Kitobni o'qish: «Точно не влюблена»

Name: Точно не влюблена
Author: Дженни Проктор
ISBN: 978-5-04-249279-2

Дженни Проктор

Shrift:

Иллюстрация на обложке Мари Великодная (ktomaha)

* * *

Джошу

Феликс во многом парень мечты,

и он определенно был вдохновлен тобой.

Глава 1
Грейси

У хоккея весьма характерный запах. Ну или, по крайней мере, у хоккейной экипировки.

Я бы эту вонь узнала где угодно, но почему я чую ее в своем доме?

Я роняю сумку на пол лестничной площадки и оглядываю небольшой коридор, ведущий к моей входной двери. Нет ни единого дюйма свободного пространства. Весь коридор завален хоккейной экипировкой.

Коньки, защита, клюшки. Шлемы. Сумки, доверху набитые толстовками.

Что это все такое? И почему оно так отвратительно пахнет?

Мой сосед играет за «Аппи», хоккейную команду низшей лиги Харвест-Холлоу, но, насколько мне известно, он свою экипировку домой никогда не приносил. И уж точно я никогда не видела ее в коридоре. К тому же здесь снаряжения столько, что на целую команду хватит.

И еще более важный момент: мне никоим образом не удастся попасть в свою квартиру – по крайней мере, не с виолончелью в руках.

С очень раздраженным вздохом я беру ближайшую ко мне хоккейную клюшку и стучу ею в стенку, чтобы Феликс услышал. Его квартира – первая из двух по одной стороне коридора. Моя как раз вторая, но здесь навалено так много всего, что я даже не могу до его двери добраться, чтобы постучать, как цивилизованный человек. Но в этой конкретной ситуации вовсе нет ничего цивилизованного, так что меня вполне устраивает компромисс.

– Феликс! – ору, как хочется надеяться, достаточно громко, чтобы он меня услышал. Я стучу еще несколько раз, чтобы наверняка.

Неужели мне никогда не избавиться от присутствия хоккея в моей жизни? Разве недостаточно того, что мой брат играл все наше детство, отнимая все время и внимание наших родителей своими играми, тренировками и бесконечными соревнованиями по выходным? А теперь мне приходится пробираться через целый оползень поношенной хоккейной экипировки лишь для того, чтобы добраться до своей входной двери?

Неужто у вселенной нет никакого сострадания?

Дверь Феликса открывается, и он появляется в проеме с обеспокоенным выражением лица, одной рукой опираясь на косяк.

– Грейси? Что случилось? Ты в порядке? Я слышал, как ты кричала.

Капелька воды срывается с волос Феликса и приземляется на его грудь – его очень обнаженную грудь,– а затем продолжает свое путешествие вниз. Мой взгляд следит за этим действием, скользя вниз по подтянутому, атлетичному телу Феликса, пока я не ловлю себя на этом – ох, вот же черт. На этом мужчине нет ничего, кроме пары черных трусов-боксеров.

Я сглатываю, рассматривая все впадинки и изгибы его мускулистого торса. Взгляд цепляется за тень, как мне кажется, татуировки на внутренней стороне левого бицепса Феликса. Я снова сглатываю, когда в горле вдруг пересыхает. Не то чтобы я никогда не замечала, что Феликс красив. Он профессиональный спортсмен ростом почти сто девяносто сантиметров. Чего-либо в нем не заметить попросту невозможно, несмотря на то, что он достаточно тихий. Но я с первого дня знала, что он – хоккеист. Этой мотивации мне достаточно, чтобы не давать себе по-настоящему к нему присматриваться.

Я и хоккей? Мы никогда не были хорошей комбинацией. Сноска: вышеупомянутое детство, доверху заполненное этим видом спорта.

Но у моих глаз, кажется, имеется свое мнение на этот счет, поскольку они на добрых пятнадцать секунд перехватывают контроль над моим мозгом.

Но нет. Нет! Не пялься, мозг!

Я слегка мотаю головой и наконец поднимаю глаза к потолку.

– Боже, Феликс, мог бы хотя бы штаны надеть, – в итоге выпаливаю я.

Он бросает взгляд вниз и морщится, а затем отпрыгивает за дверь.

– Прости. Прости меня!– говорит он из своей квартиры.– Я как раз одевался, когда ты начала стучать, а потом я просто… побежал. Я думал, ты поранилась.

Мое сердце слегка разбухает. Что-то в его беспокойстве кажется таким милым. И тот факт, что он не нарочно открыл дверь полураздетым, делает его гораздо менее… ну не знаю, наглым? Хотя Феликс никогда и не казался мне наглым. Не то что тот его товарищ по команде – Элай, что ли? – который взял себе за правило стучать в мою дверь и звать меня на свидание в качестве бесконечной шутки. Ну, для него это шутка. Для меня же лишь еще один источник раздражения.

Я вздыхаю.

– Не поранилась. Просто застряла. Что это все такое?

– Дай мне секунду, – откликается Феликс, и голос его звучит далеким, когда он уходит куда-то в глубь своей квартиры.

Минуту спустя он возвращается, одетый в спортивные штаны и простую белую футболку, уже усеянную капельками воды с его все еще влажных волос.

– Это старое снаряжение, которое занесли ребята из команды, – говорит он. – Я его завтра отнесу в молодежную хоккейную лигу. – Он поднимает две громадные сумки и затаскивает их в свою квартиру, причем с таким видом, будто они вообще ничего не весят. Он подбирает связку хоккейных клюшек, сует их под мышку, а потом хватает шлем, который откатился к моей двери.

– Извини. Я думал, что успею сходить в душ и занести все это внутрь, прежде чем ты вернешься домой.

Я понемногу продвигаю свой футляр с виолончелью вперед по мере того, как он убирает снаряжение.

– Все нормально, – говорю я, пускай даже мой тон звучит колючим и резким.

Он сощуривает глаза.

– Уверена?

– Точно. Ты, наверное, просто привел в действие остаточный постхоккейное-детство травматический стресс, но я это переживу.

– Ты играла в хоккей? – спрашивает он, поднимая брови.

– Ха! Нет. Определенно нет. А вот мой брат играл. И уж поверь мне – он провел на льду столько времени, что нам обоим хватит. – Я прислоняю свою виолончель к стене и поднимаю сумку, смещая ее поближе к двери Феликса.

– Так, значит, это он является причиной, по которой ты так ненавидишь хоккеистов.

Перед глазами на миг всплывает Гэвин, мой первый настоящий парень и единственный из всех них, кто когда-либо играл в хоккей. Если уж кого и можно винить в моем отвращении к хоккеистам, так это его. Но моя неприязнь простирается слишком глубоко, чтобы ее всю свалить на одного-единственного идиота-старшеклассника, не умеющего себя вести.

– Я не ненавижу хоккеистов. Я просто ненавижу хоккей. Это разные вещи.

Феликс убирает от моей двери остатки снаряжения, расчищая путь, чтобы я смогла пронести свою виолончель по коридору.

– Хочешь, я ее занесу? – спрашивает он, отходя с дороги.

Я качаю головой, забрасывая виолончель за спину.

– Все нормально. Я уже тренированная. – Я открываю дверь, но медлю и вновь оборачиваюсь, прежде чем войти в дом. Находясь в такой близости от двери Феликса, я слышу, какая музыка у него играет.

– Это Чайковский?

Он кивает и запускает пальцы в волосы.

– «Вариации на тему рококо».

Я киваю.

– Да. Я это знаю. – Это произведение я исполняла в качестве солистки с оркестром колледжа на последнем курсе.

Феликс уже не впервые упоминает классическую музыку, но это всегда было как-то общим планом. Брошенный вскользь комплимент чему-то, что я репетировала, а он услышал через стенку, или вопрос о том, что дальше будет исполнять симфонический оркестр. Но я считала, что он просто проявляет вежливость.

А это уже ощущается по-другому. Он на самом деле слушает классическую музыку? Для удовольствия?

Он складывает руки на груди и прислоняется плечом к стене возле своей двери, скрестив ноги в районе лодыжек.

– Значит, ненавидишь хоккей. Ты поэтому не соглашаешься на свидание с Элаем?

Я закатываю глаза.

– Я не хочу никуда идти с Элаем, потому что он слишком заносчивый, хотя хоккей делу тоже не помогает. Это мое довольно строгое правило.

– Не встречаешься с хоккеистами? – В его голосе слышен намек на разочарование, и я даже почти спрашиваю себя, а не показалось ли мне. Может, он просто из-за Элая расстроился?

– Не-а, – говорю я, запихивая эту мысль куда подальше. В любом случае, это неважно. – За первые восемнадцать лет своей жизни я на катке провела столько времени, что до конца дней хватит.

– Смотрела на брата, – говорит Феликс, и я киваю.

Скорее, дулась на своего брата, притворяясь, что смотрю. Но в этом слишком уж много семейной драмы, чтобы обсуждать с соседом.

– Я рад, что узнал это о тебе, – говорит Феликс. – Это многое объясняет.

Я открываю свою дверь и ставлю виолончель в дом, а потом копирую его позу, прислоняясь плечом к стене.

– И что это значит? Что объясняет?

Он пожимает плечами.

– То, как упорно ты меня избегаешь. Или то, как сильно ты хмуришься и закатываешь глаза всякий раз, когда ко мне приходят товарищи по команде.

– Твои товарищи по команде громкие, – говорю я. – Громкие, заносчивые и… огромные.

Он ухмыляется.

– Ну с громкими и заносчивыми согласен, но огромные?

– Гигантские,– говорю я.– И… – я пытаюсь подобрать правильное слово, но затем оно просто всплывает в моей памяти и кажется таким логичным, что я поверить не могу, почему никогда раньше его не использовала.– Дикие.

Феликс улыбается, демонстрируя ямочку, которую я никогда прежде не видела.

– Дикие?

Я поджимаю губы. Мне не нравится, что он находит это настолько забавным.

– Я знаю хоккеистов, Феликс. Я росла в их окружении, и они определенно дикие. Что же еще может заставить человека пристегнуть к ногам ножи и кататься по твердому, как камень, льду, отчетливо понимая, что его будут мутузить снова и снова? Это же безумие.

Если судить по моему опыту, то та же самая дикость просачивается в каждый аспект жизни хоккеистов – что ясно и четко продемонстрировал Изменщик МакИзменяйшество Гэвин,– и это не та дикость, которую я хочу видеть в своей жизни.

Феликс долгий миг удерживает мой взгляд, а затем самую малость кивает.

– Видимо, ты нас знаешь как облупленных, – говорит он.

Пыл, столь явно звучавший в моих словах считаные секунды назад, испаряется в мгновение ока. Тон, которым Феликс это произнес, звучит… уязвленным. И на этот раз мне уж точно не показалось.

Прежде чем я успеваю это толком осмыслить или извиниться, он заходит обратно в свою квартиру.

– Еще раз извини за бардак, – говорит он. Он наполовину закрывает дверь. – Спокойной ночи, Грейси. – Затем его дверь закрывается и запирается, и я остаюсь в коридоре одна.

Хах. Одна и с таким чувством, что этот разговор закончился не так, как надо было.

Я захожу в свою квартиру и падаю на диван, пребывая не в духе. Сегодня пятница, так что я в любом случае устала. Но теперь я уставшая, а еще раздраженная, и мне хочется отмотать назад последние пять минут разговора, чтобы проиграть их заново.

Не то чтобы я не имела в виду то, что сказала. У меня нет абсолютно никакого желания вступать в отношения с хоккеистом. Но хоккей – это профессия Феликса. Я могла бы выразиться и помягче.

Я стону и скидываю туфли, а потом сворачиваюсь калачиком на диване. Если честно, я бы могла заснуть прямо сейчас и не просыпаться до завтрашнего утра.

В моем словаре у слова «усталость» есть два определения. Есть обычная усталость. Такая усталость, которую я испытываю после того, как схожу на пробежку или закончу очень напряженную репетицию в симфоническом оркестре.

А еще бывает усталость учительская.

Такая усталость не сравнится ни с чем другим на планете. Потому что выматываются не просто мои мышцы или мой разум. А разом и мышцы… и мозг, и эмоции, и нервы. Не говоря уже о моем эго.

Большую часть времени ученики средних классов милые, но вот во всех прочих случаях? Они буквально дьявольские отродья.

Мисс Митчелл, вы что, на размер поправились по сравнению с прошлым годом?

Мисс Митчелл, а почему у вас нет парня?

Думаете, вы КОГДА-НИБУДЬ выйдете замуж?

Вы сегодня забыли сделать прическу?

Вы ходите в этом ВЕСЬ ДЕНЬ?

Большую часть выходных – по крайней мере, тех выходных, которые я не провожу в оркестре, – мне только и хочется, что заползти в пижаму, заказать столько еды навынос, чтобы на три дня хватило, смотреть бессмысленные передачи по телевизору и забыть, что в понедельник утром мне придется вернуться к работе.

Все в порядке. Я в порядке. Я люблю свою работу. Руководить оркестром в Средней школе Харвест-Холлоу на самом деле было работой моей мечты, когда я училась в колледже. Жалеть я об этом не буду. Но я и правда научилась ценить выходные и лето.

Я стягиваю одеяло со спинки дивана и накрываюсь им, пытаясь понять, насколько я голодная. Умерит ли мой голод попкорн и диетическая кола? Или же мой голод утолит лишь настоящий ужин? Готовить я уж точно не собираюсь, так что если я хочу поесть настоящей еды, то нужно сделать так, чтобы ее доставили к моему порогу.

Моя сумочка лежит на полу у журнального столика, так что я высовываю из-под одеяла ногу, подтягивая ее поближе, чтобы получилось достать свой телефон. Даже на такие вот ухищрения я готова пойти, чтобы не шевелить телом сильнее, чем необходимо.

Держа телефон в руке, я проверяю баланс банковской карты и вздыхаю, увидев на нем весьма небольшое трехзначное число. Не то чтобы я удивлена. Я учительница, подрабатывающая музыкантом. Ни одной из этих двух профессий люди не занимаются, ожидая богатства или величия. Все мои счета на этот месяц оплачены, так что я не рискую остаться без денег, прежде чем на следующей неделе получу зарплату. Но я все равно не могу придумать оправданий тому, чтобы раскошеливаться на доставку.

