидемий в Смоленске в 1387 г. в живых осталось всего пять человек, если верить летописцу, а иноземный автор утверждал, что в 1390 г. в Новгороде от чумы умерло 80 000 человек.

Еще одним бедствием на Руси в этот период времени стала практически непрекращающаяся борьба между княжествами, на которые делилось государство. Девяносто из этих междоусобных войн произошло между 1228 г. и восшествием Ивана III на московский престол в 1462 г. Неизбежно, они вызвали множество смертей и ужасных разрушений. И наконец, нередко наступали голодные годы, вызываемые непогодой, тучами саранчи, лесными пожарами, охватившими распаханные поля, а также разрушительными войнами и нашествиями. Чаще всего неурожай был локальным явлением, но иногда он охватывал целые регионы, а бывало, и всю Русь.

Последствия всех этих бедствий неминуемо подтолкнули Россию к длительному периоду экономического и политического упадка. Из-за скудости данных можно проследить лишь контуры спада экономической жизни. Но имеющиеся свидетельства, как прямые, так и косвенные, ясно указывают на то, что депрессия была продолжительной и глубокой и что она повлекла за собой значительное сокращение населения и множество пустующих крестьянских хозяйств. Примечательно, что как процветание Киева имело свою европейскую параллель, так и эта эпоха упадка с XII по XV в. Спад в России начался на столетие раньше, чем в остальной Европе, которая избежала нашествия монголов, если не считать их краткого похода в Центральную Европу. Но как только началось длительное ухудшение экономического положения в других странах, оно отметилось такими же чертами, как сокращение населения и увеличение пустующих земель, что и на Руси.

В современных российских материалах находятся лишь единичные прямые высказывания об этих событиях. Наиболее обильные свидетельства дают частые упоминания в источниках о пустошах, под которыми подразумевались заброшенные земли. В документах XIV и XV вв. многие земли и многие деревни неоднократно описываются как пустоши. Не менее существенным, хотя и косвенным, свидетельством малочисленности населения служат многочисленные грамоты, издаваемые князьями, которые предоставляли землевладельцам право предлагать крестьянам свободу от различных государственных повинностей, с тем чтобы они могли привлечь их к поселению на своих землях. Князья заботились о том, чтобы новые поселенцы не происходили из великокняжеских владений или других поместий в их владениях, а были привезены из других княжеств; арендодатели с готовностью выдавали ссуды и дотации потенциальным арендаторам; они прилагали большие усилия для ограничения свободы перехода крестьян. Малочисленность поселений произвела большое впечатление на венецианца Хосафа Барбато, одного из очень немногих европейцев, посетивших Россию в монгольскую эпоху. Описывая путешествие из Москвы в Польшу примерно в середине XV в., он писал, что «путешествовал по лесам и небольшим холмам, которые, по сути, представляли собой пустыню. Путешествуя с места на место, там, где раньше останавливались люди, вы обнаружите места, где разводили огонь… а иногда немного в стороне вы найдете несколько небольших деревень: но это редко», – писал он.

Депопуляция не ограничивалась сельской местностью. Города, занимавшие центральное место в экономической жизни Киевской Руси, лишь за немногими исключениями, потеряли свое значение. Их число сократилось почти вдвое по сравнению с тем, что было до прихода монголов. Появилось лишь несколько новых городских поселений, которые не имели большого значения. Перечень упоминаний о городах в современных документах показывает, что всего в источниках XIV в. упоминается 79 городов, из них только четыре новых, а в XV в. – 78, в том числе девять новых.

За немногими исключениями, города монгольской эпохи представляли собой не более чем административные и военные центры. Их экономические функции не выходили далеко за рамки удовлетворения некоторых потребностей князей и их дворов, а также княжеских административных лиц. Поскольку эти люди получали большую часть того, что они потребляли, из продукции своих собственных земель или, в случае должностных лиц, в виде платежей натурой от управляемых ими крестьян, рынок, который они обеспечивали, должен был быть очень ограниченным.

Новгород (который никогда не подвергался набегу татар), а также Москва были двумя выдающимися исключениями из этой картины общего упадка городов. Во многом благодаря расположенной в нем фактории Ганзейского союза Новгород стал одним из главных торговых центров Восточной Балтики. В период своего расцвета, в XIII–XV вв., его население насчитывало от пятидесяти до ста тысяч человек. Москва, в начале монгольского владычества ничем не примечательное место, неуклонно росла. В 1337 г. пожар сровнял город с землей – как и другие русские города, он был построен почти целиком из дерева, и, если верить летописи, пожаром было уничтожено 18 церквей. В 1343 г. случился очередной великий пожар – четвертый за 15 лет, и на этот раз летописи сообщают о сожжении 28 церквей. Существует предположение, что в 1382 г., когда монголы под предводительством Тохтамыша разграбили город, не менее 35 000 москвичей были убиты и еще 25 000 угнаны в плен. Но город был уже настолько велик, что смог быстро оправиться от огромной потери. Немногим более десяти лет спустя Москва занимала большую территорию, чем до прихода Тохтамыша. В 1446 г. монголы потребовали от москвичей 2000 рублей дани, из расчета 2 рубля на 100 жителей, что указывает на то, что они оценивали население города в 100 000 человек.

Если эти оценки верны, Москва и Новгород были одними из величайших городов всей Европы. В позднем Средневековье очень немногие городские центры где-либо еще насчитывали более 20 000 жителей. Единственными, кто соперничал с русскими митрополиями по размеру, были Милан и Венеция, в каждом из которых проживало более 100 000 человек (середина XIV в.), Париж с населением в 80 000 человек (1378 г.), а также Флоренция и Гент с примерно 55 000-ным населением каждый (середина XIV в.).

Помимо физических разрушений от рук монголов, города не смогли восстановить свое былое значение в экономике, ибо монголы лишили их ремесленных мастеров. Этих работников забирали на ханскую службу и увозили жить в монгольский мир. Захватчики следовали этой практике не только потому, что они нуждались в товарах, которые умели изготовлять эти ремесленники. Они также преследовали и военную цель. Они рассчитывали, что, лишив русских их мастеров, умевших изготавливать оружие и доспехи и строить крепости, они ослабят военный потенциал России. Результатом такой политики стало почти полное исчезновение городского ремесленного производства в первом веке монгольского владычества. Это отняло у города большую часть его экономических функций. Теперь, не имея возможности приобретать городские товары, крестьяне вынуждены были полагаться на собственные навыки и деревенское ремесленное производство, а землевладельцы набирали и обучали штат ремесленников для работы в барских мастерских для удовлетворения своих потребностей. Некоторые из этих мастеровых в княжеских и монастырских владениях были бывшими городскими ремесленниками, которым удалось бежать от своих похитителей или которые были выкуплены у них их нанимателями.

Другой важной причиной ухудшения городской жизни в течение этих столетий явилось снижение значения торговли. Большая степень самообеспечения, развившаяся в сельском хозяйстве, свидетельствует о низком уровне торговли. Внутренняя торговля почти полностью носила местный характер. Транспортировка товаров, всегда трудная и часто опасная до появления современного транспорта, теперь стала еще более опасной из-за татарских и русских разбойников, которые охотились на странствующих купцов. Однако существовал некоторый региональный обмен, и договоры между князьями, а также между Новгородской республикой и различными княжествами начиная с XIV в. содержали некоторые коммерческие оговорки в виде тарифных уступок и обещаний неограниченных торговых прав купцам друг другу. Новгород играл особо важную роль в межрегиональной торговле не только из-за своего превосходства в качестве торгового центра, но и потому, что город зависел от хлеба в Окско-Волжском районе.

Монголы были заинтересованы и активно принимали участие во внешней торговле, и купцы, будь то монголы или иностранцы, пользовались среди них особым уважением и высоким статусом. Но они предпочитали монополизировать торговлю, когда могли, так что прямой обмен между Русью и Востоком практически исчез в первом веке после монгольского завоевания. Со временем русские купцы стали проникать на монгольскую территорию, но иноземные купцы, кроме монголов, редко заходили в Окское Поволжье. Единственным местом, где торговля с Западной Европой сохраняла свое значение, оставался Новгород. Основными статьями экспорта этого города служили меха, шкуры, кожа, воск, пенька, лен и рыбий жир. Некоторые из этих изделий производились в княжествах Окско-Волжского региона, но большинство из них поступало из великой новгородской колониальной империи, которая простиралась по всей России от Балтики до Урала. В обмен на это сырье и полуфабрикаты ганзейские немцы, доминировавшие во внешней торговле Новгорода, привозили промышленные товары, в первую очередь ткани.

Русь по-прежнему продолжала оставаться источником рабов для иностранных государств. На самом деле количество русских рабов, перевозимых итальянскими купцами по Черному морю в Западное Средиземноморье, неуклонно возрастало с XIII в. до середины XV в. (когда падение Константинополя оборвало итальянскую торговлю на Черном море). Вероятно, это были люди, захваченные монгольскими налетчиками и проданные итальянцам, хотя, возможно, некоторые из них могли быть вывезены из России местными купцами. Всеобщее понижение роли профессиональной торговли отражалось в неспособности купеческого сословия развиваться во внутренних городах. Даже в таком большом центре торговли, как Новгород, русские, наиболее активно торговавшие и занимавшие высшие посты в городском управлении, были по большей части землевладельцами, а не купцами. Данные о владениях около 60 из этих олигархов в 1478 г., когда Новгород был аннексирован великим князем Московским Иваном III, показывают, что они или члены их семей владели крупными участками земли в новгородской глубинке. Большинство из них владели более чем одним участком, многие более чем десятью, а двое из них, будучи городскими старейшинами, владели 25 участками. Предположительно большая часть доходов поступала от продажи товаров, произведенных на их собственных землях, особенно таких продуктов, как меха, рыба, соль, железо и деготь, а не от их деятельности в качестве торговых посредников.

Сокращение внешней торговли также послужило важным фактором изоляции России от остальной Европы. Широкие торговые связи Киевского государства сделали Русь хорошо известной на Западе. Теперь единственный прямой контакт с этими землями осуществлялся через Новгород. Страх, наполнявший христианские сердца перед мыслью о монголах, удерживал их от проникновения вглубь страны, не считая горстки смельчаков. Россия стала таинственной страной для остальной Европы.

Несмотря на такие резкие различия, а также другие, обсуждаемые на последующих страницах, между обстоятельствами, преобладавшими эти два периода, все еще шла непрерывная линия развития от киевских веков до эпохи татаро-монгольского ига. Многие правовые и социальные институты и большая часть культуры, которые развились в долине Днепра, сохранились и на северо-востоке. Переселенцы, обосновавшиеся в треугольнике Ока – Волга, принесли с собой даже старые топонимы, как и первопроходцы, колонизировавшие Америку, так что часто можно проследить происхождение групп колонизаторов по названиям, которые они дали поселениям и рекам в своем новом доме.

Одним из самых прискорбных наследий Киева была непрекращающаяся междоусобица между князьями. Обычай разделения княжеств для выделения владений сыновьям каждого поколения правящих домов был еще одним печальным наследием. Судьба Великого княжества Владимирского иллюстрирует влияние этого обычая. Через два поколения после смерти князя Всеволода Большое Гнездо в 1212 г. это княжество было разделено по наследству на двенадцать частей, каждая со своим правителем. Процесс дробления продолжался, так что к XV в. то, что когда-то представляло собой единое княжество, оказалось поделенным на множество мелких княжеских престолов. Та же участь постигла и другие княжества, степень их раздробленности напрямую зависела от плодовитости каждого последующего поколения правящего дома.

Эти мелкие домены назывались уделами, поскольку они представляли собой аллодиальную долю владельца в его фамильной вотчине. В пределах своего удела удельные князья являлись полновластными государями, но они не могли вести самостоятельную внешнюю политику и обязаны были участвовать в походах, предпринимаемых великим князем. Люди в удельных владениях не составляли постоянного политического сообщества. Они считались подданными князя до тех пор, пока жили в его уделе, и, за исключением его рабов и закупов, вплоть до конца XV в. были вольны уйти когда угодно, и, по-видимому, их перемещения между уделами происходили довольно часто. В результате этих событий любая общность княжеских интересов, существовавшая в довольно свободной Киевской федерации, распалась в татаро-монгольскую эпоху.

Единственное повсеместное политическое превосходство принадлежало монголам. Но они не включили северо-восточную территорию в свою собственную политическую организацию, Золотую Орду. Управление северо-восточными землями позволялось оставить в руках местных князей. Ханы Золотой Орды выдавали ярлыки, верительные грамоты на великокняжеское правление князьям, которых они утверждали в качестве главных правителей своих княжеств; все остальные князья, владевшие уделами в этом княжестве, должны были им подчиняться. После распада Киевской федерации Владимирское княжество получило всеобщее признание как главное русское княжество, так что князь, имевший ханскую грамоту на признание его великим князем Владимирским, становился, по крайней мере номинально, главным среди всех русских князей Северо-Восточной Руси. Борьба за обладание этим титулом, которая велась между тверскими и московскими княжескими домами, в конце концов была выиграна московитами, которые тем самым выступили в качестве господствующих местных правителей в монгольскую эпоху и в конечном итоге стали объединителями и самодержцами всей Руси.

История возвышения московской династии от мелких князьков до верховных правителей государства началась в 1263 г., когда Даниил (родоначальник московской линии Рюриковичей: московских князей, великих князей и царей), младший сын Александра Невского, великого князя Владимирского, стал князем провинциального города Москвы, тем самым превратив его в столицу самостоятельного, пусть небольшого и не имевшего особого политического значения, княжества. Спустя два века, когда на престол взошел его прапраправнук Иван III, княжество, собранное им путем приобретений, завоеваний, наследования и дипломатических ходов, занимало около 600 000 кв. км.

Успех Московского княжества лучше всего объясняется сочетанием выгодного географического положения Москвы и крупного везения. Столица княжества находилась на пересечении важных сухопутных путей, а Москва-река, на берегах которой возвышался город, соединяла две главные речные системы европейской части Руси. Но основную роль в становлении Москвы сыграла удача. Первое и, возможно, самое важное везение заключалось в том, что практически все из двенадцати правителей рода Даниила, занимавших московский престол, обладали куда более неординарными врожденными способностями и хитростью, чем это обычно бывает среди князей. В целом они не отличались особыми военными талантами, но оказались дальновидными политиками в отношениях с собратьями-князьями и, главное, в своем умении пользоваться благосклонностью монгольских ханов до тех пор, пока это шло на пользу государству. Однако к людям они были безжалостны. Только последний из их династии, Федор Иоаннович (1584–1598), отличался болезненностью, слабостью и умственной неполноценностью, но ко времени его правления уже была проделана огромная работа.

Еще одной удачей можно считать то, что с момента основания династии до ее угасания 335 лет спустя каждый из князей, за исключением одного, правил достаточно продолжительное время. Семеро из них носили корону более четверти века, а пятеро из этих семи правили 36, 37, 42, 43 и 51 год соответственно. Такие длительные сроки означали, что внутренняя нестабильность и политические бедствия, которые так часто сопровождали смену правителей в других местах, в Москве случались значительно реже. И хотя московские князья следовали тогдашней традиции раздела своих владений между оставшимися в живых сыновьями, удача снова улыбнулась, ибо до конца XIV в. их потомство оставалось немногочисленным. К XV в. семья умножилась и возникла опасность сепаратистских тенденций, которые могли подорвать растущее могущество династии. Но начиная с наследников Дмитрия Донского (1350–1389) старший сын всегда наследовал наибольшую часть княжества и благодаря своему большему богатству и могуществу мог устанавливать контроль над другими членами семьи. Успеху Московского дома во многом способствовало и решение митрополита Русской церкви, принятое им в первой половине XIV в., сделать Москву своей официальной резиденцией, тем самым значительно повысить престиж этого города.

Избавление от монгольского владычества послужило существенным элементом возвышения Московской династии. Это освобождение на самом деле было связано скорее с внутренним крахом Золотой Орды, чем с военной доблестью русских. В течение XV в. Орда становилась все слабее, и ее контроль над северо-востоком постепенно сходил на нет. Иван III (1462–1505) совершил окончательный прорыв, отказавшись признать сюзеренитет хана, платить дань или совершить традиционный визит к монгольскому двору, дабы отдать ему дань уважения. Затем был убит последний хан Золотой Орды, его сыновья погибли в битвах с крымскими татарами, и Золотая Орда распалась. Ненавистное татаро-монгольское иго наконец ушло из Русской земли. Но монгольская угроза осталась, ибо вдоль русских границ бродили другие вражеские полчища. На всем протяжении XVI в. совершались крупные набеги татар, а сама Москва пала перед крымскими татарами в 1571 г. Спустя два года кочевники снова двинулись на Москву, но на этот раз они были остановлены, не дойдя до столицы. Это стало их последним массовым нашествием, но борьбе России с набегами татарских разбойников суждено было продолжаться следующие три столетия.

Из-за того что монголы за века своего господства не занимали лесистую равнину северо-востока и благодаря значительной автономии, которую они предоставили русским князьям, а также по той причине, что московские летописцы XV и XVI вв. постарались возвысить значение русских князей и, как предполагается, внесли изменения в письменные источники, чрезвычайно трудно установить, в какой степени русская жизнь и русские институты подверглись влиянию степных кочевников. Мнения ученых охватывают весь спектр, начиная с тех, кто утверждает, что последствия монгольского ига оказались незначительными, до мнения, что русские люди превратились практически в азиатов. Однако не приходится сомневаться, что влияние татар оказалась недостаточно сильным, чтобы нарушить преемственность в развитии аграрных институтов, о которых идет речь в этой книге. Однако не стоит отрицать, что монгольское иго вполне могло повлиять на определенные аспекты этой эволюции. Например, русские князья, возможно, решили, что будет легче собирать дань, требуемую от них татарами, если они ограничат свободу передвижения своих людей, живших в их владениях. Но как будет видно из последующих глав, другие мотивы, по-видимому, оказывали гораздо большее влияние на убеждение правителей в необходимости такого ограничения. Поборы татар если и имели влияние, то они носили вторичный и внешний характер.

Глава 5
Землевладельцы монгольского периода

Бояре Киевской Руси не были организованы в некий особый орден или привилегированную касту, а также не были наделены особыми индивидуальными или общими привилегиями. Перед законом у них имелось не больше прав, чем у любого другого свободного человека. И боярство не являлось закрытой группой. Представителем этой группы мог стать любой, отличившийся на княжеской или городской государевой службе или сколотивший большое состояние, независимо от своего социального происхождения, хотя сыну боярина, несомненно, легче было достичь боярского чина, чем выскочке-простолюдину. Тем не менее, несмотря на отсутствие каких-либо правовых положений, гарантирующих им более высокий статус, киевские бояре из-за своего политического, военного и экономического значения занимали высокое положение в общественном устройстве.

Социальное превосходство боярства сохранилось и после распада Киевской федерации и перемещения государства на северо-восток. Но характер княжеской дружины, в которой бояре служили в киевский период, претерпел серьезные изменения. Уже ко второй половине XII в. старшие бояре начинают выходить из княжеской дружины. Теперь ее ядро составляли младшие дружины, которые стали называться в совокупности княжеским двором. Со временем бояре и двор превратились в отдельные группы. Бояре продолжали служить князю в мирное и военное время, но опорой правителей теперь становятся их придворные, пользующиеся большим доверием князя. Они были двух типов: те, которые, как и бояре, могли покинуть двор по своему желанию и которые назывались «слугами вольными»; и те, которые звались «слуги под дворским» и были прикреплены к службе в течение определенного срока. Существовала также особая категория вольных слуг, известная как дети боярские – происходившие из обедневшей линии боярских фамилий. Среди «слуг под дворским» были как и свободные люди, так и холопы. Свободные люди при поступлении на дворовую службу могли указать срок, который они хотели отслужить, и не могли уйти до истечения этого срока. Слуги-холопы, разумеется, оставались при дворе до тех пор, пока их владелец, князь, считал это необходимым.

