Kitobni o'qish: «Список подозрительных вещей»

Jennie Godfrey

THE LIST OF SUSPICIOUS THINGS

Copyright © Jennie Godfrey, 2024

Published by arrangement with Rachel Mills Literary Ltd

© Павлычева М., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Светлой памяти Дэвида Годфри

Примечание автора

Есть целое поколение северян, чье детство омрачено убийцей Питером Сатклиффом. Одно из моих самых ярких детских воспоминаний – день, когда его схватили и когда стало ясно, что мой отец знал его. Я до сих пор испытываю ужас от мысли, как близко он подобрался к моей семье.

Эта книга написана в память о жертвах, выживших и тех, кто теперь стал взрослыми детьми, к кому я отношу и себя. «Список подозрительных вещей» – это мое любовное послание благословенной Богом стране.

Загаданное желание

1
Мив

Проще сказать, что все началось с убийств, но на самом деле начало было положено, когда Маргарет Тэтчер стала премьер-министром.

– Это неправильно, что страной управляет женщина. Женщины не для этого, – сказала моя тетя Джин в день объявления результатов выборов. – Как будто последних событий мало… Она – начало конца для Йоркшира, и я объясню тебе почему.

Она суетилась на нашей маленькой кухоньке, энергично протирая поверхности, которые я уже протерла. Я, одетая в коричнево-оранжевую школьную форму, сидела за столом и лущила горох в дуршлаг, стоящий на щербатой желтой столешнице. Когда тетя Джин отворачивалась, я кидала пару горошин в рот. Мне хотелось напомнить, что она тоже женщина, как и Маргарет Тэтчер, но тетя Джин ненавидела, когда ее перебивали. Кроме нас, на кухне никого не было, и это означало, что от ее мнений никуда не деться, а их у нее было предостаточно. Так много, что она принялась перечислять.

– Номер один, – сказала тетя Джин, и ее похожие на проволоку седые кудряшки вздрогнули, когда она покачала головой. – Взгляни на это лицо, и ты увидишь, что власть делает с женщинами: она делает их жестче. Можно сразу сказать, что у нее нет сердца, ведь так? – Взяла с сушилки деревянную ложку и помахала ею для пущей убедительности.

– Гм, – произнесла я.

На мгновение я подумала, а не стоит ли кивать время от времени и тайком читать книгу, открытую передо мной и прижатую дуршлагом, чтобы не закрывалась. Однако, хотя слух у тети Джин был неважный, остальные органы чувств отличались остротой бритвы, и она, как охотничья собака, обязательно учуяла бы мое невнимание.

– Номер два. Она уже отняла молоко у бедных детишек и работу у трудолюбивых мужчин.

Я знала, что отчасти это так. Стишок «Тэтчер, похитительница молока» все еще звучал в нашей школе, а ведь прошли годы с тех пор, как она убрала те маленькие бутылочки с отвратительным теплым молоком, которое нам приходилось ежедневно пить.

– Три. Каждые пять минут – проклятое убийство. Йоркшир уже прославился ими. Мертвые девочки.

Тетя Джин отложила деревянную ложку и открыла наш древний холодильник с ржавыми углами. Дверца заскрипела в знак протеста. Посетовав на отсутствие внутри чего-либо существенного, тетя вытащила потрепанный блокнот на пружинке, который она всегда носила с собой, вынула из пружинки такой же потрепанный карандаш и облизала кончик.

– Сливочное масло, молоко, сыр…

Я видела, как тетя Джин проговаривает слова, выводя их аккуратным почерком, которым она так гордилась, и составляя список. Ей нравилось упорядочивать беспорядок жизни. Иногда я спрашивала себя, не это ли она попыталась сделать с нашей семьей.

Составив список, тетя Джин закрыла холодильник и посмотрела на меня.

– О, и не только мертвые девочки. А еще и эти женщины…

Я очень хотела спросить, каких именно женщин она имеет в виду и относятся ли они к тому же типу, что и Маргарет Тэтчер. Меня всегда интриговали женщины, которых осуждала тетя Джин – а таких женщин было множество, – однако я по опыту знала, что от меня не ждут и не желают никаких комментариев. Поэтому решила ничего не говорить и просто откинулась на спинку стула, а тетя Джин тем временем вернулась к своим мыслям. Надобности спрашивать, какие убийства она имеет в виду, не было. Весь Йоркшир знал, что у него есть собственное чудовище, вооруженное молотком и ненавистью к женщинам.

Впервые я услышала о Йоркширском Потрошителе два года назад, когда мне было почти десять. Я, мама, папа и тетя Джин – все мы сидели в нашей гостиной. Тетя Джин недавно переехала к нам, и я потихоньку привыкала к новому члену семьи, облекая себя в ту форму, которая от меня требовалась. Я постоянно пыталась сделаться поменьше и потише, однако, несмотря на все мои старания, особенности моего характера все время выскакивали наружу, как чертик из табакерки.

По маленькому черно-белому телевизору, примостившемуся на полке, показывали девятичасовые новости. Мама, папа и тетя Джин сидели на диване и таращились в экран, как на проповеди в церкви. Мои волосы еще не высохли после еженедельного мытья, поэтому мне пришлось сидеть в кресле, которое обычно занимала мама, когда она спускалась вниз. Кресло стояло рядом с газовым камином, его решетка ярко светилась, а тепло согревало мне лицо, когда я поворачивалась к нему. В остальной части комнаты было холодно, и это было видно по дыханию. Мой взгляд был занят тем, что следовал вдоль коричневых, оранжевых и горчичных завитков на нашем ковре – они были похожи на узоры, которые мы рисовали с помощью спирографа¹, подаренного мне на прошлое Рождество, – когда я почувствовала, что в комнате что-то изменилось, как будто из нее исчез весь кислород. Мне показалось, что все сделали вдох и затаили дыхание – мы так иногда делали в школе, пока не краснели, а потом сдавались и разражались хохотом.

Я подняла голову и увидела на экране серьезного полицейского, увешанного наградами. Я заметила, что папа пристально смотрит на маму, как будто проверяет, есть ли у нее признаки жизни. Ничего не обнаружив, он повернулся к тете Джин, при этом его брови двигались вверх-вниз. Обычно это было очень смешно, и я начинала хихикать. Но сегодня в этом ничего забавного не было. Я не могла понять, что только что изменилось.

– Сегодня я могу с уверенность утверждать, что двадцатилетняя Джин Джордан является шестой в списке жертв Йоркширского Потрошителя. Ее смерть была жестокой. Ей сначала нанесли удар по голове тупым предметом, а потом несколько ножевых ранений. Жертвой стала еще одна проститутка…

Я выпрямилась – раньше я этого слова не слышала. Папа закашлялся, перекрывая звук телевизора, а тетя Джин встала и переключила на другой канал, однако я успела спросить:

– Что такое проститутка?

Папа и тетя Джин переглянулись. Папа заерзал; тетя Джин словно окаменела. Мама продолжила безучастно таращиться в экран, и только короткий проблеск осознания свидетельствовал о том, что она смотрит; правда, сосредоточенность в ее взгляде исчезла так же быстро, как появилась. На меня никто не глядел. Наконец папа подал голос:

– Гм, это… э-э… человек, который помогает полиции.

– Хочешь «Хорликса»² перед сном? – спросила тетя Джин твердым, как гранит, тоном и поманила меня за собой, выходя из комнаты.

Когда я вернулась в гостиную, по телевизору показывали совсем другое, и чувство было такое, будто моего вопроса и папиного ответа и не было.

С того дня Потрошитель маячил где-то на задворках моего сознания. В школе салочки с поцелуями превратились в «салочки с Потрошителем», гораздо более страшную игру с участием мальчишек из моего класса, одетых в блестящие парки, застегнутые только у ворота. Когда мальчишки бегали, эти куртки развевались, как крылья хищной птицы. Они гонялись по игровой площадке за самыми красивыми девочками – в том числе и за моей лучшей подругой Шэрон, – а те с криками бросались врассыпную.

Я не особо задумывалась о жертвах Потрошителя до тех пор, пока за несколько недель до выборов не была убита девятнадцатилетняя Джозефина Уитакер, служащая строительной компании из Галифакса. Папа оставил газету на столе в кухне и ушел в паб, а я решила ее убрать. Тетя Джин ненавидела беспорядок. На первой странице были фотографии, которые врезались мне в память: лицо Джозефины – улыбающееся, с широко распахнутыми глазами, в обрамлении темно-каштановых волос, а рядом – ее частично прикрытое тело в местном парке, где ее убили, нанеся двадцать один удар отверткой.

Я восприняла ее смерть как смерть близкого человека. Возможно, из-за ее возраста – она была достаточно юна, чтобы в телевизоре ее называли «девочкой», – из-за того, что она была не сильно старше меня. Возможно, еще и из-за того, что ее описывали словами типа «невинная» и «приличная». Она была не из «этих» женщин, как их называла тетя Джин. Я смотрела и смотрела на те фотографии, переводила взгляд с одной на другую, и мое сердце билось так часто, что пульс отдавался в ушах.

* * *

В день выборов папа вернулся домой уже после чая, и я сидела за кухонным столом, изнывая от голода, и ждала, когда он вымоет руки и присоединится к нам. Когда он сел за стол и потрепал меня по волосам – что было одним из редких проявлений его любви, – кухню наполнил знакомый запах мускусного пота и пасты для очистки рук «Сварфега».

– Остин, почти готово, – сказала тетя Джин, кивая и ставя перед ним кружку дымящегося чая. Я от нетерпения заерзала. – Мив, прекрати, – строго велела она, поворачиваясь ко мне. – Ты прямо-таки как спущенный чулок.

Я тут же замерла и повесила голову, покусывая губу. Мама постоянно так меня называла. Только разница была в том, что мама говорила это с улыбкой.

– Если тебе нечего делать, можешь отнести это наверх, – сказала тетя Джин, протягивая мне поднос с тарелкой. От запаха густого томатного супа дырка в моем пустом желудке только увеличилась. Я бросила взгляд в гостиную и увидела, что в старом кресле никого нет. Должно быть, сегодня плохой день.

Я стала подниматься по узкой лестнице, не отрывая взгляда от подноса и с особой тщательностью ставя ногу на каждую ступеньку, чтобы не пролить ни капли. Наверху я опустила поднос на пол возле закрытой двери и легонько постучала. Я рассчитывала услышать какой-нибудь шорох, но внутри стояла тишина. Я на цыпочках спустилась вниз, и, когда моя нога ступила на последнюю ступеньку, сверху раздался тихий стон открывшейся двери. Я выдохнула с облегчением. Она хотя бы поест. День не такой уж плохой.

К моему возвращению в кухню тетя Джин уже сняла фартук и теперь была в обычном кардигане, заштопанном на локтях и застегнутом до самого горла. Если не считать ее мнения, все остальное у тети Джин было, образно говоря, застегнуто на все пуговицы – от ее тугих кудряшек, которые она еженедельно укладывала в парикмахерской под сушуаром³, до толстых темно-коричневых колготок, полностью скрывавших плоть. Сейчас тетя Джин резала большой пирог и раскладывала его по тарелкам. Папа увлеченно читал новости крикета в «Йоркшир кроникл», но он тут же сложил газету, едва перед ним поставили еду. Потом мы все трое сидели за круглым столом, почти соприкасаясь локтями, и ели.

До того как тетя Джин переехала к нам, мы обычно пили чай перед телевизором на диване, где было достаточно места, чтобы шуметь и смеяться. В прежние годы во время забастовок, которые оставляли нас без электричества и тепла, мама умудрялась превратить все это в игру. Она делала вид, будто мы в походе и поставили палатку, и мы ели при свечах и в шапочках с помпонами, пели походные песни. И хотя нам приходилось есть в темноте, наша жизнь в те времена была залита ярким светом; в ней не было серости, которая опустилась на нас, когда мама замолчала, а тетя Джин поселилась у нас, чтобы заполнить брешь.

Тетя откашлялась, положила свой блокнот рядом с тарелкой, отчего на столе стало еще теснее, и открыла его. Она уже успела сделать дополнительные заметки, тоже аккуратно пронумерованные, о том, почему Маргарет Тэтчер – «это вред для страны, и в частности для Йоркшира». Слова были выведены на страничке так же четко, как они произносились.

Папа молча ел мясной пирог с почками, его взгляд был сосредоточен на еде перед ним. Он ничем не показал, что слушает, когда тетя повторила те же пункты, что излагала мне днем, а потом добавила еще несколько о том, как же это получается, что «у женщин появляются идеи, не соответствующие их положению», и о чем-то под названием «иммиграция», которая и была виновата в том, что Йоркшир «катится ко всем чертям».

Тетя вздохнула, ее кудряшки задрожали.

– Даже не знаю, Остин. Иногда мне кажется, что с таким же успехом мы могли бы сдаться и перебраться к Югу.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Неужели она серьезно? В нашей семье юг Англии олицетворял судьбу худшую, чем смерть. «Мы йоркширцы до мозга костей, – обычно говорила тетя Джин. – У нас в крови вересковые пустоши и фабрики».

Я положила кусок пирога на тарелку, звякнув вилкой о ее край. Аппетит пропал. Папа поднял голову. Я не задумываясь выпалила:

– Мы не можем уехать отсюда.

Громкость голоса удивила даже меня. Они оба повернулись в мою сторону.

– Правда, что ли? – сказал папа, и его лицо стало веселым. А вот в лице тетя Джин веселья не было.

– Будет так, как скажут, – заявила она, указывая на мою тарелку и как бы говоря: «И с твоим ужином тоже».

– Но ведь у нас все здесь, – сказала я, имея в виду мою лучшую и единственную подругу Шэрон. В горле появился комок, и я тщетно пыталась его проглотить. Слезы были одним из многого, что не одобряла тетя Джин.

Папа отложил нож и вилку и впервые за все время внимательно посмотрел на тетю Джин, вместо того чтобы разглядывать мясной пирог. Затем взял из горки в центре стола ломоть хлеба, густо намазанный маслом, и вытер им соус с тарелки.

– Эх, а ты, может, и права, – сказал он после паузы. – Новая жизнь пошла бы нам всем на пользу. Надо об этом подумать.

Папа поднял глаза к потолку, где слышались шаги, медленно перемещавшиеся взад-вперед. Я тоже посмотрела вверх. А когда опустила взгляд, оказалось, что тетя Джин наблюдает за нами обоими. Я увидела в ее глазах чувство, которому не могла дать названия. Она быстро убрала его вместе с тарелками.

И тогда я поняла, что все серьезно.

* * *

В ту ночь я без сна лежала в кровати, мой письменный стол, книжные полки и тяжелый гардероб из ореха были освещены луной, которая заглядывала в щель между шторами, и отбрасывали молчаливые тени. Мне казалось, что глаза слишком детских для меня фигурок Уомблов⁴ на давно выцветших обоях наблюдают за мной. Они были так хорошо знакомы мне, что у меня опять перехватило горло.

Я вцепилась в края кровати, чувствуя под руками жесткое, колючее одеяло, мои разум и желудок бурлили от мысли об отъезде из Йоркшира. Мне вспомнилось, когда мы в последний раз были на праздновании «Ночи Гая Фокса»⁵ в нашем городе. Мама решила, что я достаточно взрослая, чтобы покататься на аттракционе «Вальс», и я чувствовала, что вот-вот вылечу с сиденья, когда чашка, кружась вокруг своей оси, скользила по волнообразной поверхности. Единственное, что мешало мне закричать от ужаса, была мамина рука, которая крепко сжимала мою. Я до сих пор помню теплый запах имбирного пряника, что мы ели тогда, – он исходил от ее кожи. Я знала, что больше все это не повторится. Последние два года показали мне, как сильно меняются люди. Так как на людей я рассчитывать не могла, мне были нужны хотя бы места и вещи, чтобы крепко стоять на ногах. Уехать отсюда мы не могли.

Я обратилась к единственной вещи, на которую всегда могла рассчитывать. В куклах или мягких игрушках я утешения не находила, поэтому потянулась к изрядно потрепанной книге Энид Блайтон⁶, которую мама купила мне на распродаже. Книга всегда лежала наверху стопки возле кровати; от старости ее переплет растрепался, а страницы плохо держались на корешке. Это была одна из историй о Знаменитой пятерке. На людях я была уже слишком взрослой для нее, а вот наедине с собой эти книги были для меня давними друзьями. Мне нравилось, что все их приключения всегда заканчиваются суетой тети Фэнни, которая старалась приготовить для них кучу сэндвичей.

Чтение знакомых строк отвлекло меня, пока я ждала ежедневного утешения. С тех пор как мама замолчала, папа каждый вечер приходил ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Это была скудная замена приходам мамы, когда она пела мне колыбельную, поглаживая меня по голове. Она никогда не пела дурацкие детские песенки, только мелодичные, печальные песни «Битлз» или «Карпентерс», которые ее красивый голос превращал в добрые. Но так как те мгновения были единственными, которые я проводила с папой наедине, это стало драгоценным ритуалом. После него папа спускался вниз и смотрел телевизор с тетей Джин или «убегал быстренько пропустить пинту пива», что случалось гораздо чаще. Я отложила книгу, когда его голова появилась в дверном проеме.

– Мы и в самом деле переедем? – спросила я.

Папа вошел в комнату, сел на край кровати и принялся вертеть в пальцах нитку, оторвавшуюся от моего одеяла.

– Неужели это так ужасно? – спросил он, улыбаясь. Кивнул на лежащую у меня на коленях книгу о Знаменитой пятерке. – Я думал, тебе нравятся приключения.

Я удивленно посмотрела на него. Это был удар ниже пояса – использовать против меня книги.

– А как же крикет? – спросила я. – Ты не можешь быть членом Йоркширского крикетного клуба, если не живешь в Йоркшире.