Я вздыхаю, отрываю себя от дивана и направляюсь к холодильнику, внезапно задавшись вопросом, а что будет есть на ужин Феликс.

И это нелепо. Я о своем соседе вовсе никогда и не думала, разве что мельком.

А еще я никогда не видела его в нижнем белье.

И все же. Если не брать в расчет мышцы пресса, Феликс сегодня точно такой же хоккеист, каким был и вчера, так что не должно быть никаких мыслей, мельком или каких-то еще, посвященных ему.

Я достаю из морозилки пиццу и начинаю разогревать духовку, в ожидании прислонившись к столешнице. Пока разговаривала с Феликсом, пропустила звонок от брата, так что я ему перезваниваю, зная, что если не сделаю этого, то он еще как минимум десять раз меня сегодня наберет.

– Грейси! – говорит он, поднимая трубку. – Как поживает моя любимая младшая сестра?

– Она устала и раздражена, а еще она твоя единственная младшая сестра. Сам-то как?

– Фантастически. Я только что взял потрясные места на игру «Аппи» на следующей неделе. Чуть выше уровня стекла, так что мы будем достаточно близко, чтобы прочувствовать всю скорость игры, но и достаточно высоко, чтобы Мэддоксу было все видно. Он будет в восторге.

Я вынимаю пиццу из картонной коробки и отколупываю от нее пластик.

– Звучит увлекательно.

– Ты же все еще планируешь прийти на его вечеринку, верно?

Я качаю головой, поражаясь энтузиазму Джоша. До десятого дня рождения его сына еще целый месяц, а он уже не меньше пяти раз меня спрашивал, смогу ли я прийти на вечеринку.

– Джош. У меня в календаре записано. Вечеринку я не пропущу.

– Я знаю, знаю. Но ему же исполняется десять, Грейси. Двузначное число! Это большое дело.

Мне все еще кажется диким, что Мэддоксу уже десять лет. Почти столь же диким мне кажется, что Джош так легко погрузился в отцовство. Ему было девятнадцать, когда он узнал, что его девушка, с которой он встречался два года, забеременела. И пусть даже это разрушило его планы профессионально играть в хоккей – он отыграл половину сезона в колледже и был нацелен на это,– он, не моргнув и глазом, бросил колледж и переехал обратно в Харвест-Холлоу. Они с Джейдой поженились, он стал подмастерьем Джейдиного отца, местного электрика, на которого Джош работает до сих пор, и посвятил себя тому, чтобы стать «отцом, которого его малыш заслуживает». Он сам так сказал, когда ему было девятнадцать, и каждый день с тех самых пор он следует этому завету.

– Мэддокс не надумал насчет виолончели? – спрашиваю я. Я пытаюсь убедить моего племянника играть – в следующем году он придет в Среднюю Школу Харвест-Холлоу, и мне бы ну очень хотелось его обучать, – но пока что он проявляет столько же энтузиазма, сколько я по поводу хоккея.

– Не-а. Он говорит, что не против научиться на чем-нибудь играть, но хочет, чтобы это было что-то крутое, вроде барабанов, – говорит Джош.

– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит дарить ему свою старую виолончель в качестве подарка на день рождения.

– Я не говорю, что нельзя, – отвечает Джош. – Я просто хочу сказать… что ему она может и не понравиться.

– Ладно, – говорю я, ставя пиццу в духовку. – Я сдаюсь. Больше не буду поднимать тему виолончели. И что же мне ему тогда подарить?

– Он сейчас огромный фанат Феликса Джеймисона, – говорит Джош. – Может, купишь одну из его толстовок?

Меня передергивает, когда он упоминает имя Феликса, и я ударяюсь рукой о верхнюю часть духовки, обжигая себе костяшки.

– Ай! – говорю я, выдавая следом парочку ругательств, из-за которых мне хочется надеяться, что Джош общается со мной не по громкой связи. Хотя, судя по тому, как он обсуждает подарки на день рождения Мэддокса, маловероятно, чтобы мой племянник находился в зоне слышимости разговора.

– Ты в порядке? – спрашивает Джош. – Ты что там сделала?

– Руку обожгла. Я в норме. – Я поворачиваюсь к раковине и сую костяшки под струю холодной воды. – Значит, толстовку? – спрашиваю я, прикидываясь дурочкой. – Толстовку «Аппи»?

– Ага. Джеймисона. Он вратарь, и именно на этой позиции хочет играть Мэддокс, так что он сейчас практически одержим. У него его постер на стене висит, и все прочее.

Я закрываю глаза. Ну разумеется, у моего племянника на стене висит постер с моим соседом.

И разумеется, если бы мой брат узнал, что я живу через стенку от того самого хоккеиста, которым одержим его сын, он бы с ума сошел и настоял на том, чтобы приехать и познакомиться с Феликсом, а потом он бы попытался стать Феликсу лучшим другом, и это бы, наверное, у него получилось, потому что Джош для всех лучший друг, а потом он бы стал ВСЕ ВРЕМЯ говорить о хоккее.

А потом в моей идеальной квартире, с ее высокими потолками, неохватными окнами и открытыми воздуховодами, которая кажется современной, и крутой, и именно таким местом, в котором должен жить музыкант, будет бурлить еще больше хоккейной энергии, чем уже есть, и на сей раз это будет личным, потому что исходить она будет от моего брата.

Мне так легко вообразить, что это произойдет.

Но это мой оазис. Я не могу впустить Джоша в мой оазис.

Я выключаю воду и вытираю руку. Она покраснела, но непохоже, что пойдут волдыри.

– А какие книги читает Мэддокс? Может, я ему пару книг куплю.

– Да? Было бы круто, – говорит Джош. – Я спрошу Джейду. Она про книги знает больше, чем я.

– Ок. Просто скажи ей, чтобы скинула мне смс. А еще я могу спросить школьного библиотекаря, может, она что-то посоветует.

– Эй, кстати о Джейде, она завтра утром ведет занятие и заставляет меня пойти с ней. Хочешь присоединиться? Пожалуйста, не заставляй меня заниматься горячей йогой¹ в одиночку.

Я закатываю глаза.

– Ну ты и нюня.

– Я не нюня. Я же пойду, так ведь? Мне просто не нравится страдать в одиночестве.

Я достаю из холодильника диетическую колу, прижимая холодную банку к обожженному месту на костяшках.

– А во сколько у нее занятие? Если вдруг до девяти утра, то меня не жди. Выходной ведь. По выходным я не встаю раньше, чем обычно начинаются уроки.

Мгновение он молчит, прежде чем ответить:

– В шесть тридцать. Но я обещаю, что потом куплю тебе завтрак. Мэддокс сегодня ночует у мамы с папой, так что мы можем забрать его после занятия, а потом он поест вместе с нами. Можешь сама с ним о книгах поговорить.

Я стону. Джош отлично знает, что нужно сказать, чтобы я уступила. Завтрак с ним я бы пропустила, не раздумывая. Но завтрак с Мэддоксом? Даже если это значит, что нужно будет зайти к маме с папой, хотя для меня это и близко не так заманчиво, как для Джоша, но я просто обожаю своего племянника, и Джош это знает.

– Ох. Ладно. Но я надеюсь, что на завтрак будет не какой-нибудь фастфуд. И не «Дом Вафель» тоже. Я хочу что-нибудь хорошее.

– Заметано. Заеду за тобой в 6:15.

– Я могу и на месте с тобой встретиться, если так будет проще.

– Не-е. Я все равно буду проезжать мимо твоей страшной квартиры. Но не заставляй меня подниматься. Не хочу, чтобы меня ограбили по дороге.

Я закатываю глаза.

– Она не страшная. Я здесь в полной безопасности. – Не то чтобы я в принципе намеревалась когда-либо позволить Джошу войти. Он может столкнуться с Феликсом, а на такой риск я идти не готова.

– Как скажешь. Но согласись, что с заколоченными досками окнами на первом этаже дом выглядит, как место преступления.

Я и сама гадала, что же находится на первом этаже здания, в котором живу вот уже шесть месяцев. У подножия лестницы есть громадная дверь, но она тяжелая и заперта на замок, и Джош прав насчет наружных окон. Они уже были заколочены досками тогда, как я въехала.

Я все собираюсь спросить у домовладельца – если убрать доски, то, по крайней мере, экстерьер улучшится,– но как-то забываю. Наверное, потому что, когда я оказываюсь внутри своей квартиры, все становится идеально, и я перестаю беспокоиться о том, как здание выглядит снаружи.

– Клянусь тебе, с тех пор как я въехала, здесь было совершено ноль преступлений.

Я не упоминаю громадного хоккеиста, который спит в квартире по соседству, но на ум все равно на миг приходит обеспокоенное лицо Феликса, когда тот выскочил в коридор. Что-то мне подсказывает, что он пришел бы мне на выручку, если бы я в ней нуждалась.

Хоккеист он или же нет, но он просто кажется таким вот парнем.

Не то чтобы мне было дело до того, какой парень Феликс. Дела мне нет. А еще мне нет дела до того, как хорошо он выглядел. Вся эта гладкая, подтянутая кожа. Ямочка не щеке. Татуировка, которую я точно не хотела бы рассмотреть вблизи. Тот факт, что он назвал произведение Чайковского, словно это пустяк какой-то.

Не-а. Мне вовсе. нет. дела.

Глава 2
Феликс

– Эй, Феликс, – окликает меня Элай через всю раздевалку. – Хочешь вместе поужинать? – Тренировка закончилась, и раздевалка уже почти опустела, хотя это типично. Я обычно не тороплюсь заканчивать душ. Я не против потусоваться с ребятами, так что я не нарочно их избегаю. Но давайте скажем так: против тишины я тоже ничего не имею.

Элай и новый член нашей команды, Логан, который только что выбыл из НХЛ и теперь пытается побороть последствия негативных откликов в прессе после стычки с фанатом, – единственные, кто еще остался. Компанию Элая я вполне могу выносить, да и Логан мне нравится, но ужин?

Я натягиваю худи, покупая тем самым еще пару секунд на раздумья. Я уже один раз на этой неделе ужинал кое с кем из товарищей по команде. Как по мне, я приложил уже достаточно усилий.

Баланс нужно соблюдать осторожно.

Если я поддамся своему первому импульсу, то пойду домой, в свою пустую квартиру, поем в тишине, а потом проведу вечер, читая и расслабляясь сам по себе.

Но я достаточно сознателен – читай: я достаточно долго ходил на терапию,– чтобы понимать, что если я хочу, чтобы в моей жизни когда-либо появилось что-то еще, то я этого не найду, если буду и дальше жить затворником. Так что я выбираюсь в свет с товарищами по команде. Ужинаю с друзьями. Делаю над собой осознанные усилия, чтобы взаимодействовать с окружающими людьми.

И я очень даже неплохо справляюсь.

Я уже два года играю за «Аппи», и ребята из команды кажутся мне друзьями, а не только товарищами по игре. Да и к Харвест-Холлоу я прикипел. У меня есть любимые рестораны, место, где мне больше всего нравится брать кофе. Я даже знаю людей, не входящих в мою хоккейную команду, а это что-то да говорит, учитывая, сколько времени мы проводим в разъездах.

Для обычного человека это, может, и не покажется таким уж значимым, но для меня каждая унция нормальности, которой удается добиться, достойна внимания. Моя социальная тревожность висела у меня над головой с самого детства. Лишь терапия дала мне возможность нормально функционировать; покуда мой мир остается маленьким, продуманным, я могу функционировать так, чтобы никто больше не догадался о том, что у меня есть какие-то проблемы.

Но они всегда маячат где-то на задворках сознания. У меня выработался своеобразный внутренний барометр, который постоянно измеряет, взвешивает, задает вопрос. Как у меня на самом деле дела?

Если я позволю себе пойти домой вместо того, чтобы сказать «да» ужину с Элаем, то не разрешу ли я себе просто-напросто спрятаться? Или же я заслужил тихий вечер?

Я думаю о своей соседке и нашем столкновении на прошлой неделе. Я надеялся снова ее увидеть, желательно будучи одетым не только в трусы.

При воспоминании об этом меня накрывает волной стыда. Я только что вышел из душа и как раз был в процессе одевания, когда она завопила из коридора. От этого звука меня прошибло разрядом адреналина, и я даже не задумался. Просто побежал.

Не то чтобы я возражал, когда ее глаза стали шарить по мне. Грейси никогда не удостаивала меня вторым взглядом. Мне бы не хотелось встречаться с женщиной, которой от меня нужно лишь мое тело, но если, увидев меня без рубашки, она заметит меня, хотя раньше не замечала? Я не против. Я упорно тренируюсь, чтобы оставаться в форме. Можно, пожалуй, и воспользоваться преимуществами этого, какими бы они ни были.

Жгучее желание увидеть Грейси кажется достаточно веской причиной отправиться домой. Даже мой психотерапевт не стал бы возражать, если это означает возможность того, что я начну с кем-то встречаться.

– Не-е, не сегодня, – говорю я, наконец отвечая Элаю. – У меня, эм, встреча с Айви. – Не то чтобы ложь. Айви я зову свою библиотеку. Это моя любимая часть квартиры. Она заслуживает имени.

Логан фыркает, и я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним глазами. Он единственный парень в команде, который знает, кто такая Айви на самом деле. Или что такое Айви на самом деле, наверное. А также он единственный, кто что-либо знает о моей тревожности. И это странно, ведь он самый новый член команды. Хотя сошлись мы довольно быстро. Плюс он встречается с Паркер, менеджером соцсетей нашей команды. Характер ее работы требовал, чтобы я был с ней честен касательно того, с чем могу и с чем не могу справиться, когда дело касается всяких рекламных мероприятий, так что рассказать и Логану казалось естественным дополнением.

