Kitobni o'qish: «Терапевтические отношения. Перенос, контрперенос и обретение смысла»

Jan Wiener

The Therapeutic Relationship

Transference, Countertransference, and the Making of Meaning

Научные редакторы: В. К. Калиненко, К. Т. Мелик-Ахназарова

© Когито-Центр, 2011

© Винер Джен, 2009

Предисловие автора к русскому изданию

Работая над этой книгой, я задавалась целью вдохновить читателя на самостоятельное исследование его собственных представлений о переносе и контрпереносе как месте терапевтического действия в аналитических отношениях. Существующая литература по данному предмету обширна, – как психоаналитическая, так и юнгианская. Однако смысл, который разные авторы вкладывают в термины перенос и контрперенос, весьма различен, и сегодня наблюдается тенденция использовать эти термины слишком широко.

Эта книга – суть моих многолетних размышлений и практики, квинтэссенция последовательного осознавания того, что перенос – поистине сложнейший феномен, который присутствует во всех без исключения отношениях, однако представляет собой особый и ценный инструмент внутри аналитических отношений, если использовать его бережно и с заботой о наших пациентах. Пока я занималась изысканиями, собирая материал для книги, две вещи стали для меня более ясными. Прежде всего тот факт, что сам Юнг довольно неоднозначно относился к переносу и что его magnum opus¹ «Психология переноса» (Jung, 1946c) посвящен, скорее, эволюции аналитических отношений как целого, нежели переносу в моем понимании. И второе – то, что по причине отсутствия у Юнга подробных клинических исследований переноса юнгианцы из школы развития, зародившейся в Лондоне, за конкретизацией своих идей о клинических и технических аспектах переноса обращались прежде всего к психоаналитикам. Это было в некоторых отношениях весьма полезно, но все же стоит помнить, что понятия Фрейда и Юнга о бессознательном были весьма различны, что делает сомнительными некоторые из ряда подобных обращений.

В своей книге я прослеживаю историю развития идей о переносе и контрпереносе, а затем даю свои собственные определения. Центральным я считаю различие между работой в переносе и работой с переносом. Перенос всегда действует бессознательно внутри аналитических отношений, так что мы всегда находимся в нем, но аналитик каждый раз делает выбор, работать ли с переносом, то есть интерпретировать ли его. Используя клинические примеры, я обращаю внимание на то, что ответ на этот вопрос, скорее всего, зависит от душевного состояния пациента, от паттернов его привязанностей и от специфических для него сопротивлений и защит.

Сегодня взгляды на значение переноса как инструмента понимания и содействия индивидуации в юнгианском сообществе различны. Некоторые верят в то, что работа с переносом в аналитических отношениях – главное, что делает возможными потенциальные изменения пациентов. Другие, более точно придерживающиеся методов работы самого Юнга, больше интересуются развитием символической способности и принижают значение переноса; им интереснее творчество, чем отношения. В своей книге я предлагаю концепцию матрицы переноса, пытаясь показать, что символическая способность может развиться только внутри личностных отношений. Я стараюсь выстроить некое приближение к этой теме внутри юнгианского сообщества. Читателю судить, успешной ли оказалась моя попытка.

Джен Винер,

Лондон, апрель 2011

Предисловие редактора русского издания

Автор книги Джен Винер, одна из самых известных современных английских юнгианских аналитиков, хорошо знакома отечественным специалистам. Она совместно с Кэтрин Краузер организовала один из первых обучающих курсов по аналитической психологии в нашей стране в Санкт-Петербургском Восточноевропейском институте психоанализа, подготовивший первых квалифицированных юнгианских аналитиков, а также принимала активное участие в других программах Международной ассоциации аналитической психологии в России.

Лондонское Общество аналитической психологии (SAP), в котором уже много лет активно работает Джен Винер, – старейшее английское юнгианское профессиональное сообщество, основанное Майклом Фордхэмом. Отличают его стремление к психоаналитической синтетичности, преодолевающей исторический раскол юнгианства и фрейдизма, близость к современному психоанализу, в первую очередь, кляйнианскому, опора на теории развития. Вместе с тем юнгианские аналитики, входящие в это общество, используют все богатство классического юнгианского анализа, реализуя его в простроенном аналитическом пространстве. Включенное внимание к переносу-контрпереносу является одним из основных приоритетов в практике и обучении аналитиков данного направления. Ценность настоящей книги, представляющей современный юнгианский взгляд на проблемы переноса-контрпереноса, в том, что это теория «из первых рук».