Крикет был единственной общей темой для нас с папой. Благодаря папиной одержимости этим видом спорта сложные правила и язык игры были вырезаны в моем сознании так же, как название приморского курорта на сувенирном длинном леденце. По семейному преданию, мама и папа едва не отказались от детей, потому что они помешали бы им ездить вместе с йоркширской командой и смотреть, как она играет. В конечном итоге им помешали, но не я. Я понимала, что немного исказила суть правила о том, что нужно родиться в Йоркшире, чтобы играть в команде, однако это не сработало. Папа посмотрел на часы, как будто пинта ждала его к определенному часу.

– Йоркшир теперь уже не тот, – произнес он, вставая и собираясь уходить.

Я почувствовала, как внутри меня снова закрутилась карусель.

– Из-за убийств?

– Да, ну, отчасти, – сказал папа, подходя к двери. – Но тебе не надо переживать из-за этого. – Он одарил меня слабой улыбкой, выключил верхний свет и медленно закрыл за собой дверь.

Я достала из-под кровати фонарик, включила его и вернулась к книге. Через несколько страниц мои разум и тело успокоились, слова подействовали как гипноз. Я знала, что моя любимая героиня Джорджина – известная как Джордж из-за внешности сорванца и еще чего-то под названием «кураж» – не испугалась бы переезда и даже Йоркширского Потрошителя. По сути, она, вероятно, призвала бы Пятерку, чтобы поймать его.

«А что, если кто-то поймает его? – задавалась я вопросом, уплывая в сон. – Что, если убийства прекратятся и мы сможем остаться? Тогда мне не придется расставаться с Шэрон, мы остались бы подругами навсегда».

2
Остин

Остин закрыл за собой входную дверь, постоял секунду и выдохнул. Он медленно расправил поникшие плечи и распрямил сутулое тело, как шахтер, вылезший из-под земли. Его дом превратился в место, наполненное необходимостями: необходимостью отвечать на вопросы, чем-то обеспечивать, что-то исправлять. Однако единственное, что Остин хотел исправить, исправить он не мог. Снаружи у него появлялось ощущение, что он снова может дышать. Остин пошел по улице, повторяя считалочку «Эники-беники ели вареники» под ритм своих шагов по потрескавшейся серой тротуарной плитке, и перебирал варианты, куда пойти в этот вечер. Дойдя до перекрестка, решил, что «Красный лев» ближе и там, скорее всего, будет относительно спокойно, несмотря на вечер пятницы. Большинство местных ходили в паб прямо после работы, никуда не заруливая и не откладывая посещение на попозже. Самым важным было то, что от него ничего не ждали, кроме покупки пинты пива.

Дойдя до паба, Остин открыл тяжелую черную дверь. На улице еще было светло, закат только начался, но внутри темно-красные ковровые покрытия и бордовые обои в крапинку создавали впечатление, будто уже наступила ночь. Он оказался прав в своем предположении насчет спокойствия. Завсегдатаи, естественно, были на месте, сидели на высоких табуретах у коричневой деревянной барной стойки; одетые в коричневое, они склонялись над коричневыми кружками, а над ними клубился дым.

Остин заказал свою пинту и указал на стопку газет рядом с посетителем.

– Ага, бери, – сказал мужчина, не глядя на него и не вынимая изо рта сигарету.

Остин порылся в стопке в поиске местной газеты с новостями о крикете. В центральных газетах всегда было много чепухи, и в сегодняшнем выпуске, как он знал, этого мусора было еще больше. Во всяком случае, хотя бы сегодня первые страницы не были заполнены Потрошителем. В заголовках появились новые интонации триумфа и оптимизма, которые Остин не разделял. Он листал страницы, и каждая была любовным посланием новому премьер-министру: «Мэгги, вперед», «Мэгги, у тебя получилось», «Ты в силах помочь ПМ снова сделать Британию великой».

– Топишь свои печали, да, Остин?

Его отвлек Патрик, невысокий, крепко сбитый бармен, который поставил перед ним пинту.

– Теперь, когда в руководство пришла эта женщина, у нас настоящие проблемы, верно? – добавил он так, будто новость была скорее забавной, чем губительной.

Как и его сестра, Остин не испытывал любви к Тэтчер и, учитывая ее послужной список, отлично видел дальнейшее ухудшение положения жителей Йоркшира. Он стал пить пиво, чтобы не отвечать, но Пэт перешел к еще менее приятной теме.

– Как дела дома? – спросил он, понизив голос, чтобы не услышали завсегдатаи.

– Ой, ты сам знаешь, – дал Остин тот самый расплывчатый ответ, который от него ждали.

Прежде чем Пэт успел заговорить, он взял свою пинту и местную газету и устроился за самым маленьким во всем пабе столиком, даже не столиком, а шаткой деревянной подставкой размером с открытку и с одиноким стулом перед ней.

Остин попытался углубиться в газету, но поймал себя на том, что прикидывает, что Мэриан – прежняя Мэриан – подумала бы насчет Тэтчер в качестве премьер-министра. Он представил, как она страстно рассуждает о правах рабочих, при этом ее щеки от возбуждения разрумянились, а когда он не выдерживает и целует ее, она хихикает и выкручивается из его рук: «Остин, я же серьезно».

Он вдохнул и медленно выдохнул, как проколотая покрышка.

Представлять такое смысла не было, но Патрик своим завуалированным вопросом вынудил его снова задуматься о доме. Что он должен чувствовать, когда у него дома замолчавшая жена, своевольная сестра и, что самое болезненное, заброшенная дочь, смотрящая на мир широко открытыми глазами? Он смыл глотком пива поднимающиеся угрызения совести.

Чтобы отвлечься, Остин огляделся и обнаружил, что в пабе появился еще один посетитель, если не считать тех, кто сидел, ссутулившись, за барной стойкой и кто считался практически частью обстановки, а не посетителями. Мужчина склонился над своей кружкой и сидел в противоположном углу, как будто они с Остином были ограничителями для книг. Он поднял голову, возможно почувствовав на себе взгляд Остина, и тот тут же отвернулся, узнав в этом коренастом мужчине с ледяными глазами Кевина Карлтона. Карлтон был из тех, на кого не пялятся. Остин старался жить своей жизнью и не особо заглядывать в личную жизнь других людей, однако присутствие в семье сестры означало, что ему не избежать сплетен, всегда витавших в таком маленьком городке. По словам Джин, Кевин имел дело с «сомнительными личностями», у него «целый выводок мальчишек», которые в конечном итоге «пойдут по плохой дорожке». Хотя его сестре очень многие казались сомнительными, он и сам однажды увидел, как Кевин ударил кого-то бильярдным кием за то, что тот человек слишком долго таращился на него, и знал, что только количество выпитого пива определяет, воспримет Карлтон зрительный контакт как агрессию или нет. К счастью, было еще рано, поэтому Остину сошла с рук его оплошность.

– Привет, Остин.

Он поднял голову и увидел Гэри Эндрюса, только что вошедшего в паб. Остин стал складывать газету и допил пиво.

– Привет, Гэри, – буркнул он, поймал взгляд Пэта, и они оба закатили глаза.

В пабе стало шумно; Гэри приветствовал всех остальных посетителей, хлопая их по спинам и называя по имени. За ним следовало его маленькое войско, кивками и смехом встречая каждое его слово. Остин никогда не понимал, почему за Гэри таскается так много молодых парней. Почему хихикают девицы, он понимал – как ни крути, Гэри был красивым мужчиной, – но вот, по мнению Остина, его нагловатая дружелюбность, образ «человека из народа» были всего лишь спектаклем. Он подозревал, что Пэт считает так же.

– Принести тебе еще? – спросил тот, кивая на пустую кружку Остина и явно оттягивая момент, когда придется обслуживать Гэри и его приятелей.

Остин посмотрел на часы. Его жена уже в кровати, дочь наверняка уткнулась в книгу, Джин суетится в большой комнате, которую он превратил в спальню для нее. Путь свободен. Но он еще не был готов к тому, чтобы вернуться домой.

3
Мив

В понедельник, как и каждый день, я перед школой зашла за Шэрон.

Дорога до ее дома была знакома мне, как страницы книг о Знаменитой пятерке. Я застегнула свой анорак, чтобы укрыться от колючего холодного дождя, и пошла быстрым шагом. В прошлом семестре, когда мы изучали Первую мировую войну, меня заворожил рассказ о людях, живших в окопах. Выстроившиеся в линию таунхаусы на моей улице заставили меня вспомнить о шеренгах измотанных сражениями мрачных солдат из учебников, многократно раненых или перевязанных за долгие годы борьбы и лишений. Я переходила с одной идентичной улицы на другую, пока не оказалась в более просторной и зеленой части города, где жила Шэрон.

По сути, заходить за ней смысла не было. Чтобы добраться до школы, мы все равно были вынуждены возвращаться тем же путем, что я пришла, но мне нравилось заходить за Шэрон. Мне нравились тихие, чистые улицы, а еще то, что ее дом сулил нечто такое, чего не было у моего. И различие было не в величине зданий и не в расстоянии между соседними домами. Оно было в мелочах: в тяжелых бархатных шторах на подкладке против ужасно колючих и тонких, через которые можно было видеть улицу. В табличке с фамилией против номера дома на двери. В свежеокрашенных окнах с двойными стеклами против обшарпанных деревянных рам. В неторопливой тишине улицы Шэрон, тишине, нарушаемой стуком дождя, криками птиц и шумом редких машин, против никогда не смолкающих воплей детей, которые играли на проезжей части моей улицы, лая собак и непрерывного стука футбольного мяча по мокрой стене.

Шэрон, пряча светлые волосы под капюшоном, ждала меня в конце своей улицы, и мы легко зашагали к школе. Если я была Джорджи из Знаменитой пятерки, то Шэрон – симпатичной и милой Энни. Я вся состою из прямых линий, как человечки, что я рисую в школе: невысокая, с прямыми каштановыми волосами, с прямым носом и прямым, без малейших выпуклостей телом. Шэрон же вся из плавных линий и изгибов: светлые волосы собраны в пучки; носик кругленький, как кнопка; платья в горошек. Даже почерк у нее округлый. Я всегда считала, что окружающим мы кажемся странной парой. Мы продолжили позавчерашний разговор практически с середины предложения, как будто и не прерывались.

Люди, которых мы видели по дороге, напоминали дома, мимо которых мы шли: такие же предсказуемые и неизменные. В восемь тридцать мы в унисон звонко крикнули «Доброе утро!» миссис Пирсон, выведшей гулять своего юркого джек-рассела. Мы знали, что после нее мы поздороваемся с мужчиной из углового магазина и поболтаем с ним, он обязательно будет стоять снаружи и раскладывать свежие газеты на стойку. Он назовет нас «Необыкновенной парочкой», и мы рассмеемся, как будто услышали это впервые.

Еще до того, как мы дошли до него, Шэрон пихнула меня локтем в бок и тихо произнесла:

– Берегись!

Проследив за ее взглядом, я увидела еще одного знакомого, единственного человека, с которым мы не здоровались по пути и которого, как мы откуда-то узнали, звали Брайан, хотя по имени мы к нему не обращались. Для нас он был просто «человек в комбинезоне».

Он бы молод, чуть за двадцать, и ни разу не встретился с нами взглядом. На нем была все та же застегнутая до самого подбородка темно-синяя куртка в масляных пятнах и вязаная желтая шапка с помпоном – ее неожиданная задорность резко контрастировала с его обликом, – и в руке у него был пластиковый пакет, из которого выглядывала газета.

Мы никогда не знали, появится он или нет, а когда появлялся, тут же переходили на другую сторону улицы. Сначала под тем предлогом, что от него, как говорила Шэрон, плохо пахнет, хотя мы никогда не приближались к нему настолько, чтобы определить, так это или нет. Вначале мы считали его безобидным, однако в последнее время наше отвращение к его неряшливому виду переросло в нечто более тревожное. Мы ускорили шаг и прошли мимо него по другой стороне улицы; Шэрон, вцепившись мне в руку, тащила меня за собой, спеша завернуть за угол, к безопасности.

Еще не наступило время, когда взрослые увидят для нас угрозу в Потрошителе. Пока серийный убийца убивал молодых женщин, и в школу мы ходили одни. Эти два аспекта существовали в идеальной изоляции друг от друга. Взрослые из нашей жизни не переживали за нас, однако после убийства Джозефины Уитакер над нами нависла зловещая тень Потрошителя. Мы стали внимательнее приглядываться к мужчинам, которые встречались нам по пути. Мы вглядывались в их лица, вместо того чтобы бросить «здоро́во» в обычном йоркширском стиле. Улыбки на лицах, прежде воспринимавшиеся как дружелюбные, теперь казались недобрыми ухмылками, демонстрировавшими намерения, которые мы представляли очень смутно, но про которые знали, что они плохие.

После магазина мы выбрали один из кратчайших путей, который повел нас через плотно заросшие зеленью проходы и открытые пространства, где можно было забыть, что мы дети из безликого промышленного города, и представить себя первопроходцами, открывающими новую страну. Признаком того, что мы приближаемся к цивилизации, был большой завод с высокими окнами, в которые невозможно было заглянуть, и обнесенный забором с колючей проволокой. Я всегда съеживалась, когда мы проходили мимо, вспоминая одно из наших «приключений», в которое я нас обеих втянула.

Годом ранее так уж случилось, что на Рождество я получила шпионский набор, а потом посмотрела первый для меня фильм с Джеймсом Бондом «Голдфингер», и эта комбинация помогла мне понять, что завод, по сути, прикрытие для русских шпионов. Я обсудила это с Шэрон, и та радостно согласилась, как всегда в те времена соглашалась со всеми моими идеями. А потом я предложила ей перелезть через забор и забраться внутрь.

В ответ на это Шэрон закатила глаза и просто постучала в дверь, заявив мужчине, который открыл нам, что нам очень надо в туалет. То было мое первое знакомство с ее изобретательностью в чрезвычайной ситуации, и она произвела на меня впечатление. Мужчина рассказал, как нам пройти до туалета, но мы, естественно, свернули в другую сторону, надеясь найти что-нибудь интересное, чтобы подтвердить мою версию о шпионах. В конечном итоге дошли до двери в маленький кабинет и заглянули внутрь. За обшарпанным коричневым письменным столом сидел мужчина в коричневом костюме и курил, и стены уже стали коричневыми от сигаретного дыма.

– Что вы здесь делаете? – спросил мужчина так спокойно, как будто это было обычным делом – увидеть в дверях своего кабинета двух одиннадцатилетних девчонок.

– Мы… э-э… ищем туалет, мы, наверное… – начала Шэрон.

– А что здесь происходит? – осведомилась я. Я еще не научилась скрывать любопытство.

Мужчина улыбнулся мне и положил сигарету на огромную коричневую пепельницу с горой оранжево-белых окурков.

– Мы производим вещи. Из металла. Из листового металла. – Он указал на табличку над головой. «Листовой металл Шофилдза» – было написано на ней.

Мы поспешно отступили. Никаких русских шпионов там не было, только Кеннет Пирсон, который жил на моей улице и бросил нам «здоро́во», когда мы уже у выхода прошли мимо него. Наша эскапада закончилась совсем не тем, чего я хотела, и с тех пор я торопилась миновать здание, не желая, чтобы оно напоминало мне о той истории.

Поворачивая за угол и направляясь к школе, обычно мы проходили мимо граффити на стенах заколоченной фабрики, где буквами в фут высотой было написано «В-ги прочь», но в этот день надпись была закрыта большим белым плакатом. Я остановилась и уставилась на него. Заголовок «Полиция Западного Йоркшира» почти полностью занимал верхнюю половину, а под ним жирными черными буквами было «ПОМОГИТЕ НАМ ОСТАНОВИТЬ ПОТРОШИТЕЛЯ И НЕ ДОПУСТИТЬ НОВЫЕ УБИЙСТВА».

У меня возникло ощущение, будто обращаются конкретно ко мне.

Шэрон, продолжая болтать, прошла еще несколько шагов, прежде чем заметила, что меня нет рядом, и остановилась.

– Что там? – спросила она.

– Как ты думаешь, мы его знаем? – спросила я. – Может так быть, что мы видим его каждый день и не знаем, что это он?

Шэрон вылупилась на меня и сморщила носик, словно отгоняя эту идею.

– Не хочу об этом думать, – сказала она. – Пошли, а то опоздаем.

Но я не могла не думать, и ежедневный призыв на плакате заставил меня искать его везде, во всех мужчинах, что мне встречались.

* * *

Вскоре после этого мы с классом поехали на экскурсию в городок в Северном Йоркшире, в Нерсборо, недалеко от Харрогейта. Тетя Джин назвала Нерсборо «роскошью Йоркшира». Она выплюнула эти слова с тем же презрением, что обычно относила к Югу, но в то утро, когда я встала, тетя упаковала мне с собой обед и дала подробные инструкции относительно того, что мне нужно взять с собой. Еще один список. Выцветшая желтая страничка, исписанная аккуратным почерком с завитушками, и дважды подчеркнутое «Не забыть» наверху вызвали у меня улыбку.

При посадке в оранжевый автобус, заляпанный пятнами ржавчины, все мы ждали, что первыми сядут Нил Каллахан и Ричард Карлтон. Это были те самые мальчишки, которые придумали «салочки с Потрошителем» и которые имели репутацию драчунов. Их даже поймали на курении. Автоматически предполагалось, что они займут задний ряд. Ричард, высокий, поджарый парень с холодными голубыми глазами, проходя мимо нас, послал Шэрон воздушный поцелуй. Шэрон скривилась и закатила глаза, но я видела, как под веснушками ее щечки покрыл легкий румянец. Выглядела она при этом очаровательно.

Не помню, когда точно это началось – то, что мальчишки стали по-другому реагировать на Шэрон, – но в какой-то момент я заметила, что она привлекает к себе совсем не то внимание, что я. После этого я пыталась смотреть свысока на мальчишек, а иногда и на мужчин, которые таращились на Шэрон или распускали перед ней хвост. Однако иногда от сознания, что я остаюсь невидима для них, у меня перехватывало горло.

– В сторону, – сказал Ричард тихому мальчику по имени Иштиак, собиравшемуся подняться по ступенькам в автобус.