– Серьезно, когда мы уже познакомимся с этой женщиной? – спрашивает Элай.

– Да, Феликс, – эхом отзывается Логан. – Когда мы уже с ней познакомимся?

Я плюхаюсь на скамейку и натягиваю обувь.

– Айви любит уединение.

Логан закатывает глаза, затем хлопает Элая по спине, говоря ему что-то такое, чего мне не расслышать. Элай кивает и направляется к двери, а Логан подходит ко мне.

– Серьезно?– спрашивает он, падая на скамейку рядом со мной.– Ты должен встретиться с Айви?

Я поднимаю руки.

– Клянусь, ничего личного.

– Мне можешь ничего не объяснять, мужик. Ты волен проводить свое время так, как хочешь.– Логан ненадолго умолкает.– Просто… ты в порядке?– Выражение лица у него серьезное, как будто он спрашивает не просто так и будет сидеть здесь столько, сколько мне потребуется, чтобы дать ему настоящий ответ.

– У меня все хорошо, – говорю я, прямо встречаясь с ним взглядом. – Просто хочу домой.

Логан ничего не говорит, но я по его лицу вижу, что ему хочется более развернутых объяснений.

Я вздыхаю и провожу рукой по бороде.

– Я просто… надеюсь, что натолкнусь на свою соседку. – Теперь, произнеся это вслух, я понимаю, какую глупость сказал, и мне хочется взять свои слова обратно.

Соседка у меня только одна, и Логан ее видел, так что он в точности знает, о ком я говорю.

– Соседку, которая не любит хоккеистов? – спрашивает он, поднимая брови.

– Она не любит хоккей, – поясняю я. – Это не одно и то же.

– Точно, – сухо отвечает Логан. – Совершенно разные вещи.

– Правда, она мне сказала, что не встречается с хоккеистами,– добавляю я немного застенчиво.– Так что, может, это все-таки и впрямь одно и то же.

Логан издает смешок.

– А почему мы это обсуждаем?

Хороший вопрос. Я знаю лишь то, что мысль о возможной встрече с Грейси будоражит меня сильнее, чем идея столкнуться с кем-либо другим, кого я знаю в Харвест-Холлоу. И я мог бы слушать, как она репетирует на своей виолончели всю ночь напролет. Когда я впервые услышал звук виолончели, доносящийся из-за нашей общей стены в гостиной, я подумал, что это запись. Я и не сознавал, что это она, пока она несколько раз не останавливалась и не начинала заново, многократно проходя по одному и тому же отрывку. В итоге я передвинул одно из кресел в гостиной к стене, чтобы можно было сидеть и читать, и при этом все равно быть достаточно близко, чтобы ее слышать.

– Не знаю, мужик, – говорю я. – Видимо, мне нравится страдать.

Я встаю и подхватываю сумку.

– А знаешь, может, твоей соседке нужно познакомиться с Айви. – Он достает свою сумку из шкафчика в паре шагов от меня, а затем бросает на меня многозначительный взгляд. – Я ее на днях видел в «Книжнике». По крайней мере, мне кажется, что это была она. Если ей нравятся книги, то твоя библиотека может заставить ее позабыть о том, что ты играешь в хоккей.

– Что за «Книжник»? – спрашиваю я, и он кивает.

– Книжный магазин на Мейпл-стрит. Ты там никогда не бывал? Чувак, да ладно. Ты? Я думал, это твое любимое место.

Мы вместе направляемся к двери.

– Считай это инстинктом самосохранения. У меня закончилось место на полках.

– Ага. А в твоей квартире так тесно, что места для новой полки ну никак не найдется.

Мои губы подрагивают. Парни любят дразнить меня из-за моей просторной квартиры – хоккеисты низшей лиги не то чтобы купаются в лишних деньгах, – но они никогда бы мне этого не спустили, если бы узнали всю правду.

Я могу позволить себе свою квартиру потому, что владею всем зданием.

Я купил его год назад на деньги из бабушкиного трастового фонда. Первоначально я собирался сделать так, чтобы моя квартира занимала весь верхний этаж, но квартира Грейси уже была укомплектована как жилое помещение, так что я решил, что, возможно, будет неплохо получать небольшой доход от аренды, чтобы проще было платить налог на имущество. Изначально в этом здании базировалось Семейное Издательство Шеффилдов. Они печатали учебники для начальной школы, простые книжки для чтения – такое вот все. Я вполне уверен, что главный редактор жил в теперешней квартире Грейси, до тех самых пор, пока в начале 2000-х компания не обанкротилась. Моя квартира гораздо больше, чем у нее, она занимает все то пространство, на котором располагались непосредственно печатные станки. Я сохранил оригинальные полы в гостиной, и на широких деревянных досках все еще видны пятна от чернил.

Я понимаю, как это звучит. Люди слышат «трастовый фонд» и думают, что я наверняка богат. Или и того хуже – они встречают моего отца и делают то же самое предположение. Но тот трастовый фонд, что оставила мне бабушка, – это копейки по сравнению с теми деньгами, которые зарабатывает мой отец. Он занимается строительством недвижимости в Чикаго, где я вырос, и владеет, по моим ощущениям, половиной города. Если бы я пошел в бизнес следом за ним, то мое имя стояло бы на документах о владении не только лишь одним зданием, а на балансе моего банковского счета было бы куда больше цифр.

А еще я не играл бы в хоккей. Так что. Ну вот так.

Несмотря на разочарование отца из-за каждого сделанного мной профессионального выбора, я счастлив и тем, что имею. Зарплата у игрока низшей лиги не впечатляющая, но я вложил то, что осталось от моего трастового фонда после того, как я купил это здание, и получаю достаточно прибыли, чтобы вести комфортную, если уж не роскошную, жизнь. К тому же у меня есть и деловые планы на будущее касательно первого этажа склада. Они стоят на паузе до тех пор, пока не закончится сезон, но я все равно в предвкушении.

– Пожалуй, я мог бы повесить пару дополнительных полок в гостевой спальне, – говорю я. – Ты правда думаешь, что Грейси нравятся книги?

Логан вскидывает руки.

– Я только знаю, что видел ее в книжном. Хочешь, я спрошу у Паркер, может, она ее знает? Если Грейси выросла в этих краях, то это вполне возможно. – Пусть даже отношения между Логаном и Паркер еще относительно новы, они оба выросли в Харвест-Холлоу и знают друг друга много лет – с тех пор как были детьми.

– Ты не обязан это делать. Или… ты мог бы, наверное, – говорю я. – Но только если это всплывет в разговоре.

– Да дело-то пустяковое. Я просто спрошу ее. Ты знаешь ее фамилию? И что еще ты вообще о ней знаешь?

Я стону, гадая, а не пожалею ли я об этом.

– Немного. Зовут ее Грейси Митчелл. Она ведет занятия по оркестру в Средней школе Харвест-Холлоу. Играет на виолончели. И ненавидит хоккей, – добавляю я, как будто вспомнив об этом в последний момент.

– Понятно, – говорит Логан, уже печатая что-то в телефоне. – Я дам тебе знать, что она ответит. – Он сует телефон в карман, как раз когда мы добираемся до парковки. Воздух на улице свежий и прохладный, от него официально веет осенью. Не той фальшивой осенью, которая часто бывает на юге, когда лето исчезает на три дня, а потом возвращается с новыми силами. А настоящей, всамделишной осенью. Такой, которая уже никуда не уйдет.

Худи у меня теплое, но я все равно жалею, что не надел что-то чуточку потеплее.

– А есть идеи, почему она ненавидит хоккей? – спрашивает Логан.

– Я только знаю, что ее брат играл, – говорю я. – По ее словам мне показалось, что ее семья много времени проводила на льду, болея за него.

Логан чешет подбородок.

– Ты сказал, ее фамилия Митчелл?– Он хмурит лоб, затем останавливается на краю парковки.– Погоди. Кажется, я знаю ее брата. Джош Митчелл. Он был отличным крайним нападающим. Блин, я годами о нем не вспоминал. Интересно, что с ним стало. Я был уверен, что он будет играть за свой колледж, может, даже в профессионалы пойдет.

– Да? Он был настолько хорош?

– В старших классах да, но это не всегда что-то значит. Но я точно спрошу у Паркер. Она наверняка знает.

На парковке мы расходимся, и я еду домой по Мейпл-стрит, чтобы взглянуть на тот книжный магазин. Внутрь я не захожу, но с виду он похож на такое местечко, в котором мне понравилось бы зависать, так что я делаю себе мысленную пометку вернуться сюда как-нибудь на выходных, когда нужно будет убить лишнее время. Теперь же, когда сезон официально начинается, выходных у меня особо не будет, но я урву, что смогу.

«Хонда» Грейси уже припаркована на ее месте, когда я ставлю свою «Ауди» рядом с ней. Просто смешно, какое счастье я при этом испытываю. До прошлых выходных я был в порядке. Но теперь, когда я допустил возможность того, что она мне на самом деле нравится, мой мозг словно бы врубил пятую передачу и превратил меня в потеющего, нервного ученика средней школы.

Что я вообще планирую делать? Постучать в ее дверь, просто чтобы сказать привет? Если не случится так, что она будет выходить, когда я буду заходить, то я, наверное, и вовсе ее не увижу.

Я обдумываю свои варианты, запирая машину и направляясь к дверям склада, останавливаюсь на тротуаре перед домом, чтобы проверить почту.

Я мог бы… приготовить ужин и постучать в ее дверь, предлагая ей лишнюю порцию. Или же я мог бы попросить ее одолжить мне яйцо или стакан молока, или еще что-нибудь. Может, я мог бы слишком громко включить музыку в надежде на то, что она придет попросить меня ее приглушить?

Я открываю свой почтовый ящик и достаю скопившуюся за несколько дней почту. Раз уж нас здесь живет только двое, мы пользуемся традиционными черными почтовыми ящиками, стоящими бок о бок чуть справа от тяжелых складских дверей.

Я роюсь в стопке писем, и – да.

Наш почтальон теперь мой новый любимый человек. У меня два адресованных Грейси письма. Будет вполне по-соседски отдать их ей лично.

Я поднимаюсь по лестнице, перескакивая через ступеньку, сердце уже колотится.

Я справлюсь. Это не такое уж большое дело. У меня ее почта. Ей нужна ее почта. Вот и все.

Курсирующее во мне возбуждение кажется почти чужеродным из-за того, как давно я не испытывал ничего подобного. Я немного раз встречался с девушками с тех пор, как переехал в Харвест-Холлоу. Но у меня никогда не было отношений, которые продлились бы дольше, чем пару свиданий. С моей полунеловкостью это сложно. С хоккеем еще сложнее. Учитывая то, как много мы разъезжаем в течение сезона, встречаться с кем-то всерьез трудно, а мне как-то не по нраву случайные встречи, которых ищут многие другие парни, пока мы в дороге.

Я прекрасно осознаю, что до нашего первого предсезонного домашнего матча остались считаные дни. После этого будет неделя тренировок, потом на выходных турнир в Атланте, после чего мы вернемся в Харвест-Холлоу на официально открывающий сезон матч. После этого я в дороге буду проводить не меньше времени, чем дома.

Но если я воспользуюсь этим как поводом не попытаться что-то начать с женщиной, то я никогда не попытаюсь. До тех самых пор, пока не брошу играть в хоккей, а это даже обдумывать как-то слишком уж одиноко и депрессивно. Несколько парней из команды поддерживают стабильные отношения, а кое-кто из них даже женат. Если я этого хочу, то придется себя пересилить.

Я роняю сумку на пол перед своей дверью и делаю еще два шага к двери Грейси. Я поднимаю кулак, быстро стучу, а потом вытираю ладонь о штанину своих спортивок. Лишь тогда я понимаю, что все еще держу всю свою почту вместе с ее, так что я поворачиваюсь и бросаю свою к сумке. Вместо того, чтобы приземлиться в одно место, письма разлетаются, словно конфетти на ветру, покрывая весь узкий коридор перед нашими квартирами.

Я ругаюсь себе под нос, затем разворачиваюсь, чтобы все подобрать, и в процессе роняю почту Грейси.

Я практически сижу на корточках, задницей к двери Грейси, когда она вдруг ее открывает.

– Феликс? – говорит она.

– Привет, – говорю я, быстро вставая и роняя те письма, что я собирал. Я мигом разворачиваюсь к ней лицом. – У меня твоя почта.

У меня, собственно говоря, нет ее почты. Или вообще какой-либо почты. Она вся по-прежнему лежит на полу.

Она оглядывает коридор, в глазах застыл вопрос.

– Правда?

– Да, она… прости. Я ее уронил. Но здесь есть пара вещей, адресованных тебе.– Я опускаюсь на корточки, принимаюсь собирать почту – снова – и стараюсь не думать о том, какой же я идиот. – Точно. Вот оно. Грейси Митчелл. – Я протягиваю ей письма. – Эти два твои.

Она берет письма, окидывает их медленным взглядом, прежде чем снова посмотреть на меня, подняв брови.

– Вау. Реклама от местного ортодонта и предложение завести новую кредитку. Не знаю, что бы я без них делала, – говорит она с усмешкой в голосе.

Мои щеки стремительно раскаляются.

– Точно. Ну, то есть конечно. Я знал, что это спам. Но там стояло твое имя. Мне показалось неправильным их выбрасывать. Я даже вполне уверен, что это расценивается как уголовное преступление.

Она прислоняется к дверной раме и похлопывает письмами по ладони, пристально меня разглядывая, на губах ее играет улыбка.

Только тогда я по-настоящему замечаю, во что она одета. Она вся в черном. Узкие брюки в тонкую продольную полоску, прозрачная черная блуза поверх черного топика и каблуки. Ее темные волосы распущены по плечам, а ее карие глаза кажутся еще больше, чем обычно. Может, потому что на ней больше косметики? Она выглядит потрясающе. Ну, типа «у меня дыхание сперло», вот как потрясающе.

– Знаешь, – говорит она, и я заставляю себя сосредоточиться на ее словах. – Когда я получаю твою почту, я просто сую ее в твой почтовый ящик.