Именитые бояре продолжали иметь своих дружинников, а крупные церковные вельможи также содержали отряды служилых людей. Они использовали их в своих целях, но, когда князь требовал от них военной службы, они или их воеводы должны были повести своих сподвижников в бой на стороне князя. Великий князь Московский Василий I в договоре с митрополитом, заключенном около 1400 г., образно выразил этот долг, объявив: «А будет война, когда я, сам великий князь, сяду на своего коня со своею братию, то и бояр и челядь митрополичьи послать мне на помощь», поясняя, что им должно сражаться «под знаменем великого князя», но под «воеводою митрополичьи».

Тем временем в самом княжеском сословии происходила трансформация. Уже в XIII в. люди княжеской крови стали настолько многочисленны, что вотчины, а следовательно, общественная и экономическая их значимость, кроме немногих, сократились до пропорций, сравнявшихся с владениями знатных бояр. В XIV и XV вв. появились князья, владевшие только одной деревней, а были и такие, которые и вовсе не имели земли. Эти обедневшие княжеские родичи вместе с другими князьями, у которых еще имелась земля, но которые нуждались в пропитании, поступали по уговору на службу к более могущественным князьям, особенно к великим князьям Московским. В результате возник новый аристократический класс, известный как «князья служилые» или подручники. Князья иностранного происхождения также поступали на службу к московским правителям и становились членами этой группы. Благородная кровь не давала этим людям автоматически более высокого ранга на службе у князя, но обеспечивала социальное превосходство над слугами менее знатного происхождения.

Князья служилые продолжали получать землю от своих правителей, но в XIV и большей части XV в. главное вознаграждение они стали получать через назначение их наместниками или волостелями областей или городов. На назначенца возлагалось гражданское и судебное управление территорией, к которой он был приписан, а также ответственность за управление любым княжеским имуществом, оказавшимся в волости. Взамен он получал определенные денежные выплаты, такие как судебные издержки, а иногда ему предоставляли монополию на продажу спиртных напитков. Однако самым важным источником его дохода была продукция, которую платили подчиненные ему люди. Этот платеж должны были производить все в волости или городе, включая владельцев собственности из высшего сословия, хотя членам этой группы иногда предоставлялось право вместо исполнения обязательства заплатить деньгами, если они того пожелают. Продукция становилась собственностью служилого князя, который мог продать ее или использовать сам. Он также имел право заменить исполнение обязательства частично или полностью деньгами.

Такое назначение называлось «кормлением», а назначенец, занимавший эту должность, – «кормленщиком». Вряд ли это можно назвать новшеством, поскольку, если верить «Повести временных лет», Рюрик, полулегендарный прародитель Киевской династии, жаловал города в кормления своим сподвижникам. Однако в послекиевскую эпоху кормление стали назначать служилым людям, вне зависимости от того, были они княжеской крови или нет. Размер выделенного кормления зависел от степени важности служилого человека. Самые выдающиеся люди ставились во главе крупных центров или богатых волостей, в то время как меньшие люди назначались на места, где доходы были скромнее. Количество служилых людей, которым выделялось кормление, было увеличено за счет кормления, предоставляемого индивидууму только на короткий срок в несколько лет, за время которого он должен был создать себе запас на следующие несколько лет, когда он не находился на управленческом посту. Когда его сбережения заканчивались, ему давали очередное кормление.

Представляется весьма вероятным, что использование кормления в эпоху монгольского владычества во многом было связано с неблагоприятными экономическими условиями того периода. Доход от земли, по всей видимости, был низким из-за множества заброшенных поместий и сокращения рынков сбыта сельскохозяйственной продукции. Таким образом, пожалование земли не обеспечивало ее получателю достаточно средств для удовлетворения его потребностей. Также, по-видимому, князь не мог платить своим слугам деньгами. Спад экономической активности отмечался падением хождения денег и их количества, так что у князя не было монет для выплаты денежного жалованья. Таким образом, единственным способом, с помощью которого он мог увеличить доходы своих слуг, было организовать для них получение платы натурой от людей в волостях, которыми они управляли от его имени.

Однако собственность на землю, несмотря на низкую денежную прибыль, которую она, вероятно, приносила, приобретала все большее значение в социальной и экономической жизни именно из-за экономического регресса. Сокращение масштабов рыночного обмена вынуждало отдельного потребителя становиться все более самодостаточным. Он был вынужден заниматься первичным производством или зависеть от дохода с ренты в виде оплаты товарами, чтобы удовлетворить свои потребности.

В монгольскую эпоху и до XVI в. не существовало ограничений в праве собственности на землю. Представители любого класса в обществе владели недвижимостью в полном аллодиальном отношении. Крестьяне, ремесленники, священники и их потомки, купцы и даже холопы – все фигурируют в источниках как землевладельцы, наряду с крупными духовными и светскими боярами и помещиками. Холопы, которые владели землей, должны были получить разрешение своих хозяев, дабы стать собственниками, но, как только разрешение было получено, они могли покупать, продавать и обменивать недвижимость, как свободные люди, и даже дарить землю монастырям. Если их владелец давал им свободу, они сохраняли за собой землю, которую приобрели, будучи холопами. Другим холопам после освобождения хозяин иногда предоставлял полное право собственности на участок земли, дабы обеспечить их средствами к существованию.

Несмотря на преобладание частных землевладельцев, правитель каждого княжества считал всю землю в своем княжестве собственностью, поскольку она была частью его вотчины. Он рассматривал свое княжество как свою вотчину, наследие, которое он как государь получил от своих предков. Фискальный доход, который он извлекал из земли и людей своего княжества, назывался также его вотчиной, ибо и он считался частью его вотчины. Ему приходилось признать существование частной собственности в своем владении, ибо в эпоху татаро-монгольского ига ни один князь не был достаточно силен, чтобы осуществить свои притязания на верховное владение всей землей в княжестве. Однако он никогда не отказывался от этого притязания и в грамотах и договорах отражал эти частные владения как находящиеся «в моей вотчине». Когда, наконец, на Руси установилась сильная централизованная власть, это притязание должно было иметь важные последствия.

Кроме того, считая себя собственником всей земли в своем княжестве как суверен, князь как частное лицо был землевладельцем. Собственность, которой он владел лично, описывалась в летописях как его деревни, его хутора или его приобретения. Главные представители самых значимых правящих домов были крупнейшими частными землевладельцами своего времени. Очевидно, их фискальные доходы как суверенов были недостаточно велики, чтобы удовлетворить их потребности, поскольку они, по-видимому, сильно зависели от дохода со своих личных земельных владений. Они постоянно стремились увеличить свои владения за счет покупки, брака, завоевания, конфискации или колонизации. По мере того как росла власть княжеской династии, росло и личное владение ее членов. Великий князь Московский по прозвищу Иван Калита (Иван I) в завещании, сделанном в 1328 г. перед отъездом на поклон к хану, отдал распоряжение относительно 54 объектов недвижимости, которыми он владел. Спустя столетие его праправнук Василий II в своем завещании перечислил более 125 принадлежавших ему имений, и кроме них оставались еще другие, которых он не назвал. Владимир Андреевич, князь Серпуховский (1358–1410), внук Ивана Калиты, оставил после себя 38 отдельных владений; Юрий Васильевич, князь Дмитровский (1441–1473), сын Василия II, оставил 31; и князь Иван Борисович Волоцкий (1483–1504), и после внука Василия II осталось более 50.

Церковные учреждения, и особенно некоторые монастыри, также владели огромными комплексами. В Новгородской республике в конце XV в., например, почти 25 процентов земли принадлежало духовенству. Большая часть имущества монахов поступила в виде пожертвований от князей и бояр. Часто эти люди преподносили свои дарения в старости и даже на смертном одре, чтобы стяжать вечную память для души посредством молитвы благодарных монахов. Кроме того, церковнослужители покупали имущество, а иногда и приобретали его, обращая взыскание на ипотечные ссуды, которые они предоставили мирянам-собственникам. Попадая во владение религиозных учреждений, земля становилась неотчуждаемой, ибо церковное владение признавалось бессрочным. В результате наблюдался неуклонный рост общего размера и числа церковных владений.

Примечательно, что в немалой степени церковь обязана своим мирским успехом религиозной политике монголов. Одной из немногих положительных характеристик монголов можно назвать их религиозную терпимость. Фактически ханы предоставили русскому духовенству особый привилегированный статус, освободив его, его крестьян и всех нецерковных лиц, связанных с церковью, от всех повинностей и дани. Монгольским чиновникам было приказано держаться подальше от церковной земли, и они строго наказывались, если плохо обращались с церковными лицами, присваивали или портили церковное имущество. Такие привилегии давали церковным владыкам преимущество перед другими землевладельцами по части привлечения мужчин на службу и убеждении крестьян арендовать у них землю. Религиозные учреждения также были наиболее привилегированными получателями иммунных грамот, пожалованных им русскими князьями, поэтому они могли предложить дополнительное преимущество в виде освобождения от многих обязательств в отношении князя.

В киевскую эпоху большинство монастырей было основано в небольших городах или неподалеку от них. Эта практика продолжалась и в последующую эпоху, но в приграничных районах их создавалось гораздо больше. Одной из причин этого послужило то, что там было легче найти землю. Князья с радостью отдавали ее монахам, а если земля уже принадлежала кому-то, то владелец был готов продать ее по низкой цене. Вторым и, несомненно, более основным объяснением этого монашеского пионерства послужил всплеск религиозности, имевший место на Руси в XIV и XV вв. Плачевное состояние современного мира, казалось, заставило многих прийти к выводу о тщетности и бесполезности своего бытия, поэтому они отвернулись от мира и предпочитали проводить жизнь в труде и молитве в монастырях вдали от цивилизации. В то время существовали тесные связи между русским монашеством и монахами Святой Горы Афон, в Греции. Аскетизм и вероучение, проповедуемые Афоном, вызывали подражание со стороны русских.

Монахи с благочестием и трудолюбием, характерным для их призвания, брались возделывать большие участки земли. Однако их старания иногда оказывались чрезмерными, поскольку зачастую новые монастыри возникали в местах, уже заселенных, хотя и не слишком плотно, крестьянами-колонистами. Иногда монахи пытались захватить землю у этих поселенцев. Естественно, что крестьяне оказывали сопротивление, либо легально обращаясь за помощью к княжескому двору, либо путем насилия. Бывали случаи, когда поселенцы поджигали монастыри и забивали скот, а в некоторых местах им даже удавалось прогнать прочь монахов. Жизнеописания святых Русской церкви, основавших важнейшие монастыри, свидетельствуют о «преследовании» этих благочестивых мужей взбунтовавшимися крестьянами. Вскоре некоторые церковные общины забыли о своей первоначальной затворнической цели, накопили большое богатство и зажили в большом комфорте и даже в роскоши.

Среди мирских магнатов также имелись крупные землевладельцы. Неполный перечень имущества, конфискованного у Федора Андреевича Свибло, некогда бывшего одним из главных бояр Дмитрия Донского (1359–1389), выявил, что ему принадлежало не менее пятнадцати владений, разбросанных по обширной территории. В своем завещании, составленном в 1499 г., Иван Юрьевич Патрикеев, сын бывшего великого князя Литовского, правнук князя Московского Василия Дмитриевича (Василия I) и один из самых именитых сподвижников Василия III, всего перечислил пятнадцать владений в четырнадцати областях, размером от небольших до крупных объектов недвижимости. Ранее упоминались обширные владения олигархов Новгородской республики на момент ее присоединения Иваном III. Сохранившиеся новгородские писцовые книги XVI в. показывают, что до конфискации Иваном III всего 27 человек владели более чем одной третью всей земли, принадлежавшей 1632 упомянутым мирянам-собственникам.

Однако значительная часть личных владений принадлежала мелким землевладельцам. Так, две трети из 1063 Новгородских землевладельцев-мирян из 1632 перечисленных владели вместе всего лишь около 10 процентами всей земли, принадлежавшей собственникам-мирянам. Эти мелкие земельные собственники были известны в Новгороде как земцы или своеземцы. Некоторые из них владели не более чем 100 десятинами (270 акрами) земли, но у большинства насчитывалось и того меньше. В княжествах самые мелкие собственники не отмечались особыми названиями. Они были настолько незначительны, что им не предоставляли привилегий, которыми обычно пользовались частные землевладельцы. Их поместья зачастую были не больше крестьянских, и их отличие от крестьян состояло лишь в том, что они были собственниками земли, а не ее арендаторами.

Отношение крупных землевладельцев к своим владениям резко отличалось от того, что было в киевскую эпоху. Как мы могли видеть, магнаты того периода организовали свои владения в латифундии, и рыночное производство, по-видимому, составляло важную часть их экономической деятельности. Теперь же большинство крупных землевладельцев, не считая новгородских, практически не было заинтересовано в производстве продукции на продажу. Вместо этого они, как правило, были оторваны от рынка и стремились к как можно большей самообеспеченности. Скудный объем торговли, в которой они принимали участие, заключался в первую очередь в приобретении товаров, не имевшихся на их земле, таких как соль или изделия из металла. Они покупали эти товары на доходы, полученные от продажи воска, меха, меда и других продуктов леса или путем прямого обмена. Все другая продукция, которая потреблялась в крестьянской избе, во дворах магнатов, монастырей или княжеских дворах, выращивались или изготавливались там же. Более того, лишь небольшая часть товаров, потребляемых землевладельцами, производилась путем их собственной земледельческой деятельности. В большинстве поместий имелись лишь небольшие барские запашки, а во многих их не было вовсе. Собственники отдавали свою землю крестьянам или холопам в обмен на рентную плату, преимущественно натурой, которую они использовали для удовлетворения потребностей своего хозяйства.

Отсутствие интереса со стороны собственников к непосредственному производству и их предпочтение роли рантье вполне объяснимо ввиду упадка рынков и сокращения населения. Даже если землевладелец хотел производить продукцию в больших количествах в своем хозяйстве, ему было очень трудно найти необходимую рабочую силу, если только ему не посчастливилось иметь большое количество холопов. Ибо, если ему удавалось привлечь крестьян на свою землю, они предпочитали статус арендаторов-крестьян статусу наемного работника, а также ренту натурой отработочной ренте. Поскольку крестьяне-арендаторы пользовались большим спросом, землевладельцы вынуждены были предоставлять им все, что они хотели. Нередко владения крупных землевладельцев были разбиты на относительно небольшие участки из-за лесов и болот. Такие земли было проще сдавать в аренду, чем пытаться управлять ими как единым целым.

Как и следовало ожидать, из этой общей картины имелись и исключения. Одним из таких исключений можно считать Медно, поместье среднего размера в 435 десятин. Оно находилось на главном пути из Новгорода в Тверь, на берегу реки Тверцы, притоке Волги, главного водного пути того времени. Такое выгодное расположение делало рынки легкодоступными, предоставляя владельцу Медно возможность выращивать сельскохозяйственную продукцию для продажи. Боярин Михаил Фоминский приобрел это имение около 1400 г. у новгородца. Спустя 35 лет его сын пожаловал имение Троице-Сергиевой лавре. В акте дарения указывается 42 лошади, 65 голов рогатого скота, 130 овец и коз и почти 2900 коробей (34 800 бушелей) зерна в амбарах, кроме того, что осталось на полях. Очевидно, что в Медно велось интенсивное сеньоральное производство. Большая часть необходимой рабочей силы обеспечивалась за счет полевых холопов (страдников), поскольку было установлено, что ими использовалось 25 лошадей Фоминского. В акте также записано, что крестьяне остались должны хозяину 54 рубля, так что вполне вероятно, что эти должники были дополнительными работниками, отрабатывавшими свои ссуды. Вполне возможно, что использовались также наемные работники, набранные из семей крестьян-арендаторов.

Однако обыкновенный собственник, если он вообще был заинтересован в прямом производстве, сосредотачивался на эксплуатации природных ресурсов своего владения, таких как соль, меха, воск и рыба. Такая продукция считалась не только полезной, но и пользовалась спросом, была достаточно дорогой по сравнению с ее объемом и могла быть доставлена на большие расстояния по существующим тогда плохим коммуникациям без потерь своей стоимости. Землевладельцы старались найти места, где эти ресурсы еще не использовались или находились в изобилии. Особенно высоко ценились соляные пласты. В Новгородской земле имелись богатые соляные залежи, но в княжеской Руси они были малочисленны и малопродуктивны. Таким образом, соль считалась одним из самых востребованных товаров того периода. Меха, особенно бобровые, также ценились очень высоко.

В договорах купли-продажи, дарения или обмена земли иногда использовались обычные средства определения границ владения путем ссылки на топографические характеристики. Но из-за того, что земли было в избытке, а население было крайне малочисленно, не было ничего необычного в том, что в документах указывалось, что границы должны проходить «дотуда, куда дошел топор, плуг или коса». Начиная примерно с XV в. это неопределенное указание стало употребляться значительно реже – видимо, из-за растущего спроса на землю и увеличения населения.

Организация землевладельческого хозяйства различалась по сложности в зависимости от количества земельной собственности, которой владел собственник. Самые мелкие собственники сами управляли своими владениями. Средние поручали общий надзор над своей землей управляющим (тиунам), которые часто были холопами. Магнаты нуждались в особой помощи для управления отдельными поместьями, которыми они владели, и поэтому они предоставляли своим помощникам большое количество и разнообразие товаров и услуг, необходимых для поддержания их домашних хозяйств.

Слуги магната, свободные и несвободные, каждый со штатом подчиненных, ведали разными отраслями хозяйства, и им часто предоставлялась широкая автономия. В качестве рабочей силы в основном использовались холопы, которые пополнялись крестьянами-должниками, отрабатывающими свои займы, и наемными рабочими. Приблизительное понятие о маноральном устройстве крупного землевладельческого хозяйства в конце XV в. дает нам завещание Ивана Юрьевича Патрикеева. Он упоминает в нем более 100 своих холопов по именам, а для некоторых из них указывает род их занятий. Среди тех, кого он перечислил, имелось 7 управляющих отдельными деревнями и прилегающими к ним землями, 2 оружейника, 3 портных, 2 плотника, 2 лучника, 1 писарь, 6 садовников, 2 егеря, 4 повара, 2 пекаря, 3 кочегара, 2 лучника, 1 рыбак, 4 мельника, 3 сокольника, 1 птицевод, 1 огородник и 1 мастер-серебряник. Широкий спектр занятий, охватываемый этим неполным списком, дает представление о масштабах деятельности Патрикеева и степени самообеспеченности, которой он пытался достичь.

Хотя князь претендовал на владение всей землей в своем княжестве, это мало что значило, если речь шла о правах собственности частного землевладельца. Он не был обязан ни нести службу, ни сохранять преданность князю, в чьем государстве находилась его собственность. Как и в киевскую эпоху, человек, состоявший на службе у князя, мог уйти, когда хотел, и, даже поступив на службу к другому князю, сохранял за собой землю, подаренную ему бывшим князем. Такая примечательная независимость продолжалась почти до конца XVI в., когда московские правители установили свою власть над Русской землей и остался только один князь, которому можно было служить. Однако уже во второй половине XIV в. великий князь Московский посягнул на право свободного выхода бояр и служилых князей. В царствование Василия I (1389–1425) был установлен принцип, согласно которому государь мог конфисковать имущество покинувшего его боярина, если он решал, что тот совершил измену. Во время междоусобной войны в Московской Руси (1425–1453) Василий II (Василий Темный) предъявил такие обвинения боярам, перешедшим со службы ему к неприятелю. Он конфисковал землю у некоторых из них, а некоторым оставил их имущество при условии, что они откажутся от своего права добровольно покинуть службу.

Собственник мог распоряжаться по своему усмотрению землей, которую он приобрел путем покупки, обмена или дарения. Но прежде, чем он мог передать право собственности на наследованное имущество чужому человеку, он должен был получить согласие всех членов своего рода. Такое имущество считалось частью родовой вотчины и не принадлежало исключительно унаследовавшему его лицу. Род представлял собой относительно небольшую группу людей, заявлявших о своем происхождении от общего предка, хотя в нее также входили и те, кто был связан с родом браком, а не кровью. Если тот, кто намеревался продать унаследованную землю, не получал согласия кого-либо из своих родственников, этот человек, каким бы дальним родственником он ни был, имел теоретическое право выкупить собственность по продажной цене. На практике этим правом пользовались только близкие боковые родственники – братья, дядья и племянники. Прямые потомки продавца не имели такой привилегии на том основании, что, будучи его детьми, они находились под его властью и поэтому придерживались такого же мнения, что и родитель. Поначалу право родственников на выкуп не ограничивалось сроком, но к XV в. выкуп надлежало совершить в течение 40 лет после отчуждения. (Срок на право родового выкупа сохранялся до 1830-х гг., когда был сокращен до 3 лет; таким образом, измененное право выкупа действовало до 1917 г.) Если имущество не было выкуплено представителем рода в течение этого срока, земля переставала считаться частью родовой вотчины. Собственность также могла утратить свой особый родовой характер и не подлежать выкупу, в случае если князь конфисковал ее, потому что ее владелец попал под его немилость; или если в судебном порядке земля была отобрана у владельца, поскольку он оказался банкротом или совершил преступление; или же если земля перешла по наследству по женской линии и тем самым стала собственностью другого рода.