Иштиак встал сбоку, не сказав ни слова. Мы с Шэрон поднялись следующими, морщась от едкого запаха застоявшегося табачного дыма и хлорки. Мы знали наше место и сели посередине; спереди же, под защитой наших учителей мистера Уэра и мисс Стейси, устроились самые тихие ученики, в том числе и Иштиак.

На пути туда я сидела молча, смотрела в окно и старалась, чтобы меня не затошнило. Стивен Кроутер, который сидел впереди, уже поблевал в ведерко, а все, кто был вокруг, с отвращением морщились. И хотя я тайком ненавидела наших мальчишек из класса, я знала, что такого рода внимание мне не нужно.

Шэрон оживленно болтала с девочками позади нас. Шум в салоне усиливался по мере того, как Нил и Ричард устроили веселую потасовку, а остальные стали хором повторять стишок, появившийся после выборов. Нарисовав человечка из палочек на одной руке, мы поднимали руку вверх и двигались в такт словам:

 
Вот Маргарет Тэтчер,
Подбрось ее вверх и поймай,
Шлеп, плюх, шлеп, плюх,
В этом вся Маргарет Тэтчер.
 

Скандирование заканчивалось триумфальным поднятием другой руки с рисунком. Маргарет Тэтчер была раздавлена и превращена в ничто.

Когда шум достиг передней части автобуса, мистер Уэр оторвал голову от спинки кресла, и тут же воцарилась тишина. Он оглядел нас, и казалось, что взгляд его темных глаз проникает внутрь каждого. Затем выждал несколько мгновений, удостоверяясь в том, что никто не подвергает сомнению его абсолютную власть, опустил глаза на листок перед собой и сказал:

– Итак, ребята. Матушка Шиптон родилась в тысяча четыреста восемьдесят восьмом году и прославилась как пророчица Нерсборо. Кто-нибудь знает, что значит это слово?

– Нет, мистер Уэр, – хором ответили все, кроме Стивена Кроутера, который сидел, уткнувшись в ведерко.

– Это значит, что она могла видеть будущее. Она жила в пещере, которую мы обязательно увидим, и весь город считал ее странной – примерно таким же, каким мы считаем тебя, Кроутер, – сказал он, глядя на беднягу Стивена. – Считается, что ее колодец волшебный, он превращает вещи в камни, и некоторые говорят, что, если бросить в него медяк, твои желания сбудутся. – То, как мистер Уэр закатил глаза и покачал головой, продемонстрировало нам, что именно он думает о легенде.

А мне понравилась легенда о матушке Шиптон и ее колодце.

Когда мы добрались до Нерсборо, потеплело и выглянуло солнце, что являло собой резкий контраст с темным и холодным колодцем и пещерой, в которой пахло плесенью и сыростью. По ней эхом разносился мерный, ритмичный стук капель, падавших с потолка, у входа висели похожие на каменные игрушки, обувь, шляпы и чайники; они напоминали предметы из мрачных сказок. Я подумала, что «окаменевшие» – подходящее слово для обозначения этих предметов.

– Так, тише все. Слушаем внимательно, – сказала мисс Стейси. – Доставайте свои медяки и загадывайте желание. Будьте очень осторожны с выбором того, чего желаете. Убедитесь, что не будет ничего плохого в том, что ваше желание осуществится. И самое главное: помните, что нельзя никому рассказывать о своем желании, иначе оно не сбудется.

Я стояла возле колодца и обдумывала несколько вариантов. Посмотрела на Шэрон, которой не нравился запах сырости, и поэтому она морщила веснушчатый носик. Один вариант был иметь такие же длинные светлые волосы, как у нее, – я немного стыдилась своих каштановых волос, постриженных по-мальчишески коротко. Еще я подумывала о том, чтобы пожелать вернуться в то время, когда мама не изменилась. Но я знала, что волшебства колодца желаний на это не хватит. Я прикинула, а не пожелать ли, чтобы мы не переезжали на Юг, чтобы мне не пришлось расставаться с Шэрон.

В конечном итоге я загадала желание, которое повлияло на жизни всех, кого я знала, желание, о котором мне суждено было пожалеть.

Бросая медяк в колодец, я загадала, чтобы именно я стала тем человеком, который схватит Йоркширского Потрошителя.

* * *

Мы с Шэрон не стали бы подругами, если б не ее мама Руби. Однажды в воскресенье она в церкви подошла ко мне и папе. Это случилось вскоре после того дня, когда мама изменилась и перестала посещать церковь, а вот папа продолжил ходить. У него сохранилась вера. Во всяком случае, он приходил послушать, как я пою в хоре, а пела я каждое воскресенье. Это было одним из моих любимых занятий, так как напоминало о маме. Пение помогало мне чувствовать себя ближе к ней. Примерно через год папа тоже перестал приходить. А тетя Джин никогда не ходила в церковь. «Милосердие начинается дома», – обычно говорила она.

Произошло это после утренней службы, когда викарий молился за душу Джин Джордан, последней жертвы Потрошителя, той, о которой говорили во всех новостях. Тогда никто, похоже, не забеспокоился. Всем казалось, что Потрошитель далеко от нашего маленького городка. Он рыскал по большим городам, о его жертвах говорили шепотом и с жалостью. Там были другие люди, не такие, как мы. В нашей церкви мы были в безопасности, нас защищала наша праведность.

Мы стояли у входа, и я разглядывала покосившиеся и заросшие мхом надгробия. Мне стало интересно, где закончили свой жизненный путь убитые. Было ли разрешено похоронить их на церковном кладбище, если учесть, какие слухи о них ходили. Я подняла голову, собираясь задать папе вопрос, но он о чем-то тихо беседовал с Руби, поэтому я ждала. Наконец они заметили меня. Руби – ее окружало облачко аромата «Чарли» – наклонилась, чтобы заглянуть мне в лицо. Я захлопала глазами, а она улыбнулась и сказала:

– Хочешь как-нибудь прийти к нам на чай? Чтобы мама и папа немножко отдохнули?

Я не понимала, что во мне есть такого утомительного, чтобы родители нуждались в отдыхе, но Руби напоминала Парди из «Новых мстителей», ее светлые волосы со стрижкой «паж» обрамляли улыбающееся лицо, и меня вдруг потянуло к этой улыбке и ее приятному запаху. По сути, к ней тянулись все, даже мой папа.

– С удовольствием, миссис Паркер, – сказала я, даже не думая скрывать радость в голосе.

В первый раз, когда я шла по дорожке к Паркерам, ноги у меня были словно ватные. Мне ужасно хотелось взять папу за руку, но я знала, что в десять лет я уже слишком взрослая для этого. Дом Шэрон стоял отдельно и был высоким, его широкие створчатые окна и белоснежные рамы сулили порядок и уют. Руби открыла мне дверь, и я увидела позади нее Шэрон, из-за спины матери выглядывал огромный, как в мультике, голубой глаз, а светлые вьющиеся волосы напоминали половинку золотистого нимба. Естественно, я уже знала, кто такая Шэрон, – как-никак мы учились в одной школе. Но для меня она была персонажем из сказки – принцессой или феей, – а мне места в сказках не было. Выскочив из-за матери, Шэрон протянула мне руку. Я озадаченно посмотрела на нее, и тогда она схватила мою руку в свою и потащила в дом, на лестницу, в свою комнату, горя желанием показать мне обои с Холли Хобби и куклу Холли Хобби. Папа и Руби остались болтать на крыльце. Я даже не попрощалась с ним.

У меня никогда не было столько кукол и мягких игрушек, как у Шэрон. Все они сидели вдоль ее кровати и напоминали мне разноцветную группу наблюдения. Что до меня, то я, будто окаменев, сидела на табуретке перед туалетным столиком, боясь сделать какие-то движения, которые могли бы навлечь на меня неприятности или привести к моему изгнанию. Несмотря на неудобную позу, мне так отчаянно хотелось оставаться там, что я даже испытывала боль. Я чувствовала, что у меня горят щеки, причем не только от застывших взглядов игрушек, но и от уютного тепла, исходящего от радиатора.

Я сидела и молчала. Ждала. К тому моменту я уже обнаружила, что люди готовы очень много раскрыть о себе, когда ты молчишь. За короткое время я узнала, что Шэрон нравятся морские свинки, что ее любимая игрушка – Холли Хобби, которую она назвала – немного неоригинально, на мой взгляд, – Холли.

– А ты неразговорчивая, да? – сказала Шэрон, склонив голову набок, словно я была диковинкой, в которой она никак не могла разобраться.

– Я просто слушаю, – ответила я.

Когда Руби позвала нас вниз к чаю, Шэрон еще ничего не знала обо мне, а я чувствовала, как оттаиваю под ее неустанным теплом и болтовней.

После того как мы съели рыбные палочки, картошку фри и горошек – даже еда в доме Шэрон была более яркой, чем наша, серая и коричневая, – я собралась встать из-за стола.

– Ты куда? Мы еще не ели пудинг, – сказала Шэрон.

После того дня, когда мама изменилась, все, что можно было считать лакомством, быстро исчезло из нашей жизни, и я совсем забыла о пудингах. Когда Руби поставила перед нами мисочки, в которых был рулет с джемом, политый заварным кремом, я едва не запрыгала на стуле от радости. Я замурлыкала от удовольствия – и тут заметила, что ко мне прикованы взгляды обеих, а на лице Руби отражается нежность, смешанная с болью.

Скоро мне доведется ловить на себе такие же взгляды мам других детей.

Перед приходом папы Руби завернула кусок рулета в бумажное полотенце, как будто это был гостинец с празднования дня рождения.

– Вот, – сказала она. – Полакомишься вечером. – Она поцеловала меня в лоб, а потом повторяла этот ритуал каждый четверг, когда я приходила к ним на чай, и так было до тех пор, пока все не случилось.

Так что, вы видите, у Шэрон действительно не было иного выбора, как стать моей подругой – она была доброй, вот и стала, – и каким-то образом мы настолько подошли друг другу, что со временем точки соприкосновения слились в одну большую плоскость и стали незаметны. Наша дружба напоминала качели-доску: я подавала идеи, Шэрон воплощала их. Мы обеспечивали друг другу баланс. Я не могла представить свою жизнь без нее.

И поэтому не могла допустить, чтобы мы уехали из Йоркшира.

* * *

После того как я загадала желание, Потрошитель стал являться мне в снах. Меня преследовал повторяющийся кошмар, в котором человек без лица запихивал меня в багажник своего грязного белого минивэна. Почему-то я знала, что он хочет увезти меня, и колотила в двери, однако все мои действия были беззвучными, и я понимала, что никто меня не слышит.

Просыпаясь, я с жадностью набрасывалась на новости. Что полиция упускает из виду? Как его найти? В «Йоркшир кроникл» напечатали интервью с офицером полиции, работавшим над делом; он рассказывал о «сложностях расследования и необходимости все строго структурировать». И хотя я не очень хорошо понимала, что это значит, я уцепилась за эти слова. Они вызвали в памяти тетю Джин с ее списками и попытками внести порядок в нашу жизнь.

Постепенно сформировалось ядро идеи.

Я прикидывала, не рассказать ли Шэрон о загаданном желании. Я помнила угрозу мисс Стейси о том, что желания не сбудутся, если о них рассказать, однако знала, что мне понадобится помощь, если я хочу найти Потрошителя. В конечном итоге я решила, что рассказать Шэрон безопасно – это же не то же самое, если рассказывать всем, это все равно что делиться с самой собой. Поэтому я заговорила на эту тему, когда в следующий раз пришла к Паркерам на чай.

Мы были в комнате Шэрон; я сидела на ее кровати, листая старый журнал «Блю джинс». Обои с Холли Хобби недавно были заменены на рельефные, а мягкие игрушки – на блеск для губ и постеры с «Блонди». Шэрон настояла на этом, когда ей исполнилось двенадцать, а вот мне всегда нравилось видеть куклу Холли Хобби на ее подушке. Шэрон сидела за туалетным столиком, недовольно глядя на свое отражение, и собирала светлые волосы в высокий хвост, как у девушки на постере.

– У меня есть одна идея, – сказала я. – Кстати, очень важная, – добавила я, чтобы отличить ее от глупых полетов фантазии, которыми я увлекала нас обеих. Первой был завод с русскими шпионами, и он был первой из многих. Потом была затея притвориться ведьмами – мы накладывали заклятия на тех, кто нам не нравился. Затем на короткое время мы уверились в том, что один из наших учителей – робот. Иногда – а потом все чаще – я переживала из-за того, что Шэрон может не присоединиться ко мне в этих воображаемых приключениях.

На этот раз она посмотрела на меня через зеркало, изогнула одну бровь, взяла флакон со спреем для тела «Импульс» и, пшикая, окутала себя таким плотным облаком сладковатого аромата, что я закашлялась.

– Я больше не буду притворяться инопланетянами, – сказала Шэрон.

Я покраснела, давясь кашлем. Я и забыла об этой забаве; мы придумали ее после того, как впервые посмотрели «Звездные войны».

– Нет, – сказала я. – Это насчет Потрошителя. А что, если мы попробуем найти его?

– О чем это ты? – спросила она. – Как мы будем ловить Йоркширского Потрошителя, если даже у полиции это не получается?

Я вздохнула. Ее сомнения в моих идеях были частым и неприятным элементом нашей дружбы. Но вопрос был резонным. Как его можно поймать? Нам был нужен какой-то план, способ находить улики и выстраивать их в правильном порядке.

Я подумала о «строгом структурировании», о котором говорил полицейский, потом о тете Джин с ее блокнотом и о своей идее, которая затвердела, как ириска. Я точно знала, что нам надо делать.

– Мы составим список, – сказала я. – Список людей и вещей, которые кажутся нам подозрительными. А потом… а потом мы будем исследовать их.

– И зачем нам этим заниматься?

– Ну, если поймаем его, мы получим то самое вознаграждение, которое предлагает полиция, – сказала я. – Только представь, что на это можно купить! Все книги, все блески для губ и все конфеты, что мы любим!

Отражение Шэрон мне не улыбнулось.

– Но даже если не получим, представь, скольких проституток мы спасем.

Хотя никто из нас не знал, кто такие проститутки, я подумала, что идея их спасения понравится Шэрон, добрее которой я человека не встречала.

– И все узнают, кто я – то есть кто мы такие, – сказала я.

Больше никакой невидимости. Больше никаких сочувственных взглядов от чужих мам.

– Гм, – сказала Шэрон, – я подумаю над этим.

* * *

На следующий день по дороге в школу над нами витала моя идея насчет Потрошителя. Я пыталась говорить о чем-то другом, позволить Шэрон свыкнуться с мыслью, но он постоянно был повсюду. От листовок, приклеенных к фонарным столбам, до надписей на стойке у углового магазина; мы не могли избавиться от Потрошителя, как ни старались. Идея поймать его становилась для меня все более и более разумной.

У школьных ворот мы, не сговариваясь, остановились и так стояли плечом к плечу, наблюдая, как перед нами разворачиваются салочки с Потрошителем. Ричард Карлтон с серьезным лицом несся по двору, быстро перебирая длинными ногами. Он нацелился на бедную девочку и не сводил в нее взгляда своих голубых глаз.

Я познакомилась с Ричардом, когда мы учились в младшей школе. Он был меньше других мальчишек, но казался старше, у него были ввалившиеся щеки, а глаза смотрели так, будто он знает то, чего не знают остальные. Он был робким – жался к маме, когда она привозила его в школу, – а потом сидел в дальнем углу, погруженный в себя, пока не наступало время идти домой. Мы первыми в классе научились читать, и, следовательно, у нас были особые привилегии: нам разрешалось читать свои книги, чем я очень гордилась в те времена, когда считаться умным было нормой. Мы часто сидели вместе, и между нами царила тихая гармония. Сейчас от того мальчика не осталось и следа. Его было не узнать в том мальчишке, что сейчас бегал по площадке.

Девочка, за которой он гнался, споткнулась о собственные ноги и упала, при этом ее лицо исказилось от ужаса. Она вскочила и побежала дальше. У меня бешено забилось сердце, когда я впитала ее страх, который не зависел от того, игра это или нет. Я попыталась представить, что испытывали женщины, которых преследовал настоящий Потрошитель. Поежилась – и почувствовала, как Шэрон взяла меня за руку.

– Ладно, – сказала она, – давай. Попробуем поймать его.

Я кивнула и быстро прошла в ворота, чтобы она не увидела улыбку, озарившую мое лицо.

Подозрительные вещи

1
Мив

Номер один

К поискам Потрошителя мы приступили после занятий перед началом коротких майских каникул середины семестра. То был замечательный, по-настоящему теплый день. Солнце высветило ряды постиранного белья, развешанного на задних дворах таунхаусов, и на нашем пути простыни развевались, как привидения из мультиков, пока мы шли к угловому магазину под гул голосов женщин, высунувшихся в окна и обсуждавших положение дел в стране и то, как раньше все было лучше. Они очень напоминали мне тетю Джин.

Мы с Шэрон уже успели сбегать домой и подсчитать, сколько у нас карманных денег, так что в магазине мы могли купить самые свежие газеты.

Хотя Потрошителя на короткое время потеснила Маргарет Тэтчер, он продолжал занимать первые страницы. Даже солнечный свет, казалось, был приглушен его тенью.

Когда мы объединили наши средства, обнаружилось, что мы довольно богаты. В общей сложности у нас было четыре с половиной фунта. По большей части это были деньги Шэрон. Ей еженедельно выдавали двадцать пенсов, я же зарабатывала свои деньги делами по дому, так что получаемые суммы сильно варьировались в зависимости от моего настроя. Кроме газет, мы решили купить блокнот как у тети Джин, чтобы записывать результаты нашего расследования, и конфет на десять пенсов для поддержания собственных сил.

– Это же Необыкновенная парочка, – сказал хозяин магазина, когда мы открыли дверь и звякнул колокольчик. – Где вы были? Моя прибыль сильно упала с тех пор, как вы заходили в последний раз. – Он хохотнул, явно довольный собственной шуткой.

Мы прилежно рассмеялись и изложили свои пожелания, продолжая обсуждать, какую смесь конфет покупать, а хозяин стоял с совком в руке, готовый открыть любую банку из тех, что выстроились разноцветным калейдоскопом позади него. Вошел еще один покупатель, он улыбнулся ему.