Я сглатываю.

– Точно. Да. Я могу сделать так же в следующий раз. – Я делаю шаг назад, к своей квартире.

– Но все же спасибо, – говорит она. – Я ценю, что ты ее занес.

Я умудряюсь кивнуть, но на самом деле мне хочется просто сбежать, чтобы в уединении посокрушаться по поводу своих жалких потуг общаться. И все же я не могу удержаться и не спросить:

– Ты куда-то идешь? – Вопрос звучит словно бы обвинительно, так что я быстро добавляю: – Я спрашиваю лишь потому, что ты очень здорово выглядишь. Не в том смысле, что ты обычно так не выглядишь. Еще как. Но сегодня, весь этот черный цвет. Ты – хорошо.

Я закрываю глаза и морщусь. Ты хорошо? Да я с тем же успехом мог бы постучать себя в грудь кулаками и заухать, как пещерный человек.

Она опускает взгляд на свою одежду.

– О. Спасибо. У меня сегодня выступление.

– А. Теперь понятно, к чему черный. С симфоническим оркестром? Что играете? – Я все собирался поискать Симфонический оркестр Харвест-Холлоу в интернете. Посмотреть, когда у них выступления. И не только из-за Грейси. Я хотел это сделать еще до того, как вообще узнал, что она играет на виолончели.

– Сегодня не с оркестром, – говорит она. – Просто квартет. Мы – фоновая музыка на каком-то ужине в бизнес-бюро в деловом центре города.

– Ну и как подобное выступление по сравнению с симфоническим оркестром?

Она поджимает губы и кривит их вбок.

– И близко не так здорово, как с оркестром, хотя платят лучше. Но не так плохо, как играть на свадьбе.

– А что не так со свадьбами?

Она бросает на меня забавный взгляд.

– Ты когда-нибудь замечал партию виолончели в «Каноне Пахельбеля»?

Мне безумно нравится, что она вот так со мной разговаривает – немного приоткрываясь.

– Наверное, она не очень увлекательная?

Ее губы приподнимаются в косой ухмылке.

– Одни и те же восемь нот, которые играешь снова и снова.

– Понимаю, о чем ты, – говорю я.

Мы стоим так еще пару секунд, пока неловкость не становится практически невыносима. Почему же все так неловко? Дело во мне? Или же ей просто не хочется со мной разговаривать?

– Что ж, ладно, мне пора идти, – говорит она. Она протягивает руку за дверь и берет пальто, надевая его, прежде чем обернуть шею горчично-желтым шарфом. Этот цвет вытягивает на свет золотые хлопья в ее темно-карих глазах.

– Точно. Конечно. Не позволяй мне себя задерживать. – Я выуживаю свои ключи и отпираю дверь квартиры, затем подбираю сумку.

Грейси выходит из своей квартиры, забросив за спину виолончель. Она поворачивается, чтобы запереть дверь, потом проходит мимо меня, на ее лице нерешительная улыбка.

– Удачи сегодня, – говорю я.

Она кивает, выражение лица у нее по-прежнему опасливое, словно она не понимает, что обо мне думать. Дойдя до верхней ступеньки, она вдруг оборачивается.

– Ой, вообще-то я хотела у тебя кое-что спросить.

Я тут же приободряюсь.

– Конечно.

– Я просто думала, а нет ли у тебя способа напрямую связаться с нашим домовладельцем. У меня с плитой что-то не то, и я пыталась писать по электронной почте тому агенту, через которого подписывала документы на аренду, но она мне не отвечает.

Я хмурюсь. Что-то не так с ее плитой? Агент должна бы ответить и передать мне все вопросы Грейси. Проблема в том, что я не могу просто взять и сказать это Грейси, потому что она не знает, что ее домовладелец на самом деле я.

Мне это порекомендовала агент по недвижимости, с которой я работал, – чтобы я не афишировал, что именно я владею зданием. Она сказала, что дать жильцам знать, что их домовладелец живет буквально по соседству, – это верный способ сделать так, что люди станут беспокоить тебя постоянно, жалуясь на всякое, выдвигая требования. Тогда это казалось логичным, но теперь, когда я узнал Грейси немного получше, подобная предосторожность кажется необо-снованной. Она ведет себя совершенно спокойно, не жалуется ни о единой мелочи в своей квартире.

До сих пор. Но если у нее с плитой что-то не так, то это уже не жалоба. Это легитимная потребность, и я должен с ней разобраться.

– Э, да, – отвечаю я. – Кажется, у меня где-то есть его номер. Или, может, почта? Посмотрю, получится ли его найти для тебя.

Она кивает.

– Спасибо. Дело несрочное, ничего такого, но, может, когда в следующий раз увидимся, ты мне его и передашь?

Я киваю.

– Конечно. Звучит неплохо.

Я смотрю, как она исчезает в конце лестницы, затем медленно возвращаюсь в свою квартиру.

Ну, то есть все могло пройти и хуже. Мне никогда особенно не давались разговоры с женщинами, даже несмотря на всю ту практику, которую меня заставил проделать мой психотерапевт. И у меня определенно случались разговоры куда кошмарнее, чем этот. И здорово ведь, что у меня теперь есть причина снова с ней поговорить. Потому что, когда я буду давать ей номер домовладельца, мне придется ей сказать, что он мой. Но это не значит, что она мной заинтересуется. А мне правда не кажется, что я ей интересен.

Я встаю у столешницы, уперев руки в бедра, и усмехаюсь.

Это забавно. Обычно информация о том, что я хоккеист, действует на женщин прямо противоположно.

К сожалению, из-за того факта, что это вовсе не производит на Грейси никакого впечатления, она нравится мне еще больше.

Глава 3
Грейси

– Ох, я так рада, что не единственная опоздала,– говорит Джойс, моя партнерша по пульту, когда я опускаю свой инструмент на пол гримерной и снимаю пальто. Футляр от виолончели Джойс лежит перед ней открытый, так что она пришла на пару минут раньше меня, но она все еще натирает канифолью свой смычок, так что лишь на пару.

Дирижер нашего оркестра совершенно не терпит опозданий, особенно в вечера выступлений, так что напряжение на лице Джойс вполне оправданно. Судя по звукам, остальные оркестранты уже на сцене, разогреваются.

– Движение на дорогах было куда хуже, чем я ожидала, – говорю я. – Клянусь, в городе наверняка миллион туристов, съехавшихся посмотреть на осенние листья.

Харвест-Холлоу примостился в Аппалачах, между Ашвиллом и Ноксвиллом, и стал вроде как центром притяжения для любителей посмотреть на листья осенью. Для экономики это здорово, так что я не могу жаловаться. К тому же высока вероятность того, что многие люди, сидящие сейчас среди публики, – это те же самые люди, которые заполонили дороги. Но публика едва ли имеет значение, если я потеряю место в оркестре из-за того, что пропущу наше первое осеннее выступление.

Я поспешно открываю футляр и достаю свою виолончель.

– Разве можно их винить за то, что приехали? Краски в этом году просто невероятные, – говорит Джойс. – Но народ, наверное, еще и ради хоккейного матча прибыл.

Я поднимаю глаза.

– Сегодня хоккейный матч? – Это бы объяснило, почему на Феликсе был костюм – и смотрелся он так хорошо, что словами не описать, – когда я увидела, как он сегодня выходил из дома.

– Завтра, – говорит Джойс. – По крайней мере, так мой муж говорит.

Внезапно я задаюсь вопросом, а куда же тогда направлялся Феликс, весь из себя разодетый, если не на один из своих матчей? Может, на свидание? От этой мысли я хмурюсь, так что задвигаю ее куда подальше. Какое мне вообще дело, ходит ли Феликс на свидания? Надеюсь, что ходит. Надеюсь, что он встречается со всеми любящими хоккей женщинами со всего белого света.

– Говорят, матч будет знатный, – продолжает Джойс. – У них теперь в команде есть парень, который был чуть ли не звездой НХЛ, и когда они на прошлой неделе проводили свою первую предсезонную игру, он просто порвал лед. Он, кстати, родом отсюда, так что, наверное, поэтому народ просто с ума сходит от желания посмотреть, как он играет.

– В этом городе народ вечно с ума сходит из-за игр «Аппи».

На прошлой неделе за завтраком Джош все болтал и болтал о новой звезде в команде – Логане Барнсе. Вполне уверена, что это тот самый парень, который какое-то время жил у Феликса. Я его особенно запомнила, потому что он всегда был невероятно вежлив, когда мы встречались. Отстраненный и галантный, без малейшего намека на флирт, а это был приятный контраст по сравнению со всеми теми хоккеистами, которые обычно заявляются к Феликсу.

Ранее на этой неделе пятеро или шестеро из них толпой ввалились вверх по лестнице и принялись колотить в дверь Феликса. Логан поднялся в хвосте с несколько смущенным видом и извинился за проделки своих товарищей по команде, а Элай в этот момент как раз скользнул ко мне – я только вернулась домой с репетиции – и спросил, нельзя ли ему угостить меня ужином. Снова.

Обычно Элай довольно милый – все друзья Феликса выглядят так, словно их отпечатали на какой-то фабрике горячих парней, – но он бы не относился к моему типажу, даже если бы не играл в хоккей. И, если честно, все они меркнут по сравнению с Феликсом.

Не то чтобы я считала Феликса впечатляющим.

Я просто хочу сказать, что, объективно говоря, если судить только о внешности, то Феликс… У меня нет слов, чтобы описать Феликса. И это тревожит. В последнее время я все чаще о нем думаю, и, боюсь, это очень даже связано с тем, как он выскочил из своей квартиры, все еще мокрый после душа, чтобы убедиться, что я в порядке. Раскинувшаяся передо мной его голая, широкая грудь тоже сыграла свою роль, но чаще всего я вспоминаю выражение его лица. Он выглядел по-настоящему, искренне обеспокоенным, а потом совершенно расстроился, когда понял, какие неудобства мне доставил.

Я отодвигаю эти мысли в сторону – у меня есть куда более важные темы для размышлений, чем мой недоступный сосед, – и иду следом за Джойс, которая уже вышла на сцену.

Огни в зале все еще горят, и мне приятно видеть, что он наполовину заполнен. Седых волос много, и это всегда меня слегка печалит – ну почему же молодые люди не хотят послушать, как играет симфонический оркестр? – но публика есть публика, и я рада, что она у нас есть.

Мне никогда не надоест звук разогревающегося оркестра, эта какофония множества инструментов, вскидывающих к потолку случайные ноты. Это звучит как предвкушение – как потенциал.

Я счастливо выдыхаю, когда остатки моих мыслей и тревог рассеиваются, и упиваюсь тем покоем, который заполняет меня всякий раз во время игры.

Мгновения спустя огни меркнут, на зал опускается тишина, музыканты приглушают свои инструменты, а толпа перестает болтать. Оркестр встает, когда на сцену выходит наш дирижер, и публика заполняет зал аплодисментами.

А затем мы начинаем играть.

Сегодня мы исполняем три произведения, включая «Симфонию Нового Света» Дворжака, которая всегда была одной из моих любимых.

Я растворяюсь в музыке, как и всегда. Я правда рада публике, но я не думаю о ней, когда играю. Есть только я, музыка, падения и взлеты эмоций. Люди уверяют, что классическая музыка скучна, но если бы они по-настоящему ее послушали, то услышали бы истории, сердечную боль, торжество.

В момент тишины в самом конце произведения, когда я только-только отрываю смычок от струн, а вибрации все еще эхом курсируют по моему телу, – вот тогда я чувствую себя собой целиком и полностью.

Концертный зал заполняется аплодисментами, когда дирижер кланяется, и меня пронзает то же удовлетворение, что приходит после каждого выступления. Но сегодня на задворках моих эмоций есть какая-то неожиданная пустота, отчего мне немного не по себе. Может, дело в выражении лица Джойс, когда ее муж машет ей со своего места во втором ряду. Или в том, как наша первая скрипка переходит в конец секции скрипачей, чтобы помочь своей жене, у которой сломана нога, сойти со сцены.

Мне правда нравится играть в симфоническом оркестре. И последние несколько лет этого было достаточно. Но мне вдруг приходит в голову, что, наверное, было бы приятно, если бы кто-то был здесь, чтобы наслаждаться этим со мной,– кто-то, кто пришел бы сюда ради меня.

Джойс касается моего плеча.

– Отличный концерт, Грейси. Мне всегда в радость играть рядом с тобой.

Я улыбаюсь.

– Аналогично. Доброй ночи, Джойс.

Она спускается со сцены, но я еще немного медлю. Я предлагаю своим ученикам немного дополнительных баллов за то, что они придут на один из моих концертов, и я говорю им подходить поближе и помахать мне, чтобы я увидела, что они здесь. На всякий случай я всегда стараюсь не исчезать слишком быстро.

Я бросаю взгляд в зал и улыбаюсь, когда вижу одну из своих учениц, Аннабель, которая стоит рядом со своей мамой в центре ближайшего ко мне прохода. Она машет и улыбается, и я машу в ответ. Она виолончелистка, как и я, восьмиклассница, и принадлежит к числу тех моих учеников, которые, вероятно, имеют потенциал однажды играть профессионально.

Пока Аннабель идет ко мне по проходу, мой взгляд привлекает кто-то еще. Но это не еще один ученик.

Это Феликс, одетый в тот костюм, в котором я видела его ранее, и выглядящий просто потрясающе. Сердце колотится у меня в ушах, и дыхание перехватывает в горле.

Так вот зачем он так вырядился.

Мы встречаемся глазами, и он в знак приветствия приподнимает голову.

Вверх по моей шее поднимается краска.

Что он вообще тут делает? Уж явно он пришел не только ради меня. Но он один. Кто ходит на симфонические концерты в одиночку?

У меня нет времени об этом размышлять, потому что Аннабель наконец до меня добирается, улыбка у нее широкая, а руки раскинуты для объятия. Я спускаюсь по лестнице на краю сцены и приветствую ее, изо всех сил стараясь дарить ей все свое внимание, пока она все щебечет и щебечет о концерте, но я не могу игнорировать красивого великана, который все еще маячит в дальней части зала.