Землевладелец мог завещать свое имущество любым способом по своему выбору (при условии, что он не оставлял унаследованное имущество чужакам без согласия семьи), но обычная процедура заключалась в том, чтобы разделить его между наследниками мужского пола. В результате такой практики последовательное дробление наследства могло легко привести к окончательному обнищанию семьи. Члены каждого последующего поколения наследовали все меньшие и зачастую разбросанные по разным областям участки земли. Поземельные книги рубежа XV в. в Новгородской земле показывают, что право собственности на ряд имений было разделено неравномерно между девятью наследниками, а одна деревня была поделена аж между шестнадцатью родственниками. Среди владельцев доли собственности можно было найти почти всех представителей общества, начиная от скромного арендатора до крупного духовного лица или светского магната.

Пагубное воздействие такого способа наследования семейного состояния усугублялось неопределенностью современной политической и экономической жизни и такими стихийными бедствиями, как голод и чума. Так, в 1332 г. в Москву из Киева прибыл могущественный вельможа по имени Родион Нестерович Квашнин со своей свитой из 1700 человек с целью поступить на службу московскому государю. Само собой разумеется, что великий князь Иван Данилович Калита встретил его с распростертыми объятиями, пожаловал его в московское боярство и наделил крупными земельными владениями. После смерти боярина Родиона его имущество было поделено между его наследниками, и этот процесс продолжался в каждом последующем поколении. Кроме того, часть вотчины отдавалась в качестве приданого женщинам – членам семьи, часть продавалась, а часть дарилась монастырям. Затем, когда в XVI в. царь Иван Грозный повел борьбу против бояр, роду стала грозить конфискация всего оставшегося имущества, а ее членам – казнь. Дабы избежать подобной участи, Квашнин передал свои владения монастырям, которые затем взяли бывших землевладельцев под свою защиту. К 1580-м гг. все, что осталось семье от огромных земельных владений, принадлежавших ее прославленному предку Родиону, представляло из себя крестьянское хозяйство приблизительно в 65 десятин.

Распад вотчины меньших родов часто происходил гораздо быстрее. Яков Воронин во второй половине XV в. владел около 6750 десятинами земли в Переславле. У него было пятеро сыновей, между которыми поделили имущество Воронина после его смерти. Подверженные бедствиям чумы, голода и продолжавшегося дележа земли между наследниками, потомки Воронина вскоре настолько обеднели, что были вынуждены продать свою вотчину, и ко второй четверти XV в. их род стал безземельным.

Большая часть земли, пожалованная князьями в эпоху монгольского владычества, становилась полноправным, частным владением одаряемого, и князь утратил дальнейший контроль над ней. Однако правители также раздавали землю на условии продолжения службы. Если получатель не выполнял своих обязательств, князь мог забрать землю обратно. Обычно условные пожалования давались мелким служащим, свободным и несвободным, составлявшим княжеский двор: его дружинникам, некоторым из дворовых людей, его ремесленникам, приказчикам, егерям и прочим. Более значимые люди на государевой службе иногда отказывались от условных дарений на землю, но они, скорее всего, награждались через назначение на прибыльное «кормление» или прямое дарение недвижимости. Земли, которые князья использовали в качестве этих пожалований, поступали из их личных владений; практика раздачи государственных земель в служилое пользование началась лишь во второй половине XV в. Состоятельные бояре и монастыри также давали землю своим вольным и невольным холопам на условии службы. Кроме того, мелкие и незадачливые землевладельцы иногда отдавали себя и свое имущество под покровительство какой-нибудь крупной церкви или светских магнатов, добровольно превращаясь в холопов, которые удерживали за собой свою землю при условии продолжения службы.

Эти условные пожалования делались либо по той причине, что князья или бояре не могли позволить себе содержать свои дворы за счет собственных доходов, либо потому, что они считали пожалования и привилегии более дешевым способом обеспечивать своих младших слуг, чем платить им деньгами напрямую. Более того, эта система давала крупным землевладельцам определенные экономические преимущества. Поскольку их земельная собственность зачастую была разбросана на большой территории и раздроблена на множество мелких частей, управлять ею эффективно и получать выгоду было крайне затруднительно. Раздавая эти участки в виде пожалований своим слугам, магнат не только получал надзирателя за хозяйственной деятельностью на этих землях, но и доход от услуг, оказанных ему человеком, которому он передал эти участки. Кроме того, малочисленность населения и спорадическое распространение крестьянских поселений означали, что большей части владений крупного землевладельца грозило остаться необработанной. Выделяя пожалования слугам, земельный магнат способствовал обработке неиспользуемой земли и более эффективной эксплуатации земли, уже обрабатываемой, тем самым увеличивая общую стоимость своих владений.

Самое раннее упоминание о предоставлении пожалований содержится в одном из двух дошедших до нас завещаний, оставленных Иваном Калитой и датируемых 1328 г. Великий князь пояснил, что он передал ростовскую деревню Борису Волкову в обмен на службу Волкова ему и его потомкам, и повелел отобрать землю у Волкова, если тот не выполнит своего обязательства. Более поздние источники явно свидетельствуют о том, что предоставление земли на условиях служебного владения стало довольно распространенным явлением в конце XIV в. и все более частым в XV в. Во второй половине XV в. земля, предоставленная на условиях службы, стала называться поместьем, а ее владелец – помещиком.

Однако служебное владение не получило широкого распространения вплоть до XVI в. Проблема его происхождения и ранней истории привлекла к себе большое внимание русских ученых, стала в конечном итоге чрезвычайно важной и превратилась в историографическую дискуссию о том, существовал ли феодализм западноевропейского типа в средневековой России. Хотя временами утверждалось, что служебное владение было известно и в Киевской Руси, как правило, считается, что оно возникло в эпоху монгольского господства. Тот факт, что оно, скорее всего, не использовалось до этого периода, позволил сделать предположение, что введение института служилого поместья стало результатом иноземного, и особенно татарского, влияния. Конечно, вполне возможно, что эта идея могла быть заимствована из-за рубежа, но представляется наиболее вероятным, что служебное землепользование было местным явлением, выросшим из потребностей времени. Учитывая проблемы современной политической и экономической жизни, это выглядело вполне логичным решением для князей и крупных землевладельцев.

Еще одним явлением эпохи татаро-монгольского ига, имевшим большое значение для будущего, было приобретение крупными землевладельцами государственной власти над людьми, жившими на их землях. Князья выдавали им грамоты, предоставлявшие землевладельцам такие привилегии, как свершение суда над своими крестьянами-арендаторами, иммунитет от вмешательства государственных чиновников в отношения с арендаторами, освобождение от уплаты налогов и других повинностей князю. Размер льгот, представленных правителем, мог быть разным; крупным землевладельцам давались более широкие полномочия, чем мелким, и князь всегда оставлял за собой определенные права. В большинстве случаев крестьяне, жившие на частновладельческих землях, становились в первую очередь подданными своих хозяев, а не князя.

Вполне возможно, что такая система сеньоральной власти начала формироваться уже в киевскую эпоху, но если она и существовала в то время, то должна была быть весьма ограниченной, по крайней мере в том, что касалось землевладельцев, не принадлежащих княжескому роду. Несомненно, такой господин имел права вершить суд, дабы наказать свободных крестьян, которые заняли у него деньги и обязались работать на него, пока не выплатят ссуду. Но и здесь его власть была ограничена, поскольку, как говорилось ранее, несвободный крестьянин, или закуп, имел право обращаться в княжеский суд, если он считал, что его хозяин повел себя несправедливо по отношению к нему, а в случае, если он избил закупа без причины, хозяин был обязан заплатить ему за обиду. Более того, вся его власть над закупом исходила из статуса последнего как должника, а не из того, что тот проживал на господской земле. Как только закуп выплачивал свой долг, он возвращался к своему прежнему состоянию свободного крестьянина и переставал подчиняться юрисдикции землевладельца.

Таким образом, в киевский период проживание на частной собственности не делало крестьянина полностью подвластным своему господину. Тем не менее имеются все признаки того, что в то время отправление правосудия господином над арендаторами было делом известным. Крестьяне, жившие на личных владениях князя, скорее всего попадали под его юрисдикцию. У этих людей не было никого, к кому они могли бы обратиться за защитой от произвола своего господина. По всем практическим соображениям они были вынуждены жить под сеньоральной властью, потому что их арендодатели являлись и их суверенами. Сохранившиеся документы также показывают, что иногда общественные права передавались частным землевладельцам. В грамоте ИЗО г. о пожаловании земли Новгородскому монастырю Святого Георгия дарители, князь Мстислав Владимирович и его сын Всеволод, предписывали монахам собирать подати и взимать штрафы с живущих на этой земле людей. Аналогичные привилегии предоставлялись в грамоте 1148 г. князем Изяславом Мстиславовичем Новгородскому Пантелеймонову монастырю. Другие данные указывают на то, что, возможно, к концу XII в. частные землевладельцы, особенно в западной части Киевской Руси, осуществляли многие функции государственного контроля над своими крестьянами.

Однако в период монгольского владычества сеньоральные иммунитеты являлись обычным институтом. Сохранилось около 500 иммунитетных грамот, большинство из них, XV и начала XVI в., предоставляли разного рода привилегии их получателям. Они жаловались не только крупным церковным и светским магнатам, но и более мелким собственникам и держателям поместий. Иногда даже группе крестьян или ремесленников разрешалось иметь на определенный срок некоторые льготы, дабы убедить их поселиться во владениях князя, предлагающего льготы.

Грамоты, выдававшиеся вплоть до конца XIV в., отличались обилием привилегий, которые они предоставляли одаряемому, и своими уступками. В XV в. объем льгот стал сокращаться, и князь предпочитал сохранять за собой больше власти. Вместо общих льгот правители издавали грамоты, дающие конкретные привилегии, такие как освобождение арендаторов получателей от определенных налогов и обязательств, запрет на доступ княжеских должностных лиц к их собственности, предоставление судебной власти и т. д.

Предоставление собственнику судебных прав означало, что живущие на его земле люди выводились из-под юрисдикции государевых судов целиком либо в случаях, непосредственно указанных в грамоте. Ни в одном из этих пожалований судебного иммунитета не содержалось указаний на то, что крестьянин может обжаловать в государственных судах решения сеньоральных судов, и не содержалось никаких положений, защищающих их от жестокого обращения со стороны господ. Масштаб налоговых льгот также варьировался. Некоторым получателям иммунитетных грамот дозволялось освобождать своих арендаторов-крестьян от всех налогов и повинностей на неопределенный срок, другие могли освобождать их от некоторых из этих повинностей, но не от всех, третьи могли освобождать их только на определенный срок.

Такое делегирование князьями своего полновластия магнатам объяснялось рядом причин. Изоляция и недоступность многих областей княжеских владений затрудняли, если не делали невозможным, правителям прямое управление своими подданными. Передача части собственного суверенитета магнатам была решением этой проблемы. Более того, слабость правителей после распада Киевской Руси и их зависимость от поддержки магнатов и духовенства оказали сильное влияние на то, чтобы убедить их отказаться от значительной части своей власти. Князья нуждались в магнатах, и это был весьма эффективный способ завоевать и сохранить их преданность. Экономические мотивы также имели значение. Иммунитет от княжеского налога поощрял привлечение к обработке пустующей земли и к другим неиспользуемым ресурсам, он также привлекал крестьян из других княжеств и тем самым обогащал государство. Крупные землевладельцы, со своей стороны, по понятным причинам стремились получить от князя как можно больше льгот, которые помогли бы им привлечь и удержать на своей земле крестьян-арендаторов, приносящих им доходы. В эпоху малонаселенности магнаты часто предлагали своим потенциальным арендаторам освобождение от уплаты сеньоральных обязательств на определенный период. Их предложения становились еще более заманчивыми, если они могли пообещать также освобождение от княжеских налогов. Для России этого периода уменьшение центральной власти и усиление власти знати не было уникальным явлением. Во всей современной этому периоду Восточной Европе правители были вынуждены делиться своим суверенитетом с магнатами почти по той же причине, по которой русские князья следовали этой политике.

В XV в. с усилением власти великих князей Московских и расширением московского владычества за счет других княжеских домов объем предоставляемых магнатам иммунитетов стал сокращаться. Ибо теперь московские правители не были так зависимы от своей знати, как прежде. Это стало особенно очевидным после окончания Междоусобной войны второй половины XV в., когда победоносный Василий II взялся за то, чтобы утвердиться и стать бесспорным хозяином Русской земли.

В целом самые обширные иммунитеты даровались церковным магнатам, хотя между привилегиями, предоставленными различным религиозным учреждениям, имелись большие различия. Некоторым из самых знатных светских магнатов были предоставлены такие же широкие полномочия, как и церковным учреждениям, но светские собственники в целом получили меньше привилегий. Фискальные иммунитеты в особенности давались им не так часто, как церковным вельможам, и, по-видимому, начиная с царствования Василия III (1505–1533) вообще перестали предоставляться светским магнатам.

К середине XVI в. барско-крестьянские отношения дошли до той степени, когда подчинение крестьянина своему хозяину стало настолько общепринятым, что монарху уже не было необходимости продолжать выдавать особые иммунитетные грамоты. Престол признал, что судебная и полицейская власть землевладельцев, крупных и мелких, над крестьянами, жившими на их землях, является неотделимой частью их прав владения недвижимостью. Это признание было крайне важной составляющей взаимовыгодной сделки, которую великие князья Московские заключили с землевладельцами в годы образования единого Российского государства. Поскольку эти полномочия принадлежали всем помещикам, монарху не было особого смысла издавать специальные грамоты, подтверждающие эти полномочия каждому из них.

В киевскую эпоху крестьянин имел право обращения в княжеский суд. В течение последующих столетий полу анархии он находился под юрисдикцией землевладельца, на земле которого он жил, и был лишен права обращаться к высшей власти. Однако это подчинение воле господина являлось результатом особых действий князя, навязанных ему нуждами времени. Кроме того, крестьяне нередко получали выгоду, в частности освобождение от государственных обязательств в течение часто длительных периодов, но при этом теряли право подачи апелляции. Однако в XVI в., когда Россия наконец освободилась от татаро-монгольского ига и объединилась под верховной властью местного княжеского дома, крестьяне остались под властью своих помещиков, и, кроме того (как будет показано дальше), они оказались обременены возрастающими обязательствами как перед государством, так и перед своими помещиками.

Умалчивание в Судебнике 1649 г. о правовых отношениях между барином и крестьянами, проживавшими на его земле, свидетельствует о полном принятии центральным правительством принципа сеньоральной юрисдикции. В этом длинном своде законов, в котором были собраны и систематизированы законы и обычаи, сложившиеся при создании единого государства, лишь одна статья косвенно затрагивала это отношение. В ней говорилось, что помещичий крестьянин, который к этому времени превратился в крепостного – в значительной степени из-за судебной власти, которую имел над ним его господин, – мог обратиться в царский суд, если он хотел сообщить о предательстве своего хозяина. Если его жалоба не была доказана, его били кнутом и возвращали к барину.

Сходство между русскими институтами XII–XV вв. и средневековой Западной Европы порождает долгие, часто жаркие и до сих пор незаконченные историографические споры о том, следует ли называть русское общество феодальным. Этот спор начался как часть полемики славянофилов и западников, потрясшей русский интеллектуальный мир в XIX в. Славянофилы, стремясь доказать уникальность русского опыта, утверждали, что русский народ непосредственно перешел от патриархальной или общинной стадии общественного развития к политическому единству, минуя промежуточную стадию феодализма. Западники, столь же полные решимости показать, что Россия разделяет общий европейский опыт, утверждали, что их страна пережила феодальную эпоху. Споры между славянофилами и западниками наконец улеглись, но споры о феодализме продолжаются и в современной России, хотя и в иной форме. В наше время все советские ученые согласны с тем, что Россия прошла через стадию феодализма, как и все общества. Они определяют феодализм как форму общественной организации, при которой помещик «присваивает» себе часть продукции крестьянина либо в виде отработки, либо в виде платежей в натуральной и денежной форме, и может делать это потому, что крестьянин находится в его сеньоральной юрисдикции. Однако классики марксизма-ленинизма не говорили, когда эта стадия началась и когда она закончилась в России, и советские историки продолжали вести долгие и нудные дискуссии по урегулированию этой проблемы.

Собирая данные для своих аргументов, спорщики прошлого и настоящего обнаружили много полезной информации. Но сам по себе спор является в основном словесной войной между защитниками идеальных моделей, которые зачастую значительно отличались друг от друга, но которые все их создатели называют «феодализмом».

Русские, конечно, не были одиноки в построении своей модели. Историки Западной Европы занимались этим долгое время. Фактически сама концепция феодализма является изобретением западных ученых, «абстракцией, полученной из некоторых фактов ранней европейской истории», как выразился один ученый. Возведенные конструкции, хотя и могут значительно отличаться друг от друга, имеют один или несколько следующих признаков. Все они предполагают преимущественно аграрное общество в эпоху политического или экономического надлома (или отсталости), в котором экономическое единство и рыночное хозяйство пришли в упадок (или еще не сложились). В ответ на этот вызов произошла медиатизация высшей политической власти. Возникла иерархия феодалов и вассалов, или высших и низших представителей общества, в которой каждый человек зависел от человека, непосредственно стоящего над ним по шкале иерархии. Эта иерархия обладала монополией (или почти монополией) на военную власть. Представители иерархии были связаны присягой, которая обязывала их подчиняться своему правителю и оказывать ему услуги, носившие преимущественно, хотя и не исключительно, военный характер. Этот правитель, или феодал, со своей стороны был обязан не только охранять своих вассалов, но и обеспечивать их содержанием. Для этого он выделил им феодальные владения, которые обычно, хотя и не всегда, представляли собой участки земли. Для того чтобы вассалы получали свои доходы из этих феодальных владений, не прикладывая собственных рук, им были даны широкие экономические и государственные полномочия над крестьянством, которое жило на земле и непосредственно обрабатывало ее. Тот или иной социум считается «феодальным» или «квазифеодальным», или «парафеодальным», или «протофеодальным» в соответствии с наличием или отсутствием тех атрибутов модели, которые создатель считает существенным элементом или элементами модели.

Очевидно, что некоторые условия жизни и общественного устройства на северо-востоке Руси в эпоху монгольского владычества отвечают нескольким из этих критериев. Это было аграрное общество в период политического и экономического упадка; военную службу вместо бояр несли их слуги, представители низшего сословия; землевладения являлись главным источником богатства и власти правящего класса; крупные бояре имели обширную власть над людьми, которые жили на их земле; поместные земли выдавались на условиях службы дарителю, а мелкие землевладельцы переходили вместе со своим имуществом к могущественным магнатам. Вместе с тем бояре и низшие представители правящего класса явно не являлись вассалами князей⁶. Не было договора о взаимной верности, который бы их связывал, поэтому боярин или представитель низшего сословия мог покинуть службу князя по своему желанию. Он держал свою землю как личную или вотчинную собственность, а не как лен (феодальное поместье) и не терял ее, если решался оставить государеву службу. Более того, боярин мог владеть землей, никому не служа. Разумеется, были люди, владевшие землей на условиях службы, но эта форма владения не стала еще господствующей в домосковскую эпоху.

Называть русское общество этой эпохи феодальным или же нефеодальным становится, таким образом, вопросом выбора и приверженности той или иной модели. Тем не менее представляется целесообразным вспомнить высказывание Фредерика Мейтленда, британского историка, о том, что «феодализм – неудачное слово», и его предупреждение о невозможности сделать так, чтобы «эта единственная идея представляла весьма значительную часть мировой истории». При изучении сравнительной истории представляется более полезным исследовать причины сходства и различия между институтами разных обществ, чем определять соответствия и несоответствия между институтами одного общества и некоего идеального типа.