– Надеюсь, вы не будете возражать, что придется немного подождать, пока мои самые ценные клиенты сделают свои покупки.

Мужчина что-то буркнул и встал за нами; у него из-под мышки торчала газета, которую он собирался купить.

– Это ваша машина припаркована снаружи? – спросил он. – Вы бы приглядывали за ней, а то вокруг ходят какие-то хулиганы. – Он мотнул головой в сторону улицы и принялся считать мелочь за газету, перекладывая ее из одной руки в другую.

Мы заплатили за конфеты и блокнот на пружинке и вышли из магазина. Стояли на тротуаре и, истекая слюной, заглядывали в наши пакетики и прикидывали, какие конфеты есть первыми, когда из магазина вышел хозяин, огляделся по сторонам и направился к своей машине. Проследив за его взглядом, мы увидели в отдалении троих парней. На таком большом расстоянии их бритые головы казались лысыми, как у младенца, и тем самым только подкрепляли их юный возраст.

– Спорим, это Нил и Ричард, – прошептала я Шэрон, узнав их самоуверенную походку. Думаю, она не услышала меня – подруга таращилась на них, и выражение ее лица я понять не могла. Хозяин магазина запер машину и бросил на мальчишек предостерегающий взгляд, прежде чем вернуться в магазин. Мы же пошли прочь, закинув в рот по «Летающей тарелке». Неожиданно мне в голову пришла одна мысль, и я схватила Шэрон за руку.

– Что это была за машина? – спросила я. – В смысле там, на улице, которую запер хозяин магазина? Ты заметила?

Она рассмеялась и покачала головой:

– С какой стати мне замечать?

Я развернулась, и мы вернулись к светло-коричневой машине, щурясь от ярких бликов металла. Я открыла блокнот с разноцветной обложкой и записала ее номер, а потом прочитала название модели, которое складывалось из серебристых букв, закрепленных на багажнике.

– Это «Форд Корсар», – торжественно выдохнула я, не делая попыток скрыть, как меня радует новая информация по нашему делу.

В нашей кладовке вместе с отрезами бечевки, вымытыми пластиковыми баночками из-под маргарина и тонкими пластиковыми пакетами, засунутыми друг в друга, тетя Джин хранила старые выпуски местных газет – так, «на всякий случай». Я никак не могла понять, что это за случай, но наступил момент, когда я возблагодарила ее за это. После загаданного желания я стала перетаскивать газеты в свою комнату и читала их вместо Знаменитой пятерки, выискивая информацию, которая помогла бы в нашем расследовании. Материала было хоть отбавляй.

По данным «Йоркшир кроникл», девятая жертва Потрошителя, сорокалетняя Вера Миллуорд, вышла из дома в десять вечера, чтобы купить сигарет. Ее нашли рабочие на следующий день, когда приехали убирать сад при Манчестерской королевской больнице. Ей нанесли несколько ударов молотком. Полиция смогла определить, что покрышки машины, которой пользовался Потрошитель, могут устанавливаться всего лишь на одиннадцать моделей, и одной из них был «Форд Корсар».

Шэрон с ужасом посмотрела на меня, потом на магазин.

– Ты же не думаешь, что он Потрошитель, – тихо сказала она. – Это нелепо, Мив. – Скрестив руки на груди, она в негодовании выставила вперед одну ногу. – Я в жизни не встречала более милого взрослого.

Я секунду размышляла над ее словами. Шэрон права. Мне не доводилось видеть, чтобы у хозяина магазина было плохое настроение; он принадлежал к тем взрослым, которые слушают и общаются с нами так, будто мы тоже взрослые. Такие люди – редкость в нашем мире, который все еще придерживается идеи, что детей нужно видеть, а не слышать. Я улыбнулась, вспомнив, как он, когда, кроме нас, в магазине никого не было, включал маленький магнитофон на прилавке и изображал игру на пианино под Элтона Джона, которого очень любил. «Он не поп-звезда, он истинный артист», – не раз говорил он нам.

Я все же прогнала эти сентиментальные мысли, понимая, что в расследовании им нет места, и продолжила делать записи в блокноте и пополнять список того, что мы знали о нем, озвучивая его Шэрон, которая стояла со скрещенными на груди руками и улыбалась, как всегда снисходительно относясь к моей потребности оказаться правой. Только сейчас до меня дошло, зачем тетя Джин составляет списки. Мне казалось, что я стала выше ростом и обрела больше уверенности в себе, записывая свои подозрения.

– Первое: у него темные волосы. Второе: у него усы. Третье: у него темные глаза. Четвертое: он не из нашего района. И пятое: он ездит на «Форд Корсаре».

Нигде не говорилось о том, что у Потрошителя темная кожа, зато в описаниях, что я читала, было множество упоминаний о его «черных» глазах и волосах и о его «мрачном» взгляде, о его «кустистых темных бровях» и «смуглом» лице. Многие из тех, кого я знала, шарахались от любого, у кого цвет кожи был темнее, чем у них. Это само по себе было подозрительно. Шэрон пихнула меня в бок и указала на табличку над дверью.

– Смотри, его зовут мистер Башир. Интересно, почему мы раньше не знали об этом? – сказала она. – Если мы хотим правильно вести расследование, советую тебе записать это.

Я проследила за ее взглядом; раньше я не присматривалась к табличке и сейчас, отойдя на шаг и глядя на дверь магазина, впервые внимательно разглядела ее. Я хочу сказать, что всегда была наблюдательной, замечая те мелочи, которые не видели другие люди, но сейчас надо быть сверхбдительной, если я хочу провести расследование, и провести его хорошо. Магазин располагался в конце ряда таунхаусов и появился там еще до нашего рождения; он стал элементом однообразного серого пейзажа, на который мы никогда не обращали внимания.

А вот внутри было много важного. Внутри – настоящая сокровищница сладостей, чипсов и газировки всевозможных расцветок и вкусов, а за прилавком всегда был улыбающийся мистер Башир. Я очень любила запах в этом магазине: забавную смесь приторной сладости и теплого, древесного аромата трубочного табака. Эта смесь укутывала посетителя, как уютное одеяло. Этот запах пьянил меня.

Когда мистер Башир открыл магазин, тетя Джин вернулась домой, полная опасений, что он привез с собой чужие специи, а соседи грозно перешептывались о том, что какой-то «чужак» стал выполнять работу урожденного йоркширца. В течение двух месяцев некоторые из обитателей близлежащих улиц категорически отказывались заходить в магазин. Они были готовы тащиться за много миль в город или ждать базарного дня, лишь бы не иметь дел с тем, у кого коричневая кожа.

И все же в большинстве своем люди, по всей видимости, смирились с неудобным присутствием мистера Башира. «Нужда научит», – вздыхала тетя Джин, и как-никак нашим соседям надо было где-то покупать молоко и хлеб. Дело в том, что – хотя Шэрон и была права, называя мистера Башира милейшим взрослым, – я знала, что он совсем не такой, каким кажется. Что под поверхностью скрывается кое-что еще, нечто крепко закрученное и управляемое.

Всего несколько недель назад, когда я в одиночестве ходила по магазину, разглядывая полки и решая, как потратить десять пенсов, заработанные за мытье посуды, я случайно услышала разговор Кеннета Пирсона, жившего дальше по улице и работавшего в «Шофилдсе», с местным старьевщиком Артуром о том, что «понаехали эти пакистанцы» и что «скоро они тут будут жить целыми улицами». Я замерла, не желая оборачиваться, чтобы проверить, слышал ли это мистер Башир. Я чувствовала, как у меня горят щеки, хотя все это сказала не я. Что-то было в самом этом слове и в том, как оно произносилось; обычно его выкрикивали самые плохие ученики в школе или цедили, как угрозу, взрослые. Даже Артур, кажется, лишился дара речи. Молчание затянулось, пока не стало невыносимым.

– Конечно, я имел в виду не вас. Вы другой, – сказал тогда Кеннет странно неестественным тоном, выкладывая товары на прилавок.

– Я отлично знаю, что вы имели в виду, – ответил мистер Башир, четко и выразительно произнося каждое слово.

Кеннет, по всей видимости, воспринял это как знак того, что всё в порядке, но я по голосу мистера Башира поняла, что все совсем не в порядке. По моему опыту, взрослые всегда так поступают: говорят одно, имеют в виду другое, а истина же где-то посередине. Жизнь с тетей Джин научила меня толковать запрятанный внутри смысл, и по почти незаметному прищуру глаз мистера Башира и слегка выпяченной челюсти я поняла, что он в бешенстве. После того как те двое ушли, я отнесла пакетик с хрустящими хлебцами к прилавку.

– Почему вы ничего не сказали? – спросила я и тут же прикрыла рот ладошкой. Я не собиралась заговаривать об этом, но у меня в голове звучали слова тети Джин, когда я рассказала ей о том, что в школе меня третируют. «Умей постоять за себя», – говорила она, а я боялась, и поэтому постепенно, становясь все тише и тише, сливалась со школьным фоном, пока от меня не отстали.

Мистер Башир посмотрел на меня с нечитаемым выражением лица.

– Потому что тогда у меня не останется покупателей, – процедил он сквозь стиснутые зубы; самообладание сделало его гнев более опасным. Именно этот момент пришел мне на память, когда я обдумывала вероятность того, что мистер Башир может оказаться Потрошителем, и всю остальную информацию о нем, что была нам известна.

Вот так он и стал первым подозреваемым, попавшим в список.

1. Мужчина из магазина на углу

У него темные волосы.

У него есть усы.

У него темные глаза.

Он не из нашего района.

Он ездит на «Форде Корсаре».

2
Мив

– Я тут подумала, – сказала я Шэрон, когда мы на следующее утро шли к магазину. День опять был солнечным, и мы обе сняли куртки, которые нас заставила надеть тетя Джин, и повязали их на талии. То была очередная инструкция тети Джин «на всякий случай», на этот раз – на случай дождя, хотя на небе не было ни облачка. – Нам надо побольше узнать о мистере Башире, – продолжила я.

– Что, например? – спросила Шэрон, на ходу наматывая прядь волос на палец.

– Ну, женат ли он. Если нет – почему, – ответила я. Это неслыханно в нашем мире – чтобы взрослый мужчина был не женат, это само по себе вызывает подозрения. – И чем он занимается, когда не в магазине.

Я решила, что это маловероятно, чтобы Потрошитель был женат. Я не могла представить, чтобы кто-то ухитрился скрывать подобные преступления от человека, с которым живет. У нас дома, хотя никто никогда ни о чем не говорил, мы видели и слышали, что происходит. По сути, вся наша улица знала, что происходит, если судить по жалостливым взглядам соседей.

– Но будет лучше, если расспрашивать станешь ты, – сказала я, поворачиваясь к ней и глядя на ее нежный, как у херувима, профиль. Она повернулась ко мне, на ее лбу появились морщинки от невысказанного вопроса, на который я ответила: – Ты нравишься людям. – «Больше, чем я», – я вслух не произнесла.

Когда мы зашли в магазин и расплачивались за банки газировки с одуванчиком и лопухом, Шэрон, продолжая играть со своим локоном, устремила на мистера Башира огромные глаза и чистым и певучим голосом спросила:

– Откуда вы приехали?

Я поняла, что сделала правильный выбор. Я бы споткнулась на вопросе, если б у меня хватило смелости вообще задать его.

Мистер Башир в ответ рассмеялся глубоким, рокочущим смехом. Хотя он обычно смеялся в ответ на любую реплику.

– Из Брэдфорда, – сказал он. К нашему явному удивлению, его лицо стало серьезнее. Мистер Башир выждал секунду, пока мы таращились на него, и я уже начала испытывать неловкость, пока он не продолжил: – Но моя семья родом из Пакистана.

Он улыбнулся и подмигнул. Затем указал на дверь позади себя, которая вела в складское помещение и жилую часть дома. На двери были приколоты маленькие квадратные фотографии его родственников, домов и пейзажей, совершенно чуждых нам обеим. Подняв прилавок, он предложил нам подойти поближе. Я колебалась, а Шэрон прошла вперед и поманила меня за собой. Когда мы подошли к мистеру Баширу, до меня донесся его резкий, теплый запах – запах, свойственный только отцам, – и мне захотелось подольше постоять рядом с ним. Шэрон тыкала пальцем в каждую фотографию на двери и спрашивала: «Кто это?» и «Где это?», а мистер Башир мягким, мелодичным голосом отвечал. В какой-то момент он посмотрел на меня и, нахмурившись, сказал:

– В чем дело? Язык проглотила?

Ответить я не успела, так как меня опередила Шэрон:

– Не беспокойтесь, мистер Башир, она такая тихая, потому что думает. – Потом добавила заговорщицким шепотом: – Мама говорит, что она думает слишком много.

Я отошла от них, озадаченная таким комментарием, потом пожала плечами, осознавая, что, вероятно, это так. Мистер Башир смотрел на меня, и его лицо тоже было задумчивым.

– Ясно, – сказал он, кивая мне, и я поймала себя на том, что киваю ему в ответ, чувствуя себя так, будто он распознал во мне нечто, чему я не могу найти название.

Именно в эту секунду дверь, ведущая в заднюю часть дома, распахнулась, и в помещение влетел смеющийся мальчишка. Мы трое аж подпрыгнули от неожиданности. Едва мальчишка заметил нас, он остановился и даже, кажется, сжался. Мы с Шэрон уставились на него.

– Вы знакомы с моим тихим, воспитанным сыном? – спросил мистер Башир, закатывая глаза. – Иштиак. – Мы с Шэрон помотали головами, хотя на самом деле были с ним, естественно, знакомы. Высокий и тощий, с черными как вороново крыло волосами и глазами, Иштиак учился в нашем классе. По выражению его лица я поняла, что он тоже узнал нас, но ничего не сказал.

– Будь дома в три, – с ласковой строгостью велел мистер Башир. – Я тебе говорил, что опасно вот так врываться в дверь. – И мальчик тихо исчез в задней части дома.

Так как чары взаимопонимания рассеялись, мы пошли к выходу, прихватив с собой нашу газировку из одуванчика и лопуха.

Позже я задумалась над тем, какой Иштиак разный: тихий, молчаливый в школе и бойкий, веселый дома. «А может, – предположила я, – он тоже много думает, как я?» Словно прочитав мои мысли, Шэрон высказала свое мнение по этому поводу.

– В школе я ни разу не видела, чтобы он улыбался, – заметила она.

3
Омар

Омар Башир смотрел вслед девочкам, а на его лицо уже вернулась привычная улыбка. Когда тяжелая дверь закрылась и колокольчик звякнул, он повернулся к приколотым к двери поблекшим фотографиям. Одна фотография, которую он любил и в той же мере избегал, одновременно и притягивала его, и отталкивала.

Это был обязательный портрет, сделанный для того, чтобы отправить домой в качестве доказательства их успеха и процветания после того, как они уехали от семьи. Тогда его волосы еще были черны – без соли, которая появилась сейчас, – и он очень неуютно чувствовал себя перед фотоаппаратом, хотя, когда стоял там, в центре Брэдфорда, одетый в транспортную форму, на его лице отражалось облегчение.

Как все молодые и крепкие мужчины из его деревни, он пошел работать на фабрику. Вскоре стал искать спасение от изнурительной, монотонной работы и нашел столь желанное место водителя автобуса, главным образом благодаря тому, что быстро выучил язык; его любовь к словам и книгам неожиданно принесла ему пользу в новой жизни. Облегчение он испытывал потому, что теперь Ризвана смогла приехать к нему гораздо раньше, чем он надеялся. На фотографии она была рядом с ним и смотрела на него, улыбающаяся и спокойная по контрасту с ним, таким чопорным и официальным. Она была прекрасна в бирюзовых шароварах.

Как всегда, скорбь налетела неожиданно, как удар под дых, и заставила его привалиться к прилавку. Когда боль утихла, он выпрямился, покачал головой и прошел в заднюю часть дома в поисках Иштиака. Сын повернулся к нему, и его темные глаза так напомнили глаза Ризваны, что у Омара перехватило дыхание.

– Пап, ты в порядке? – спросил Иштиак, в его тихом голосе отчетливо слышалось беспокойство.

– Конечно, – ответил он, наклоняясь над спинкой дивана, чтобы потрепать сына по голове.

Иштиак сосредоточился на мультике, что он смотрел, а Омар продолжил разглядывать его. Сын такой чувствительный, он постоянно переживает за него… Его часто изумляет собственная глубокая любовь к сыну, и ему трудно найти баланс между стремлением защитить мальчика и той свободой, которую они с Ризваной хотели ему дать.

– Будь осторожен на улице.

Иштиак обернулся, удивленный серьезным тоном отца.

– Там опять те парни, грубого вида, коротко стриженные…

Иштиак кивнул, успокоившись.

* * *

Остальная часть утра прошла за прилавком. Омар обслуживал покупателей и принимал товар; когда магазин пустовал, из магнитофона громко звучала «Прощай, желтая мощеная дорога». Когда они только переехали сюда, он все удивлялся, какой обыденной была здесь жизнь. Именно такой, какая нужна; ее успокаивающий, гипнотический ритм, когда одни и те же люди в одно и то же время покупали одни и те же товары, и помог ему пережить первые дни утраты.

Так как после полудня все было тихо, Омар пересортировал товары на полках и прибрался. В это время дня из завсегдатаев приходил только один покупатель, Брайан, молодой человек, живший через две улицы вместе с матерью, Валери, которая работала на фарфоровой фабрике. Она со своими подружками составила бы мощную конкуренцию кумушкам из Брэдфорда: они знали всё о каждом шаге жителей района. Омар часто гадал, не потому ли Брайан молчалив, что дома ему никогда не удается вставить в разговор словечко и у него атрофировались голосовые связки.