Он все еще здесь, а это значит, что он наверняка дожидается меня. Это единственное логичное объяснение. Но почему?

Он действительно в последнее время стал стараться больше со мной разговаривать. Вся эта ситуация с почтой на прошлой неделе была совершенно странная, и я в последние несколько дней куда чаще сталкивалась с ним в коридоре или на лестнице – настолько часто, что даже промелькнула мысль, что он нарочно это подстраивает.

А еще настолько часто, что я начала этого ждать, хотя это последнее, что мне стоило бы испытывать. Мне нельзя, ни при каких обстоятельствах, влюбляться в своего играющего в хоккей соседа.

– Вы ведущая виолончель, мисс Митчелл? – спрашивает Аннабель, глядя на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами.

– Нет. Но знаешь что? Ведущую позицию занимает та женщина, которая учила меня играть на виолончели, когда я была в твоем возрасте. Ты можешь в это поверить?

Краем глаза я замечаю, что к Феликсу приближается джентльмен постарше.

Феликс пожимает ему руку, затем опускает голову и кивает. Он бросает в мою сторону короткий взгляд, прежде чем взять концертную программку этого мужчины, достать ручку из кармана и подписать ее заднюю сторону.

Фанат хоккея на симфоническом концерте. Теперь я видела все.

– Как думаете, я буду когда-нибудь вот так играть с вами? – спрашивает Аннабель.

Я улыбаюсь, видя в Аннабель живой интерес, так похожий на меня.

– Я готова поставить на это деньги, Аннабель. Увидимся на занятиях в понедельник, хорошо?

Она кивает и прощается, а я благодарю ее маму за то, что та не пожалела усилий и привела ее сюда. Даже с учетом скидки на билеты для учащихся это все равно немалая сумма, и я всегда очень признательна, когда родители на это идут.

Когда они вдвоем наконец уходят, я смотрю в дальний конец зрительного зала.

Феликса нет.

Сердце мое падает, а это очень, очень плохой знак.

Может, я и не хочу влюбляться в своего играющего в хоккей соседа, но, если судить по тому, в какую сторону все чаще заносит мои мысли, это определенно происходит.

Если честно, это меня попросту злит. Я так чертовски сильно старалась возвести стены, которые мне требовались, чтобы оставаться счастливой и здоровой. А стены эти означали полное отсутствие хоккея в моей жизни.

И все же, когда я убираю свою виолончель в футляр и иду через фойе концертного зала, я невольно оглядываю толпу, выискивая глазами высокую, темную фигуру Феликса. Я бы ни за что его не пропустила в этом море седых волос и полиэстера, но его нигде не видно.

– Грейси! – окликает меня голос откуда-то сзади.

Я тут же оборачиваюсь, и все мысли о Феликсе покидают мою голову при виде спешащей ко мне моей соседки по комнате времен колледжа.

– Саммер! – Я спешу сократить разделяющее нас расстояние и заключаю ее в объятия. – Ты что тут делаешь?!

Она крепко меня стискивает, несмотря на огромную виолончель, закрепленную за моей спиной.

– На тебя приехала посмотреть. Удивить тебя!

– Ты была здесь? На концерте? – Саммер живет всего в паре округов от меня, в Силвер-Крик, но она юрист – помощница окружного прокурора – и мечтает о мировом господстве. Учитывая ее рабочую жизнь и мое учительское расписание, видимся мы далеко не так часто, как нам бы того хотелось.

Она широко улыбается.

– Ты же знаешь, как я обожаю Дворжака. Отличная работа, кстати. Виолончели звучали чудесно. Есть подвижки к тому, чтобы вышибить Джойс с ведущей позиции?

– Джойс будет ее занимать, пока на пенсию не уйдет, – говорю я. – Ну и пусть занимает. Мне не нужно все это давление.

– Мисс Митчелл! – раздается голос в нескольких футах от меня.

Я поднимаю взгляд и вижу еще одну из моих учениц.

– Привет, Софи! – говорю я, улыбаясь и махая ей рукой. Она подбегает и обнимает меня. – Спасибо, что пришла! – Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с ее папой, который приветствует меня. – Спасибо, что привели ее! – кричу я, когда Софи бежит обратно к нему.

– Ну вы только посмотрите, – говорит Саммер. – Мисс Митчелл и ее маленькие оркестровые группи.

– Заткнись, – говорю я. – Это мои ученики.

– Они тебя любят.

Я пожимаю плечами.

– Они славные ребята. Ты как долго пробудешь в городе? Сможешь задержаться? Мы сможем сходить поесть?

– Я могу остаться до воскресенья, если так тебе угодно, – говорит она, подхватывая меня под руку. – Будет ли ужасно неудобно, если я остановлюсь у тебя? Клянусь, ты можешь отказаться, и я сниму номер в отеле.

Я отмахиваюсь от ее беспокойства.

– Даже не думай об отеле. Гостевой комнаты у меня нет, зато есть очень удобный диван.

– Беру, – говорит Саммер. – Я бы и в ванне у тебя спала, если бы это означало, что я смогу провести с тобой хоть немного больше времени.

Мы направляемся на парковку, все еще под ручку, сердце у меня так радостно трепещет в груди, что я практически напрочь забываю о Феликсе, пока не вижу его черную «Ауди», готовящуюся выезжать с парковки. Окна у нее тонированные, так что, если бы я не узнала машину, я бы и не поняла, что это он, но я уже шесть месяцев рядом с ним паркуюсь. Я бы эту машину где угодно узнала. Я бы даже узнала его номерной знак.

– Эй, ты в порядке? – спрашивает Саммер, заметив направление моего взгляда. – Это твой знакомый?

– Ой, нет. Показалось, что я кое-кого узнала, но я… а мы уже говорили про еду? Ты голодная? Я вот голодная.

Саммер смеряет меня любопытным взглядом, ее глаза на миг устремляются к машине Феликса, когда та наконец выруливает на главную дорогу и пропадает из виду.

– Я голодная, – наконец говорит она. – Но не думай, что я так это оставлю. Ты мне расскажешь, кто водит эту черную «Ауди», пока будем есть.

Я хмурюсь, и она выгибает бровь.

– Бьюсь об заклад, люди терпеть не могут выступать против тебя в суде, – говорю я.

Она ухмыляется.

– И я эту репутацию весьма ценю, премного благодарна. – Она достает ключи. – Давай. Я отвезу тебя в закусочную, а потом можем вернуться сюда и забрать твою машину.

Мы оказываемся в «У Луки», крохотном итальянском ресторанчике в центре, где подают лучшие чесночные узелки, которые я когда-либо ела. Мы садимся в угловой кабинке, и Саммер тут же заказывает бутылку вина и две корзинки чесночных узелков по моей рекомендации. Вино стоит больше, чем что-либо, на что я стала бы разоряться сама, так что, пусть даже я никогда и не была любительницей выпить, я с радостью позволяю официанту наполнить мой бокал.

Я делаю глоток, глядя на Саммер поверх стола.

– Мы сегодня что-то празднуем? – киваю я на бутылку.

Она ухмыляется.

– Крошечное повышение? Ничего такого, но я, возможно, самый младший человек в офисе, которого когда-либо повышали так быстро, так что… может, это стоит того, чтобы отметить?

– Да ладно, – говорю я. – Это же потрясающе! Ну разумеется, это стоит того, чтобы отметить!

Саммер пускается в рассказ о рабочих делах, которые предшествовали ее повышению, позабыв, к счастью, о черной «Ауди» Феликса. Как только тема исчерпывает себя, она принимается рассказывать о грядущей свадьбе ее старшей сестры, и за это время мы успеваем почти прикончить наши чесночные узелки и съесть половину основного блюда. Сестра Саммер, Одри, – биолог, исследующий дикую природу в Силвер-Крик, только что закрутила крышесносный роман с Флинтом Готорном – одной из величайших кинозвезд Голливуда. Саммер сообщала мне новости по СМС, но слышать, как она описывает детали вживую, – это как-то слишком похоже на сон. Все это дело будто бы сошло прямиком со страниц любовного романа или с экрана какого-то неправдоподобного фильма.

– Но серьезно,– говорит Саммер.– Ты бы обалдела, если б увидела список гостей. Предполагается, что будут только их самые близкие друзья и родные, но, типа, ближайшие друзья Флинта Готорна – сплошь актеры категории А. Гарри Стайлз в списке есть. Гарри мать его Стайлз.

– А ты уверена, что не сможешь раздобыть для меня приглашение? – Может, я и слушаю классическую музыку больше, чем любую другую, но в детстве я была рьяной фанаткой One Direction. Да настолько, что сделала каверы их величайших хитов на виолончели и загрузила видео в сеть, где совершенно точно тегнула каждого члена группы. Я их потом удалила – брекеты и футболка One Direction меня совершенно не красят, – но я на самом деле горжусь той музыкой.

– Подруга, если б я только могла,– говорит Саммер.– Но ты же знаешь Одри. Если бы решала она, то пригласили бы только родных. Список гостей у нее под надежным замком.

Я с Одри встречалась лишь пару раз, но от Саммер слышала о ней достаточно, так что это меня вовсе не удивляет.

– Я рада за нее, – говорю я. – И за тебя тоже. Ты уж смотри, пришли мне побольше фотографий.

Я заново наполняю вином свой бокал, позволяя себе расслабиться. Саммер явно забыла о Феликсе и его крутой «Ауди». Я предлагаю бутылку ей, но она качает головой.

– Мне на сегодня хватит, – говорит она. – Но ты пей еще, потому что теперь мы будем говорить о тебе, и мне кажется, что тебе вино может понадобиться.

Я замираю, только сделав глоток. Ну, блин. Стоило догадаться.

– А это обязательно? Клянусь, тут вовсе не о чем говорить.

Саммер выгибает бровь.

– Твоя жизнь настолько скучна?

– Совершенно скучна, – говорю я. – Все то же, все те же.

Саммер подается вперед, упираясь локтями об стол.

– А как твоя личная жизнь? – спрашивает она.

– Ее не существует.

– Ты зарегистрирована в каких-нибудь приложениях для знакомств?

Я фыркаю.

– А ты в них зарегистрирована?

– В нескольких, – отвечает она, не прерывая нашего зрительного контакта. – И хожу на свидания почти каждые выходные.

– Рада за тебя, – говорю я. – Но мне это не кажется таким уж интересным.

– Да я не про обычные встречи на одну ночь говорю, – сообщает Саммер, хотя я достаточно хорошо ее знаю, чтобы не нуждаться в пояснениях. Она человек общительный, ей нравится быть среди людей, но спать с кем попало она никогда бы не стала. – Я про настоящие первые свидания.

– Только первые свидания? – спрашиваю я.

– Пока не найду подходящего парня, – говорит она с такой уверенностью, что сразу чувствуется: она не сомневается, что так и будет.

Я делаю глоток вина, кожу покалывает под пристальным взглядом Саммер. Саммер – моя ближайшая подруга, и я верю, что она будет любить меня, что бы ни случилось, но когда она вот так наводит на меня лупу, то я просто не могу не ерзать на месте.

– Не суди, пока сама не попробуешь, – говорит Саммер. – Что тебе не нравится?

– Я просто не понимаю, почему люди больше не умеют встречаться, как раньше, – говорю я. – Просматривая полки в книжном магазине или выбирая апельсины в продуктовом. Почему все всегда должно начинаться в интернете?

– Потому что сложно кого-нибудь встретить, когда все так приклеены к своим телефонам, – изрекает Саммер, как что-то само собой разумеющееся. – Если только ты не хочешь проводить все выходные, кочуя из бара в бар, а чем старше я становлюсь, тем хуже это звучит. По крайней мере, в приложении для знакомств я могу отфильтровывать тех, у кого нет потенциала, и не тратить впустую хороший наряд или деньги на напитки, которые я не хочу.

– Ладно. Справедливое замечание, – говорю я. – Но мне все равно не хочется этого делать.

– Хорошо, – говорит Саммер, поднимая руки вверх. – Как скажешь. Но я просто к тому, что было бы, пожалуй, гораздо проще найти твоего раздражительного музыканта, если бы ты решила попробовать. – Она улыбается, и я чувствую, что ее допрос наконец подходит к концу.

Ее комментарий про раздражительного музыканта – это отсылка на того парня, с которым я встречалась в колледже. Высокий, мрачный, мучительно задумчивый. Полная противоположность Гэвину и всем прочим хоккеистам, кого я когда-либо встречала, – и я определенно сделала это нарочно.

Скрипач, с которым я встречалась дольше всего, Антон, был подающим надежды дирижером с острыми скулами, чернильно-черными волосами и постоянной легкой щетиной на щеках. Он был высокомерным, роскошным и загадочным – и кошмарным парнем.

Но боже, как он играл на скрипке.

– В Симфоническом оркестре Харвест-Холлоу появились новые красавчики? – спрашивает Саммер.

– Ни одного. Есть новый тромбонист, который постоянно всем рассказывает – громко, – как он одинок, но при этом он не менее часто опустошает свои слюнные железы, плюя людям на обувь, так что это точно мимо.

– Звучит отвратительно, – говорит Саммер.

– Поверь мне, так оно и есть.

– А как насчет школы? – спрашивает она. – Есть горячие одинокие учителя?

Я проглатываю остатки вина.

– Ни одного. Ну, то есть, физрук не так плох на вид. Он меня приглашал пару раз, но я никогда не видела его в чем-либо кроме спортивного костюма, даже когда встречала его вне школы.

– Хм. Да. Я бы с таким тоже не пошла.

Я тереблю в руках салфетку, гадая, стоит ли вообще заводить речь о Феликсе. По крайней мере, если я о нем упомяну, Саммер, может, и не станет снабжать меня профилем для онлайн-знакомств, а она определенно это сделает еще до конца выходных, если я не дам ей причины этого не делать.

– Есть у меня, правда, один сосед, – наконец говорю я.

Саммер тут же оживляется, как щенок, которому предложили его любимое лакомство.