Глава 6
Черносошные люди и помещичьи (сеньоральные) крестьяне

Частное землевладение представителей высших классов, как показано в предыдущих главах, значительно продвинулось вперед с момента его первого введения в киевскую эпоху. Но к концу XVI в. по-прежнему существовала обширная область, известная как «черная земля», где оно еще не было введено. Хотя количественные данные отсутствуют, представляется вероятным, что общая площадь черной земли превышала площадь частной собственности.

Крестьяне, жившие на этой земле, были известны с XII в. (а может быть, и раньше) как «черные люди», хотя иногда их называли «государевы крестьяне», или «податные люди», или «общинники» (позже – черносошные люди). Они действовали так, как будто земля принадлежала им, покупая и продавая владения друг другу или передавая их по наследству. Однако правитель каждого княжества считал черную землю, как и все недвижимое имущество своего княжества, частью вотчины. Сами черносошные люди принимали это, платя ему регулярный оброк. Однако его право собственности в более значительной степени проявлялось в том, что он мог отдавать черную землю по своему желанию тому, кому хотел, в качестве аллоидной⁷ собственности или поместья. В таком случае черносошные крестьяне, жившие на этой земле, становились арендаторами нового землевладельца.

Со второй половины XV в. практика передачи черных земель в частные руки участилась. Черной земли было роздано так много, что к концу XVI в. она исчезла почти везде, кроме приграничных районов. Как следствие, подавляющее большинство крестьян в XVI в. являлись арендаторами земли, принадлежавшей частным собственникам или находившейся в служилых владениях у помещиков.

Превращение черносошного крестьянина в помещичьего, когда оно происходило в результате пожалования князем помещику черных земель, происходило без всякой связи с желанием самого крестьянина. Но были и черносошные крестьяне, которые добровольно становились арендаторами у частных землевладельцев. Отдельные лица, а иногда и целые общины начиная с XIII в. и, возможно, раньше самостоятельно решали покинуть черную землю и поселиться в частновладельческих имениях. Некоторых из них привлекали обещания об освобождении от податей и налогов и другие соблазны, предложенные им помещиками. Хотя льготы давались на ограниченный период, эти люди, возможно, полагали, что в долгосрочной перспективе им будет легче жить, если они станут помещичьими крестьянами. Однако представляется гораздо более вероятным, что добровольное принятие статуса арендатора явилось не столько результатом такого рода рациональных расчетов крестьян, сколько следствием непрекращающихся бедствий, которые обрушивались на село с XIII в. Нашествия, междоусобные войны, эпидемии, голод и пожары – особый бич в этой стране лесов, где все делалось из дерева, – должно быть, погубили многих черных людей. Пострадав от одной или нескольких из этих катастроф, они оставались практически без средств, необходимых для того, чтобы оставаться независимыми земледельцами и выполнять обязательства, которые от них требовали, и поэтому они были вынуждены поселиться в частновладельческом поместье, чтобы выжить. У некоторых из этих людей все еще оставался некоторый капитал, такой как скот и сельскохозяйственные орудия, и они не нуждались в помощи землевладельца, кроме тех льгот, которые он им предлагал. Другим не так повезло, и они вынуждены были занять у помещика ссуду, чтобы начать вести хозяйство, таким образом становясь зависимыми от него.

Черносошные и помещичьи крестьяне, которые колонизировали северо-восток, столкнулись с землями, покрытыми густыми лесами, непроходимыми болотами и множеством рек и ручьев. Поэтому им пришлось искать высокие сухие места или узкие открытые участки, которые иногда находились между опушкой леса и берегом реки. С этих выгодных мест первопроходцы углублялись в леса, стараясь расчистить как можно больше земли для своих нужд. Южнее, где лес становился реже, болота исчезали, и ландшафт выглядел куда более привлекательным. Но преимущества, предлагаемые природой, перекрывались теми опасностями, которые грозили колонистам со стороны человека, поскольку южные районы слишком часто подвергались татарским набегам. Так что они предпочитали защиту, обеспечиваемую естественной неприступностью лесов и болот, даже несмотря на то, что освоение таких мест требовало больших усилий и означало более скудную жизнь. Для расчистки земель необходимо было много рабочих рук, и колонисты трудились сообща группами на начальных и наиболее тяжелых работах по освоению новой территории. Как только предварительная работа была завершена, совместные усилия заканчивались, и каждая семья селилась на отдельном дворе вдоль какой-нибудь речки или в лесном анклаве со своими пашнями и лугами. Ближайший сосед часто находился далеко, а иногда добраться до него можно было только по воде из-за непроходимого леса или болота. Со временем на поляне появлялась вторая или третья изба для женатых детей и их семей, и тогда возникала уже деревушка.

Картина, которая вырисовывается из писцовой книги, составленной в конце XV в. по Новгородской земле, показывает, что иногда в одном из этих обособленных поселений насчитывалось более трех дворов, а в очень редких случаях – до восьми-девяти, но чаще всего на каждом хуторе было один-два двора. В записях также упоминается, что в этих дворах проживали супружеские семьи, поскольку обычно за каждым из дворов значился только один, редко два-три взрослых рабочих-мужчин. Например, в Деревской пятине (одна из пяти частей, на которые делилась Новгородская земля) в 653 хуторах насчитывалось всего 1316 дворов и 1413 взрослых работников мужского пола, то есть в среднем на поселение приходилось около двух дворов и один работник на двор. В 136 деревеньках Водской пятины было 475 дворов и 684 работника, то есть в среднем 3,5 двора на хутор и 1,5 работника на двор.

Отдельные дворы и деревни объединялись со своими соседями в территориальную общину, от имени которой ее представители выступали перед княжеской администрацией. Каждая община была полуавтономной и жила на принципах самоуправления. В XIV в. черносошная община стала называться волостью, хотя иногда ее называли погостом или станом. Она сама избирала своих должностных лиц (старост, сотских, пятидесятских, десятских), которые руководили общественной жизнью, следили за состоянием общинных угодий – пустошей, лугов, лесов, водных владений. Община распоряжалась свободными участками земли, которые нужно было приводить в культурное состояние, передавая их вновь прибывшим поселенцам или выделившимся из семьи членам общины. Однако земли, уже вошедшие в хозяйственный оборот, – дворовые, пахотные и сенокосные участки – находились в частном владении отдельных общинных дворов и передавались по наследству. Эту норму обычного права (подворно-наследственного землепользования) община всячески оберегала. Князь взимал налоги с общины как с единицы, а не с лиц, земель или доходов ее отдельных членов. Старосты общины сами распределяли княжеские повинности поровну между своими членами, собирали подать и передавали ее князю.

Они также отвечали за поддержание общественного порядка и безопасности в границах общины.

На частной земле землевладелец или его представитель имели дело непосредственно с выборными старостами общины. Они помогали им в оценке членов волости, и тот советовался с ними по вопросам, касающимся всей общины. Сеньоральные пошлины распределялись так же, как и княжеские повинности, и собирались волостными чиновниками, которые передавали их помещику.

С увеличением частной собственности в результате княжеской раздачи черных земель помещикам волостная организация, все более и более подчиняясь воле своих владельцев-помещиков, постепенно теряла часть своих хозяйственных и управленческих функций. Часто князья не обращали внимания на волостные границы при пожаловании земель своим подданным, так что органическое единство общины нарушалось распределением ее земли между несколькими помещиками-владельцами. Однако самым возмутительным событием стало вмешательство помещика в волостную организацию. Сначала агенты помещика стали действовать помимо воли общинных старост. Затем помещик запретил крестьянам выбирать самим своих должностных лиц. Вместо этого он сам назначал их, часто выбирая старост из числа своих приближенных холопов. Заключительный этап наступил, когда помещик отобрал у волости все ее оставшиеся полномочия самоуправления и передал все управление в руки одному из своих прислужников или холопов. Постепенное разрушение правления общины на частновладельческих землях и одновременное исчезновение черных земель на большей части государства, положили конец существованию самостоятельных волостей как формы организации, поскольку это касалось большей части крестьянства. Аналогичный процесс имел место и в других частях Восточной Европы, где примерно в тот же период времени сеньоры постепенно посягали на деревенскую автономию и заменяли выборных должностных лиц своими собственными ставленниками.

Помимо функций и видов деятельности, очерченных выше, волость не имела контроля ни над отдельными крестьянами-общинниками, ни над землей, которую они возделывали. Хотя земля, которой владел крестьянин, фактически принадлежала частному собственнику или князю, если это была черная земля, крестьянин имел почти все права собственности на свой земельный участок, пока он обрабатывал его и пока исполнял обязательства, требуемые его владельцем. Он мог арендовать или продать в пользование всю землю или ее часть любому, кому он хотел, при условии, что новый владелец был лицом, способным обрабатывать землю и выполнять обязательства, связанные с ее владением, он мог заложить землю или распорядиться ею в своем завещании. Он мог оставаться на ней сколь угодно долго и волен был покидать ее по своему усмотрению (хотя, как будет видно из следующей главы, время его выхода стало регламентироваться еще в конце XV в.). Широкие права русских крестьян на свои земельные участки были аналогичны тем, которыми пользовались крестьяне других стран Восточной и Центральной Европы, жившие в соответствии с положениями так называемого «германского права»⁸. Эти привилегии первоначально ограничивались германцами, которые хлынули на восток в ходе великих колонизационных движений, начавшихся в XII в., чтобы побудить их покинуть свои старые селения к западу от реки Эльбы. Но вскоре они были распространены на большую часть коренного населения в землях, на которых расселились германцы.

Очевидно, что эти полномочия крестьянина в отношении пользования и распоряжения землей, которой он владел, представляли собой серьезное посягательство на права лиц, являвшихся собственниками земли. Тем не менее князья и землевладельцы в России и других странах Восточной и Центральной Европы приветствовали возможность сдавать свои земли в аренду на этих условиях. Вероятное объяснение этому заключалось в малочисленности населения и острой потребности помещиков в крестьянах, дабы они могли продуктивно использовать свою собственность. Если бы крупные землевладельцы предложили менее выгодные условия, они, несомненно, не смогли бы привлечь поселенцев. Очевидно, они решили, что сокращение их прерогатив как собственников предпочтительнее, чем пустые земли, не приносящие им никакого дохода.

Черносошные крестьяне продолжали пользоваться своими широкими правами на земельные наделы до тех пор, пока их земля оставалась черной. Однако с течением времени на частновладельческих землях возникли существенные различия, разделившие помещичье крестьянство на отдельные категории с различными обязательствами и привилегиями. С начала XV в. часть помещичьих крестьян стала именоваться старожильцами, дабы отмежевать их от увеличившейся массы «новоприходцев» (новоподрядчиков) – крестьян, вновь призванных помещиком из других княжеств. Новоприходцы были обедневшими крестьянами, чаще всего утратившими свои земельные наделы и не имевшими средств вести собственное хозяйство. Старожильцы были исконными податными крестьянами, жившими на определенных земельных участках (то есть на определенных земельных наделах, в точно указанных селах и деревнях). Они пользовались правами свободного перехода, но находились в наиболее тесной зависимости от помещика. Старожильцам надлежало исполнять все повинности в пользу помещика или князя, в то время как новоприходцы освобождались от некоторых или даже всех этих тягот. Многие из старожильцев происходили из черносошных людей, живших на этой земле еще до того, как она была превращена в частную собственность, или были их потомками, унаследовавшими их земельные наделы. На самом деле черносошные крестьяне иногда идентифицировались как старожильцы, ибо в некоторых жалованных грамотах, передававших черные земли частным лицам, уже жившие на них люди упоминались как старожильцы. Другие старожильцы представляли собой бывших новоприходцев, которые остались на своих земельных наделах по истечению льготного срока, указанного в «порядной записи». Продолжительность этого срока, по-видимому, устанавливалась по договору (порядной записи) между помещиком и новым крестьянином по его прибытии. Обычно он длился от пяти до пятнадцати лет. На этот период крестьянин освобождался от всех повинностей, которые надлежало исполнять его собратьям-арендаторам. Такие льготы служили приманкой, используемой землевладельцем для привлечения поселенцев на свою землю. По истечении льготного периода новоприходец, если он решал остаться на своем наделе, становился старожильцем и отвечал за уплату всех пошлин и исполнение требуемых повинностей.

Старжильцы были, по всей вероятности, самой многочисленной группой помещичьего крестьянства. Они составляли как бы костяк сельской общины, и их подати и повинности обеспечивали основную часть доходов, получаемых помещиками со своих земель. Однако трудно понять, почему эти крестьяне оставались на земельных наделах, где им приходилось нести полные и часто тяжелые повинности, когда они могли бы освободиться от своего бремени, став новоприходцами в имении какого-нибудь другого помещика, который предоставил бы им льготы, поселись они на его земле. Возможно, старожильцы как класс составляли наиболее зажиточный слой крестьянства, они были довольны своей участью и не имели причин променять свое благополучное положение на неопределенное будущее в качестве новых поселенцев на чужой помещичьей земле. Исторические источники не предоставляют нам прямых доказательств в поддержку этой гипотезы, но она кажется вполне оправданным выводом из доступной нам информации. Льготы, которые давались другим крестьянам, предназначались для привлечения переселенцев, но возможно, что они давались и по той причине, что у пришлых не имелось средств для уплаты полных податей. Многие из новичков были настолько бедны, что им приходилось брать ссуды и субсидии от землевладельцев, дабы начать вести новое хозяйство. Старожильцы, напротив, должны были быть относительно обеспечены, поскольку они могли оставаться на одних и тех же землях и год за годом полностью выплачивать налоги. Однако, по имеющимся свидетельствам, они иногда покидали своего хозяина, что говорит о том, что не все из них были удовлетворены своим положением. Не исключено также, что помещики оказывали действенное, хотя и незаконное и нигде не запротоколированное давление на своих старожильцев, дабы не дать им уйти. И наконец, необходимо учитывать фактор человеческой инертности. Возможно, старожилец был и оставался таковым, потому что ему не хватало силы воли, дабы уйти и тем самым улучшить свое положение. Возможно, что большинство из них принадлежало к тому типу людей, которые в силу привычки принимали свое существование таким, какое оно есть, даже если оно не совсем их удовлетворяло.

Новоприходцы, другая группа помещичьих крестьян, являлась русским аналогом гостей (hospites) средневековой Западной Европы. Проблема привлечения этих крестьян имела серьезное значение для собственников, большая часть доходов которых, как мы видели, зависели от податей, собираемых со своих крестьян. Они изо всех сил старались предлагать потенциальным арендаторам всевозможные льготы. Как уже указывалось, эти льготы включали в себя займы и субсидии, а также освобождение от налогов, включая те, что причитались князю; степень и продолжительность освобождения от податей зависела от фискальных положений грамот, пожалованных помещикам князем. Помещики могли предлагать и другие поощрения, такие как обещание своей помощи в случае голода или какого-либо другого стихийного бедствия или же низкой цены на соль, если крестьяне владели солеварней.

В деле по привлечению новых поселенцев между помещиками существовала жесточайшая конкуренция. Как и следовало ожидать, самые крупные землевладельцы оказывались в ней самыми успешными. Они могли делать более выгодные предложения потенциальным арендаторам, поскольку их богатство позволяло им предоставлять больше средств, а их высокое положение давало им возможность получать от князя более обширные фискальные иммунитеты. Их военная мощь и политическое влияние привлекали крестьян, искавших защиты от насилия в тяжелые времена.

Издольщик, или половник⁹, соглашался остаться с землевладельцем на оговоренное количество лет и платить ему фиксированную долю своего урожая в качестве арендной платы. Размер этой доли варьировался от одной пятой до половины. По приходу половник получал от помещика взаймы ссуду наличными или зерном, чтобы приступить к своему хозяйству и вести его до тех пор, пока он не соберет свой первый урожай. Как правило, издольщик либо освобождался от повинностей по отношению к князю, либо платил в меньшем размере, чем другие крестьяне-арендаторы. Тот факт, что им предоставляли ссуды, что они были готовы работать на паях, наиболее тягостном виде арендного договора, и что они платили меньше или вообще не платили налогов правительству, указывает на то, что они, вероятно, находились в очень стесненных обстоятельствах. Издольщики не ограничивались только крупными земельными владениями. Новгородские писцовые книги конца XV в. показывают, что они иногда обрабатывали землю, принадлежавшую своеземцам, наиболее мелким собственникам, и даже арендовали часть наделов помещичьих крестьян.

Сведения о характере и размерах податей и повинностей, требуемых землевладельцами от крестьян в эти первые века, фрагментарны. Однако можно предположить, что, поскольку не существовало общепринятых норм, должны были существовать большие различия в требованиях не только между регионами, но и между соседними владениями. Свидетельством этого служит отсутствие единообразия в льготных грамотах, дарованных князьями, что позволяло одним землевладельцам пойти на большие уступки новоприходцам, чем другим. Переход крестьян из одной помещичьей земельной собственности в другую, по-видимому, также указывает на то, что имел место разброс в размере требуемых обязательств, поскольку вполне естественно предположить, что при прочих равных условиях крестьяне переселялись на землю другого помещика, потому что он требовал меньшее количество податей и повинностей, чем помещик, от которого они уходили. И наконец, повинности крестьян в пределах одной собственности различались. Уже указывалось, что старожильцы платили больше податей, чем новоприходцы. Но новгородские поземельные книги показывают, что крестьяне одного и того же статуса в данном имении часто платили разные суммы податей и исполняли разное число повинностей.

Подати крестьян выплачивались в денежной и натуральной форме (известные в совокупности как оброк), исполнялись также и трудовые повинности (барщина). В XVI в. большая часть податей выплачивалась натурой по причинам, объясненным ранее. Новгородские писцовые книги показывают, что подати обычно устанавливались в определенном размере, хотя в некоторых местах требовались доли. В качестве главного оброка служило зерно, в первую очередь рожь и овес, а также производился ряд более мелких выплат другими продуктами. Например, хутор Враниково, состоявший из двух дворов, ежегодно предоставлял своему господину 4 короба ржи, 4 короба овса, половину короба ячменя, одного барана, полтуши мяса, 2 сыра, 2 ковша масла, 1 пяток льна, 1 овчину и 10 денег. Другой двухусадебный хутор в этом же имении, примерно с таким же количеством земли, отдавал 3 с половиной короба ржи, столько же овса, полкороба ячменя, 1 барана, полтуши мяса, 1 сыр, 2 ковша масла, 1 пяток льна и 10 денег. В другом имении один двор должен был собрать хозяину 5 денег, 1 с половиной короб ржи и столько же овса. Еще один двор в этом же имении, имевший значительно больше земли, отдавал по 1 с половиной коробу ржи и овса соответственно, 1 с половиной коробу пшеницы и 11 денег. Детальный анализ повинностей крестьян прихода Обонежской пятины на Новгородской земле показывает, что 129 из 157 обжей¹⁰ в этом приходе обрабатывались на паях, причем уплата за 110 обжей составляла половину урожая. Кроме того, эти крестьяне вносили ряд мелких платежей натурой, но не наличными.

Описание всех обязательств, требуемых от крестьян в одном частном имении, к счастью, сохранилось в монастырской грамоте 1391 г. События, приведшие к выдаче этого документа, представляют интерес сами по себе, поскольку они дают дополнительную информацию об отношениях между хозяином и крестьянином. Священник по имени Ефрем был назначен настоятелем храма Святого Константино-Еленинского (Царевоконстантиненского) монастыря во Владимире, заменив собой игумена Царко, заболевшего и удалившегося в Москву. Игумен Ефрем, видимо решив, что новая метла должна мести по-новому, попытался внести некоторые изменения – что, несомненно, представляло собой увеличение трудовых повинностей монастырских крестьян-наймодателей. На что крестьяне ответили бурным протестом, поскольку его нововведения нарушали прежнее соглашение между ними и монастырем о размере их податей и трудовых повинностей. Так как этот монастырь входил в состав вотчины митрополита Киприана Московского, то крестьяне обратились к сановному лицу со своей жалобой. Тот решил провести расследование и послал своего помощника Окинфа к Царку, отставному игумену, узнать, какие подати платили крестьяне, когда он возглавлял монастырь.