Омар подозревал, что Брайан предпочитает приходить именно в это время, так как знает, что в магазине будет пусто. Он иногда видел, как молодой человек в промасленном синем комбинезоне и желтой шапке с помпоном стоит снаружи и наблюдает за магазином, вероятно ожидая, когда все выйдут. Со временем Омар понял, что Брайан всячески избегает зрительного контакта, поэтому он собрал заказ – блок сигарет «Мэйфер» и экземпляр «Йоркшир кроникл» – и оставил его на прилавке.

Колокольчик на двери звякнул, возвещая о приходе Брайана, и Омар сделал то, что делал всегда: уменьшил громкость магнитофона. Он уже давно успел заметить, что Брайан морщится, когда музыка звучит громко, и приподнимает плечи, как бы пытаясь закрыть уши. Омар занялся товарами на полках, подавив желание поболтать, а Брайан взял свой заказ и оставил точную сумму мелочью; единственным признаком того, что он вообще побывал в магазине, был щелчок закрывшейся за ним двери.

Однажды за заказом Брайана приходила Валери, и перед уходом она угрюмо поблагодарила Омара за то, что он «присматривает за моим мальчиком». То был первый раз, когда она вообще заговорила с ним, если не считать пары слов при оплате, и это стало для него сигналом, что его приняли в этом районе, хотя он и сомневался, хочет этого или нет. С тех пор Валери приводила в магазин своих подружек и часто заводила беседу, всегда спрашивая про Иштиака.

Несколько часов спустя за дверью в дом замаячила голова Иштиака – ежедневное напоминание о том, что пора закрывать магазин и пить чай. Когда Ризвана заболела, она, не желая выдавать свои секретные рецепты крутившимся вокруг нее женщинам, настояла, несмотря на его протесты, чтобы он научился готовить любимые блюда их сына. Омар молча благодарил ее за это каждый день, зная, что привычная еда действует на мальчика успокаивающе.

Кивнув, он отправил Иштиака забрать с улицы стойку с газетами, а сам стал закрывать магазин. Неожиданно раздался сдавленный крик. Омар тут же подумал о стриженых мальчишках и выбежал наружу; увидев то, что было написано на стенах их дома, он зажал рукой рот, чтобы сдержать вопль. В глазах Иштиака стояли слезы. Омар знал, что сын достаточно взрослый, чтобы противостоять подобным вещам, помнить о них и хранить в сердце. Сам он сталкивался с этим всю свою жизнь.

– Пап, так не может продолжаться, – сказал Иштиак, и слова упрека, хоть и тихие, но резкие, ранили Омара так глубоко, что он даже поморщился, как будто они пропороли кожу.

– Не все такие, сынок, – ответил он. – Это всего лишь стайка невежд, которые кричат громче остальных. В последнее время дела обстоят лучше, правда?

Он, конечно, понимал, что это отчаянная попытка успокоить сына. Или это отчаянная попытка успокоить самого себя? Омар вдруг засомневался, и его плечи поникли; он почувствовал себя измотанным той борьбой, что вел каждый день после смерти Ризваны.

– Пап, ты говоришь это каждый раз. И нет, дела лучше не стали. – Произнося это едва ли не шепотом, Иштиак смотрел на свои ботинки.

От внимания Омара не укрылось, что сын часто возвращается домой с царапинами и синяками и на все вопросы об их происхождении отвечает пожатием плеч и «не знаю». В какой-то момент Омар сделал то, против чего Иштиак категорически возражал: пошел в школу, дабы лицом к лицу обсудить травмы сына. После того как все разошлись, он оказался в душной учительской напротив учителя своего сына и вдыхал застоявшийся сигаретный дым и запах кофе. Его стул был ниже того, на котором сидел учитель, и он гадал, не сделано ли это намеренно.

Мистер Уэр, высокий и импозантный, все время на что-то отвлекался и явно горел желанием поскорее от него отделаться.

– Если Иштиак не рассказывает, что с ним случилось, я не понимаю, что мы можем с этим сделать. Как можно утверждать, что это случилось в школе или вообще имеет отношение к школе? Знаю, вам, должно быть, сложно присматривать за сыном, учитывая вашу… ситуацию.

Слово «ситуация» было произнесено с неприязнью, которая позабавила Омара. Его ситуация состоит в том, что он вдовствующий отец и должен работать. Да, было бы лучше, если б у Иштиака была мама, живая и имеющая возможность проводить с ним время, но едва ли это то, чего надо стыдиться. Омар смотрел на учителя, ожидая, когда возникнет зрительный контакт, а потом сказал:

– Я хотел бы, чтобы вы пояснили, что именно подразумеваете под этим.

Он получил удовольствие, наблюдая, как изворачивается учитель; у него возникло ощущение, что этот человек не привык к тому, чтобы ему бросали вызов таким вот образом. Однако, несмотря ни на что, он ушел из школы без какого-либо результата. Пока Иштиак не скажет, кто нанес ему травмы, никакого разбирательства не будет. Омар был отчасти разгневан и отчасти горд тем, что сын не выдал их имена. Каждый раз, когда Омар нажимал на него, а делал он это часто, пробуя разные стратегии, от ласки и задушевной беседы до гнева и угроз, Иштиак говорил ему: «Пап, все станет только хуже, если ты будешь заступаться за меня. Я сам это решу». Его сын все больше походил на свою мать. Ризвану невозможно было сдвинуть с места, если она принимала решение.

– Пап… – Омара вернули в настоящее. – Может, нам и не надо было переезжать сюда…

Слова были твердыми и четкими, хотя и сказаны были тихо. Омар буквально физически ощутил каждое слово и едва не закрылся от них руками. Он всмотрелся в сына. Его спокойствие вибрировало эмоциями, и источник этих эмоций был так глубоко, что казалось, будто от них сотрясается весь магазин.

– Сынок, ты еще не родился, когда мы переехали сюда, – сказал Омар так же тихо, как Иштиак, – поэтому не знаешь, как тяжело было в Брэдфорде, как нас с твоей мамой постоянно мучили сомнения, что мы не приживемся здесь. Не знаю, что мы сделали, но со временем Брэдфорд стал для нас домом. – Он был вынужден замолчать, так как на него нахлынули воспоминания: их маленький домик в Брэдфорде, который Ризвана превратила в очень красивое жилище, как же они гордились им, как были счастливы, когда родился Иштиак… – Это место тоже станет домом. Обязательно, – закончил он, пытаясь вложить в интонацию уверенность, которую совсем не чувствовал.

Лицо Иштиака смягчилось.

– Ладно, пап, – сказал он.

Хотя сын и успокоился, Омар знал, что разговор не окончен, что, вероятно, он никогда не будет закончен, – и вдруг ощутил страшную усталость. Положив руку на плечо сына, он повел его внутрь.

Тем же вечером, когда мальчик уже ушел спать, Омар сидел у окна в кресле с потертой обивкой и выпирающими пружинами и испытывал запоздалый гнев такой силы, что его трясло. Он представлял, что сделал бы с людьми, которые написали такие вещи на стенах и причинили боль его сыну. Это была та самая ярость, которая часто овладевала им в вечерних сумерках и которая была одной из многих причин, вынуждавших его усердно трудиться днем. Ведь днем он не мог выпустить ее наружу.

«Нашему сыну нужен рядом хотя бы один родитель, – говорила ему Ризвана. – Как ты думаешь, что бывает, если таких, как мы, арестовывают в этой стране?»

Она вытянула из него обещание, что он никогда не будет физически давать сдачи, ради Иштиака. А он – человек слова…

Когда снаружи раздался шум, Омар вскочил, подгоняемый гневом и адреналином, и, отодвинув оранжевую нейлоновую штору, выглянул в окно сквозь выцветшую бежевую гардину в поисках стриженых парней. Всматриваясь в темный переулок и задворки обшарпанных крошечных таунхаусов, он понял, что все это очень похоже на Брэдфорд. У него в голове зазвучал голос Масуда, брата Ризваны, который, когда Омар объявил, что они переезжают сюда, подальше от друзей и семьи, сказал: «Нельзя убежать от горя, брат». Когда магазин выставили для аренды, Омар счел это знаком и настоял на своем, несмотря на предупреждения Масуда о том, что «будет не как в Брэдфорде». Масуд имел в виду, что здесь будет мало смуглых лиц. Омар же очень хотел начать новую жизнь подальше от напоминаний о последних месяцах Ризваны и, если честно, подальше от ее родственников – которые все приехали сюда вслед за ней – с их прилипчивостью. Он не желал жить среди тех, кто рос вместе с ней, был похож на нее или использовал те же выражения.

И они переехали в этот город, где негласное разделение улиц означало, что они и в самом деле стали единственными со смуглыми лицами. Если б они поселились на другой улице, в полумиле отсюда, то окунулись бы в новое, хотя и поменьше, сообщество друзей, но тогда это означало бы, что кто-то опять стал бы вмешиваться в их жизнь, а он не терпел, когда ему указывали, как воспитывать собственного сына, это право было только у Ризваны. Ему надо бы благодарить ее за то, что после объявления диагноза они вели бесконечные беседы, обсуждая, как он должен действовать во всем, начиная с языка – предполагалось, с Иштиаком он будет говорить и на урду, и на английском, – и заканчивая женитьбой и возможной карьерой их сына; и приходили к одинаковому мнению, что подход во всем должен быть один: не давить на него, иначе он будет сопротивляться. В чьем-то еще мнении Омар не нуждался.

Вскоре после того, как она умерла, ему стали недвусмысленно намекать на то, что он должен как можно скорее жениться, и указывать, как воспитывать Иштиака. Родственники Ризваны приводили свои доводы вплоть до того дня, когда они уехали, однако он держался стойко. Ризвана хотела свободы и возможностей для их мальчика и внушила ему, что он обязан позаботиться о том, чтобы у мальчика эти свобода и возможности были.

«Мы мусульмане, – заявлял Масуд. – Наш долг – заботиться друг о друге».

«Да, – отвечал ему Омар, – и я забочусь о своем сыне. Разве это не считается?»

А не был ли он эгоистом, спросил он себя. Человека, который честно ответил бы ему на этот вопрос, на свете уже не было.

4
Мив

– У меня идея, – сказала я Шэрон, когда зашла за ней на следующее утро. – Я знаю, как мы можем побольше узнать о мистере Башире и проверить, не Потрошитель ли он.

– Выкладывай, – с улыбкой сказала она, закрывая дверь своего дома и подходя ко мне.

Стремясь подольше сохранять таинственный вид, я покачала головой.

– Увидишь. Просто подыгрывай мне, когда мы придем туда.

Шэрон закатила глаза, но продолжала улыбаться, пока миссис Пирсон и ее джек-рассел проходили мимо нас. Бодро произнеся: «Здравствуйте!», мы направились к магазину. Мистер Башир энергично драил стену, мыльная вода в ведре рядом с ним стала грязно-розовой и растеклась по трещинам в асфальте.

– Доброе утро, мистер Башир! – хором поздоровались мы.

Он повернулся и посмотрел на нас, кивнул и улыбнулся, хотя до глаз его улыбка не добралась и даже, как нам показалось, вспыхнула неожиданной злостью. Я почувствовала, как напряглась Шэрон; меня же одолело любопытство. Он был чем-то разозлен, и мне стало интересно, потому что Потрошитель, как утверждалось, часто злился. Мистер Башир вернулся к своей работе. Я смогла разобрать очертания букв «Н» и «Ч», обведенных красным кругом, – это все, что осталось от надписи на стене, сделанной краской из баллончика. Я часто замечала такие символы на стенах и окнах и всегда думала, что это чьи-то инициалы. Никогда раньше не видела мистера Башира таким серьезным. Я представила реакцию тети Джин, если б такое случилось с нашим домом. «Нынешняя молодежь, – сказала бы она с холодной яростью, – вы живете, ни о чем не думая». Все это было бы произнесено так, будто я каким-то образом ответственна за это только потому, что я отношусь к молодежи.

Я огляделась по сторонам и обратила внимание на то, что соседи из-за штор наблюдают за мистером Баширом. Валери Локвуд – с соседней улицы – о чем-то тихо беседовала с местным старьевщиком Артуром, и они качали головами и кивали в сторону магазина. Я чувствовала, что случилось нечто более серьезное, чем граффити, но не могла понять, что именно.

– Иштиак дома? – чуть нервно спросила я, плохо представляя, какой реакции ждать.

Мистер Башир остановил работу и уже по-обычному оглядел нас, утирая пот со лба платком, который достал из кармана.

– Он в задней части дома, что-то смотрит по телевизору, – ответил он, а потом добавил: – Пока вы здесь, попросите его приготовить для меня чашечку чая. – Черты его лица смягчились, и я кивнула, радуясь, что вернулся тот самый мистер Башир, которого я всегда знала.

– Конечно, мистер Башир, – торжественно произнесла Шэрон, и я покосилась на нее. – Чем еще мы можем помочь?

Он покачал головой, и мы через магазин прошли в заднюю часть дома.

Когда мы открыли дверь в жилую часть, я с удивлением обнаружила, что коридор выглядит точно так же, как во всех других домах на улице. Не знаю, чего я ожидала, но точно не бежевые тисненые обои, как у нас. Единственным отличием был незнакомый, но восхитительный аромат, от которого у меня заурчало в животе.

Иштиак сидел в полутемной гостиной с задвинутыми шторами, его внимание было сосредоточено на телевизоре. Он не повернул головы, когда мы остановились в дверном проеме. Шэрон сильно пихнула меня и, указав на него головой, прошипела:

– Давай сама. Это была твоя идея.

Она толкнула меня вперед, и я влетела в комнату, едва не упав. Вот тут Иштиак обернулся.

– Приветик, Иштиак, – выпалила я.

Он изумленно уставился на нас.

– Привет… – В его голосе прозвучал неудобный вопрос. – Что вам надо?

– Мы… э-э… мы зашли повидаться, – продолжила я. – И… гм… узнать, нет ли у тебя желания прогуляться? – Я волновалась и увидела, как от удивления расширились глаза Шэрон, как будто она не ожидала от меня ничего подобного. Я перевела взгляд на телевизор и с облегчением обнаружила, что он смотрит крикет. Это давало мне шанс. – Ты играешь? – спросила я, указывая на экран.

Иштиак кивнул, не отрывая от меня взгляда, а потом прищурился, словно прикидывая, зачем я спрашиваю об этом.

– Я тоже, – сказала я, распрямляя плечи, как будто хотела продемонстрировать свое мастерство. Выражение лица Иштиака осталось скептическим. – Папа говорит, что я научилась играть, как только научилась ходить, – гордо объявила я. – Он говорит, крикет у меня в крови.

На лице Иштиака наконец-то появилась улыбка. То ли он успокоился, то ли удивился – этого я определить не смогла.

– Ну а почему бы нам не сыграть? – сказал он. – Завтра утром, в парке. Один может подавать, другой – отбивать, третий – ловить.

– Ладно, – ответила я. – Тогда мы зайдем за тобой утром? Когда магазин откроется?

Он кивнул, но все равно смотрел на нас вопросительно, как будто все еще не понимая, зачем весь этот разговор. Мы уже собирались уйти, когда Шэрон обернулась.

– Ой, – сказала она, – твой папа просил, чтобы ты приготовил ему чашку чая. – Ее голос звучал неуверенно, как будто она долго молчала и разучилась им пользоваться. У меня так случалось, когда я долго не пела. Иштиак улыбнулся ей и снова кивнул, а она опустила взгляд на свои ноги.

– Тогда до завтра, – сказала я, озадаченная неожиданной робостью Шэрон.

– Готовься к проигрышу, – услышала я его тихие слова, когда мы уже были на пороге.

– Что это было? – спросила Шэрон, когда мы вышли на улицу.

– Могу спросить тебя о том же, – ответила я, однако мое желание поделиться своим планом возобладало над любопытством. – Теперь, подружившись с Иштиаком, мы можем побольше узнать о мистере Башире, спрашивать у него, куда он пошел и все такое. Еще мы можем выяснить, что случилось с миссис Башир, – произнесла я не без торжества в голосе. – Ты обратила внимание, что мы никогда ее не видели?

– У тебя отлично получилось, – со смешком и даже с некоторым удивлением сказала она.

Всю оставшуюся дорогу до дома я шла с расправленными плечами, гордая похвалой Шэрон.

* * *

На следующее утро по дороге к дому Баширов Шэрон была необычно молчалива. Время было раннее – я всегда старалась выбраться из дома как можно раньше, даже во время каникул, а может, именно во время школьных каникул, – и тишину улиц нарушали лишь наши шаги, пение птиц и тихое урчание молочного фургона, доставлявшего молоко. Молчание Шэрон длилось слишком долго, поэтому я начала подозревать, что она передумала насчет сегодняшнего дня.

– Ты в порядке? Что-то ты тихая…

– Ага, – сказала она и замолчала.

Я ждала, зная, что Шэрон нужно время, чтобы признать, что все не так уж хорошо.

– Папа спросил у меня, чем мы занимались вчера, и я рассказала ему, – продолжила она. – Он не обрадовался тому, что мы собрались поиграть с Иштиаком.

Надобности спрашивать почему у меня не было.

Шазия Мир была первой из смуглокожих, появившихся в нашем классе в младшей школе. Под школьной юбкой она носила брюки и была первым человеком, которого я увидела с кольцом в носу. Тогда мне тоже захотелось такое же. Не помню, когда мальчишки стали зажимать нос, проходя мимо нее, или когда все стали отказываться садиться рядом с ней за обедом. Зато помню, когда появилась песенка:

Фиалки синеют, розы красны, Шазия воняет, как осел на лугу.

Сначала я пела вместе со всеми, хотя чувствовала себя при этом неуютно; просто мне хотелось быть частью чего-то. Так было до того момента, когда появилась песенка, направленная против меня.

Фиалки синеют, розы красны, Мать твоя из дурдома, там будешь и ты.

И я перестала петь со всеми. Хотя кажется, что это было давно, я все равно чувствую себя неуютно, когда вспоминаю о Шазии, как она сидела в одиночестве в уголочке игровой площадки, пока однажды не исчезла. Никто так и не рассказал нам почему. Тетя Джин тогда сказала: «Уверена, это милые, уважаемые люди, – она имела в виду ее семью, – но очень надеюсь, что они будут держаться подальше».