– Даааааааа. Рассказывай.

– Да нечего тут прям уж рассказывать, – говорю я. – Ну, то есть, он хорош собой, но он вовсе не моего типажа. Он хоккеист, а ты же знаешь, как я отношусь к хоккеистам.

Ее глаза округляются.

– Поясни-ка за хоккеиста. Ну, типа, мы говорим о пивной лиге выходного дня?

Я качаю головой.

– Он профессионал. В низшей лиге, но да. Все равно профи. Играет за «Аппи».

– Вау. Впечатляет. – Она хватает со стола свой телефон. – Как его зовут?

Я колеблюсь, отлично понимая, как Саммер отреагирует, когда увидит фотографию Феликса. Наверное, стоило учесть ее поисковые навыки, прежде чем упоминать моего соседа.

Саммер смеряет меня взглядом.

– Чем дольше ты не называешь его имя, тем больше мне кажется, что ты уже к нему что-то испытываешь.

Я фыркаю.

– Ты ужасная.

– Имя, Грейси.

Я скрещиваю руки на груди.

– Феликс Джеймисон.

Она вбивает это в свой телефон, затем таращится на экран, пока я ерзаю на стуле.

– О-о-о, он вратарь, – говорит она. – Серьезное дело.

Я не удивилась, когда узнала, что Феликс – вратарь. Вратари зачастую тихие, более вдумчивые парни, по крайней мере, так мне запомнилось по командам Джоша. И это соответствует тому, что я наблюдаю в моем соседе.

Саммер смотрит на экран еще одну секунду.

– Огонь-пожар, Грейси. – Она разворачивает телефон экраном ко мне, чтобы я полюбовалась на фотографию, которую она приблизила. На ней Феликс идет через парковку перед стадионом, одетый в костюм, который все игроки обязательно надевают, приезжая на игру. Не знаю, сколько лет этой традиции, но даже Джош надевал костюм на матчи, когда играл в молодежной лиге. На фотографии Феликс проводит пальцами по своим длинным, темным волосам, выражение лица у него знойное.

Костюм на нем не тот, что был сегодня – он более светлого оттенка серого, – но фиолетовый галстук в полосочку тот же. Я вздыхаю.

– Это… не самая ужасная фотография.

– Да ты с ума сошла?– говорит Саммер.– Этот мужчина роскошен. Вообще-то я думаю, что он как раз твоего типажа. У него явно есть вся эта мрачность и задумчивость. Просто к ним еще прилагается гора мускулов.

– Ты его вживую не видела, – говорю я. – Он громадный.

– Хммм. Звучит аппетитно. – Она придвигает свой стул чуть поближе. – Окей. Расскажи мне все.

Я пожимаю плечами и складываю руки на груди.

– Нечего рассказывать.

– Не-а. Ты бы не стала его упоминать, если бы рассказывать было нечего.

Я стону. Знаю, что упорство Саммер в конце концов вытянет из меня правду, но еще, возможно, мне вроде как хочется об этом поговорить. Может, если другой человек укажет на то, как же плохо Феликс мне подходит, это поможет мне задавить в себе это увлечение раз и навсегда.

Я делаю паузу, во время которой наш официант убирает тарелки от ужина и приносит канноли, которую заказала Саммер. Я стараюсь не думать о растущем размере чека, который мы поделим пополам. Такая растрата уж явно для меня не в порядке вещей, но ведь не каждые выходные я вижусь с Саммер. Если и существует причина оправдать некоторые излишние траты, то это Саммер.

– Феликс, Грейси, – говорит Саммер, тыча в мою сторону вилкой. – Я хочу услышать все.

Я быстро пересказываю в общих чертах содержание последних нескольких столкновений с Феликсом. Случай с нижним бельем. Случай с почтой. Возросшую частоту наших встреч в коридоре.

– Ну и всякое другое тоже есть, – говорю я. – Например, мой брат с бухты-барахты позвонил мне на прошлых выходных и сказал, что Феликс – любимый игрок Мэддокса. А когда я на днях ходила за продуктами, я увидела Феликса на парковке, он загружал покупки в машину какой-то пожилой леди, как будто на самом деле работал в том магазине. Внезапно возникло ощущение, будто он повсюду. Всплывает в разговорах, даже когда я на него не натыкаюсь.

– Может, вселенная пытается тебе что-то сказать, – говорит Саммер.

– А еще есть тот факт, что он…– я медлю, зная, что если я закончу это предложение, то Саммер точно поймет, кто именно уезжал с симфонического концерта в черной «Ауди».

– Тот факт, что он что? – спрашивает Саммер.

Я наливаю себе еще бокал вина и делаю медленный глоток.

– Он сегодня был на моем симфоническом концерте, – наконец говорю я.

– Я знала!– провозглашает Саммер, выражение лица у нее триумфальное.– Я знала, что за рулем той машины был кто-то важный.

– Я просто не понимаю, чего он пытается добиться, – говорю я. – Я ему сказала, что не встречаюсь с хоккеистами. Так зачем ему приходить на мой концерт, если он знает, что я в этом не заинтересована?

Саммер постукивает пальцем по губе.

– Резонное замечание. Так что, сегодня все пришли на концерт лишь для того, чтобы увидеть тебя?

– Саммер. Ты там была, ты видела толпу. Среди слушателей было, возможно, десять людей младше шестидесяти пяти. А его я никогда раньше там не видела.

– Ладно, значит, он и правда пришел посмотреть на тебя. Разве это не делает его присутствие еще более потрясающим?

– Вовсе нет. Это… раздражает,– едко отвечаю я.– Потому что, наверное, он там был лишь для того, чтобы попытаться заставить меня передумать по поводу свиданий с хоккеистами. Бьюсь об заклад, он все распланировал. Почту, сексуальность и этот свой потрясающий запах, когда оказывается в коридоре. Он пытается взять меня измором. И, может, дело только во мне, но мне это кажется крайне наглым. Вот этого как раз и стоит ждать от хоккеиста.– Голова внезапно начинает кружиться, я явно выпила слишком много вина, но мне нравится то, что я только что сказала. Хоккеист как раз может быть достаточно заносчивым, чтобы упорствовать и чтобы отказаться принять «нет» в качестве ответа.

Саммер придвигает к себе канноли, которую мы делим на двоих, и смачно откусывает. Выражение ее лица говорит о том, что, по ее мнению, я канноли вообще не заслуживаю.

– Если честно,– говорит она, наконец проглотив кусок,– ментальная гимнастика, которой ты тут занимаешься, пытаясь оправдать свою позицию, весьма впечатляет.– Она берет вилку и соскребает остатки маскарпоне с шоколадной крошкой.– Почему ты так упрямишься? Этот парень, возможно, замечательный, а ты ему даже шанса дать не хочешь.– Она поднимает свой телефон, на экране которого до сих пор красуется фотография Феликса, пересекающего парковку.– Ты посмотри на него, Грейси. Ты мне говоришь, что этот мужчина может быть искренне в тебе заинтересован, а ты его интереса не разделяешь?

– Правда? – спрашиваю я. – Вот настолько мы стали поверхностные? Обсуждаем только то, как мужчина выглядит?

– Ну разумеется, нет, – возражает Саммер. – Но с этого вполне можно начать. А судя по тому, что ты мне рассказала, Феликс Джеймисон кажется вполне приятным парнем.

Я облокачиваюсь на спинку своего стула, и от этого движения мозг со звоном отскакивает от стенок черепушки. По крайней мере, так это ощущается. Я бросаю взгляд на свой винный бокал, который снова оказывается пустым, и вдруг я уже не могу вспомнить, сколько их выпила.

– Хоккеисты все одинаковые, – говорю я, фыркая. – Ты уж мне поверь.

Она поджимает губы, в выражении ее лица явно читается осуждение. Это одна из причин, по которым я так сильно люблю Саммер. Она яростно верная и поддерживает абсолютно во всем, но не станет скрывать своих чувств, чтобы пощадить чьи-то чужие, особенно если хоть в какой-то мере чует несправедливость.

– И что же думает твой брат о том, какого высокого ты о нем мнения?

– Мой брат не такой, – выпаливаю я в ответ. – Он выбрался. Джейда его спасла от самого себя, когда забеременела Мэддоксом.

Саммер качает головой.

– Ты несправедлива, Грейси. Джош – хороший парень. И он бы остался хорошим парнем, даже если продолжил бы играть в хоккей. Я думаю, здесь дело скорее в Гэвине, а это тупо, потому что твой парень из старших классов был мальчишкой-идиотом, а тебе было только семнадцать лет. Это совершенно другой сценарий.

При мысли о Гэвине, первом и единственном хоккеисте, с кем я когда-либо встречалась, мои челюсти сжимаются. Он был возраста Джоша, учился в выпускном классе, на год старше меня, а еще был одним из самых популярных парней в школе. Я думала, что обладаю иммунитетом к носителям популярности. Я была заучкой, музыкантшей, не вынимающей носа из книжек. Мне не было дела до мероприятий по поднятию боевого духа, вечеров встречи выпускников или всего другого, что было важно для обычных старшеклассников. Но Гэвин посмотрел на меня, увидел меня, и внезапно другие люди тоже меня увидели. Это внимание пьянило. Он пьянил. А потом словно щелкнули переключателем, и я уже не могла вспомнить, почему же так ненавидела хоккей.

На протяжении следующих шести месяцев я с искренним удовольствием ходила на игры Джоша. Я даже завела привычку подходить к катку в конце его тренировок, просто чтобы увидеться с Гэвином.

Моя семья была в шоке. Я противилась посещениям катка под любыми предлогами, ради игр или тренировок, годами. А теперь я хотела быть там всякий раз, когда туда отправлялся Джош.

Красных флагов было множество. Джош мне потом говорил, что ему вовсе никогда и не нравился Гэвин, а особенно его раздражало то, как он трепал языком в раздевалке, но в кои-то веки гигантский барьер в виде хоккея между мной и моим братом исчез. Ему нравилось, что я больше не жалуюсь на спорт, ради которого он жил, так что он игнорировал его недостатки ради новообретенной гармонии в нашем доме.

До тех пор, пока Гэвин не кинул меня в вечер выпускного бала.

Ничто не сравнится с тем ощущением, которое испытываешь, когда вся разоделась, ждешь, что за тобой заедет твой парень, а потом узнаешь, что он «забыл» о танцах и у него появились другие планы. Как оказалось, эти «другие планы» ждали его, с блондинистыми волосами и длинными ногами, в тот день после хоккейного матча. Его первая группи.

На следующее утро Гэвин запостил фотку в своем аккаунте, на которой находился в ее спальне, в ее постели.

Так что это было потрясно.

По сей день всякий раз, когда я слышу в новостях что-то про плохишей-хоккеистов, которые мутят со случайными женщинами в каждом городе, где играют, я думаю о Гэвине и заново уверяюсь в своем правиле: «никакого хоккея».

– Я понимаю, о чем ты,– говорю я Саммер.– Правда. Но некоторые вещи и впрямь одинаковые. Он «Аппи», Саммер. Это значит, он много путешествует. Это значит, что в каждом городе до единого есть женщины, которые узнают, где будут спать игроки, и предложат им повеселиться просто потому, что те играют в хоккей. Это значит, у него такие же неуемные амбиции, такое же желание убиться, как и у всех них. Почему же с моей стороны так неправильно дисквалифицировать кого-то, кто посвятил свою жизнь спорту, который мне не нравится? Разве нам нельзя иметь свои ограничительные факторы?

Она пожимает плечами и заправляет прядку волос за ухо.

– У моей сестры была тысяча сомнений по поводу отношений с кем-то вроде Флинта Готорна. Сложности, которые она бы даже могла назвать ограничительными факторами. И посмотри на них сейчас. Он – лучшее, что с ней когда-либо случалось.

– И я за нее рада, – говорю я. – Но это другое дело. Не одно и то же.

Она поднимает руки, словно наконец-то решила отступить.

– Ладно. Я больше ничего об этом не скажу. Но я по-прежнему считаю, что ты просто упрямишься. А это может привести к тому, что ты упустишь нечто по-настоящему чудесное.

Может, я и правда упрямлюсь. Но Саммер не понимает. Она не понимает того, что со мной делает хоккей. От одного только вида клюшек, сумок, от звука коньков, режущих лед, внутри всколыхивается это ощущение, появляется этот дискомфорт, от которого я никак не могу избавиться.

Почему-то я просто знаю. Если я решусь пойти по этой дорожке, то в итоге мне будет больно.

Я складываю руки на груди.

– Да я лучше попытаю счастья с Джимом – Спортивные шорты.

Она поджимает губы.

– Физрука в твоей школе правда зовут Джим?

– Джеймс, – говорю я. – Но все зовут его Джим.

И мне очень, очень не хочется с ним встречаться.

– Ты не хочешь с ним встречаться, милая, – говорит Саммер, эхом вторя моим чувствам.

– Ты права, – говорю я. – Не хочу. Но и с Феликсом встречаться я тоже не хочу.

Она внимательно глядит на меня.

– Ладно. Если ты в этом уверена, так, может, представишь его мне?

Я закрываю глаза и стискиваю край столешницы, думая о том, как к моей коже приливает жар всякий раз, когда Феликс оказывается поблизости. О том, как его слегка пряный запах окутывает меня, когда мы встречаемся в коридоре, отчего мои колени начинают дрожать и слабеть.

Но мысль о том, что он будет встречаться с Саммер, – она пробуждает во мне нечто такое, что я даже и назвать-то не могу. Это чувство глубокое и первобытное, от него у меня челюсти сводит. Если бы столик передо мной не был привинчен к полу, я бы, наверное, могла его перевернуть из-за всей той злобной энергии, что во мне бурлит.

Ох, нет. Я отлично понимаю, что это за чувство.

Я отрываю свои пальцы от стола и заставляю их лечь мне на колени, но уже слишком поздно. Саммер слишком хорошо умеет читать эмоции по одному лишь моему лицу, чтобы не принять мою ревность за что-то иное.