Посланец выяснил, что крестьяне Царевоконстантиновского монастыря были разделены на две группы: больших людей и пешеходцев. Первые владели и использовали в работе тягловых животных, в то время как вторые – нет, и выполняли всю свою работу пешими – отсюда и их название. На больших людей возлагались гораздо более тяжелые обязательства, чем на менее зажиточных пешеходцев.

И Царко игумен отвечал так:

«…большим люд ем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хоромы ставить, игумнов жеребий весь рольи орать взгоном, и сеяти, и пожати, и свести, сено косить десятинами и в двор ввести, ез бити и вешней и зимней, сады оплетать, на невод ходити, пруды прудить, на бобры им в осенине поити, а истоки им забивати, а на велик день и на Петров день приходят к игумену что у кого в руках.

А пешеходцем из сел к празднику рожь молоти, и хлебы печи, солод молоть, пива варить, на семя рожь молотить, а лен дасть игумен в села, и они прядут сежи и дели неводные наряжают… а дают из сел все люди на праздник яловицу, но одинова ми, господине, добили челом, а не в пошлину, тремя бараны и яз их пожаловал за яловицу, занеж ми была не на-добе яловица, а по пошлине по старой всевды ходит яловица на празник. А в которое село приедет игумен в братшину и сыпци дают по зобне овса конем игуменовым…»

(Все крестьяне вместе должны были отдать игумену телушку или три овцы. Они также были обязаны снабжать овсом лошадей игумена, когда тот посещал их село.)

Киприан включил свидетельство Цирко в «Уставную грамоту Митрополита Киприана Владимирскому Царевоконстантиновскому монастырю» от 1391 г., октября 21-го, в которой приказал сохранять старый порядок вещей без изменений; «И Киприан митрополит всеа Руси так рек игумену и Христианом монастырском: ходите же вей по моей грамоте, игумен сироты (крестьяне) держи, а сироты игумена слушайте, а дело монастырское делайте»¹¹.

Крестьяне одержали победу. Имеется несколько возможных объяснений решения Киприана в их пользу. Возможно, он воспринимал обычаи монастырского поместья неприкосновенными. Возможно также, что он довольствовался доходностью монастыря и не видел необходимости пытаться ее увеличить. Наиболее вероятным объяснением, однако, можно считать то, что он понимал, что, если недовольство крестьян не утихнет, они покинут монастырские земли и станут арендаторами других землевладельцев, готовых предложить им более выгодные условия.

В дополнение к податям, которые он платил своему хозяину, помещичий крестьянин должен был платить ряд пошлин и повинностей князю, если только он не пользовался освобождением от них. Крестьяне на черной земле тоже подвергались этим фискальным сборам сверх того оброка, который они отдавали государю. В эпоху монгольского владычества слово «тягло» стало использоваться для обозначения как общей суммы налогов, взимаемых с отдельного крестьянина, так и его способности выполнять свои финансовые обязательства. Князю, как и землевладельцу, платили наличными, натурой и трудовой повинностью. Как указывалось выше, они взимались с общины в целом, а не с крестьянина-домохозяина, и распределялись между отдельными налогоплательщиками самими общинными старостами. Требуемая сумма сильно различалась между общинами, и внутри каждой отдельной общины налоговое бремя членов разнилось в зависимости от способности общинников платить подати или их статуса в качестве старожильца, новоприходца или издольщика. Единица площади для поземельного налога носила разные региональные названия, такие как выть, соха, обжа. Как бы она ни называлась, эта единица, вероятно, изначально соответствовала, подобно хайду, хуфе, болу и подобным единицам в Западной и Центральной Европе, то есть количеству земли, которое считалось необходимым для содержания крестьянской семьи. Но если такое представление об оценочной единице как о земельном участке определенного размера действительно существовало в России, то от него впоследствии отказались. Теперь количество и качество земли, принадлежавшей крестьянскому двору, являлось лишь одним из элементов, который учитывался при определении платежеспособности (тягла) этого двора. Учитывались также все приносящие доход виды деятельности семьи, количество работников в ней, количество скота, которым она владела, постройки и инструменты, которые она имела, и т. д. Вес, присвоенный каждому из этих факторов, определялся в соответствии с местными обычаями старостами общины. Метод оценки объясняет, почему не было единообразия в соотношении между количеством земли и уплаченным налогом. Другими повинностями, требовавшимися как от черносошных, так и от помещичьих крестьян, служили строительство и ремонт укреплений, полицейская повинность, обозная и ямская (почтовая) служба, товары и деньги на содержание кормленщиков – княжеских местных административных чиновников – и деньги на выкуп пленных. Хотя княжеские грамоты позволяли землевладельцам освобождать новых поселенцев от большинства этих налогов на определенный период, исключения редко предоставлялись для извоза и ямских услуг, поскольку монголы требовали, чтобы дорожные коммуникации использовались их чиновниками. Существовал также ряд обязательств, которые можно назвать квазиправительственными, такие как обеспечение фуражом лошадей князя или содержание его егерей и собак, работа в качестве его загонщиков, когда он охотился, а иногда и работниками на его дворе. И наконец, надо было платить дань татарским властителям. Поначалу дань собирали сами монголы. Затем великим князьям Московским удалось получить разрешение у ханов собирать для них дань. До конца XIV в. они покорно отдавали собранные деньги. Но в следующем столетии, когда татарское иго начало ослабевать, они продолжали взимать дань, но не отдавали ее регулярно монгольскому сюзерену, а к концу века стали оставлять все собранные средства для своих собственных нужд.

Глава 7
Крестьяне, холопы и батраки

В эпоху татаро-монгольского владычества для обозначения крестьянства использовался ряд названий, таких как «сироты», «люди», редко старое киевское – «смерды». Но в XIV в. эти и другие термины стали вытесняться словом «крестьяне». Первоначальным значением этого слова было «христианин», превратившееся в «крестьянин». Оно применялось с XII в. еще до татарской эпохи, чтобы отличать русских от нехристи – ан, с которыми они контактировали. С течением времени это слово стали использовать только для сельского населения, и в конечном счете оно превратилось в nomen generate русского крестьянства.

Как бы его ни называли, крестьянин с киевской эпохи и до XV в. имел право приходить и уходить по своей воле, пока он не был закрепощен. Он мог выбирать, где ему жить, и переходить из одного места в другое, когда хотел. Он не был привязан ни к общине, членом которой мог состоять, ни к помещику, на чей земле жил, ни к правителю, в чьем княжестве поселился. Более того, социальная принадлежность тех столетий была довольно изменчивой, так что он мог оставаться крестьянином только до тех пор, пока продолжал заниматься земледелием и сельским хозяйством, и мог перестать им быть, если решался отказаться от сельской жизни. Понятие формального крестьянского сословия, в котором человек родился и к которому он сохранял пожизненную принадлежность независимо от места жительства и рода занятий, было еще неизвестно.

Но с XIII в. в отношении свободы крестьянского перехода сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, на переход постепенно накладывались ограничения, а с другой стороны, право на него по-прежнему сохранялось и поддерживалось. Объяснение подобного противоречия заключается в столкновении интересов князей и землевладельцев того времени и, в конечном счете, обуславливается малочисленностью населения. Крестьяне приносили львиную долю фискальных доходов князя; они составляли важную часть его военной силы; а их платежи натурой, деньгами и трудовыми повинностями служили главным источником сеньорального дохода. Они были слишком важны для мощи и экономического благополучия правящего класса, чтобы позволить им уйти, когда они захотят. Так, по крайней мере, уже с середины XIII в. правители стали заключать договора между собой относительно того, чтобы не переманивать крестьян из одного княжества в другое и не позволять это делать своим подданным. Такие соглашения не были направлены против крестьянина и не имели целью лишить его права свободного выхода. Они не мешали ему переходить из одного княжества в другое по собственному желанию. Скорее, это были указы правителей, обещавших не переманивать крестьян с чужих земель предложением более выгодных условий по земельным наделам или субсидиям, ни брать их силой, ни предоставлять убежище крестьянам, бежавшим от договорных отношений или скрывавшихся от правосудия. Тем не менее эти указы представляли собой попытки со стороны правителей ограничить возможности крестьянина улучшить свое положение за счет перехода в другое место. В этом свете их можно рассматривать как ограничение свободы незакрепощенного сельского населения.

Однако на практике такие попытки были безуспешными. Необходимость их повторения в княжеских договорах на протяжении двух столетий сама по себе свидетельствует о том, что крестьяне продолжали переходить из одного княжества в другое. Вряд ли могло быть иначе, ввиду малочисленности населения, наличия множества независимых княжеств и господствовавшей между ними атмосферы соперничества, а также общего для всех их стремления увеличить свое население ради получения податей, товаров и услуг, необходимых для существования правящего класса. Представляется весьма вероятным, что соперники не особо стремились выполнять эти соглашения, но, даже если бы они отражали искренние намерения договаривающихся сторон, реалии современной политической и экономической жизни свели бы их на нет.

И в тот же самый период, когда заключались эти соглашения, предписывающие не переманивать чужих крестьян, правители не противились праву крестьян на свободу выхода. По крайней мере три из сохранившихся до нашего времени договора между князьями включали положение, которое позволяло крестьянам свободно перемещаться между их владениями. Но самым убедительным свидетельством княжеского покровительства в отношении права крестьянского перехода служили грамоты об иммунитетах, пожалованные князьями мирским и церковным магнатам. Эти льготы, позволявшие землевладельцам предлагать налоговые льготы потенциальным поселенцам, дабы выманить их из своих старых домов, не только предполагали, что крестьянин может уйти по своему желанию, но и побуждали его использовать это право.

В то же время князья стремились защитить свои интересы. Так что даже когда они поощряли старания землевладельцев в отношении заселения своих владений, жалуя им иммунитетные грамоты, они иногда пытались ограничить места, из которых те могли привлечь новых арендаторов. Особенно они были озабочены тем, чтобы предупредить отток крестьян из черных земель, дабы избежать потери фискальных доходов. Поскольку князья напрямую зависели от сеньорального сословия, они не могли налагать общих запретов. Вместо этого им пришлось прибегнуть к окольным методам. Одним из используемых ими способов служило включение определенных ограничений в некоторые из дарованных ими грамот. Эти ограничения варьировались от конкретных запретов до их ослабления. В грамоте, которую великий князь Московский Иван I пожаловал монастырю Святого Георгия около 1338–1340 гг., он прямо заявил, что монахи «не берут себе податных крестьян Волока. А также крестьян из великокняжеских земель». В ряде других грамот вводилось менее строгое ограничение, позволявшее стипендиату предоставлять налоговые льготы только крестьянам, прибывшим из других княжеств, но не запрещалось принимать местных крестьян в качестве новых поселенцев. Некоторые княжеские грамоты позволяли их получателям предоставлять льготы крестьянам, проживавшим в пределах княжества. Срок освобождения от государственных повинностей, который эти землевладельцы могли предоставить потенциальным арендаторам, был, однако, короче, чем тот, который они могли позволить крестьянам из других княжеств. Так, грамота, дарованная рязанским князем в середине XV в., уполномочивала получателя предоставить рязанским крестьянам освобождение от податей на два года, а прибывшим из-за пределов княжества – на три года. В грамоте, пожалованной московским князем Василием I в 1423 г., ее получателю разрешалось предоставить освобождение от податей на три года московским крестьянам и на десять лет крестьянам, пришедшим из других владений. В другой грамоте, дарованной Василием митрополиту Фотию в 1425 г., сроки льгот для московских и немосковских крестьян составляли соответственно пять и пятнадцать лет.

Но в большинстве сохранившихся грамот не делалось различия между крестьянином, проживавшим в княжестве дарителя, и крестьянами, прибывшими из других княжеств. Обладатели грамот могли предлагать одинаковые льготы всем потенциальным поселенцам, независимо от места их происхождения. Из-за относительно небольшого количества грамот, сохранившихся до наших дней (большинство из них принадлежит религиозным учреждениям, поскольку церковные документы сохранялись более тщательно, чем частные архивы), невозможно категорически утверждать, что это был обычный вид иммунитетов. Однако ввиду зависимости правителей от своей знати и экономических потребностей сословия помещиков кажется вероятным, что князья редко препятствовали усилиям землевладельцев по привлечению арендаторов.

Когда в грамоты стали включать ограничения, они налагались в первую очередь на землевладельца, а не на крестьянина. Однако, как и договоры между князьями, и, возможно, даже с большим успехом, они ограничивали свободу перехода крестьянина, сокращая ему возможности выбора нового места жительства.

Тем не менее ограничения, которые непосредственно касались права свободного крестьянина приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, уже существовали в эту эпоху. Самое распространенное ограничение заключалось в запрете покидать своего хозяина, кроме как в определенное время в течение года, и то только после того, как крестьянин заранее уведомил барина о своем намерении. Предположительно время выхода устанавливалось по обоюдному согласию, когда крестьянин заключал договор об аренде с барином, или, возможно, это был общепринятый и традиционный договор. Так или иначе, в течение XV в. такая практика превратилась в правовую норму. Самая ранняя известная законодательная попытка установить единообразие во времени выхода содержалась в Псковской грамоте (1396 и 1467). В одном из ее параграфов начало Филиппова поста (14 ноября) устанавливалось как время расторжения договоров аренды. В середине XV в. Ферапонтов монастырь пожаловался князю Михаилу Андреевичу Белозерскому на то, что крестьяне, бывшие у него в долгу, переманиваются другими землевладельцами в период, неудобный для монастыря, и что после выхода этим крестьянам дается двухлетний срок, дабы вернуть долги без процентов. Князь приказал, чтобы крестьянам дозволялось покинуть земли Ферапонтова монастыря только за две недели до и через неделю после Юрьева дня (25 ноября, в праздник Святого Георгия), но при условии, что они рассчитаются со всеми долгами до своего ухода. В другой грамоте князь Михаил издал общий указ, устанавливающий этот период единственным законным временем для выхода крестьян. Примерно в то же время московский князь Василий II наделил настоятеля Кирилловского монастыря полномочиями препятствовать выходу крестьян с земель этого монастыря в любое другое время, кроме Юрьева дня и через неделю после него. В 1460-х и 1470-х гг. князья Андрей Васильевич Белозерский и московский князь Иван III в своих грамотах монастырям ссылались на Юрьев день как на время крестьянского выхода.

Две другие дошедшие до нас грамоты XV в. налагали запрет на выход крестьян в любое время. Эти грамоты были выданы Свято-Троицкому монастырю московским князем Василием II между 1455 и 1462 гг. Одна из этих грамот предоставляла монахам право вернуть крестьян, ушедших с монастырских земель в район Углича – в имения, принадлежавшие самому Василию II или его боярам, а также давала распоряжение, чтобы никто из крестьян, проживавших в углицких владениях монастыря на момент выхода грамоты, не мог уйти. Другой запрет касался выхода старожильцев, проживавших на собственности Свято-Троицкого монастыря в Бежецкой пятине. Эти два документа были уникальными для своего времени из-за полного запрета крестьянского выхода. По предположению одного историка, это могло объясняться определенными политическими амбициями Василия II. Тогда он только что установил свою власть над Бежецком и Угличем после длительной междоусобной войны. Чтобы укрепить власть над этими областями, он стремился заручиться поддержкой богатого и влиятельного Троицкого монастыря¹², которому он предоставил полный контроль над переходом своих крестьян-арендаторов в этих местах.

Заключительный этап в установлении фиксированного периода как единственно законного времени, когда все крестьяне в любом месте могли отказаться от своих наделов, пришелся на конец века. Но затем Московское княжество установило свое главенство над всеми прочими князьями и над городами-государствами и могло издавать законы для всего государства. В Судебнике Ивана III, вышедшем в 1497 г., подтверждается право свободного крестьянина предупредить о своем уходе и покинуть арендодателя при условии выполнения всех взятых перед ним обязательств. Но по закону крестьянин мог выйти только за неделю до и после Юрьева дня осенью. Кроме того, чтобы получить дозволение на выход, он должен был заплатить помещику «пожилое» (плату за выход) в качестве компенсации за свой уход и оставление дворовых построек пустыми. Размер пожилого зависел от продолжительности пребывания на дворе, а также его нахождения – «в лесах» или «в полях». «В лесу» не обязательно означало на самом деле в лесу, но, как и «лес» и «бокаж» в средневековой Англии и Франции, эти термины означали, что лес находился где-то поблизости. «В полях», как champion в Англии и champaign во Франции, означало открытую или относительно безлесную местность.

«Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина». Далее мы находим уточнение, касающееся крестьян, недолго проживших в волости: «А которой христианин поживет за ним год, да пойдет прочь, и он платит четверть двора, а два года поживет, да пойдет прочь, и он полдвора платит, а три годы поживет, а пойдет прочь, а он платит три четверти двора, а четыре годы поживет и он весь двор платит»¹³.

Плата пожилого, вероятно, служила серьезным препятствием для выхода крестьян. По тем временам она представляла собой значительную сумму денег. Ценовые данные из Новгорода на начало XVI в. показывают, что на рубль можно было получить 50 четвертей овса, 33 четверти ячменя, 25 четвертей ржи и 20 четвертей пшеницы. Данные об урожайности в конце XVI в. свидетельствуют о том, что среднее крестьянское хозяйство в Новгородской области давало всего от 10 до 15 четвертей ржи и от 14 до 21 четверти овса, и еще больше подчеркивают непомерный размер платы пожилого.

Многочисленные упоминания, как прямые, так и косвенные, в скудных источниках эпохи монголо-татарского ига о переходе крестьян из княжества в княжество и из имения в имение породили широко распространенную теорию о том, что народы северо-востока вели едва ли не кочевой образ жизни в эту эпоху. Подобная интерпретация обычно связывается с Ключевским, хотя и другие историки до него высказывали ту же самую точку зрения. Ключевский описывал великорусского крестьянина XIII–XV вв. как человека, который жил на одном месте не более нескольких лет, а затем уходил, когда земля на его делянке истощалась. Он полагал, что такая постоянная миграция являлась «главным фундаментальным фактором», с которым «все другие факторы были более или менее связаны между собой» не только в истории этой эпохи, но и всей русской истории. Имеющиеся данные, однако, указывают на то, что его выводы преувеличивают мобильность населения. Некоторые историки обратили внимание на многочисленные упоминания в источниках о старожильцах, которые приобрели этот статус благодаря длительному проживанию в одном и том же месте. Этих крестьян иногда идентифицировали как лиц, проживших десятки лет в одном хозяйстве и чьи отцы жили в нем до них. Также отмечались физические трудности, которые были бы связаны с частым восстановлением приусадебных участков людьми, основными занятиями которых служила обработка почвы.

Личный интерес, а не привычка к кочеванию, кажется, лучше всего объясняет, почему некоторые люди действительно переселялись. Многие из переселенцев, видимо, были крестьянами, пострадавшими от какой-нибудь катастрофы, такой как неурожай, или татарский набег, или междоусобица. Эти люди были готовы ухватиться за возможность, которую предоставляло им право свободного выхода, и за льготы, предлагаемые арендодателями своим новым поселенцам, дабы начать новую жизнь в другом месте. Те крестьяне, которые находились в лучшем положении, несомненно, тоже меняли свое место жительства, но и здесь льготы, предлагаемые собственниками новым поселенцам, играли решающую роль в их намерении покинуть свои старые жилища.

Однако не все сельское население было свободными людьми с правом перехода по своему выбору. Так же как в киевскую эпоху были люди, связанные узами холопства или долговой кабалы.

Правовой статус холопа несколько улучшился по сравнению с тем, что было в XI и XII вв. По-видимому, владельцам холопов больше не разрешалось совершать преднамеренное убийство своих холопов и оставаться безнаказанным, а холопы могли инициировать судебные иски и давать свидетельские показания. Источники холопов остались такими же, как и в киевские века. Однако количество военнопленных должно было стать менее значительным, поскольку договоры между правителями почти всегда содержали положения о бесплатном обмене пленными и заложниками. Добровольное холопство, с другой стороны, вполне могло увеличиться, поскольку злые беды и неуверенность в завтрашнем дне, охватившие страну в те времена, должны были убедить многих людей в том, что лучший способ обрести безопасность – продать себя или отдаться в холопство боярину или князю. В Судебнике 1497 г. повторяются перечисленные в Расширенной редакции Русской Правды три способа, с помощью которых человек мог перейти в холопство добровольно (продать себя, жениться на холопке или принять должность тиуна).