Эти слова выражали мысли большинства местных жителей.

Затем память вернула меня к настоящему, и я задалась вопросом, не может ли быть так, что чувства отца Шэрон проистекают из более давних времен. До того, как мама замолчала, до того, как здесь поселился мистер Башир, до того, как мы с Шэрон подружились, однажды в церкви кое-что произошло.

В те дни мама часто пела во взрослом хоре, и мы с папой сидели и слушали: папа – как завороженный, а я вертелась на жесткой деревянной скамье. Именно в то воскресенье мы оказались на одном ряду с мамой Шэрон, Руби, и ее папой, Малколмом. При встрече они лишь кивнули нам. Викарий заговорил о «радушном приеме в городе людей любого происхождения и вероисповедания», и Малколм тогда произнес: «Как бы не так» настолько громко, что все уставились на него.

– Хочешь сегодня заняться чем-нибудь другим? – спросила я. – Я могу и сама увидеться с Иштиаком, а потом тебе пересказать.

– Нет! – выпалила она, хмурясь. – Но если кто будет спрашивать, давай скажем, что мы просто играем. Мама с папой сильно ругались, и я не хочу, чтобы они поссорились и из-за этого. Папа опять уехал на несколько дней, так что он не узнает. В общем… – Шэрон не закончила свою мысль и отвернулась.

– Ты плачешь? – неуверенно спросила я.

Она медленно покачала головой, все не поворачиваясь ко мне.

Я знала, что никто не будет спрашивать, чем я занималась, но сказала «да» на ее просьбу, испытывая странную неуверенность из-за ссоры родителей Шэрон, как будто пол у меня под ногами закачался или я оступилась. Они всегда казались мне довольными жизнью и как бы служили доказательством того, что счастливые семьи существуют. Они были моей надеждой на то, что однажды у меня будет такая же семья.

Когда мы подошли к магазину, Иштиак был уже на улице; его явно снедало нетерпение. Его волосы были аккуратно причесаны на косой пробор, в джинсах и белой футболке он выглядел необычно привлекательно. В школе Иштиак, будучи смуглым и умным, страдал от двойного социального проклятия; сегодня же я впервые обнаружила, что он довольно красив. Опустив взгляд, я увидела, что у него с собой спортивная сумка с калитками и битами. Я изогнула бровь: он воспринимает все серьезно.

Мы уже собирались уходить, когда в двери магазина появилась голова мистера Башира. Он протягивал Иштиаку пухлый пластиковый пакет.

– Еда, – сказал он, сияя.

– Спасибо, пап, – буркнул тот и, словно засмущавшись, схватил пакет.

По дороге к парку Шэрон и Иштиак шли рядом по тротуару, а я – одной ногой по тротуару, а другой – по проезжей части. Мы с Иштиаком обсуждали наши любимые крикетные команды и гадали, кто следующим выиграет Эшес⁷; Шэрон же хранила молчание, так как совсем не разбиралась в этом виде спорта, однако ее взгляд был прикован к Иштиаку. Потом я вспомнила, ради чего мы всё это затеяли. Я заранее составила список вопросов и записала их в своем блокноте.

– А твой папа всегда в магазине? – спросила я. – Как мы ни придем, он там…

– Ага, – ответил Иштиак, улыбаясь.

Я сделала мысленную пометку.

– А что, если он заболеет или еще что-то? – спросила я, испытывая искреннее любопытство, и, прежде чем он успел ответить, продолжила: – У тебя есть мама?

Шэрон пихнула меня, и я поняла, что зашла слишком далеко. По лицу Иштиака пробежала тень.

– Была, но она умерла, – ровным голосом произнес он.

Я была потрясена и застыла как вкопанная. Такая вероятность мне даже в голову не приходила.

– Ой, прости… – Я знала, что все это надо произнести, хотя и не понимала, за что извиняюсь. Иштиак тоже остановился и прищурился.

– А к чему все эти вопросы? – В нем опять взыграла подозрительность.

– Простое любопытство, – честно ответила я. – Значит, вы живете вдвоем? А папа когда-нибудь оставляет тебя с другими людьми? С няней, с родственниками?

– Нет. Мы больше не общаемся с родственниками, – сказал Иштиак, и я увидела, как он закрывается, будто рольставни ползут вниз на окнах и двери магазина, исчезает внутри себя и опять становится обычным, тихим парнем.

– Ну а теперь у тебя есть мы, – мягко сказала Шэрон, дотрагиваясь до его руки.

Он посмотрел ей в глаза и после паузы заговорил, но так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать его:

– После смерти мамы мы всегда вместе. Мы называем себя Динамичным дуэтом. Ой! А вы же Необыкновенная парочка… – Кажется, это показалось ему забавным, и он рассмеялся так заразительно, что мы с Шэрон присоединились к нему – и тем самым прогнали напряжение.

То, что отец и сын стараются держаться друг друга, стало для меня открытием, однако оно не разочаровало меня. Это означало, что мистер Башир чист. Раз он постоянно в магазине или с сыном, он не может быть Потрошителем, и я очень надеялась, что это так. Мне нравился мистер Башир. Я поймала взгляд Шэрон, и мы улыбнулись друг другу: она думала о том же, что и я.

Я прошла чуть вперед, возглавляя наш путь в парк, и вскоре поняла, что Шэрон и Иштиак заняты разговором. Я попыталась прислушаться, но Шэрон, чей мелодичный голос всегда звучал очень четко, сейчас говорила с той же громкостью, что и бормочущий Иштиак. Кажется, ей не составило труда разговорить его, и их тихие голоса звучали фоном всю дорогу до парка, где мы оборудовали поле для крикета с помощью калиток, принесенных Иштиаком, и наших курток.

На самом деле «парк» был большой лужайкой, которая заслужила свое название благодаря шатким качелям и ржавой карусели, занимавшим небольшой клочок пространства. Границы лужайки были обозначены кучами мусора: пакетами из-под чипсов, банками и бесконечным количеством окурков, однако состояние газона было вполне подходящим для игры. Парк располагался между моим домом и домом Шэрон, поэтому мы часто играли здесь после того, как подружились. Мы до сих пор предпочитали парк магазинам и автобусным остановкам, где любили тусоваться девочки из нашего класса в надежде познакомиться с парнями. Во всяком случае, я думала, что Шэрон чувствует по отношению к парку то же, что и я.

Один матч превратился в серию из трех побед, а потом – из пяти. Я радостно бегала от одного края парка к другому, растеряв всю свою застенчивость в желании победить, и преисполнилась ликования, когда Иштиак сказал: «А ты и в самом деле умеешь играть». В какой-то момент я поняла, что мне весело. Осознание этого подкралось незаметно, словно подошло ко мне сзади и похлопало по плечу, а я обернулась и с удивлением обнаружила его там.

В конечном итоге, набегавшись и устав, мы сели есть на клетчатом пледе, который прихватили с собой. Мистер Башир устроил нам самое настоящее пиршество, которым не побрезговала бы и Знаменитая пятерка: сэндвичи с сыром, банки с разной газировкой и несколько видов чипсов. Иштиак выложил все это из пакета и последним достал фотоаппарат.

– Я люблю фотографировать, – сказал он, хотя в объяснении не было необходимости.

Я взяла фотоаппарат и стала осторожно разглядывать его. Мой опыт обращения с камерами ограничивался папиными «Бокс брауни»⁸ и кинокамерой, которые он брал с собой в отпуск, когда мы еще были нормальной семьей. Мне запрещали прикасаться к ним. Когда мы возвращались домой из Файли или Скарборо, приморских городков на побережье Северного Йоркшира, куда мы обычно ездили, он требовал – хотя мы только что приехали и все отлично помнили, – чтобы мы смотрели немые фильмы о том, как забегаем в воду и выбегаем на пляж.

Фотоаппарат Иштиака представлял собой маленькую прямоугольную черную коробочку с красной кнопкой; по сравнению с ним папины камеры выглядели как из каменного века. Я спросила у Иштиака, можно ли мне сделать снимок, и он, кивнув, показал, как его держать. Я один раз щелкнула Шэрон и Иштиака, поймав их в тот момент, когда они хохотали. Потом через маленькое окошечко посмотрела на две фигуры вдали, двигавшиеся в нашу сторону. Иштиак проследил за тем, куда направлен фотоаппарат, резко выпрямился и напрягся, как животное, почуявшее запах.

Заметив его тревогу, я опустила фотоаппарат.

Две фигуры уже приблизились. Это были Нил и Ричард из нашего класса. Сейчас, вне обычной школьной обстановки, они выглядели по-другому. Более взрослыми. На обоих были зеленые нейлоновые куртки-бомберы, белые футболки, джинсы с отворотами и черные ботинки до щиколотки и на шнуровке. Они были одинаковыми, как солдаты в форме.

Во мне начал подниматься страх, словно в одно мгновение случился выброс прямо в руки и ноги сахара, который только что попал в наш организм вместе с едой.

Иштиак принялся быстро собирать крикетную амуницию; его движения были дергаными, напряженными.

«Но мы же знаем этих ребят, они нас не тронут», – хотелось мне сказать, однако почему-то слова собрались в комок в моем горле, и я не могла его проглотить.

– Куда это вы собираетесь?.. – заговорила Шэрон, но ее перебил Ричард, который был уже достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не повышая голос.

– Башир, что ты там ешь? Карри? Им воняет за милю, – сказал он, ухмыляясь.

– Ничего, – буркнул Иштиак, не поднимая головы, поэтому выражение его лица видно не было. Я поймала себя на том, что спокойно наблюдаю за происходящим, словно меня здесь нет. Неужели и Иштиак чувствует то же самое каждый раз?

Ричард переключил свое внимание на нас с Шэрон и сказал:

– Чего вы обе играете с ним? У вас что, друзей нет?

Шэрон встала.

– Он и есть наш друг, – почти выкрикнула она, подхватывая с травы плед и с каким-то ожесточением принимаясь складывать его.

– Оставь их. Они всего лишь девчонки, – сказал Нил, кладя руку на плечо Ричарда, но тот сбросил ее.

– Вам нельзя играть вместе, – сказал он голосом, в котором слышалась тихая угроза. – Это неподобающе. Вы должны держаться своих. – Он дернул подбородком в сторону Иштиака.

Мне стало интересно, откуда он взял слово «неподобающе»; потом я вспомнила, как мальчик, которого я знала по младшей школе, сидел рядом со мной с книгой. Я пристально посмотрела на Ричарда, пытаясь взглядом воззвать к тому мальчику.

– Кто сказал?

Я вздрогнула от удивления – это заговорил Иштиак. Он уже встал и расправил плечи, словно пытаясь сравняться с мальчишками в росте, но вместо этого подчеркивая свою худобу на фоне их крепких тел.

– Пошли, – сказала Шэрон, глядя на Нила, который кивком дал понять, что нам надо уходить. И мы пошли прочь.

Я оглянулась. Ричард не мигая смотрел на Шэрон, а Нил держал его за руку, причем так крепко, что у него побелели костяшки. Шэрон была красной как рак, но я вдруг сообразила, что это не румянец смущения или робости. Шэрон была в бешенстве. Мы быстро прошли через парк, и она обратилась к Иштиаку:

– И часто такое?

– Постоянно, – ответил он, пожимая плечами.

Чем дальше мы уходили от Нила и Ричарда, тем оживленнее становился наш разговор. Словно решив, что шум поглотит присутствие мальчишек, мы обсуждали, кто лучше играет в крикет и кто взял больше мечей. Я то и дело оборачивалась в надежде не увидеть их позади нас.

В магазине нас ждали банки с холодным вишневым лимонадом. Я опустошила свою так быстро, что начала икать; это настолько рассмешило Шэрон, что лимонад пошел у нее носом. Мистер Башир и Иштиак присоединились к нашему веселью, и мы вчетвером безудержно хохотали, пока у нас не заболело все тело.

* * *

Вечером, когда я пришла домой, в доме стояла тишина, и потертое коричневое кресло, в котором сидела мама, когда спускалась вниз, пустовало, поэтому вмятины, оставшиеся после нее на кожаной обивке, были хорошо видны. Где-то дребезжало окно, и это заострило мое внимание на том факте, что по дому гуляет холодный сквозняк.

Я обнаружила, что задняя дверь открыта. Маму усадили в нашем крохотном садике; она все еще была в ночной рубашке и, ежась от холода, невидяще смотрела вдаль. Я пригляделась к ее осунувшемуся лицу. До того как все случилось, то, что на моем лице кажется прямыми линиями, на мамином описывалось бы в одной из моих книг как «тонкие черты». Я знала, что мама обладала особой, хрупкой красотой; сейчас же она была просто тощей.

Ее загнанный взгляд встретился с моим, и я медленно подошла к ней, как приближаются к раненому животному. Я чувствовала, что снова исчезаю внутри себя, и это чувство напомнило мне то, что я ощутила сегодня в парке. Я как бы находилась в ярмарочной комнате смеха и наблюдала, как одна из версий меня произносит: «Давай» и помогает ей встать, поддерживая руками, но не моими, и говорит это тоном, каким говорила мама, когда я была расстроена. Добрым, но твердым. Эта версия меня умылась и приготовила тосты для нас обеих, и мама откусывала маленькие кусочки и медленно жевала. Я услышала, как говорю: «Хорошая девочка, хорошая девочка!», уговаривая доесть до конца, а потом, до того как папа и тетя Джин вернулись с работы, уложила ее в кровать, будто она была моим ребенком, а не я – ее.

Я не вернулась в себя и позже, когда в дверях моей комнаты появился папа, чтобы пожелать спокойной ночи. Я была готова рассказать ему все – и об инциденте в парке, и о маме, которую я нашла замерзающей в саду, – но потом вгляделась в его лицо и заметила серую усталость в морщинах вокруг его глаз.

– Спокойной ночи, папа, – вместо рассказа сказала я.

– Спокойной ночи.

* * *

На следующий день погода испортилась, и воздух наполнился запахом весеннего дождя. Было слишком мокро, чтобы заходить за Шэрон, поэтому я решила провести утро на диване с книжкой, папа отправился на склад доставки, где он был начальником, а тетя Джин – в Бюро по трудоустройству, где она работала. Я удивилась, увидев маму внизу, такой же, какой она была вчера. Мама молча сидела в своем кресле и смотрела телевизор с выключенным звуком, ее бледное лицо сливалось с бежевой ночнушкой.

Днем я редко бывала дома, поэтому стало интересно, так ли она проводит каждый день и бывает ли ей скучно, хотя «скучно бывает только скучным» – так говорила тетя Джин, когда я жаловалась на скуку. Я уже смутно помнила те времена, когда мама наполняла дом звуками – всегда играло радио, а она ему подпевала, – хотя прошло всего два года. От мысли, как же ей одиноко, у меня защипало глаза, а горло сдавил спазм. Мне захотелось дотронуться до нее, но она словно окружила себя невидимым силовым полем, как в «Докторе Кто». Мне было трудно это вынести. Я ощутила непреодолимое желание убраться подальше от этой печали.

Как только дождь перешел в легкую морось, я, мучимая угрызениями совести, накинула куртку с капюшоном и побежала к Шэрон. Они с мамой ели яблоки с сыром, а вокруг них на столе были разбросаны листы бумаги для рисования с рисунками, сделанными фломастерами. Приглядевшись, я увидела, что на них изображены одежда и украшения одной из женщин, что мы видели на фото на двери в жилую часть в магазине мистера Башира. Чтобы не мешать нам, Руби чмокнула каждую из нас в лоб, собрала тарелки и понесла их на кухню. Я с удовольствием вдохнула ее запах – выпечки и духов.

– А давай зайдем за Иштиаком? – предложила Шэрон.

Это озадачило меня:

– Но мы же вычеркнули мистера Башира из списка, ведь так? Он не Потрошитель. Он всегда в магазине, как говорит Иштиак. Зачем нам идти туда и снова встречаться с ним?

Шэрон вздохнула:

– Я не то имела в виду. Давай зайдем за ним, чтобы просто погулять вместе.

– О, – произнесла я, вникая в такой поворот событий. – А зачем?

Шэрон сдвинула брови, но продолжала улыбаться:

– Затем, что вчера с ним было здорово, мы много смеялись, а ты любишь крикет. И еще он милый. Между прочим, нам никто не запрещает веселиться.

Не впервые я задалась вопросом, не была ли Шэрон посвящена в какой-то жизненный секрет, к которому у меня нет доступа.

– Ладно, – неуверенно сказала я. – А потом мы можем вернуться к списку?

Шэрон кивнула, продолжая улыбаться.

– Даааааа, – сказала она в той манере, когда потакают маленькому ребенку.

Я толкнула ее.

– Ну ты и нахалка, – сказала я, и она толкнула меня в ответ. Мы расхохотались, пихая друг друга. – Пошли за Иштиаком.

* * *

Когда мы подошли к магазину, увидели листок бумаги, скотчем приклеенный к двери. Неровным почерком синей шариковой ручкой было написано: «Закрыто на уборку».

Мы заглянули в окно: мистер Башир на четвереньках драил щеткой пол, его остекленевший взгляд был направлен в никуда. Я осторожно постучала по стеклу.

– Мистер Башир, Иштиак выйдет погулять?

Он медленно поднялся на ноги и открыл дверь под звуки «Рокетмена», доносившиеся из магнитофона. Почему-то песня звучала скорбно и печально, под стать выражению его лица.

– Пройдите между домов и зайдите через заднюю дверь, – сказал мистер Башир и тут же захлопнул дверь.

Мы так и сделали, озадаченные его резкостью. Шэрон постучала в заднюю дверь, и на стук вышел Иштиак.

– Пойдешь гулять? – спросила она.

Он стоял в дверном проеме, и в этот момент солнце, на мгновение выглянувшее из-за туч, высветило дорожки его высохших слез.

– Что происходит, что случилось? – выпалила я, не в силах молчать.

– Кто-то бросил в магазин бутылку с мочой, – проговорил Иштиак, со стыдом опустив глаза. – Она разлилась повсюду.