– Так я и думала,– говорит она, усмехаясь.– Даже при одной мысли обо мне и Феликсе ты начала ревновать. Он тебе нравится, Грейси. Признай это.

– Вовсе нет, – упорствую я. – Мне без разницы, познакомишься ли ты с ним. Я вас сегодня друг другу представлю. Тогда ты и увидишь, что он ничем не отличается от всех прочих настырных хоккеистов.

Она пытается не фыркнуть.

– Настырных хоккеистов?

Я хмурюсь, заново обдумывая эти слова. Они близки к тому, что я имела в виду, но что-то в них не то.

– Я слишком много вина выпила, да?

Саммер подталкивает ко мне стакан с водой, и я обхватываю пальцами прохладное стекло, позволяя этому ощущению заземлить меня в этом моменте.

– Значит, говоря «настырный хоккеист», ты имеешь в виду, что Феликсу ты нравишься не всерьез, он просто пытается забраться в твой футляр для виолончели?

Я поднимаю брови.

– Мой футляр для виолончели?

Она ухмыляется.

– Это звучало более утонченно, чем забраться тебе в трусы.

– Ты ужасная.

– Это ты тут делаешь необоснованные выводы. Я просто перефразирую то, что ты сама говоришь.

И она это делает нарочно, чтобы я увидела, как глупо себя веду и насколько сильно опираюсь на стереотипы. И это – ладно. Так и есть. Она хочет, чтобы я в этом призналась?

– Я всего лишь продукт своего опыта, – говорю я. – И в этом нет ничего плохого.

Саммер достает кошелек и вручает официанту свою кредитку, ее светло-каштановые локоны мерцают, когда она улыбается ему.

– Погоди, погоди, мы же пополам платим, – говорю я, протягивая руку за своим кошельком.

– А вот и нет,– говорит Саммер, жестом отпуская официанта.– Сегодня я угощаю. К моему повышению прилагается прибавка, к тому же я заказала два разных вида закуски и десерт. Это в два раза превышает то, что заказала бы ты.

Я проглатываю свою гордость, надув щеки и выдохнув.

– Ладно. Но это единственный раз. Все остальное до конца уик-энда мы делим пополам.

– Идет, – говорит Саммер.

Я всматриваюсь в лицо своей лучшей подруги, и меня накрывает волна благодарности. Может, мне и стоит познакомить ее с Феликсом. Она роскошная. Успешная. Забавная, и с ней легко общаться. Она могла бы отвлечь его от меня.

А я ведь этого и хочу, верно? Чтобы он оставил меня в покое?

Меня вдруг заполняет все та же ревность, что вспыхнула раньше, она царапает меня своими когтями, от нее горло сжимается, а в желудке поднимается тошнота.

Я вздыхаю и позволяю себе опустить плечи.

Я влипла куда сильнее, чем думала.

Глава 4
Феликс

– Я просто хочу сказать, дорогой,– говорит мама,– что он – идеальный кандидат, с которым можно побеседовать, если у тебя есть вопросы о переделке старого здания. Не знаю, почему ты не хочешь его спрашивать.

Я мог бы назвать множество причин, почему не хочу спрашивать моего отца о его мнении, но уже так поздно, что я не в настроении ругаться с мамой сейчас. Мы славно провели вечер вдвоем. Чудесный ужин, прекрасный симфонический концерт. Мне не хочется портить все это разговорами об отце, особенно учитывая то, что завтра у меня игра. Я бы предпочел не делать ничего такого, что выбьет меня из колеи.

Мама склоняется над моим кухонным столом, пробегая глазами по четырем разным планам замены, которые я составил для очень старых труб в моем здании. Ну, в половине моего здания.

Я знал, что трубы старые, еще когда делал ремонт в первый раз, но водопроводчик, который тогда выполнял работу, сказал, что они прослужат еще годы и годы и что нет смысла менять то, что еще отлично функционирует. Только в моей квартире трубы новые; те, что ведут от основной линии подачи воды в здание, и все те, что стоят в квартире Грейси, – вот они все еще оригинальные.

Это решение довольно скоро мне аукнулось. Старые трубы сделаны из меди и придают нашей воде ужасный, горький привкус, так что мне пришлось установить фильтр на основной линии, который стоил больше, чем замена всех труб. К тому времени, как я это осознал, ремонт в квартире Грейси уже был полностью завершен, так что фильтр был самым простым решением. Но теперь на первом этаже есть пара мест, где трубы выглядят так, будто проржавели до мягкости, так что я все равно собираюсь их заменить.

Это будет недешево и неудобно – особенно с учетом того, что Грейси придется съехать на несколько дней. Возможно, у нее есть поблизости друзья или родные, у которых она могла бы пожить, но я должен буду по крайней мере предложить ей поискать временное жилье через Airbnb². Она могла бы остановиться и у меня – у меня имеется гостевая комната, которую я с радостью ей уступлю, – но есть у меня ощущение, что этот конкретный вариант ей не подойдет. Если она не встречается с хоккеистами, то сомневаюсь, что ей захочется с одним из них жить.

Эта мысль приносит уже знакомый укол разочарования. Если рассуждать логически, то мне имеет смысл позабыть о Грейси, отбросить идею сводить ее на свидание, получше ее узнать. Но пока что мне это, похоже, не удается.

В любом случае, я раз за разом мысленно отвешиваю себе пинка за то, что не проконсультировался еще хотя бы с одним сантехником, прежде чем выполнять первоначальные работы. Вероятно, я был слишком сосредоточен на том, чтобы разобраться с этим проектом самостоятельно.

Или, если выражаться конкретнее, разобраться с ним без помощи моего отца.

– Кажется, я припоминаю, как Деррик рассказывал о трубах в старом здании Франклина, – говорит мама. Она постукивает пальцем по губе. – О том, что возле Уиллис-тауэр. Ты ведь знаешь, насколько практичен твой отец. Думаю, ему найдется, что тебе посоветовать.

– Да, может, ты и права, – говорю я, собирая свои примерные наброски. Я вообще не планировал заводить этот разговор, но мама увидела их на столе и спросила, что это такое.

– Ты же знаешь, он просто хочет, чтобы ты был счастлив, Феликс, – говорит она, явно считав мое настроение, а не вслушавшись в то, что я произнес вслух.

– Знаю, мам. Я с ним поговорю. Правда.

Может быть. Когда-нибудь.

Она закатывает глаза и переходит в гостиную, бормоча на ходу что-то вроде «упрямый мальчишка». Она добирается до моих книжных полок и останавливается, скользя одной рукой по корешкам.

Если нам удается не говорить о папе, то мы с мамой можем болтать о книгах всю ночь напролет. Я так люблю это в своей маме. Она переживает из-за тех отношений, что у меня сложились – или, по большей части, не сложились – с отцом, и она никогда не перестает пытаться подтолкнуть нас навстречу друг другу. Но даже когда я отвергаю ее усилия, она не позволяет этому испортить свои отношения со мной. Она все равно приезжает посмотреть, как я играю, пускай даже папа этого и не делает. Она все равно находит способы дать мне знать, что ей не все равно.

– А эту ты уже читал? – спрашивает она, вытягивая с полки последний роман Эндрю Шона Грира. – Я все собиралась ее купить, да времени не было.

– Это моя любимая из его книг, – говорю я, направляясь в сторону гостиной. – Можешь на время ее забрать, если не дочитаешь, пока ты здесь.

Обычно я не против одалживать книги, хотя случается, что я бурчу, если люди их не возвращают. Но я никогда не против разделить свою коллекцию с мамой. Моя мама еще более щепетильна в вопросе своей коллекции книг, чем я. Если она возьмет у меня книгу и та ей понравится, то она почти наверняка закажет мне новый экземпляр в своем местном книжном магазине, отправит его мне почтой, а одолженную копию оставит себе. Только если она не увидит, что я сделал пометки на полях, – тогда она отправит ее мне обратно, приписав собственные пометки рядом с моими.

Может, по поводу папы наши мнения и расходятся, зато у нас всегда есть книги.

– Виви проделала здесь отличную работу, – говорит мама. Теперь она у окна, стоит возле горшка с денежным деревом, которое купила моя старшая сестра. Она не работает дизайнером интерьеров – слишком уж занята тем, что служит очень богатой женой очень хорошо зарабатывающего финансового директора моего отца, – но вкус у нее хороший, и она пришла в восторг, когда я позвонил ей и сказал, что она может распоряжаться моей квартирой, как чистым холстом. В итоге у меня возникло куда больше собственных идей, чем я предполагал, – достаточно, чтобы это место стало ощущаться как мое, как дом, – но я бы и близко так хорошо не справился без помощи сестры.

– Как там Виви? – спрашиваю я, выходя следом за мамой в гостиную.

– Ой, ну ты же знаешь Виви, – говорит она, небрежно взмахивая рукой. – Идеальная, как и всегда. Ты знал, что они с Генри пытаются завести ребенка?

– Да, она это упоминала, когда мы в последний раз разговаривали. – С чрезмерной кучей подробностей, но этого я маме не озвучиваю. Моя сестра хронически много болтает, и если меня это дико смешит, то маму всегда ужасно раздражало.

Прежде чем я успеваю сказать еще что-нибудь или упомянуть, как сильно мне нравится мысль о том, чтобы стать дядей, в дверь моей квартиры раздается стук, и я пячусь обратно, направляясь к кухне.

Я бросаю взгляд на часы, живот завязывается все более тугим узлом по мере того, как я приближаюсь к двери. Уже почти десять вечера, а значит, это, скорее всего, один из моих товарищей по команде – никто другой так поздно ко мне не заявился бы, – но я не особенно в настроении зависать с парнями, пока моя мама здесь.

Разумеется, она бы вела себя исключительно мило.

Мама всегда поддерживала мою карьеру, но лишь потому, что она поддерживает меня. Уж явно не потому, что ей как-то особенно нравится этот спорт, или потому что она считала, что я поступил наилучшим образом, подписавшись играть в АХЛ. Высшую лигу, вероятно, было бы слегка проще проглотить, но хоккей низшей лиги? Я знаю, что она этого тогда не поняла. Может, и до сих пор не понимает.

Вот потому-то для меня настолько важно, что она здесь. Весь смысл ее приезда в том, чтобы она могла посмотреть, как я играю в первом официальном матче сезона. Игра должна быть отличная. Предсезонный матч на прошлой неделе был потрясающим, и мы все полны энтузиазма.

Но хорошая будет игра или нет, а мама все равно замужем за моим отцом. И его мнение о хоккее имеет примерно столько же нюансов, как и его мнение о том, что я не пошел в бизнес по его стопам.

А именно не имеет никаких нюансов вовсе.

Если есть хоть малейший шанс, что пятничные проделки моей команды могут плохо отразиться на мне, а потом дойти и до моего отца, то я предпочитаю их избегать, и неважно, насколько мама, по ее словам, меня поддерживает.

К счастью, по ту сторону двери стоит не «Аппи». Там его полная противоположность.

– Грейси, – говорю я, даже не стараясь скрыть удивление. Кожа покрывается явными мурашками, а сердце в груди начинает биться быстрее. – Привет.

Я оглядываюсь через плечо на маму, оторвавшую голову от книги и выгнувшую брови. Я в общих словах упоминал о том, что у меня есть соседка, но никогда не называл Грейси по имени. И уж точно я не упоминал, что Грейси талантливая и красивая и сочетает в себе практически все, чего я когда-либо искал в женщине.

Сложно угадать, как мама разыграет знакомство с Грейси. Она не из тех, кто любит сводничать, но я легко могу себе представить, как она выгибает бровь. А затем, когда мы останемся одни, последует лекция о презервативах и безопасном сексе и о том, как важно взять на себя ответственность, если когда-нибудь от меня забеременеет женщина. В плане таких вещей, как отношения, она всегда была скорее практична, чем эмоциональна.

– Привет, – говорит Грейси. Виолончель висит у нее за спиной, а щеки раскраснелись. – Здравствуй.

Мой взгляд ползет выше, его привлекло движение за плечом Грейси, и на верхнюю ступеньку лестницы шагает еще одна женщина с темно-каштановыми волосами.

Грейси прослеживает за направлением моего взгляда и делает женщине знак подойти.

– Это моя лучшая подруга Саммер. Она хотела с тобой познакомиться, – особенно подчеркнуто сообщает она.

– Оу. Ладно, хорошо, – отвечаю я, хотя выражение лица Саммер говорит мне, что это не вполне правда. – Эм, ты фанатка хоккея?

Она вежливо улыбается.

– Не то чтобы. Просто приглядываю за Грейси. Раз уж ты ее единственный сосед, я подумала, что важно посмотреть, что ты из себя представляешь. – Она смеряет меня серьезным взглядом.

Я его выдерживаю, тут же осознав, что это не просто дружеское приветствие. Это скорее некая проверка. Понятия не имею, к чему это и зачем она нужна, но если это как-то связано с Грейси, то я определенно хочу ее пройти.

– Саммер – адвокат защиты, – говорит Грейси, и внезапно пристальное внимание ее подруги кажется чуть более логичным.

Я протягиваю руку.

– Приятно познакомиться, Саммер. Любой друг Грейси – мой друг.

Грейси самую малость покачивается на ногах и хватается за дверную раму, чтобы удержать равновесие.

– Она приехала аж из Силвер-Крик, чтобы сегодня посетить мой симфонический концерт, – говорит она. – Ну разве же это не мило с ее стороны? – В поведении Грейси есть какая-то развязность, которой я никогда прежде не замечал, и я задаюсь вопросом, не выпила ли она чего-нибудь.

Я бросаю взгляд на Саммер, стоящую как раз за спиной Грейси, и та делает жест рукой, изображая выпивку, а затем разводит указательный палец и большой на расстояние нескольких дюймов, подтверждая, что Грейси выпила по меньшей мере достаточно для того, чтобы Саммер решила, что меня стоит об этом предупредить.