Церковь продолжала вести политику гуманного обращения с холопами и особенно преуспела в поощрении освобождения по завещанию. К XIV–XV вв. этот обычай, по-видимому, прочно утвердился. Князья Московские начиная с Симеона I (1341–1352) и правители других княжеств освобождали в завещаниях многих своих холопов, так поступали и другие их владельцы. Однако в целом магнаты (не князья) освобождали своих холопов при определенных условиях; например, холопы должны были оставаться на службе у наследников завещателя в течение определенного срока, прежде чем они будут освобождены, либо должны были заплатить наследникам некую денежную сумму, либо освобождались только в случае смерти владельца, не оставившего живых наследников.

Для многих холопов освобождение могло обернуться малоценным подарком. За исключением относительно редких случаев, холопам предоставлялась свобода – и ничего более. Немногие счастливчики смогли зарабатывать на жизнь ремеслом, которому они научились, будучи холопами. Одних принимали в члены свободных крестьянских общин, другие отдавались на милость церкви. Но многие, понимая, что одной свободы недостаточно, чтобы прокормить себя и свои семьи, продали себя обратно в холопство. Фрейгерр фон Герберштейн, посетивший Московию в первой половине XVI в., был озадачен этим явлением. «Этот народ больше предпочитает холопство, а не свободу, ибо лица, находящиеся на смертном одре, очень часто отпускают на волю некоторых из своих холопов, но те тут же продают себя за деньги другим семьям», – писал он. Такая практика помогает объяснить, почему холопы оставались столь многочисленными в России XVI в. (если частые упоминания о них в источниках того периода могут служить показателем их обилия), несмотря на широко распространенный обычай освобождения от холопства в завещании.

Экономические функции холопов в XII–XV вв., в отличие от их в значительной степени неизменного правового статуса, сильно изменились по сравнению с предшествующим периодом. С уменьшением прямого сеньориального производства после развала киевской экономики исчезла потребность в большом количестве холопской рабочей силы. Холопы по-прежнему использовались для обслуживания имений и удовлетворения домашних нужд, они продолжали быть ремесленниками, домашними и административными служащими. Но свободные наемные работники и закупы, по-видимому, использовались по крайней мере так же, а возможно, и в большем объеме, чем холопы, особенно в крупных церковных поместьях. Вместо того чтобы использовать всех своих холопов в качестве работников, владелец начал селить некоторых из них на земле, давая им наделы для обработки земли в обмен на оплату деньгами, натурой и трудовыми повинностями. Короче говоря, эти холопы стали исполнять экономическую роль свободных крестьян-арендаторов. Особенно это касалось монастырских земель, где к XV в. использование холопского труда полностью прекратилось. Монастырские крепостные, в том числе и новые холопы, приобретенные монахами, расселились по земельным наделам и со временем слились с прочими крестьянами-арендаторами.

Владельцы холопов могли освобождать своих холопов, когда наделяли их земельными участками. С другой стороны, индивидуальный помещик ничего не выигрывал (возможно, лишь удовлетворение от «доброго дела») и многое терял в результате освобождения. Пока эти люди были холопами, они оставались частью его личного состояния, и он мог продать, заложить или передать их в качестве приданого.

После окончания киевского периода изгои больше не фигурируют в летописях. По-видимому, в изменившихся условиях жизни, сложившихся на северо-востоке, опасность стать деклассированным элементом лишь усилилась. Торговля настолько сократилась, что купеческий класс перестал быть важной категорией. Князья следовали вертикальному порядку престолонаследия (престол передавался от отца к старшему сыну), а постоянное деление вотчин обеспечивало княжества всем членам правящих родов, так что безземельных князей больше не появлялось. Духовенство, по-видимому, стало более тщательно воспитывать своих сыновей. И только отпущенный на волю холоп все еще рисковал остаться без общественной роли.

Само слово «изгой» тоже исчезло, но институт долговой кабалы продолжал существовать в новых центрах русской жизни. Теперь заключившее договор лицо, занявшее при поселении деньги у землевладельца, было известно как серебряник. Самое раннее известное использование этого термина было найдено в княжеском завещании 1253 г. В этом и более поздних завещаниях XIV и особенно XV в. завещатели, изъявляя свою волю, часто включали серебро (деньги) в деревни, имея в виду долги, причитающиеся им от крестьян. Однако по условиям займов не все из этих должников обязывались работать на своего кредитора. Некоторые брали их с условием, что они должны будут погасить займы наличными.

До второй половины XV в. задолженность, вероятно, не являлась препятствием для свободы перехода крестьян-должников, как это было в киевскую эпоху. Псковская грамота свидетельствует, что, если должник уходил, не выплатив долга, арендодатель-кредитор мог обратиться в суд с требованием о взыскании, но не имел права ни принуждать должника оставаться на своей земле, ни возвращать его, если тот уже покинул его владение. Жалобы Ферапонтова монастыря в середине XV в. князю Михаилу Андреевичу Белозерскому на крестьян, покинувших монастырские земли, не уплатив долга монахам, упоминались в этой главе ранее. Как уже отмечалось, свободный выход должника стал ограничиваться княжескими грамотами, запрещавшими выход серебряникам кроме как в период за неделю до и неделю после Юрьева дня, и то только в том случае, если они уплатили долги своим кредиторам.

Во второй половине XV в. и особенно в XVI в. крестьянские займы резко возросли. Причины роста задолженности, а также его последствий имели решающее значение для окончательного закрепощения массы сельского населения России. Эти события явились следствием экономических и политических изменений, происходивших в следующую эпоху русской истории. К этой новой эпохе мы теперь и обратимся.

Часть третья
XVI и XVII века

Глава 8
Новая эпоха экономического развития

В течение XV в. постепенно намечались признаки оживления экономической жизни. Действительно, уже во второй половине XIV в. русские ремесленники стали применять новые технологии и воскрешать старые, улучшать качество и увеличивать количество своей продукции, а также выпускать новые виды изделий. Среди нововведений того времени можно назвать водяные мельницы, отливку артиллерийских орудий и других тяжелых изделий, таких как большие колокола, которые требовали сложного оборудования, а также резкое увеличение использования каменного строительства. Возникло и новое, поначалу осторожное и неуверенное, оживление интереса к внутренней жизни. Главенствующая роль в этом принадлежала не горожанам, а крупным землевладельцам, особенно монастырям. Коммерческие привилегии, которые предоставляли им князья, позволяли этим собственникам создавать торговые предприятия в городах и обладать судебной властью над людьми, которые жили и работали на них, гарантировали, что правительственные чиновники не будут вмешиваться в их мануфактурные и торговые операции, а также освобождали их от различных пошлин. Сначала такой деятельностью занималась лишь горстка собственников, но с течением десятилетий их число стало увеличиваться все больше и больше. Из 90 известных грамот XV в., которые предоставляли монастырям торговые привилегии, только 14 были пожалованы до середины века, остальные были выданы позже этого времени.

Городское предприятие собственника, заинтересованного коммерцией, служило административным и экономическим центром управления деловыми интересами помещика. Им управлял проживавший в нем чиновник. В его обязанности входило наблюдение и исполнение роли судьи над людьми, работавшими и жившими там, надзор над деятельностью любого из промышленных предприятий, которые могли быть расположены в городе или рядом с ним, таких, как солеварни. Он также распоряжался торговлей товарами, произведенными в сельском поместье землевладельца или в его мастерских, а также покупкой того, что было необходимо для существования помещичьего хозяйства и чего оно не могло произвести само. По мере неуклонного роста торговли и промышленности в последние годы XV в. и первые десятилетия XVI в. деятельность этих городских центров настолько возросла, что для некоторых из них возникла необходимость захватить больше земли и зданий для размещения своего расширяющегося производства и работников.

Внешняя торговля тоже начала приобретать большое значение. Монгольское владычество значительно облегчило русским купцам возможность путешествовать и торговать в Причерноморье, Каспийском регионе и на Востоке. Иосиф Барбаро, служивший венецианским послом и ездившим к монголам на протяжении большей части середины XV в., сообщал, что русские купцы каждый год плавали по Волге в Астрахань. Московские дипломатические миссии, в свите которых находились и купцы, посылались к восточным правителям, а иноземные дипломаты и торговцы с Востока, Центральной Европы и Италии вновь стали пробираться вглубь России.

История денег дает еще одно свидетельство медленного подъема российской экономической жизни. В правление киевского князя Владимира Мономаха (1113–1125) прекратилась чеканка новых монет. С упадком торговли с другими землями иссяк приток иностранных монет, и в качестве средства обмена стали широко использоваться меха и мелкие серебряные слитки, что отражало низкий уровень внешней торговли. Затем, в конце XIV в., в правление московского князя Дмитрия Донского, возобновилась чеканка новых монет. Иностранные деньги снова начали поступать в государство. В первой половине XV в. серебряные монеты чеканились и в других княжествах, а также в Новгородской и Псковской республике. Медные деньги снова вернулись в хождение. Общее количество отчеканенных монет оставалось небольшим до конца столетия, когда Иван III объявил выпуск денег монополией правителя Московского государства и монетная чеканка удельных княжеств была практически прекращена. Теперь монеты, отчеканенные от имени государя Ивана III, использовались во всем Русском государстве.

Однако в течение XV в. происходило постоянное обесценивание монет. К концу века содержание серебра в деньге, наиболее часто выпускаемой монете, составляло менее половины того, что было до возобновления чеканки. Пара возможных объяснений этого феномена напрашивается сама собой. Так, несмотря на признаки подъема, XV в. оставался еще эпохой лихолетья. Правители нуждались в наличных деньгах и не могли сопротивляться истончению монет. Это стало особенно очевидным в годы политического кризиса: в период между 1441 и 1453 гг., когда московский князь Василий II вел борьбу за престол с соперниками, вес монет упал более чем на 40 процентов. В то же время начало экономического возрождения должно было породить спрос на большее количество монет. Поскольку в России не имелось источников новых слитков серебра, эту потребность удовлетворяли путем увеличения чеканки монет из имеющегося серебра. В частности, увеличение количества денег в обращении, произошедшее в результате их обесценивания, какой бы ни была его причина, вполне могло послужить стимулом для дальнейшего экономического роста.

Советские ученые утверждали, что с середины XIV в. свидетельства возрождения наблюдались и в сельском хозяйстве. Они настаивали, что улучшенная технология земледелия и усовершенствованные орудия производства, а в особенности трехпольная система, навоз, железные плуги и водяные мельницы, стали применяться на землях князей, светских и церковных магнатов в гораздо более широких масштабах, чем до сих пор. Ими утверждалось, что подобные нововведения привели к увеличению обрабатываемой площади и урожайности. Дошедшие до нас документы не поддерживает эти огульные обобщения. Тем не менее с учетом других признаков обновления экономической жизни кажется вполне вероятным, что в сельскохозяйственное производство были внесены некоторые улучшения, которые привели к увеличению объема продукции.

Эти признаки восстановления, появившиеся в XV в., послужили прелюдией к значительному подъему в следующем столетии. Но не все отрасли экономики были задеты с одинаковой интенсивностью, и к тому же значительная часть натурального хозяйства, характерного для более раннего периода, все еще сохранялась. Однако не вызывает сомнения, что в XVI в. Россия вместе с остальной Европой вступила в новую эру экономического подъема.

Одним из наиболее ярких свидетельств этому стало увеличение площади и населения государства. В XVI в. Россия, как и атлантические государства Западной Европы, принялась осуществлять масштабную программу колониальной экспансии. Крах монгольского могущества и образование единого Русского государства под руководством московских князей предоставили возможность для безграничных территориальных приобретений на обширной евразийской территории, лежащей за пределами Московии. Начиная с 1552 г. завоевания Ивана IV отодвинули границы на юге к берегам Каспия, а на востоке – в бассейны рек Камы и Волги и склоны Урала. Затем началось завоевание Сибири, которое проникало все глубже с каждым последующим десятилетием, пока в середине XVII в. Россия не достигла Тихого океана, а Иван IV унаследовал Российское царство, размером более 2 000 000 кв. км (900 000 кв. миль). К тому времени, когда в 1613 г. на трон взошел Михаил Романов, оно разрослось до приблизительно 8 500 000 кв. км (3,3 млн кв. миль), а к началу царствования Петра I в 1682 г. площадь государства охватывала около 14,5 млн кв. км (5,6 млн кв. миль).

Новая колониальная империя в большей ее части имела лишь малочисленную коренную популяцию, и многие ее земли были полностью безлюдны. Однако имеются свидетельства, которые указывают на значительное естественное увеличение общей численности населения России в XVI в. Из-за скудности демографической информации невозможно определить фактическое количество населения, и среди современных оценок существуют широкие расхождения. Однако грамоты и другие поземельные записи первой половины столетия для центра Московии – региона между Окой и верхним и нижним течением Волги – и для Новгорода на северо-западе свидетельствуют об этом увеличении. В отличие от аналогичных источников предыдущей эпохи, они показывают, что число брошенных земельных участков было небольшим и что появлялись новые вырубки. Писцовые книги Водской пятины на Новгородской земле свидетельствуют, что в 1500 г. около 4400 поселений было занято крестьянами. Из 41 поселения, значившихся в писцовых книгах (поземельных описях) Московского уезда, только в 6 упоминаются «запустелые» деревни, а в 8 указываются новые вырубки. В 43 грамотах другого уезда только в 4 из них упоминается о запустелых деревнях и в 3 говорится о новых вырубках. Из 58 деревень, перечисленных в писцовых документах Бежецкой пятины, 7 упоминаются как запустелые и 9 – как содержащие новые вырубки и т. д. Поземельные книги Тверского уезда 1548 г. показали, что из более чем 5100 населенных пунктов пустовали немногим более 5 процентов и почти 13 процентов составляли новые вырубки. В 1553 г. Ричард Ченслор, английский мореплаватель, по пути в Москву после высадки на берег Белого моря проезжал через некоторые центральные районы и был поражен густотой населенных пунктов. «Местность между Ярославлем и Москвой очень хорошо застроена небольшими деревнями, которые так плотно заполнены людьми, что диву даешься», – писал он. Наблюдения Ченслора подтверждают поземельные записи той эпохи. Они показывают, что в центральной части княжества на одно поселение приходилось в среднем от 7 до 10 дворов. По мере продвижения к границам среднее количество дворов падало до 4–6, а в самой северной части государства в большинстве поселений имелось только по одному двору.

Территориальная экспансия и рост населения имели огромное значение и способствовали экономическому развитию. Меха, соль, шкуры и другие товары текли рекой в старые регионы из колоний, создавая новые богатства и стимулируя торговую и промышленную деятельность. Увеличение населения обеспечило обширный потенциальный рынок сбыта товаров и предоставило дальнейшие возможности для торговли и новых рынков сбыта в других странах.

О новом значении обмена в экономической жизни свидетельствовало возрождение города как центра промышленности и торговли, а также рынка сбыта сельскохозяйственных и других товаров, произведенных в России и за границей. Возрождались старые города, возникали новые, а некоторые сельские поселения (как показывают новгородские писцовые книги) начали отказываться от сельского хозяйства в пользу торговли и промышленности.

Россия в конце XVI в.

Москва была самым крупным городом государства. Барон фон Герберштейн отметил в своих записках, что перепись, проведенная за 6 лет до его прибытия в столицу в 1517 г., показала, что там насчитывалось более 41 500 жилых построек. Герберштейн счел эту цифру «маловероятной». Но другие иноземные гости Москвы были ошеломлены ее размерами: отчет за 1517 г. утверждал, что Москва была вдвое больше, чем Прага или Флоренция, а Ричард Ченслор в 1553 г. и его соотечественник Флетчер в 1587 г., оба утверждали, что она была больше Лондона¹⁴.

До второй половины XVI в. Новгород и Псков также оставались крупными центрами. Более мелкие города тянулись вдоль больших торговых путей, пронизывавших Русское царство от устья Северной Двины на юг до Москвы, вдоль Волги от Ярославля на восток до Нижнего Новгорода и его соперника Казани, а также вдоль западных маршрутов на дорогах, ведущих в Европу. Лишь в немногих из этих городов могло проживать от 7500 до 15 000 человек, в большинстве случаев их население составляло от 3 до 5 тысяч человек, а чаще всего – немногим более тысячи. Новое значение городов в экономической жизни проявлялось, однако, не столько в размерах отдельных городских поселений, сколько в увеличении их общего числа. Новые города возникали как в старых частях государства, так и на присоединенных территориях. В первой половине века было около 160 городов, к концу века их насчитывалось уже около 230. Многие из новых городов изначально служили укрепленными пограничными заставами. Но затем, когда быстро передвигающиеся границы вытеснились за их пределы и вокруг частоколов поселились купцы и ремесленники, они выросли в настоящие города. Некоторые из них, как старые, так и новые, стали торговыми или промышленными центрами благодаря своему расположению на торговых путях или близлежащим источникам природных ресурсов, таких как соль или железная руда.

Несмотря на возросшее значение, города составляли мизерную часть всего населения государства. Более того, города, большие и малые, сохранили сельские черты, выращивая большую часть потребляемых продуктов в своих пределах или в непосредственной близости от сельской местности. Даже в Москве вдоль рек тянулись широкие поля и луга, при домах имелись многочисленные сады и огороды, а сам город был окружен широкой полосой пастбищ, на которых москвичи пасли своих лошадей и крупный рогатый скот. Многие небольшие населенные пункты – особенно те, которые в основном служили военными поселениями, – на самом деле представляли собой большие деревни, жители которых обеспечивали себя, возделывая поля вокруг поселений. Однако крупные города, так же как и множество мелких, были не в состоянии выращивать достаточно продовольствия для удовлетворения своих нужд. Венецианский дипломат Амброджо Контарини, приехав в Москву в 1476 г., отметил большое количество продовольствия, ввозимого в город для продажи, а Ченслор 80 лет спустя писал об огромном количестве зерна и рыбы, ежедневно доставляемых в город. Новгород долгое время зависел от ввоза продовольствия из более плодородных частей государства. Возникшие в XV в. многочисленные еженедельные рынки в больших и малых городах, на которых помещики и крестьяне продавали свою продукцию горожанам, свидетельствуют о зависимости горожан от сельских производителей в приобретении значительной части продуктов.

Москва являлась ведущим экономическим центром государства не только из-за своего географического положения и политической функции, но и из-за благосклонности, оказанной ей государями. Цари были полны решимости усилить значение своей столицы, которая переходила к ним по наследству, за счет соперничающих городов. Они заставляли купцов и ремесленников переселяться из этих городов в Москву, тратили много денег на новое строительство и содержание царских дворов, а сами занимались обширной торговой деятельностью. Со всех концов России и из-за границы в Москву съезжались купцы, чтобы покупать и продавать товары, и с конца XV в. иноземные гости поражались масштабам коммерческой активности, которую они наблюдали.

Из Москвы товары отправлялись во все стороны, иногда преодолевая сотни километров, прежде чем добраться до места назначения. Другие центры, такие как Новгород, Рязань, Вологда, Ярославль, Астрахань, Нижний Новгород, Казань и Путивль, также служили важными центрами, откуда во многие части России поставлялись как отечественные, так и иноземные товары. Небольшие города часто имели обширные торговые связи. Устюг, расположенный на стыке торговых путей, идущих из Белого моря в Москву, Сибирь и Волгу, вел дела с купцами со всех концов государства. Вязьма, находящаяся между истоками Днепра и Москвы-реки, в середине XVII в. имела прямые торговые связи с более чем 40 другими городами, разбросанными по всей России. Тихвин, расположенный к югу от Ладожского озера, вел дела с 30 или более городами, протянувшимися от берегов Белого моря до западной границы и до Казани на востоке. Помимо участия в межрегиональной торговле, эти меньшие рынки, как и крупные города, служили основными поставщиками товаров для окружающих их сельских районов.