Сначала я решила, что ослышалась. Но то, как громко охнула Шэрон, дало мне понять, что я все расслышала правильно. Мы обе стояли словно громом пораженные и с ужасом таращились на Иштиака. Мы, как в сказке, как будто обратились в камень.

– А зачем кому-то это делать? – спросила я дрожащим голосом. – Вы вызвали полицию?

Иштиак поднял на меня глаза, его лицо ничего не выражало. Он покачал головой.

– Сегодня я не пойду гулять, – сказал он и попытался закрыть дверь, но Шэрон не позволила, выставив вперед ногу. Иштиак устремил взгляд на ее белую туфельку, потом озадаченно посмотрел на нее.

– У тебя есть какие-нибудь настольные игры? Чтобы можно было поиграть? – спросила она так, будто предыдущей части разговора не было.

– У меня есть «Операция», – еще более озадаченно ответил он.

Мы с Шэрон переглянулись. «Операция» была самой популярной игрой в школе: игровое поле было в форме человека, и нужно было пинцетом вынимать кости; если кости касались краев, то раздавался дребезжащий звук.

– Ну, тогда давай поиграем у тебя, если на улицу ты не идешь, – сказала Шэрон с таким видом, будто это было самым логичным предложением.

Иштиак молчал, и я затаила дыхание, гадая, каким будет его ответ. Тут он пошире открыл дверь и впустил нас внутрь.

Пока Иштиак ходил в свою комнату за игрой, а Шэрон – в туалет, я осматривала убранство гостиной. Она была полна противоречий. Телевизор стоял на деревянных ящиках с названиями фруктов и овощей, отпечатанными на рейках, коричневая обивка на диване была потертой, а швы кое-где расползлись; зато в темном углу была свалена крикетная амуниция Иштиака, а рядом в качающиеся башни были сложены последние игры и книги, своими яркими расцветками резко контрастировавшие с унылыми и грязными стенами и полом. На самом верху лежала моя любимая игра «Керпланк»; я считала ее очень интересной, если учесть, что она была построена на балансе и вся конструкция могла рухнуть, если убрать одну соломинку. Оглядев всю комнату, я поняла, что тетя Джин заявила бы, что «этому дому не хватает женской руки».

Мы сели и начали играть. Я молчала; меня переполнял ужас перед тем, что случилось с Баширами, однако я не находила в себе сил выразить свои чувства, Шэрон же вела беседу, слова мерным потоком лились с ее губ. Наблюдая за тем, как Иштиак медленно выбирается из своей оболочки и включается в игру, я поняла, что необходимости что-либо говорить нет. Возможно, одного нашего присутствия здесь было достаточно. Но я не могла оставить все как есть. Только после второй партии в «Операцию» – первую выиграла я, хотя, подозреваю, Шэрон хотела дать выиграть Иштиаку, – я ляпнула: «Мне так жаль…» Иштиак, в этот момент пытавшийся вытащить часть плечевой кости пациента, подпрыгнул, и игровое поле громко зажужжало.

– Чего тебе жаль? Не ты же это сделала. – Кажется, он рассердился, что я опять подняла эту тему, и я принялась извиняться.

– Она имеет в виду, что ей жаль, что все это случилось, правда, красавица?

Я подняла голову и увидела мистера Башира в дверном проеме; в руке он держал тряпку, его лоб был покрыт испариной. Я кивнула.

– Так, кто хочет «Фонтан с шербетом»⁹? – с наигранным весельем спросил он, доставая из кармана фартука три желтых тубуса с торчащими из них лакричными палочками.

– Я хочу! – крикнули мы хором.

Протягивая тубус, мистер Башир взъерошил мне волосы, и я неожиданно для себя сглотнула комок в горле, подавляя всхлип.

Уже потом, когда мы, попрощавшись с Иштиаком, шли между домами, он вдруг окликнул нас:

– Хотите, завтра опять пойдем гулять? Папа говорит, что можно, если вы согласны.

– Да, – твердо ответила Шэрон настолько быстро, что я не успела даже рта раскрыть.

– Да, – повторила я за ней.

Кажется, мы становились друзьями.

Когда мы опять двинулись в путь, я увидела темный силуэт, который исчез на другом конце переулка, и тишину нарушил громкий топот ботинок. Кажется, кто-то за нами наблюдал…

5
Мив

Номера два и три

После каникул я увиделась с Иштиаком уже в школе. В первый день нового семестра я шла по главному коридору и была погружена в книгу – я недавно начала читать «Джейн Эйр». Мы едва не столкнулись, и оба вздрогнули и уставились друг на друга. Я пропустила момент, когда можно было дать понять, что я узнала его, но вместо этого пошла дальше как ни в чем не бывало. Опустила взгляд в книгу – и тут обнаружила, что у меня дрожат руки. Почему я с ним не поздоровалась? Не признала нашу дружбу?

Я пыталась сосредоточиться на тексте, но не могла разобрать ни слова; в животе у меня заворочалось тошнотворное чувство вины. Я оглянулась, собираясь окликнуть его, но он уже зашел в класс, и тишина коридора уже стала вытесняться шумом, так как ребята возвращались с перемены в классы. Я подумала было побежать за ним, сказать, что я не знаю, почему не поздоровалась с ним. Что я очень сожалею. Но я ничего этого не сделала. Вместо этого повернулась и посмотрела на тех, кто был передо мной.

Три девочки постарше, очень красивые, стояли, почти касаясь головами; на их губах была одинаковая розовая помада, у всех были идентичные прически. Рядом стояла еще одна девочка по имени Дженис, которую я знала плохо; на ней были носки в гармошку и стоптанные туфли. Как и я, она практически не существовала для девочек вроде тех. От нее пахло так, будто она давно не мылась, и все обзывали ее Четырехглазой из-за бледно-голубых очков, купленных на ваучер Минздрава и замотанных пластырем у дужки; зато все экзамены по математике она сдавала на отлично.

Одна из тех девочек подняла голову и увидела, что Дженис наблюдает за ними. Она прищурилась, и я откуда-то поняла, что сейчас случится что-то настолько плохое, что лучше оставаться невидимой. Я жалела, что рядом нет Шэрон. Она умела сглаживать подобные ситуации. Она была достаточно красивой, чтобы привлекать внимание популярных девчонок, и достаточно странненькой, чтобы иметь такую подругу, как я. Не сводя взгляда с Дженис, та девочка пихнула своих подруг, и все три вытянули вперед шеи, как птицы, нацелившиеся на червяка. Они начали перешептываться, обсуждая ее, потом замолчали, но результатом этого стало заплаканное лицо Дженис.

Я все стояла, словно приросла к месту. Тут в коридор влетели четверо школьных хулиганов; они бежали, размахивая своими рюкзаками, а школьные красавицы визжали и прижимались к стене. Один из мальчишек грубо оттолкнул с дороги Дженис, и красавицы захихикали, когда ее юбка задралась, выставив на всеобщее обозрение трусики того самого серого цвета, который когда-то был белым.

И это пробудило одно из моих самых болезненных воспоминаний. Однажды летом – я тогда училась в младшей школе, – еще до того как мы с Шэрон подружились, мы с мамой и папой поехали в отпуск в Файли. Там познакомились с семьей из нашего города; у них была дочь моего возраста, ее звали Джоанна. Я боготворила ее. Она была почти аристократкой, полностью выговаривала все слова и не использовала характерные для Йоркшира словечки типа «дитенок», «деваха» или «любо», как это делали все мы. Она казалась мне принцессой. Весь отпуск мы строили песчаные замки и исследовали пристань Кобл.

Когда мы после отпуска увиделись с ней в школе, я бросилась к ней, горя желанием поделиться новостями. Она посмотрела на меня, кивнула, отвернулась и подошла к своей подружке. С тех пор я перестала для нее существовать. Тогда я впервые осознала, что у меня нет того, что нужно, чтобы влиться в коллектив. Я была тем, с кем нельзя открыто дружить. Мне было ужасно больно, как будто меня оттаскали за волосы или отхлестали по лицу, и я испытала облегчение, когда она перешла в местную гимназию, а не в обычную школу, как я.

Отпрянув, чтобы не оказаться на пути у мальчишек, я задалась вопросом, откуда взялись такие правила. Правила, в которых говорится, что красивые девочки не общаются с бедными или умными. Правила, в которых говорится, что мальчики и девочки не могут быть друзьями и тем более что белые девочки, как мы с Шэрон, не могут дружить со смуглыми мальчиками, как Иштиак. Я не могла понять, как впитала в себя все эти правила и почему продолжаю подчиняться им. Коридор опустел, а я все стояла и прислушивалась к звуку голосов и скрежету стульев по деревянному полу. Наконец я пошла на свой первый урок и села за свою парту, рядом с Шэрон. Тошнотворное чувство вины так и осталось со мной.

* * *

Во всегда холодных классах Бишопфилдской средней школы рядами стояли деревянные парты со сколами и потертостями от многолетнего использования и с именами, выцарапанными циркулем. Для собраний имелся актовый зал с деревянным полом, где пахло антисептиком и по́том, игровая площадка представляла собой неухоженную лужайку. Туалетный блок был снаружи, и наши голоса эхом разносились по нему; каждый раз, когда надо было воспользоваться туалетом, нас охватывала дрожь. Школа очень напоминала мне ту, что описывалась в «Джейн Эйр». Школа была построена в викторианские времена, если верить историческим плакатам, развешанным у входа. Похоже, с тех пор мало что изменилось, но я могла представить, что когда-то здесь учились дети из более обеспеченных семей, чем сейчас.

То был первый день семестра после каникул, и казалось, что все тридцать человек нашего класса нервничают, теребят форменные воротнички и жалеют о том, что нам запрещено снимать джемперы. В тот момент мы проходили историю промышленной революции, рассказывая вымышленные истории от лица заводских рабочих Западного райдинга¹⁰, одной из исторических областей Йоркшира. В этом не было ничего увлекательного, и всем нам хотелось домой. В дальнем конце класса началась тихая потасовка. Все обернулись, желая посмотреть, и я мысленно вздохнула. Подозреваемыми, как всегда, были те же, Нил Каллахан и Ричард Карлтон. Гул голосов резко усилился.

– Итак, – сказал мистер Уэр, в его тоне явственно звучало предупреждение, – всем замолчать. Руки за голову. – Чтобы волна выполнения приказа дошла до конца класса, потребовалось больше времени, чем обычно; в конечном итоге мистер Уэр встал из-за стола и сурово посмотрел на нас сверху вниз, ощетинив усы. – Хватит, – сказал он. Стальные нотки в его голосе вынудили самых заядлых хулиганов класса прекратить свои шалости. – Вы только что заработали себе дополнительное домашнее задание. Я хочу, чтобы вы нашли какую-нибудь историю о местной фабрике. Можете спросить у родителей, можете сходить в библиотеку, но я хочу, чтобы история была написана и сопровождалась иллюстрациями. Сдать задание вы должны к концу следующей недели.

Хотя я и поучаствовала в коллективном стенании, послужившем ответом на это объявление, в глубине души я была довольна. Мне нравилось делать домашние задания. К тому же я знала немало о фабрике, так как женщины нашей семьи там работали. У тети Джин, которая работала в шумных цехах с четырнадцати лет, были проблемы со слухом. Самым употребляемым среди женщин нашей семьи было слово «А?», а тетя Джин разговаривала криком.

– Если я услышу от кого-нибудь из вас еще один стон, я дам вам повод для новых, – сказал мистер Уэр, и на класс опустилась гробовая тишина.

Я попыталась сосредоточиться на работе, но меня отвлекла мысль, осенившая меня, когда я смотрела в сердитое лицо мистера Уэра.

Недавно в одной газете была статья, ее сопровождала подборка фотографий Потрошителя; еще в ней говорилось, что у него усы как у Джейсона Кинга¹¹. Еще там описывались возможные характерные черты человека, которого разыскивает полиция: он может быть «озлоблен» на женщин, сообщалось в газете. Более озлобленного человека с усами, чем мистер Уэр, я в жизни не встречала.

Большинство учителей преподавали в Бишопфилде практически вечно; что до мистера Уэра, то он пришел в школу недавно, года два назад, откуда-то переехав в наш город. Как и с мистером Баширом, этот факт превращал его в подозреваемого: он был «не с нашего района». И не только это, но еще и то, что за такое короткое время он приобрел устрашающую репутацию. Мистер Уэр был ростом шесть футов и два дюйма¹², имея атлетическое телосложение человека, не чуравшегося штанги.

Как только он повернулся к нам спиной и стал писать на доске, я пихнула Шэрон и посмотрела на нее расширившимися глазами. Она ответила мне точно таким же взглядом. У нее явно были те же мысли, что у меня. Когда урок закончился, мы поспешили на игровую площадку и нашли там укромный уголок в тени большого дуба.

– Мистер Уэр! – сказала я. А Шэрон одновременно со мной произнесла: – Фабрика!

Мы обе замерли, уставившись друг на друга.

– Что ты сказала?

– Фабрика, – выпалила она. – Это же идеальное место.

Мы еще раньше решили, что нам нужно искать не только подозрительных людей, но и места, где Потрошитель мог бы прятать тела. Мои ночные изыскания выявили, что одну из жертв Потрошителя – Джейн Макдональд – дети обнаружили рядом с детским игровым городком. Другая жертва – Айвонн Пирсон – была спрятана на пустыре в Брэдфорде; прохожий заметил ее руку, которая торчала из-под скамейки, и подумал, что это манекен. Мы пришли к выводу, что если найдем подобные места, то, возможно, найдем и его. В нашем городе было полно заброшенных фабричных зданий – остатков некогда процветающей отрасли. Шэрон была права: они идеальное место, чтобы спрятать тело.

– Что ты говорила? Насчет мистера Уэра? – спросила она.

Некоторое время назад я вырезала из газеты заметку, в которой Потрошитель описывался как озлобленный на женщин, и засунула ее в блокнот, к нашему списку. Я достала из сумки и то и другое, и из блокнота выпала еще одна статья. В ней было о четырех детях первой жертвы Потрошителя, Вильмы Макканн. Мы читали ее вместе. Молча. Читая, я чувствовала, как у меня сжимается горло, и закашлялась, но кашель перешел в сдавленный всхлип. Когда я посмотрела на Шэрон, у нее по щекам тоже текли слезы.

– Почему ты плачешь? – спросила она с дрожащей улыбкой.

В рассказе о тех, кто остался сиротами, было нечто такое, от чего у меня щемило сердце. Мне хотелось сказать: «По женщинам, которые погибли, и по людям, которые их любили», но слова скрутились в узел, поэтому я просто пожала плечами, и она кивнула в ответ.

Потом я добавила в список «Мистер Уэр» и «Фабрика».

2. Мистер Уэр

У него есть усы.

У него темные волосы.

Он постоянно злится.

Он не из нашего района.

3. Фабрика

Мрачная и жуткая.

Отличное место, чтобы спрятать тело.

Там есть привидения?

6
Мистер Уэр

Майк выпускал свою ярость во время курения сигареты, глубоко затягиваясь и наслаждаясь жжением в легких; он словно загонял злость внутрь и позволял ей курсировать по телу, прежде чем выдохнуть и заразить ею всю комнату. Он, как всегда, расположился в учительской вдали от всех; сидел на стуле, обитом темно-зеленой тканью, специально выбранной для того, чтобы прятать неизбежные никотиновые пятна. Вокруг него коллеги болтали, пили бесконечный чай, но держались от него подальше, потому что его настроение нельзя было не заметить, как и элегантный костюм и галстук, которые он надевал в школу каждый день, хотя необходимости в этом не было.

В это утро ярость шлейфом пара последовала за ним от дома. Он вышел на крыльцо, сильно хлопнув дверью, которая задрожала так, что вибрация передалась на его зубы; за дверью осталась жена, рыдающая на полу в коридоре. Майк не оглянулся, не желая испытывать к ней жалость. Когда он садился в машину, шторы в доме напротив шевельнулись, и он сорвался с места с визгом покрышек. Представил, как соседка, женщина неопределенного возраста с именем, которое он отказывался запомнить, бросилась выяснять, что произошло, как только он скрылся из виду. Он знал, как все это выглядит. Он знал, каким выглядит сам. Подлым и злым, а его жена – прекрасной и беспомощной жертвой. Во всяком случае, все так считали.

Краем глаза Майк увидел, как к нему осторожно приближается слева одна из учительниц, Кэролайн Стейси; вид у нее был встревоженный. Большинство относились к нему именно так. Кэролайн была из «молодых» учителей, наивной и полной энтузиазма. Она верила в каждого ребенка, и они любили ее в ответ.

– Что? – спросил он тоном, сочащимся сарказмом. Она вздрогнула, как будто ее застали за чем-то нехорошим.

– Просто хотела поговорить с вами об одном из ваших учеников, но если сейчас не время…

Судя по виду, Кэролайн была на грани слез, и Майк сдался. Несмотря на наивность, она ему нравилась. Веселая и умная, она, в отличие от других, приняла его со всем радушием, когда он пришел в школу.

– Простите, утро непростое, – сказал он со слабой попыткой улыбнуться. – О ком вы хотели поговорить? – Жестом предложил ей сесть.

– Наверное, вы и сами догадываетесь, – сказала она, отвечая ему полуулыбкой и робко садясь на самый краешек, словно готовая вскочить в любой момент.

Майк закатил глаза:

– О ком из них? О Ричарде или о Ниле?

– Полагаю, об обоих. Они сильно подрывают дисциплину в классе. В том смысле, что больше, чем обычно. – Кэролайн замолчала на секунду, глядя на него. – Хотя из двоих верховодит, кажется, Ричард.

Майк, обдумывая ее слова, снова затянулся, на этот раз без ожесточения. Нил был более искренен в своей злости, более склонный к конфронтации, однако Майк мог справиться с этим, так как признавал то же самое в себе. В Ниле отсутствовало притворство; было абсолютно ясно, с чем имеешь дело. А вот как насчет Ричарда, тихого мальчика, который мог бы получать отличные оценки, если б старался, что он иногда и делает? С ним происходило нечто более тревожное.