Я разрываюсь между желанием улыбнуться, потому что Грейси выглядит очень мило с раскрасневшимися щеками и широко распахнутыми глазами, и тем, чтобы затащить ее в мою квартиру, усадить на диван и заставить выпить бутылку воды и съесть пару крекеров, чтобы завтрашнее утро прошло так безболезненно, как только возможно.

Я вполне уверен, что на второй вариант Грейси не согласится, так что я сую руки в карманы и надеюсь, что Саммер о ней позаботится, раз уж я не могу.

Я прочищаю горло.

– Эм, да. Это и правда было очень мило с ее стороны. Концерт был замечательный.

– И точно, – говорит Грейси. – И ты это знаешь, потому что ты там был. – Она подается чуть ближе и постукивает указательным пальцем по моей груди. – Почему я тебя там видела, Феликс?

Она понижает голос, произнося мое имя, и меня прошибает наплывом жара. Мне не должно так нравиться, как звучит мое имя ее устами.

– Я и правда там был, – медленно говорю я. – Отличная работа.

Она хмурится.

– Спасибо. Но это не отвечает на мой вопрос. Почему ты там был? И почему ты принес мне мою почту, и почему ты всегда выглядишь так сексуально, и прочее?

За спиной Грейси Саммер зажимает себе рот рукой, но смех отчетливо виден в ее глазах.

Я сжимаю губы.

– И прочее?

Она взмахивает рукой вверх и вниз, показывая на мое тело.

– Не притворяйся, будто не понимаешь, что у тебя есть вот это вот все.

Ха. Значит, она меня разглядывала. Мне слишком уж нравится эта идея, и я борюсь с желанием ухмыльнуться.

Грейси рвано вздыхает, слегка покачиваясь на каблуках. На ней те же самые черные брюки, что были тогда, когда я встретил ее на прошлой неделе, когда она собиралась играть на подработке со своим квартетом.

– Я просто хочу, чтобы ты был со мной честен, – говорит она. – Ты пытаешься меня впечатлить? Заставить передумать насчет хоккеистов? – Она бросает взгляд через плечо на Саммер, которая прижимает ладонь ко рту, словно пытаясь задавить смех. – Потому что это. никак. не. сработает. – Грейси подчеркивает последние слова еще четырьмя тычками в мою грудь.

Я не могу удержаться и не напрячь мышцы во время последнего ее тычка, а она отводит палец обратно, нахмурив брови, и смотрит сначала на свой палец, потом опять на мою грудь.

– Охх. Твои дурацкие мускулы.

Я наконец позволяю себе ту усмешку, с которой боролся.

– А что ты надеялась там найти?– спрашиваю я, понижая голос так, чтобы моя мама уж точно ничего не услышала.– Ты же видела меня в одном белье, в конце концов.– Для меня нехарактерно быть настолько прямолинейным, но это первый раз, когда Грейси вообще призналась, что заметила во мне хоть что-то, и от этого я стал смелее, игривее, чем обычно.

Саммер за спиной Грейси ахает и начинает смеяться.

Грейси хмурится.

– Я просто – это было – нет,– наконец говорит она.– Все было не так.

– Вполне уверен, что именно так все и было, – говорю я, прислоняясь к косяку открытой двери. Во мне бурлит энергия, она гудит прямо у меня под кожей. Я никогда не был особенно хорош в общении с женщинами, но этот разговор кажется забавным и естественным, может, даже легким.

– Но только потому, что ты разгуливал тут без штанов,– шипит Грейси.– А не потому что что-то было… потому что мы были… делали что-то такое.

– А разве кто-то хоть слово об этом сказал? Я лишь сказал, что ты меня видела. А так и было.

Она снова фыркает и скрещивает руки на груди.

– Ты нарочно все усложняешь.

– Феликс? – кричит мама из гостиной. – Кто там пришел? Если это кто-то знакомый, то лучше пригласи его в дом. Невежливо заставлять людей говорить с тобой из коридора.

Фраза как раз в духе Эмили Джеймисон, но я почти не обращаю на нее внимания, потому что передо мной с лица Грейси пропадают все краски. Ее взгляд мечется по сторонам и падает на пару туфель, которые мама сбросила прямо возле входной двери.

– Ой. Ты… у тебя свидание, – тихо говорит Грейси. Она матерится и делает шаг назад, снова покачивается, на этот раз так сильно, что я протягиваю руку, чтобы ее поддержать. Она все еще тащит на спине свою виолончель, и мне бы очень не хотелось увидеть, как она упадет, роняя вместе с собой свой очень дорогой инструмент.

Она отступает прочь от меня, и мои пальцы лишь слегка касаются ее плеча, но Саммер уже рядом, обхватывает рукой талию Грейси.

– Ладненько. Тебе пора сказать «спокойной ночи».

– Он вовсе и не пытался меня впечатлить,– говорит Грейси Саммер, как будто уже забыла, что я все еще здесь стою.– У него свидание!– шепотом вопит она.– Он водил свою девушку на мой концерт.

Мой мозг выстреливает дюжиной разных мыслей за те две секунды, которые требуются Саммер, чтобы начать уводить Грейси прочь.

Почему это так важно, даже если бы я и был на свидании, ведь Грейси четко дала мне понять, что не заинтересована в отношениях с хоккеистами?

Почему она кажется такой огорченной, такой раздраженной при мысли об этом?

Почему я так радуюсь тому, что она, возможно, сердится?

Истина в том, что я и в самом деле надеялся, что она увидит меня на концерте, что для нее мое присутствие на нем может что-то да значить. Тот факт, что моя мама была в городе и я знал, что ей понравится слушать «Симфонию Нового Света» Дворжака, был приятным бонусом, но даже если бы мама и не приехала, я бы, наверное, все равно пошел.

В любом случае последнее, чего я хочу, так это чтобы Грейси скрылась в своей квартире, думая, что я с другой женщиной.

– Грейси, погоди, – говорю я.

Она останавливается и оборачивается, щеки у нее почти агрессивно-розового оттенка.

– Я не на свидании,– говорю я.– Я не был на свидании.

Она смотрит на туфли на каблуках, лежащие в нескольких дюймах от моих ног.

Идеально подгадав момент, моя мама возникает в дверном проеме, явно больше не в силах игнорировать свое любопытство.

– Что происходит? – спрашивает она, и я приобнимаю ее рукой за плечи.

– Грейси, я бы хотел познакомить тебя с моей мамой, Эмили Джеймисон, – говорю я. – Мам, это моя соседка, Грейси Митчелл. Она виолончелистка в симфоническом оркестре Харвест-Холлоу. А это ее подруга Саммер.

Грейси только таращится, округлив глаза, пока Саммер не пихает ее в бок, и Грейси вскидывает руку.

– Твоя мама, – говорит она. Она сглатывает и облизывает губы. – Миссис Джеймисон. Очень приятно с вами познакомиться.

– И мне с вами, дорогие, – говорит мама, пожимая им руки. Понятия не имею, смогла ли мама расслышать наш разговор, но ее безупречное самообладание в любом случае не позволит ей что-либо сказать. Мама настоящий виртуоз, остается непоколебимой даже в самых неловких ситуациях.

Она тепло улыбается.

– Ваше выступление было прелестным, Грейси. Я десятки раз посещала выступления Чикагского симфонического оркестра, а вы звучали не менее хорошо. Правда. Ваш дирижер – просто чудо.

Грейси кивает.

– Это так. Нам с ней очень повезло. – Ее взгляд устремляется ко мне, в глубинах глаз поднимается стыд, но затем она быстро переводит его обратно на мою маму. – Так вы приехали просто погостить? Из Чикаго?

– Все верно. Я приехала на завтрашний хоккейный матч Феликса. Он говорит, что это должна быть весьма зрелищная игра.

– Точно. Игра, – говорит Грейси. Ее лицо слегка передергивает, и я прикусываю губу, чтобы не засмеяться. Она не смогла бы более явно продемонстрировать свое мнение, даже если бы попыталась.

– Вы обе фанатки хоккея? – спрашивает мама теплым тоном, ей искренне интересно.

– Огромные фанатки, – отвечает Саммер, прежде чем Грейси успевает открыть рот. – Правда же, Грейси?

Грейси выдавливает улыбку.

– Ой, ну вы знаете, – говорит она, морщась. – Как и любой другой исполнитель классической музыки.

Если мама и замечает сарказм Грейси, то виду не подает. Она лишь улыбается, с теплым и искренним выражением лица.

– Может быть, мы увидимся с вами завтра на матче. – Мама делает шаг назад и похлопывает меня по плечу. – Пожалуй, я уже пойду спать, Феликс, но ты не обязан прощаться из-за меня. Пригласи своих подруг войти. Уверена, я буду спать, как убитая, после того дня, что у меня выдался. Вы мне не помешаете.

– Ой, нет, мы, собственно, тоже идем спать, – быстро говорит Грейси. – Так устали. – Она тянет Саммер в сторону своей квартиры. – Так, так устали.

– Боже, Грейси. Ты меня сейчас уронишь, – говорит Саммер себе под нос, хотя все равно достаточно громко, чтобы я мог расслышать, и от этого я мгновенно улыбаюсь.

– Было очень приятно с вами познакомиться, миссис Джеймисон, – говорит Грейси. Она отпирает свою квартиру и практически запихивает Саммер внутрь. – Спокойной ночи! – восклицает она, а затем тоже скрывается за дверью.

Мгновение мама молчит, ее глаза все еще прикованы к открытой двери моей квартиры, выражение лица любопытствующее.

– Что ж, она странная, – наконец говорит она, и я издаю лающий смешок.

– Обычно нет. Кажется, ты могла невольно ее напугать.

Мама меряет меня знающим взглядом.

– Феликс, дорогой, эта молодая женщина была не напугана. Она была возбуждена. И, думаю, мы оба знаем почему. – Она подчеркнуто глядит на меня, затем наклоняется и подбирает свои туфли. – Вы двое встречаетесь?

Я провожу рукой по волосам.

– Нет. Но я… – Хочу ли я сказать больше? Не то чтобы я возражал против того, чтобы говорить с мамой о женщинах. Просто я не уверен, что хочу делать это прямо сейчас. Прежде чем я успеваю решить, как мне закончить это предложение, мама заканчивает его за меня.

– Но ты бы хотел, чтобы это было так?

Я вздыхаю.

– Что-то вроде того. Но ей не очень-то нравится хоккей.

Мама разворачивается и идет через гостиную.

– Тогда хорошо, что ты не только хоккеист.

Ее слова отзываются где-то глубоко у меня внутри. Я и правда больше, чем просто хоккеист. И если когда-либо и был подходящий момент, чтобы напомнить Грейси об этом, то он настал прямо сейчас.

Как только мама благополучно располагается в гостевой спальне, я спешу через свою все еще открытую входную дверь, подгоняемый адреналином и сумасбродством, которое кажется мне разом незнакомым, будоражащим и вызывающим тошноту. Я подхожу к двери Грейси, заношу кулак и трижды быстро стучу.

Она открывает почти мгновенно, но не здоровается. Просто смотрит на меня, ее большие карие глаза широко распахнуты и словно светятся.

– Чего ты хочешь? – спрашивает она.

Я упираюсь обеими руками в верхнюю панель дверной рамы и наклоняюсь поближе, достаточно близко, чтобы уловить запах ее волос и разглядеть веснушки, усеивающие ее щеки.

– Я просто хотел кое-что прояснить.

Она приподнимает брови, ее губы приоткрываются, когда она самую малость подается вперед.

– Во-первых, – говорю я. – Я бы пошел сегодня на симфонический концерт вне зависимости от того, играла бы ты или нет. Нам с мамой просто нравится делать это вместе.

К ее щекам приливает краска, как будто ей стыдно из-за того, что она вообще решила, что я был там ради нее. Но ей нечего стыдиться.

– Это не значит, что я не думал о том, чтобы тебя увидеть. – Я облизываю губы и склоняюсь еще ниже. – Это не значит, что мои глаза не отрывались от тебя весь вечер.

Грейси втягивает ртом воздух, но по-прежнему ничего не говорит. Я опускаю одну руку с косяка и обхватываю ее талию, слегка надавливая пальцами на ее спину, шепча:

– С тем же успехом ты могла бы сидеть на сцене одна, Грейси.

Она закрывает глаза, и я вижу, как трепещет пульс во впадинке ее горла.

– Что до того, чтобы изменить твое мнение насчет хоккеистов, – продолжаю я, – и это во-вторых: моя мама воспитала меня джентльменом, так что если ты говоришь мне, что не хочешь встречаться с хоккеистом, то я не стану на тебя давить.

Грейси заправляет свои темные волосы за ухо, и я борюсь с желанием пропустить эти шелковистые пряди сквозь пальцы.

– Я это ценю, – тихо говорит она.

– Но для протокола скажу: мне бы очень хотелось, чтобы ты передумала. И если это когда-либо произойдет, надеюсь, обо мне ты подумаешь первой.

Ее губы складываются в косую ухмылку, и она выгибается мне навстречу, ее спина меняет позу под моей ладонью. Мне едва удается не привлечь ее еще ближе к себе, чтобы ощутить, как ее тело прижмется к моему.

– Не об Элае? – говорит она, и тон ее пронизан весельем.

От этой мысли мои челюсти сжимаются, слова вырываются хрипло и резко.

– Определенно не об Элае. – Я плавно убираю руку с ее талии, скользнув ей по ее локтю, отстраняясь, мои пальцы проходятся по мягкому шелку ее черной блузки. Я долгий миг удерживаю ее взгляд. – Спокойной ночи, Грейси.

Я уже оказываюсь внутри своей квартиры, когда наконец слышу ее шепот:

– Спокойной ночи.

Это немного.

Но это что-то.

А с Грейси, как я быстро осознаю, я готов брать все, что только могу.

1.Горячая йога – практика занятий йогой в нагретом до 36–40 градусов зале с пониженной влажностью воздуха, для имитации индийского климата, повышенного потоотделения и расслабления мышц.– Прим. переводчика.

2.Airbnb – онлайн-платформа для предложения и поиска краткосрочной аренды частного жилья.

Bepul matn qismi tugad.