Возрождение городского ремесла явилось важным свидетельством расширения рыночной экономики и той роли, которую играл город. Как указывалось в предыдущей главе, когда в эпоху монгольского владычества города пришли в упадок, спрос на промышленные товары удовлетворялся в основном крестьянами или холопами-ремесленниками, работавшими в поместьях или общинах и производившими продукцию для местных нужд. Эта практика, конечно, сохранялась, и, по сути, ремесленники оставались важной частью сельского общества и в XX в. Однако в XVI в. деревенское кустарное производство уже не удовлетворяло местный спрос и должно было дополняться закупками у городских ремесленников, а сами растущие города представляли собой расширяющиеся рынки сбыта для промышленных товаров. Промышленное производство вновь стало концентрироваться в городах, как это было задолго до этого в киевскую эпоху. В отличие от Западной Европы, цеховая система не развивалась (хотя можно видеть некоторые признаки рудиментарной организации кузнецов), так что разделение труда между отраслями или внутри них было гораздо в меньшей степени принято в России, чем на Западе. Тем не менее наблюдалась существенная специализация: один историк насчитал 210 различных ремесел в городах, а более поздний автор утверждал, что этот список был неполным. Появилась и региональная специализация, когда отдельные городские районы стали центрами производства определенных видов товаров. Новгород и Псков, например, служили центрами изготовления изделий из железа и серебра. Новгород, наряду с Казанью и Серпуховом, был также крупным производителем кожаных изделий; Можайск специализировался на шерстяных тканях и т. д. В Москве имелись ремесленники всех мастей, но главной специализацией столицы было изготовление оружия.

Возрождение торговли не ограничивалось городами. Рынки, обычно проводившиеся раз в неделю, открывались во многих деревнях, где выставлялись на продажу товары местного производства. Покупателями были в основном жители деревни и ее окрестностей, но иногда среди покупателей появлялись купцы и более крупные потребители, например монастыри. На большинстве таких рынков располагалось до 20 торговых лавок, но их могло быть и намного больше – в Млеве, деревне на реке Мета в Новгородской земле, в 1551 г. насчитывалось 332 лавки. Появились также ярмарки, которые собирались один-два раза в год. Часто они находились под покровительством монастыря и проводились в дни церковных праздников, когда многие люди совершали паломничества в монастыри. На такие периодические рынки приезжали купцы из многих областей России, а иногда даже из-за границы, чтобы покупать и продавать товары.

Продукты земледелия, и прежде всего зерно, являлись важнейшими товарами внутренней торговли. Другими основными рыночными товарами служили лесохозяйственная продукция, рыба и соль. Наиболее активная торговля как земледельческими, так и другими товарами шла в центре, самой густонаселенной части царства. Хозяйства этого района не только производили продукцию для нужд самого центра, но и служили житницей северо-запада. Зерно также доставлялось из центра в некоторые недавно присоединенные колониальные территории, где сельское хозяйство отставало на первых этапах заселения.

Высокая стоимость транспортировки, особенно таких крупногабаритных товаров, как зерно, служила серьезным препятствием для торговли. Данные конца XVI в. показывают, что перевозка бочки зерна из Москвы в Архангельск, на расстояние в 1000 км, обходилась в 75 процентов от покупной стоимости товара. В 1596–1597 гг. представители Спасо-Прилуцкого монастыря закупили в Вологде 4100 четвертей зерна, переправили его за 1000 км на север, в Холмогоры, и продали там с валовой прибылью в 228 рублей. Но транспортировка обошлась настолько дорого, что монастырь получил чистым доходом всего в 125–150 рублей. Такие чрезмерные расходы были связаны не только с фактическими транспортными издержками, но и с высокими тарифами и сборами, которые приходилось платить в пути.

Во внешней торговле оживление, начавшееся в XV в., во многом стимулировалось территориальной экспансией XVI в. Присоединение южных и восточных земель предоставили России контроль над Доном и Волгой и укрепили торговые связи с Востоком. Возвращение Смоленска в 1514 г. распахнуло двери для торговли с Литвой, Польшей и Германией, а завоевание во время Ливонской войны в 1558 г. балтийского порта Нарвы, хотя и сохранявшегося лишь до 1581 г., способствовало дальнейшему развитию торговли с Западом. Весь водный путь между Россией и приатлантическими государствами был открыт в 1553 г., когда английские мореплаватели в поисках северо-восточного прохода в Индию проплыли выше Скандинавии в Белое море и достигли устья Северной Двины. Начался оживленный англо-русский обмен товарами, и вскоре голландские корабли также отправились в опасное путешествие. В 1584 г. был основан порт Архангельск. Его гавань была открыта только в течение трех летних месяцев, к тому же она находилась далеко от главных русских торговых центров, но преимущества морского пути перевесили все затруднения, поскольку частые политические разногласия России с ее западными соседями препятствовали потоку товаров по более доступным и прямым маршрутам. К тому же пошлины и другие расходы, которые приходилось платить при наземном транспорте, увеличили стоимость доставки товаров. Поэтому Архангельск стал узловым пунктом торговли России с Западной Европой. Каждый год здесь устраивалась большая ярмарка, сначала только раз в августе, но в 1663 г., по просьбе иноземных купцов, она была продлена с 1 июня до 1 сентября. Первоначально самыми важными иноземцами в этой торговле были англичане, но в начале XVII в. лидерство перешло к голландцам.

В торговле с Западом Россия обменивала сырье и полуфабрикаты на готовые изделия. Ее главным экспортным товаром служили овощи и продукты животного происхождения, такие как веревки из конопли, лен, смола, поташ, меха, щетина, шкуры, солонина, жир, воск и мазут. Зерно, основной экспорт современной Польши и Восточной Германии, не имело большого значения во внешней торговле России. В XVI в. на вывоз зерна из страны требовалось специальное разрешение царя, а в следующем столетии позволялось экспортировать лишь ограниченное количество зерна, несмотря на усилия западноевропейских правительств добиться разрешения на увеличение поставок русского зерна. Российский импорт с Запада включал в себя в основном предметы роскоши, но также и более прозаические товары, например цветные металлы, военное снаряжение и химикаты.

Восточная торговля, вероятно, имела для России большее значение, чем ее торговля с Западом. Безусловно, русские иностранные торговцы играли в ней гораздо более активную роль, чем в обмене с Европой. Продолжалась практика сопровождения купцами дипломатических миссий к правителям Востока, а иногда и сами купцы выполняли функции царских посланников. Развилась целая сеть маршрутов, но основная часть торговли шла по Волге и Дону. В отличие от торговли с Западом, большую часть российского экспорта на Восток составляли промышленные товары. Самыми главными считались изделия из металла, текстильные изделия, изделия из кожи, оружие и доспехи. Среди сырьевого экспорта наибольшее значение имели меха. За границу отправлялось лишь небольшое количество сельскохозяйственной продукции. Русские купцы также реэкспортировали западные товары на восточные рынки, хотя эта деятельность, по-видимому, не имела большого значения в XVI в. С Востока Россия ввозила предметы роскоши, а также более дешевые товары, такие как хлопчатобумажные ткани. Завозилось большое количество лошадей и овец, главным образом татарами Ногайской Орды, чьи лошади высоко ценились русскими за резвость и выносливость.

В отличие от Западной Европы, где торговля считалась преимущественно занятием среднего класса, коммерцией занимались представители всех слоев российского общества. Австрийский посол фон Майерберг, приехавший в Россию в 1661 г. из мира, где аристократы пренебрегали бизнесом, был встревожен, обнаружив, что тамошняя знать активно занималась торговлей. «Все знатные люди и даже послы, посылаемые к иноземным князьям, торгуют открыто. Они покупают, продают и обменивают без колебаний, тем самым подчинив свое высокое положение, столь почтенное, своей жажде наживы», – писал он. Сам царь, как и его древние предки, киевские князья, был самым главным предпринимателем во всей империи. Через его представителей велась обширная внутренняя и внешняя торговля, а правительственному ведомству вменялось ведение его коммерческой деятельности. Излишек товаров, произведенных на личной собственности царя, продавался на рынке и приносил, по словам английского доктора Джайлса Флетчера, посетившего Россию в 1588–1589 гг., при Иване IV, 60 000 рублей в год и 230 000 рублей при царе Федоре (который, по словам Флетчера, жил менее претенциозно, чем его отец). Не чуждались государи и торговли продукцией своих собственных хозяйств. Они сохраняли монополию на многие товары, в том числе (в разное время в XVI и XVII вв.) на такие товары, как соболь, зерно на экспорт, шелк-сырец, икра, поташ, ревень, весьма почитаемые как очищающее средство, и моржовые клыки (из которых изготовлялись ножи и ручки для плетей). Кроме того, у них была монополия на спиртные напитки. Иногда царь через своих торговых агентов и чиновников прибирал к рукам весь выпуск товара, повышал его цену, а затем принуждал купцов купить у него товар. Или он мог поднять цену на некий товар, а затем не позволить никому продавать такой же товар до тех пор, пока он не избавлялся от собственных запасов. Все товары, привозимые иноземными купцами, должны были быть предложены сначала царским представителям, и только после того, как они закупали для своего государя столько, сколько ему было надобно, купцам дозволялось продавать товары другим лицам.

Установление монополии не ограничивалось царем, хотя другие купцы не обладали его уникальной возможностью завладевать товаром и поэтому были вынуждены прибегать к менее эффектным приемам. В грамоте, пожалованной царем Борисом в 1601 г., упоминались купцы, имевшие повсюду своих агентов, которые скупали зерно и придерживали его для продажи по повышенным ценам. Практиковалось также скупка товара заранее с целью контроля цен. Та же грамота сообщала, что крестьяне, направлявшиеся на базар, были встречены по дороге купцами, которые перекупили у них зерно.

Монастыри с давних времен играли ведущую роль в торговле, несмотря на церковный запрет духовенства на торговлю с целью получения прибыли. В отчете, составленном в 1558 г. одним из первых английских посетителей России, сообщалось, что монахи Троице-Сергиевой лавры, самого богатого монастыря в стране, «являются крупными торговцами, как и все в земле русской, и впрямь занимаются покупкой и продажей не в меньшей мере, чем любые другие люди, и у них есть лодки, ходящие туда и сюда по рекам и перевозящие товары с места на место, где кто-либо из их соотечественников занимается торговлей». Монастыри продавали свою собственную продукцию, а также покупали товары для перепродажи на других рынках.

Ведущие профессиональные купцы назывались гостями. Помимо собственной торговли, они являлись торговыми агентами царя, выбиравшимися из числа самых успешных купцов в государстве. На них также возлагалась ответственность за сбор некоторых налогов, и им надлежало сдавать в казну сумму, установленную правительством. В обмен на эти обязанности им предоставлялся особый статус, родственный статусу служилой знати. Среди таких людей самыми известными были купцы Строгановы. Будучи крестьянского происхождения, они поднялись на ноги во второй половине XIV в., торгуя солью. Со временем Строгановы расширили свою деятельность на другие промышленные и коммерческие предприятия. Став крупными землевладельцами на присоединенном к тому времени севере, они сыграли ведущую роль в коммерческой разработке месторождений богатств Сибири.

В местной торговле активно участвовали и крестьяне. Несомненно, повышенные требования наличных денег, предъявляемые к ним землевладельцами, во многом способствовали их выходу на рынок. Но многие из крестьян, по-видимому, оставили свое занятие сельским хозяйством, чтобы стать владельцами торговых палаток и лавок в больших и малых городах. В некоторых небольших городах почти все хозяева лавок были выходцами из крестьянского сословия. К тому же крестьяне-ремесленники приходили на рынок и продавали свою продукцию непосредственно потребителю или купцам, надомная система организации труда, столь распространенная на Западе, в России была еще неизвестна.

Расширение экономической деятельности привело к увеличению использования денег в повседневной жизни. Правительственные чиновники, которым прежде платили в натуральной форме, теперь переводились на денежное содержание, все больше и больше налогов собиралось наличными, и, что наиболее важно, многие из крестьянских повинностей перед помещиком заменялись деньгами, особенно в тех регионах, где торговля шла наиболее активно. Увеличение спроса на монеты у людей, которые были вовлечены в денежный оборот, не могло быть удовлетворено за счет правительственной чеканки монет, и меха, которые издавна использовались в качестве средства расчета, продолжали широко играть эту роль в XVI и в XVII вв.

Основным металлом для чеканки монет служило серебро, хотя медь также использовалась. Медные деньги, по словам Джона Хассе, одного из первых английских купцов в России, «использовались только для мелких покупок бедняков». Золотые монеты чеканились по особым случаям, когда царь хотел наградить ими отличившихся приближенных. Рубль – самое раннее известное употребление этого термина встречается в документе 1316 г. – на самом деле не чеканился, а служил расчетной валютой. Он приравнивался к серебряной гривенке (серебряной палочке) весом в 48 золотников (1 золотник = 4,26 грамма). Выпускаемые монеты представляли собой маленькие серебряные монетки, которые назывались «деньга». Из-за обесценивания металлических монет в XV в. и первой половине XVI в. количество деньги в рубле и серебряный эквивалент самого рубля менялись в зависимости от времени и места.

Московская деньга в конце XV в., после того как Московское княжество захватило Новгородскую республику в 1478 г., составляла половину веса новгородской деньги. Более того, рубль в Москве ценился всего в 200 московских денег, так что равнялся лишь 22 золотникам, или был вполовину меньше новгородского рубля. Московский рубль, ценившийся в 200 московских денег или 100 новгородских денег, стал расчетной единицей. Однако продолжала использоваться и новгородская деньга, которая была настолько популярной, что к концу XVI в. московскую систему перестали использовать. С тех пор российский рубль стал стоить 100 копеек (то есть деньгу).

В царствование Ивана III и Василия III уменьшение веса монет продолжалось. В 1534 г. возникла единая монетная система Русского государства, ознаменовавшая собой завершение длительного процесса объединения вокруг Москвы прежде разрозненных княжеств (так называемая «денежная реформа Елены Глинской», матери Ивана IV)¹⁵. С этого года началась чеканка новой общегосударственной монеты, вдвое более тяжелой, чем деньга, – серебряной новгородки или копейки, в течение долгого времени оставшейся самой крупной русской монетой. Но сама-то московская деньга стала легче: реформа сопровождалась наиболее обычным в таких случаях уменьшением веса новых монет. После этого последнего обесценивания деньги оставались на удивление стабильными и в начале XVII в., несмотря на беды, охватившие всю страну после 1515 г.

Изучение цен XVI в. на основных российских рынках показало, что в течение века деньги росли вверх. Из-за скудости данных невозможно определить, шел ли этот рост в тех же пропорциях, что и при «ценовой революции»¹⁶, происходившей в современной Западной Европе. Но совершенно ясно, что цены на зерно в России во второй половине века были гораздо выше, чем до 1550 г. Данные в отношении цен на сельскохозяйственные товары, лесную продукцию и промышленные изделия еще более скудны, чем на зерно, но имеющиеся сведения указывают на повышение цен и на эти товары.

Рост цен мог быть вызван рядом причин. До 1535 г. представляется вероятным, что часть (и, возможно, большая часть) этого являлась результатом обесценивания денег, но после денежной реформы того же года этот фактор уже перестал действовать. Неурожаи, войны, экономические и социальные неурядицы имели большое значение, особенно в отношении краткосрочного роста цен. Иностранные монеты, завезенные в страну через торговлю с заграницей, по-прежнему имели свободное хождение, хотя иногда их переплавляли и перечеканивали в русские деньги. Однако чаще всего европейские купцы обменивали свои товары на русские товары, так что вклад этого источника в денежную массу не мог быть значительным. Деньги поступали в государство и через восточную торговлю, но скудные данные не указывают на то, что эти суммы были значительными. Несомненно, имел место некоторый отток денег из России, хотя во второй половине XVI в. были введены меры, делавшие весьма затруднительным, а иногда и невозможным вывоз серебра и золота в каком бы то ни было виде. Слитки импортировались, но большая их часть, похоже, использовалась не в целях изготовления монет. Посетители царского двора были поражены огромным количеством золотых и серебряных блюд, зачастую инкрустированных драгоценными камнями, которые подавались сотням гостей на государевых пирах. Немало слитков использовалось также для украшения церквей и сакрального искусства. Однако отсутствует какое-либо свидетельство притока драгоценных металлов в Россию в масштабах, сравнимых с потоком американских сокровищ, хлынувших в Западную Европу в XVI в. Тем не менее некоторое вливание дополнительного количества серебра в систему, где использовалось относительно небольшое количество денег, могло оказать выраженное инфляционное влияние. И наконец, частичный рост цен можно объяснить ростом рыночного спроса. Рост цен на продукты питания, особенно на зерно, свидетельствовал о демографической нагрузке на запасы продовольствия. Говоря языком экономиста, увеличение спроса и неэластичность снабжения вместе привели к росту цен.

На XIV–XV вв. пришлась эпоха упадка, отмеченная депопуляцией и заброшенностью земельных наделов, замедлением развития городов и сокращением рынков. Тем не менее во время этого бедственного положения наблюдалось некоторое оживление экономики. Для объяснения этого парадокса можно использовать одни лишь предположения. Возможно, частичный ответ кроется в действиях небольшого числа индивидуумов, решивших опробовать новую тактику в своей экономической деятельности. Эти люди, возможно, рассчитывали, что, несмотря на трудные времена, такие новшества могут позволить им улучшить свое экономическое положение. Некий земледелец, начавший заниматься торговлей или внедривший на своей земле более эффективные методы земледелия, ремесленник, усовершенствовавший свою технологию и производивший новую и лучшую продукцию, торговец, увидевший возможность установить выгодную торговую связь с чужой землей, могли рассуждать так. Их успех мог вдохновить других последовать их примеру, и, каковы бы ни были их мотивы, совокупный эффект деятельности этих предпринимателей мог внести кинетическую энергию в застойную ситуацию и послужить стимулом к возрождению. Возможно, одних их усилий могло оказаться достаточно, чтобы вызвать восходящее движение в направлении развития. Но так случилось, что начиная с конца XV в. и на протяжении XVI в. происходили другие события, которые обеспечили среду, предлагающую гораздо большие возможности для новаторов и их подражателей, чем были для них приемлемыми до сих пор. Результатом стал внезапный подъем XVI в. Некоторые из этих новых обстоятельств обсуждались в данной главе: рост населения, территориальная экспансия и, вероятно, увеличение притока денег. Еще одним важным событием стало создание единого и централизованного государства, которое предоставило еще больше возможностей для роста торговли и регионального разделения труда. Возникновению этого нового государства и установлению над ним самодержавной власти московских князей посвящена следующая глава.

Глава 9
Абсолютизм и аристократия

Правление московского государя Василия II (1425–1462) стало решающим поворотным моментом в истории Российского государства. В силу того, что ему удалось покончить с междоусобными войнами, занимавшими большую часть его царствования, Василий смог ликвидировать старый политический строй и взять власть в свои руки. Тем самым он заложил основу самодержавной власти для своих преемников. Его сын Иван III (1462–1505) и внук Василий III (1505–1533) продолжили начатое им дело. Они настолько хорошо справились со своей задачей, что барон фон Герберштейн, дважды приезжавший в Россию в качестве посла императора Священной Римской империи в царствование Василия III, в своих «Записках о Московии» писал, что «властью, которую он применяет по отношению к своим подданным, он легко превосходит всех монархов всего мира. И он докончил также то, что начал его отец (великий князь Иван III), а именно отнял у всех князей и других властелинов все их города и укрепления… Он применяет свою власть к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно и по своей воле жизнью и имуществом всех; из советников, которых он имеет, ни один не пользуется таким значением, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они открыто заявляют, что воля государя есть воля Божья и, что ни сделает государь, он делает по волей Божией…».

После смерти Василия в период несовершеннолетия Ивана IV, получившего впоследствии прозвище Иван Грозный, наблюдался короткий период боярской реакции (боярщины). Но после того, как молодой царь принял на себя управление страной в 1547 г., абсолютизм достиг своего апогея. Сам Иван в письме 1564 г. к князю Курбскому, когда-то своему любимцу, а ныне находящемуся в ссылке, употребил слова св. Павла (Послание к римлянам, 13:1) для описания своего понимания собственного положения: «Пусть каждая душа подчинится высшим силам. Ибо нет силы, кроме Бога; власть предначертана Богом… Да будет каждая душа подчинена высшим властям. Ибо нет силы большей, чем сила Бога; существующие силы назначены Богом… Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение…Поэтому тот, кто противится власти, противится тому, что повелел Бог, а всякий, кто противится, навлекает на себя Его суд».