Книга родилась из курса лекций, прочитанных Джен Винер в 2006 году в Техасском университете и опубликованных в авторитетной серии монографий под редакцией Дэвида Розена. Одна из книг этой серии уже знакома русскому читателю. Это книга «Трансформация» Мюррея Стайна².

Джен Винер не только дает блестящий и авторитетный обзор современных юнгианских и фрейдистских подходов к работе с переносом и в переносе (ценное различение, введенное автором) и в целом – истории развития данной области психоанализа. В соответствии с последними достижениями в других научных областях знаний, она формирует собственную концепцию матрицы переноса, вводя в это понятие символический аспект терапевтических отношений, отсутствующий в одноименных психоаналитических концепциях матрицы переноса (например, у Роберта и Саймона Маршалл³).

Специфическое отношение Юнга к переносу-контрпереносу: глубокое постижение важности этого аспекта отношений в анализе для нахождения психикой пути индивидуации, но при этом – отсутствие клинического фокуса в работе с переносом-контрпереносом, доходившее до его игнорирования на практике⁴, привело к тому, что в классическом юнгианском анализе эта тематика долгое время не разрабатывалась и до сих пор иногда вызывает «аллергическую реакцию». Автор предлагаемой книги четко показывает истоки этих трудностей и пути их преодоления.

Литература на русском языке небогата книгами о переносе-контрпереносе, как фрейдистскими, так и юнгианскими. В отношении первых вакуум частично заполнила замечательная антология «Эра контрпереноса», выпущенная под редакцией И. Ю. Романова⁵, а что касается юнгианства, то мы имеем, по сути, лишь одну книгу Марио Якоби «Встреча с аналитиком», написанную более 20 лет назад⁶.

Публикуя книгу Джен Винер в «Библиотеке Института практической психологии и психоанализа», мы надеемся, что она будет полезна не только студентам, специализирующимся как в юнгианском, так и в фрейдистском анализе, но и всем практическим психологам. Можно с уверенностью утверждать, что в скором будущем компетентность в области работы с переносом-контрпереносом станет условием профессионализма практического психолога.

Всеволод Калиненко,

Российское общество аналитической психологии

Предисловие редактора английского издания

В общении врача с пациентом действуют неуловимые факторы, вызывающие взаимную трансформацию.

К. Г. Юнг. «Практика психотерапии»

Джен Винер написала книгу, блещущую эрудицией и творческим мастерством, книгу исследований и обобщений, отдающую дань неуловимому, но сосредоточенную на вполне ощутимых и постижимых факторах терапевтических отношений. Она исследует значение переноса и контрпереноса в терапии, внимательно изучает различные аспекты этих психологических феноменов и размышляет о том, каким образом они способствуют обретению смысла в целительных терапевтических и аналитических отношениях. Автор достигает редкой глубины проникновения в тему переноса и контрпереноса (рассматривая архетипические символы сновидений и мифов), а также широты ее охвата (постигая цель и смысл определенных моментов отношений). Будучи членом лондонского Общества аналитической психологии (SAP), Джен Винер компетентно рассматривает вопрос о переносе и контрпереносе в исторической перспективе и с точки зрения теорий развития. Она исследует и те проблемы переноса-контрпереноса, по поводу которых между аналитической психологией и психоанализом достигнуто согласие, и те, относительно которых они расходятся. К счастью, муза влечет ее как к старым, так и к новым рубежам: от алхимических экскурсов Юнга до открытий нейробиологии, благодаря чему книга оказывается полезной для представителей самых разных направлений анализа и психотерапии. Иными словами, в ней найдет много ценного и поучительного и член Общества аналитической психологии, и представитель фрейдистского психоаналитического общества, и участник любой другой психотерапевтической группы.

Джен Винер не только аналитик, но еще и певица, и примеры из ее практики показывают, что она так же умело, как певица, настраиваясь на пение, настраивается на своих пациентов⁷. Она и в анализе держит курс на реальное и ощутимое: сначала изучает ноты и продумывает технику, а лишь затем импровизирует, иногда – весьма смело. Так, Джен Винер выдвигает концепцию «матрицы переноса», которая призвана послужить плодородной почвой для рождения смысла в творческих терапевтических отношениях.