Майк вспомнил последний раз, когда он поймал его на курении. Он привык к тому, что под его взглядом трепещут самые упрямые дети; этот же мальчик хладнокровно выдержал зрительный контакт, бросил сигарету на пол и ушел.

Майк отложил собственную сигарету:

– Думаю, вы правы.

– Может, дома что-то происходит, – сказала Кэролайн, с каждым словом ее голос звучал все сильнее.

Майк улыбнулся самому себе. Ну-ну… Однако она, вероятно, права и в этом. Кажется, его отец недавно лишился работы? Ничего нового, в этом городе всегда так. А еще, кажется, до него доходили слухи, что отец Ричарда, Кевин, не из тех, кому можно перечить. Что, если Кевин ведет себя точно так же и с сыном? Это был бы не первый случай, когда отец направляет гнев на своего чувствительного, прилежного ребенка.

– Я вот тут думаю… гм… а не следует ли нам разделить их… ну, в смысле, в классе? – продолжила она, в ее голос вновь вернулась неуверенность.

Это он так действует на коллег? Запугивает их до такой степени, что они боятся высказать свое мнение? Не об этом ли говорила его жена? На мгновение его охватило сочувствие к ней, но оно исчезло так же быстро, как появилось, и оставило после себя тлеющие угли той самой ярости, что он испытывал ранее. Майк знал: если будет и дальше думать о ней, огонь мгновенно разгорится, поэтому снова сосредоточил свое внимание на Кэролайн и медленно кивнул, соглашаясь с ней, к ее очевидному удивлению, о чем свидетельствовали румянец на ее щеках и робкая улыбка.

– Вы правы, – сказал он. – Они вредят друг другу, и, если мы разделим их, у Нила, возможно, появится шанс крепко встать на ноги и выйти из тени Ричарда. А вот насчет Ричарда не знаю. От него одни неприятности… Я поговорю с ними.

Глаза Кэролайн на мгновение расширились. Она явно ожидала, что он не согласится или, возможно, предложит более жесткие карательные меры.

– Спасибо, Майк.

Учителя расходились на уроки, поэтому учительская постепенно пустела.

Идя по коридору, он думал о собственном сыне. Какое счастье, что тот не пошел в школу вроде этой – ветхую, переполненную, где учатся неблагополучные дети из неблагополучных кварталов, – хотя сам он предпочел работать именно здесь, хотел помогать людям, которым повезло меньше, чем ему. Обычно он стыдился того, что живет, как выразились бы его ученики, в «элегантном» районе, однако сейчас испытывал признательность за то, что его семья благодаря его отцу смогла позволить себе дом именно там, и чувствовал облегчение от того, что они с женой смогли отдать Пола в частную школу, где его ребенку не доведется страдать под властью таких мальчишек, как Нил и Ричард. От этой мысли его передернуло. Майк пытался укрепить дух своего сына, но пока это плохо получалось, и из-за этого отношения с Полом стали натянутыми, а с Хейзел начались громкие ссоры по поводу того, что он якобы «издевается» над собственной кровью и плотью. Она не понимала, что он старается подготовить его к жизни в этом мире.

Майк прошел сквозь толпу детей, глядя, как они расступаются, давая ему дорогу, и добрался до двери в класс, где один из учеников скрючившись сидел на полу и собирал рассыпанные учебники в сумку. Он сразу понял кто это.

– Побыстрее, Кроутер. Хватит валять дурака, если не хочешь, чтобы об тебя вытирали ноги. – Его голос эхом разнесся по коридору и слился с хихиканьем учеников, стоявших вокруг.

– Да, сэр. Извините, сэр, – ответил Стивен Кроутер дрожащим голосом, свидетельствовавшим о том, что он вот-вот расплачется.

Стивен поднял голову и посмотрел на него. Его бледная кожа и расширившиеся глаза пробудили в Майке настоятельное желание вытрясти из мальчика слабость и уязвимость. Он переступил через него, сбив при этом стопку книг, что означало, что Стивену придется снова собирать их и укладывать в сумку. Поток детей обогнул его с обеих сторон. Мальчику пора научиться, как не быть жертвой.

7
Мив

В тот вечер я сидела по-турецки на своей кровати поверх разноцветного покрывала, сшитого тетей Джин из вязанных крючком квадратиков. В руке у меня был фонарик; я обложилась газетами и держала на коленях свой блокнот.

Каждый раз, когда читала о способе нападения – Потрошитель бил жертву по затылку молотком, потом наносил несколько ударов отверткой, – я останавливалась и зажмуривалась, как будто всего этого не случилось бы, если б я не видела слова. Однако сохранялись образы, и я часто замечала, как дрожат мои руки, когда я переворачиваю страницы.

Я мысленно вернулась к мистеру Уэру и к вопросу, возможно ли, чтобы он совершал все эти действия. Представить это мне было трудно, но я напоминала себе, что Потрошитель где-то живет своей жизнью и никто не думает, что он на такое способен. Полиция думала то же самое. На каждой странице я читала, что полиция призывает жителей быть бдительными и присматриваться к мужчинам, так как преступник может оказаться там, где мы меньше всего ожидаем. Я решила, что нашим первым шагом в проявлении бдительности по отношению к мистеру Уэру будет перемена места в школьном автобусе.

Я с радостью прервалась, когда папа пришел пожелать спокойной ночи. Он взял один из редких отгулов, чтобы посмотреть игру йоркширской крикетной команды на домашнем поле против ланкаширцев, «наших заклятых врагов со времен Войны роз», как говорила тетя Джин. Ожесточенный поединок продолжался весь вечер, пронизанный пивными ароматами. Лицо папы было розовым, его дыхание – теплым и кисловатым; усталые морщины немного разгладились.

– Хорошо играли, а, пап? – спросила я в надежде ненадолго отвлечься от убийцы. Затем легла на подушку и начала слушать рассказ папы о матче, и постепенно мое сознание стало погружаться в сон под медленный гипнотический ритм его голоса.

* * *

Наши уроки физкультуры проходили в местном развлекательном центре, где есть бассейн и открытая легкоатлетическая площадка, – в нашей части города ничего такого не было, поэтому приходилось ехать туда на автобусе в обществе мистера Уэра и специального сопровождающего. Поднявшись в автобус перед следующим уроком физкультуры, мы с Шэрон сели не на обычные наши места в середине, а впереди, прямо за мистером Уэром и мистером Фрейзером, чтобы можно было их слышать. Иштиак сел за нами.

– Как дела, Иш? – спросила Шэрон. Она говорила так громко, что все повернулись к нам.

– Привет, – сказал он тихим голосом; его взгляд скользнул по мне и остановился на ней.

– Привет, – сказала я, полная решимости искупить свою вину.

Иштиак посмотрел на меня, а потом уткнулся в книгу, что лежала перед ним. Я пала духом, хотя и не могла осуждать его, поэтому, дабы отвлечься от владевшего мною чувства неловкости, сосредоточилась на разговоре впереди. Мне было трудно представить, как учителя существуют за пределами классной комнаты, и я надеялась осторожно заглянуть в личную жизнь мистера Уэра. Но вместо него о своем классе стал рассказывать мистер Фрейзер.

– Дети пели «Поздравляю», ну, ты знаешь, песню Клиффа Ричарда. Это было очень забавно, но и сюрприз получился отличным. Потом все они спросили, можно ли прийти на помолвку. Я сказал, что должен узнать у мисс Стейси, и надеюсь, они уже забыли. – Я четко слышала улыбку в его голосе, но не видела ее.

– И долго у вас будет длиться помолвка? – спросил мистер Уэр; его голос звучал приглушенно, так как он сидел повернувшись к окну и на мистера Фрейзера не смотрел.

– Да, у нас пока нет денег на свадьбу. Мы оба никуда не ездим, чтобы сэкономить.

– Ну что ж, держитесь.

– В каком смысле?

Мистер Уэр всем корпусом повернулся к нему:

– Знаю, что сейчас все замечательно, но вы должны знать, что так будет не вечно, и с твоей стороны было бы правильно лишний раз убедиться, что ты поступаешь верно. Не соверши ту же ошибку, что совершил я, и не спешите с детьми.

Наступила долгая пауза. Хотя мы собирали информацию о мистере Уэре, мы пришли в восторг, когда узнали, что мистер Фрейзер и мисс Стейси обручились. Мы обожали мисс Стейси, и мне хотелось стать такой же, как она. Эта новость затронула в нашей душе романтические струны. Мысль о том, что они целуются и держатся за руки, вызывала у меня желание захихикать.

Мы подались вперед, чтобы лучше слышать.

– Я понимаю, Майк, у тебя сейчас трудное время, – сказал мистер Фрейзер, – но едва ли от тебя убудет, если ты порадуешься за меня.

Майк. Его зовут Майк. Я достала блокнот из сумки и записала имя.

– Прости, старина. С возрастом я становлюсь циничным и озлобленным. Я искренне рад за вас обоих… – Его голос стих, а сам он опять отвернулся к окну.

Пока они сидели в молчании, я сделала запись и показала ее Шэрон.

«Это он о своей жене?»

– Это ничего не значит, – прошептала она, пожимая плечами.

* * *

Во время урока физкультуры мистер Уэр был, кажется, еще злее, чем обычно, и еще более жестоким. День был на редкость холодным, и у меня заледенели ноги. Мы бегали эстафеты, и он издевался надо мной из-за того, что я из-за своей неуклюжести не даю вырваться вперед всей команде. Я была на грани слез, но в таком состоянии была не я одна. Еще он орал на Стивена Кроутера; тощий и невысокий, тот бегал с вывернутыми наружу ступнями и постоянно спотыкался на неровном поле.

– Шевелись, Кроутер, пидор ты этакий!

Стивен добежал до финиша и спрятался за спинами своей команды. Как и у меня, у него в глазах блестели слезы, и он изо всех сил пытался удержать их, чтобы никто не увидел. В этот момент я люто ненавидела мистера Уэра. Стивен часто становился мишенью для издевательств старших мальчишек. Однажды он забыл спортивную форму, и его заставили надеть юбку для игры в нетбол, в результате чего на него посыпались всевозможные оскорбления. Оскорбление Стивена со стороны учителя взбесило и Шэрон.

– А теперь они обзывают его пидором, – сказала она. – А знаешь, ты права, он заслуживает того, чтобы оказаться в нашем списке.

Ее обычно нежное, округлое личико в одно мгновение стало жестким от ярости, голубые глаза заблестели. Гнев придал ей скорости, и я смотрела, как Шэрон бежит с сосредоточенностью и напором, которых я от нее не ожидала, возвращая лидерство нашей команде, и ее «хвост» быстро качается из стороны в сторону. Победой она заслужила скупую похвалу мистера Уэра, но проигнорировала ее. На обратном пути в школу, когда мы сидели в автобусе, Шэрон повернулась ко мне и сказала:

– Он тиран. Надо бы узнать о нем побольше.

Я кивнула; в моей голове уже роились идеи о том, как это сделать. То, что было сказано им о своей жене, навело меня на мысль, что она может стать кладезем информации. Остальную часть дня я провела в тихой сосредоточенности, составляя план.

* * *

На следующее утро, когда мы пришли в школу, наше внимание захватил следующий пункт в списке. Нил и Ричард пробрались в Хили-милл, заколоченное здание на тихой улочке, и мы навострили уши. Западный Йоркшир кишел такими же заброшенными зданиями, вводящими в заблуждение своим внешним величием. Все они служили напоминанием о тех временах, когда в нашем городе бурлила жизнь.

– Да пробраться туда ничего не стоило, а внутри там просто грандиозно, – рассказывал Нил собравшимся вокруг одноклассникам, которые таращились на него огромными глазами.

– Ага, – соглашался Ричард. – А еще там было жутковато, все затянуто паутиной и пауки с ладонь.

Он всегда любил присочинить – вот и сейчас побежал на девчонок, размахивая руками, и те с визгом разбежались. Мы с Шэрон остались на месте.

– Такое впечатление, что там никого не было лет сто, – продолжал Нил. – Пыли столько, что дышать невозможно, а вокруг станки.

Вернувшийся Ричард добавил глухим голосом:

– А потом мы услышали это. Звук шагов. – Чтобы усилить эффект, он понизил голос, и Шэрон закатила глаза, как бы говоря: «Достал». Я проглотила смешок. – Там цокали сабо по деревянному полу, скрипели двери… – Нил сделал глубокий вдох, и его лицо из насмешливого стало серьезным, приняло торжественное выражение. – Когда мы стали подниматься по лестнице, случилось странное, честное слово: мы увидели в тени на стене силуэт маленького мальчика. А потом услышали, как кто-то насвистывает. Печальную такую мелодию…

Голос Нила стих, когда вступил Ричард:

– А потом ворвался старик и заорал: «Сейчас я вам задам, мерзкие мальчишки, вы у меня получите!» – Услышав от него интонации Скуби-Ду, мы застонали и разошлись, а он расхохотался нам вслед. Когда оглянулась, я увидела, что Нил не улыбается.

Мы зашли в класс.

– Ты веришь в привидения? – совершенно серьезно спросила Шэрон.

Я задумалась. Я давно перестала верить в фей, и эльфов, и гоблинов, о которых читала в книгах, но верю ли я в привидения?

– Сомневаюсь, – осторожно сказала я. У меня хватало проблем в реальном мире. – А ты веришь?

– Я тоже сомневаюсь. Но у меня такое чувство, что Нил говорил правду насчет маленького мальчика.

У меня тоже было такое чувство. Естественно, слухи об этом и других привидениях имели цель отбить у нас желание исследовать пустые здания, однако на некоторых детей подобные предостережения оказывали обратный эффект.

* * *

На следующее утро, когда я зашла за Шэрон, она уже ждала меня на углу улицы.

– Я все думала насчет Хили-милл, – сказала она так, будто продолжая начатый разговор. – Вчера вечером я спросила о нем у мамы, и она сказала, что там действительно есть привидение. Маленького мальчика. – Внимательно посмотрев на меня, она добавила: – Я не рассказала ей, что они видели силуэт маленького мальчика. – В ее глазах появился блеск; она сделала паузу, подчеркивая значимость своих слов.

– То есть?

– Именно. Нам надо расследовать это дело.

В ее голосе слышалось торжество, и мне захотелось рассмеяться до головокружения. Я всегда считала, что из нас двоих правильная – Шэрон. Тот факт, что она выразила желание изучить следующий пункт в списке, вызвал у меня ликование. Это сильнее сближало нас.

* * *

В ту ночь в моих снах Потрошитель уступил место силуэту маленького мальчика, прятавшегося за углами и в тенях. Кошмар резко разбудил меня, и я оглядела комнату, проверяя углы и тени в поисках присутствия ребенка-призрака. Но увидела лишь обычные очертания Уомблов¹³. В отличие от обоев Шэрон, мои не соответствовали моему вкусу, и мне совсем не нравился свой же выбор пятилетней давности. Не найдя ничего сверхъестественного, я забралась под одеяло с книжкой и фонариком и собралась читать, чтобы снова заснуть.

Несколько мгновений спустя, услышав медленный скрип, я поняла, что на самом деле меня разбудил тот, кто ходит по дому внизу.

Неожиданно я встрепенулась.

Если учесть, что туалет есть рядом с комнатой мамы и папы, ни один из них не мог спуститься вниз, чтобы воспользоваться туалетом или попить воды. Кроме того, папа говорил мне, что мама принимает особые таблетки, которые помогают ей спать таким глубоким сном, что ее из пушки не разбудишь. Он говорил мне это вскоре после того, как мама изменилась. В тот раз я забежала в их комнату, чтобы, как обычно, поиграть, и не смогла разбудить ее. Я тогда вышла в расстроенных чувствах.

Маловероятно и то, что это тетя Джин. Она спит внизу, в комнате в передней части дома, и я никогда не слышала, чтобы она выходила после того, как ее дверь закрывалась. Я села в кровати и выключила фонарик, передвинув кнопку медленно и осторожно, чтобы она не щелкнула. Замерла, как в игре «Музыкальные статуи»¹⁴, – но слышала лишь пульсацию крови в теле.

Больше никаких звуков не было. Я подумала было, что ослышалась. Шэрон, когда я завтра расскажу ей, наверняка посмеется надо мной и назовет меня трусливой кошкой. Вероятно, история про маленького мальчика-призрака подействовала на меня сильнее, чем я ожидала. И тут, когда я уже собиралась снова свернуться клубочком и заснуть, меня остановили шаги в коридоре. Я опять резко села. Поддавшись импульсу, на цыпочках пробралась на лестничную площадку и затаила дыхание, услышав жужжание телефонного диска при наборе номера, а потом тихий голос папы. Я села на верхнюю ступеньку и напрягла слух. Разобрать мне удалось не все, потом я отчетливо услышала:

– Даже не знаю, что делать…

Я похолодела. Папа всегда знает, что делать. Ведь как все говорят: «Спроси у папы, он знает»… Я стала спускаться по лестнице, замирая на каждой ступеньке, чтобы убедиться, что меня не заметили. Как только слышимость стала хорошей, я села, вцепившись в балясину.

– Дела у нее неважно. Страшно утомляет. – Наступила пауза. – Не знаю, сколько я выдержу. – После еще одной паузы он сказал: – Мне нужно передохнуть.

Папа говорил серьезным тоном взрослого. Мне это не понравилось. У меня сжалось горло, когда я услышала его:

– Мы обсуждали, а вдруг переезд что-нибудь изменит. Уехать из Йоркшира. Но… – Он вздохнул так громко, что я услышала его вздох со своего места. – Это все равно не спасет нас от убийств, о которых талдычат по телику каждые пять минут.

Конечно. Речь шла о переезде. Обо мне. Папа знает о списке? Откуда? Разве он не понимает, что я занимаюсь этим именно для того, чтобы мы не переезжали? Мне показалось, что меня ударили в живот. Однажды в школе меня отругали за какую-то мелочь, и мистер Уэр посмотрел на меня свысока и сказал: «У твоих мамы и папы, барышня, проблем и без тебя хватает».