Росту абсолютизма способствовала услужливость лидеров духовенства. Важные церковные деятели, такие как Зосима, митрополит Московский с 1490 по 1494 г., и Иосиф Санин (1440–1515), настоятель Волоколамского монастыря, выступали за подражание царем византийскому цезарепапизму, потому что почитали его за представителя Бога на земле, и учили, что народ должен подчиняться ему во всем. Среди церковников зародилась теологическая и политическая концепция, что Москва – это «Третий Рим», преемник Рима и Константинополя, как центр истинного христианства, во главе с царем, духовным и светским наследником Византии.

Клерикальный энтузиазм в отношении абсолютизма и сотрудничество с ним резко контрастировали с позицией и деятельностью крупных магнатов-землевладельцев. Противостояние представителей этого сословия царским амбициям было настолько упорным и устойчивым, что держало Россию в состоянии почти непрекращающихся внутренних распрей более века. Среди служилых князей нашлись самые яростные противники притязаний московского государя на самодержавную власть. Представители этой группы, известные как «княжата»¹⁷, не могли забыть, что они были одной царской крови с московским правителем, которому теперь служили, что они произошли от людей, некогда правивших, и что генеалогически многие из них были равны, а некоторые даже превосходили потомков московского князя Даниила Калиты. Они признали – или должны были принять – политическую неизбежность объединения под руководством Москвы, но они хотели, чтобы новое государство основывалось на олигархических, а не на абсолютистских принципах. И они считали, что по крайней мере заслуживали превосходства на царской службе над теми его приближенными, которые происходили из менее родовитых фамилий.

Не вызывает сомнения, что притязания княжат не разделяли служилые люди некняжеского происхождения. Многие из этих бояр происходили из семей, длительное время служивших Московскому дому и оказавших неоценимую помощь в его возвышении. Они, разумеется, воспользовались успехами своих государей, ведь это и служило главной причиной того, что они и их предки остались на московской службе. Некоторые из них стали крупными земельными магнатами со своими слугами и собственными военными силами. Тем не менее в те времена, когда Москве грозила беда, их верность подвергалась испытанию и не всегда оставалась прежней. Московские правители не могли не ценить эту верность и преданность. Дмитрий Донской перед смертью сказал своим боярам: «При вас я родился, на глазах у вас вырос, с вами и царствовал и землю Русскую держал двадцать семь лет… Отчину свою, которую передал мне бог и родители мои, с вами сберег, чтил вас и любил, под вашим правлением свои города держал и великие волости. И детей ваших любил, никому зла не причинял, ничего силой не отнимал, не досаждал, не укорял, не разорял, не бесчинствовал, но всех любил и в чести держал, и веселился с вами, с вами же и горе переносил. Вы же назывались у меня не боярами, но князьями земли моей». И, призвав детей своих, дал им свой навет: «Бояр своих любите, честь им воздавайте по достоинству и по службе их, без согласия их ничего не делайте».

Чин боярина зависел главным образом от того, сколько времени его род находился на московской службе. Элиту XV и XVI вв. составляли около тридцати пяти родов, преданность которых восходит к началу истории Московского государства. Те, чьи предки начинали свою службу при Дмитрии Донском, были значительно менее родовитыми, а из многих, вступивших под московские знамена в царствование преемников Донского, Василия I и Василия II, только два известных рода добились выдающегося положения.

После долгих трений между соперничающими группами была выработана система назначения на царскую службу, основанная на генеалогии, которая получила известность как местничество. Система местничества была основана на критериях знатности происхождения (чем выше стояли предки претендента, тем более высокий пост в государственной иерархии он мог занять). Помимо знатности лица (принадлежности его к определенной фамилии, отечеству) учитывалось и положение претендента внутри своего рода. Старшие в роду имели преимущество. Имели значение и заслуги предков – сын боярина, проявившего себя на службе, имел приоритет перед своим же двоюродным братом, чей отец никаким образом себя не прославил. Между аристократами часто возникали «местнические споры» – кто знатнее, кто имеет право на должность. Основополагающий принцип системы заключался в том, что никому не следовало служить под началом другого человека, если он мог доказать, что один из его предков занимал более высокое положение, чем предки его предполагаемого начальника. Более того, каждый служащий был ответствен за честь всех своих нынешних родственников и всех своих потомков, ибо, если он принял бы более низкий чин, чем тот, который подтверждался его родословной, он создавал прецедент, который причинил бы вред карьере всех его нынешних и будущих родственников. Приведенный пример иллюстрирует запутанность и абсурдность этой системы назначения. Должность князя Д.М. Пожарского была чином ниже, чем должность князя Б. Салтыкова. Это оправдывалось тем, что Пожарский был генеалогически равным родственником князя Ромодановского, нижестоящего по службе некоему М. Салтыкову, который, в свою очередь, был более низкой по родословной позиции в роду Салтыковых, чем упомянутый выше Б. Салтыков.

Споры о происхождении неизбежно вызывали большие проблемы и серьезно мешали функционированию правительства. И правителям, и служилой знати необходимо было принимать меры, призванные урегулировать и удостоверить подлинность претензий противоположной стороны. Родовитые семьи составляли собственные генеалогические и служебные книги, которые служили документальными свидетельствами в спорах о чинах, а в XVI в. центральным правительством был составлен официальный генеалогический справочник¹⁸.

Система местничества действовала как ограничение власти царя, поскольку вынуждала его избирать себе должностные лица по нормам, установленным его приближенными, а не по тем, которые он мог утверждать сам. С другой стороны, система укрепляла престиж и власть государя. Ожесточенная конкуренция за должности в его правительстве служила доказательством того, что аристократия признавала для себя почетным находиться на царской службе, а соперничество между претендентами на высокий пост ослабляло корпоративную силу знати и тем самым облегчало торжество царского самодержавия.

Боярская дума представляла собой еще одно аристократическое учреждение, которое могло служить для ограничения усиления монархической власти. Этот орган восходит к эпохе независимых княжеств, когда правители остро нуждались в поддержке и благоволении своих главных слуг. В те времена это имело большое значение. Но московские князья XV и XVI вв. сумели свести деятельность Думы к функции совещательного органа, представителей которого они сами избирали и к чьим советам обращались по своему усмотрению.

Одержать верх над знатью было лишь одним из этапов деятельности московских правителей по объединению русского народа под своим абсолютным господством. Они понимали, что для достижения конечной цели им необходимо уничтожить власть удельных князей и знати на аннексированных ими землях. Наиболее эффективной из мер, принятых ими для достижения этой цели, послужила конфискация земель собственников и принуждение их к расселению в других частях Московского государства. Первое массовое применение этой практики было осуществлено Иваном III после присоединения им Новгородской земли в 1447 г. В период между 1483 и 1500 гг. царь конфисковал 80 процентов или даже более здешних владений (включая церковные), включавших в себя, по оценкам, в общей сложности 1 млн десятин пахотных земель. Единственными собственниками, чьи участки остались не тронутыми, были некоторые из своеземцев, самых мелких землевладельцев. Царь, видимо, счел, что ему нечего бояться этих мелких собственников. Но и их перевели с аллодиального владения на поместное. Царь оставил за собой около четверти конфискованных деревень и поселений с присоединенными к ним полями. Остальное он раздал в виде поместий примерно 2000 своих сподвижников. Многих из обездоленных новгородцев взяли на царскую службу, но переселили с родных мест в московские уезды, часто расселяя их как помещиков на восточных границах.

При присоединении Пскова в 1510 г. Василием III снова была применена политика массовых конфискаций. В Рязани и Твери большое число сторонников свергнутых правителей этих княжеств присягнули на верность царю и, по-видимому, были оставлены, по крайней мере на время, в качестве аллодиальных собственников своих земель. В Чернигове-Северске землевладельцам также разрешили остаться на своих землях, которые были переведены с аллодиального на служебное владение. В Смоленске землевладельцы сохраняли полную собственность на свои владения в течение почти 50 лет после того, как в 1521 г. Василий III аннексировал это княжество. Затем, при Иване IV, там были произведены массовые конфискации. Большинство смоленских землевладельцев, по-видимому, были переселены в центральную Московию, а их земли были розданы в поместное владение московским слугам государя.

Московские государи были недовольны княжатами и не доверяли им, потому что те выказывали свою независимость от них и желали принимать участие в управлении государством как соправители своего московского родича. Они также готовы были изгнать служилого князя, навлекшего на себя их опалу, или заставить его постричься в монахи, или даже казнить. Если кто-либо из княжат замышлял «отъехать» от великого князя в Литву (больше отъезжать было некуда), то его хватали и обвиняли в измене и отступничестве. Когда княжата поступали на службу московскому государю, от них требовалось дать письменное обещание, что они будут служить ему и его детям до конца своих дней. Но одних этих залогов было недостаточно, чтобы удовлетворить правителей. В особых случаях они требовали от поступавшего на службу предоставить поручителей из числа своих товарищей, которые соглашались выплатить крупные денежные штрафы в случае, если он нарушит свое слово и «отъедет». В 1474 г. князь Даниил Холмский подписал Ивану III заклад о службе, за которым стояли восемь поручителей, которые должны были заплатить в общей сложности 8000 рублей, если Холмский не выполнит своих обещаний. Василий III применил такую меру предосторожности по меньшей мере в отношении девяти князей, а также одного нетитулованного боярина. Гарантии за служилых людей составляли от 2000 до 5000 рублей.

Подобные меры, очевидно, были направлены на ограничение или отмену традиционного, хотя и без того ограниченного, права этих служилых людей избирать своего князя и оставить его службу по своему желанию. Но право свободного выбора и свободного отъезда служилые люди продолжали отстаивать до XVI в. В 1537 г., когда Ивану IV было всего семь лет, его дядя, князь Андрей Старицкий, обратился с посланием к детям боярским, призывая их перейти от царя-малолет-ки к нему. Должно быть, на его призыв откликнулись некоторые из них, ибо правительство приказало схватить и бросить в темницы бояр, поступивших на службу к Андрею, детей боярских повесить «вдоль дороги к Новгородскому тракту, на значительном расстоянии друг от друга». Тридцать человек были посажены на кол. Самого Андрея бросили в темницу, где он и умер через несколько месяцев.

Мелодраматическая сцена 1553 г. у постели больного Ивана IV может служить еще одной иллюстрацией убежденности служилых людей в том, что они все еще вольны выбирать, кому служить. Царь, думая, что его дни сочтены, умолял своих главных слуг присягнуть на верность его маленькому сыну, поцеловав крест, – русский обычай скрепить клятву. Многие, в том числе некоторые из ближайших друзей и советников Ивана, намеревались принести присягу в пользу князя Владимира Старицкого, сына умершего Андрея, хотя Иван слабым от боли голосом спрашивал их: «Разве забыли вы данную вами клятву служить единственно мне и детям моим?» И только после долгих уговоров они согласились выполнить его волю.

Дело в том, что, пока царские сподвижники чувствовали, что государь недостаточно силен, чтобы навязать им свою волю, они пытались отстаивать свою традиционную свободу выбора. Но с усилением власти трона возможностей для проявления их независимости становилось все меньше. Наконец, в XVII в. некогда важное право свободного выбора служения правителю было сведено к пустой формальности, через которую государь и его служилый боярин устраивали показной торг.

Политика, проводимая Иваном III и Василием III, временно сошла на нет в период малолетства Ивана IV. Царевичу исполнилось всего 3 года, когда его отец, Василий III, умер в 1533 г., и в течение следующих 15 лет правительство оставалось в руках родовитых бояр. Затем, когда Иван достиг шестнадцатилетнего возраста, он принял правление на себя и почти сразу же приступил к реализации программы, направленной на укрепление централизованной власти.

Важнейшим нововведением первого периода правления молодого царя стала реорганизация воинской повинности служилых людей. Государству необходимо было всегда иметь в своем распоряжении войско, достаточно сильное, чтобы подавить внутренние угрозы его власти, защитить себя от внешних врагов и продолжить территориальную экспансию. Такую военную силу обеспечивала знать, от великого служилого князя до самого мелкого помещика служившая престолу. В обмен на их преданность государи жаловали им земельную собственность или позволяли тем, кто уже владел землей, оставить ее себе. Но никакой связи между землевладением и воинской повинностью, кроме как в отношении помещиков, не существовало. Так, из 574 землевладельцев, числившихся в поземельных книгах Твери между 1539–1555 гг., 150 фигурировали как никому не служащие. Царь решил, что всю светскую знать необходимо обязать воинской повинностью. В 1555–1556 гг. он отменил кормления и принял Уложение о службе. Вотчинники были обязаны оснащать и приводить ратников в зависимости от размера земельных владений (по 1 ратнику с 300 четвертей «доброй» земли) наравне с помещиками. Были проведены и другие значительные преобразования в сфере комплектования войск. Если землевладелец не мог предоставить нужное количество ратников, у него отбирали «излишки» земли. Те, кто не мог сам нести военную службу, должны были заплатить за нее деньгами. У иноверцев отнимали землю и отдавали ее людям, готовым преданно служить государю.

Еще одной крупной реформой этих лет стала отмена системы кормления. Официальная причина состояла в том, что это было необходимо для защиты населения от злоупотреблений кормленщиков. Согласно современным данным, целые регионы подвергались опустошению из-за их непомерных требований, и зачастую возмущенные люди поднимали бунты против их произвола. Фактически полномочия кормленщиков стали сокращать уже во второй половине XV в. Начавшееся в это время укрепление центральной власти, по-видимому, позволило усилить прямое управление из Москвы. Представляется также вероятным, что ограничение, а затем и отмена системы кормления послужили отражением подъема экономической активности в правительственных методах. С наступлением лучших времен царь все чаще мог использовать другие средства для обеспечения своих слуг, кроме как дачи им «кормления». Начиная с царствования Ивана III служилые люди часто получали денежное вознаграждение. Но наиболее распространенным видом вознаграждения было пожалование земли либо в аллодиальное, либо в поместное владение, что свидетельствовало о том, что теперь у служилых людей появилась возможность получать от эксплуатации земельной собственности достаточно средств для своего существования.

Эти и другие действенные меры первой половины царствования Ивана IV, направленные на укрепление его царства и собственного положения, послужили прелюдией к неуемному – и безумному – стремлению царя сломить всякое сопротивление его власти. Вряд ли можно было подозревать, что правление Ивана обернется таким образом, когда он пришел к власти шестнадцатилетним мальчиком. Ибо, хотя царь и ожесточился против некоторых бояр, управлявших государством в период его несовершеннолетия, своих близких друзей и советников он выбрал из числа родовитой знати. До 1553 г. он неплохо ладил с этими людьми. Потом у него, видимо, стали возникать подозрения, что они замышляют принизить его положение и взять на себя бразды правления. Возможно, эта мысль впервые пришла ему в голову еще в 1547 г., когда его высокопоставленные советники выступили против его женитьбы на Анастасии Романовой-Юрьевой, поскольку она была хоть и старинного, но некняжеского боярского рода. В любом случае отказ его ближайших соратников присягнуть на верность малолетнему сыну, когда царь считал, что он при смерти, заставил его осознать, насколько ненадежной была верность высокородной знати. Тем не менее после выздоровления он не выказывал своего недоверия, по крайней мере внешне, до 1560 г. В том же году умерла Анастасия, с которой молодой царь был очень счастлив.

После ее смерти, в которой он обвинял своих бывших сподвижников, он полностью ожесточился против княжат и стал бороться против их власти. Первые шаги царя носили ограничительный и правовой характер, ибо он осознавал, что должен действовать неспешно. Как выразился доктор Флетчер, побывавший в России вскоре после смерти Ивана: «…покойный царь Иван Васильевич, отец нынешнего царя, человек высокого ума и тонкий политик, желая более усилить свое самодержавие, начал постепенно лишать их прежнего величия и прежней власти, чтобы наконец сделать их не только своими подчиненными, но даже холопами, то есть настоящими рабами, или крепостными».

Следуя прецеденту, созданному его отцом и дедом, Иван IV потребовал от ряда служилых князей, а также от некоторых худородных бояр предоставить поручителей, которые соглашались выплатить большие суммы царю, если они оставят его службу. Он также возродил земельную политику своих предшественников, приказав конфисковать без компенсации все имущество, которое служилые князья приобрели или продали во время его несовершеннолетия на том основании, что они пренебрегли получением разрешения престола на эти сделки и тем самым нарушили законы, изданные Иваном III и Василием III. В 1562 г. царь постановил, что, если у них не останется наследников мужского пола, их земля должна перейти как выморочная государю, который выделит пожизненную долю вдове, приданое дочерям и средства на поминовение усопшего. Цель царя в этих действиях была той же, что вдохновляла его отца и деда: ограничить всеми возможными средствами свободу представителей знати, дабы держать их и их земли под своим наблюдением и тем самым контролировать источник их богатства и власти.

Эти притеснения были лишь первыми шагами. В 1556 г. царь решил, что пришло время для действий, которые навсегда положат конец аристократической угрозе абсолютистским притязаниям на престол. И тут он также последовал прецеденту и применил ту же практику массовой конфискации земель и переселения собственников, которой следовали его дед и отец. Но он наложил свой личностный отпечаток на эту унаследованную политику, добавив к ней репрессивные меры. Средством, которое он использовал для осуществления своего плана, стала «опричнина», утвержденная царем по образцу монашеского ордена, который подчинялся ему непосредственно. Для большинства современников цель создания опричнины была неясной. Многие, воспринимая внешние атрибуты и издевательства над установленным порядком, которыми царь обставлял свое странное творение, думали, что это какая-то ужасная игра, придуманная Иваном ради забавы. Не может быть никаких сомнений и в том, что зверства и непристойности в большей степени объяснялись извращенным умом царя и отрицательными чертами его личности. Но царь прекрасно осознавал, что делал.

Он тщательно подготовился к новой политике. В начале декабря 1564 г. Иван внезапно выехал из Москвы с большой свитой и пригрозил отречься от престола из-за, по его словам, изменнического поведения бояр и духовенства¹⁹. Он «позволил» уговорить себя пересмотреть свое решение на определенных условиях. Все это привело к разделению государства на две части: «Государеву светлость опричнину и земщину». В той части, что относилась к земщине, существующая государственная машина продолжала работать по-прежнему и землевладельцев не трогали. Во второй части, опричнине, царь конфисковал частную собственность, заявив, что эти земли нужны ему для обеспечения своей семьи и нового двора в Александровской слободе.

Территория, вошедшая в опричнину, вначале была относительно небольшой, но царь прибавлял к ней все новые и новые земли, пока она не захватила половину всего царства. Замысел царя стал очевиден, когда стало ясно, какую землю он избрал для опричнины. Он присвоил себе ту часть царства, в которой находились старые княжества, присоединенные Московским государством на первых этапах территориальной экспансии. Здесь были сосредоточены имения княжат, потомков бывших правителей этих княжеств. В земщину входили прежде всего территории, окружавшие эти княжества и завоеванные Иваном III и Василием III. Здесь крупные землевладельцы уже были лишены собственности или переведены на служебное землевладение. Теперь Иван IV применял политику своих предшественников на более старые части государства. Собственникам из опричнины, у которых были отняты земли и которые не подверглись казни или ссылке, предоставлялись поместья на границе, вдали от их старых домов и от людей, на которых они имели какое-либо наследственное или традиционное влияние. Себе царь Иван оставил около четверти конфискованного имущества, а остальное раздал в виде поместий опричникам.

Эти опричники набирались в основном из представителей мелкой знати. Но в состав опричнины входили и князья, и бояре, и иностранные наемники, которых привлекали возможности грабежа, и просто служилые люди. В начале их было около тысячи, а на пике – около 5 тысяч. Послушное орудие своего хозяина, они убивали, пытали и грабили по его приказу. Их организованный террор был направлен не только против княжат. Среди их жертв были и худородные бояре, и даже городские и деревенские простолюдины. Если царь подозревал в нелояльности жителей города или целой области, или если воины и крестьяне знатного боярина подозревались в сочувствии своему господину, он бросал на них своих удальцов, чтобы грабить, жечь и убивать.