Материал изложен с восхитительной честностью и прямотой, с данью глубокого уважения поэтическому воображению. Спокойствие и выдержка позволяет Джен Винер соблюдать в отношениях с пациентами баланс переноса и контрпереноса, и этот гармоничный танец объективного и субъективного способствует их исцелению как на сознательном, так и на бессознательном уровнях психики. Более того, смысл обретается из неуловимых факторов, которые, в конце концов, суть таинство и приводят к взаимной трансформации. Она даже контрперенос, и в особенности его интерсубъективность, рассматривает на уровне коллективного бессознательного, как форму творческого активного воображения. Перед нами поистине современный труд, в котором данные из смежных областей знаний (естественных наук, философии, искусства) используются для понимания терапевтических отношений, во имя обретения смысла.

Размышляя о переносе, Джен Винер рассказывает, как она работает и «в нем», и «с ним». И последняя глава книги, «Перенос длиною в жизнь: с мыслью о пациенте», отражает ценную для всех участников психотерапии максиму. Я могу только прибавить: анализ – это работа души, и наша ранимость играет решающую роль в том, что мы становимся аналитиками и «раненными целителями». Огромное значение имеют здесь этический аспект – осознание собственных ран – и его проявление в контрпереносе. Будучи раненными исследователями-аналитиками (а в этом, собственно говоря, и кроется суть всякого анализа и всякой терапии), мы помогаем нашим пациентам залечивать их раны путем анализа, в котором принимает участие наша душа⁸.

Дэвид Розен

Благодарности

Содержание книги и форма изложения складываются медленно – во многом это напоминает поиски смысла в анализе. Поэтому прежде всего я хочу поблагодарить Дэвида Розена, который был уверен, что я смогу что-то написать, еще до того, как я выбрала тему. Его мягкой убедительности в спорах невозможно было противостоять, он оставался моим чутким и вдумчивым собеседником на всех этапах создания книги. Я глубоко благодарна также Кэролин Грант Фэй, без чьего интеллекта и щедрости серия лекций Фэй вообще не существовала бы. Эти лекции дают авторам бесценную возможность глубоко изучить материал, который их волнует, и изложить свои суждения в книгах; они позволяют психотерапевтам, студентам и всем, интересующимся наследием Юнга, лучше понять его идеи и их проявление в самых разных контекстах современной культуры.

Я безмерно обязана тем многим друзьям и коллегам, которые поддерживали и поощряли меня в трудные моменты, усердно изучали черновые варианты глав этой книги и давали своевременные и конструктивные советы. В первую очередь я должна поблагодарить Ричарда Карвальо, Уоррена Коулмена, Кэтрин Краузер, Ричарда Майзена и Кристофера Перри. Прамила Беннет, исполнительный редактор «Журнала аналитической психологии», предоставила в мое распоряжение свои навыки редактирования и просветила относительно таинств компьютерной технологии, так что благодаря ей все точки и запятые в тексте оказались на своих местах. Наконец, хочу сказать спасибо моим пациентам, которые разрешили мне описать некоторые детали их анализа.

Введение

Когда в апреле 2006 года ко мне обратились с предложением прочитать курс Фей-лекций⁹, в первый момент я ощутила возбуждение и беспокойство. Затем почувствовала такой эмоциональный подъем, что перо потянулось к бумаге, но тут начались сомнения по поводу выбора темы. Спустя некоторое время тревога улеглась, и яснее выявился замысел. Мне захотелось подробно рассмотреть явление, которое снова и снова то вдохновляет, то озадачивает меня в повседневной работе с пациентами: это явление переноса в аналитических отношениях, – его смысл как аналитического понятия, его ценность и значимость для современных юнгианских аналитиков, а также верное и неверное использование переноса в работе с пациентами. Разумеется, весьма актуальным остается также вопрос о том, в какой степени работа внутри переноса действительно помогает нашим пациентам справляться с болезненными переживаниями, учиться лучше понимать себя и, в конечном счете, творчески продвигаться по пути индивидуации.

Для начала вспомним короткую басню Эзопа (McNamee, 2004). Каждый из нас тащит два мешка – один на груди, другой на спине. Тот, что спереди, наполнен грехами других людей, а тот, что сзади – нашими собственными. Из-за того, что нам не видны собственные недостатки, мы воображаем себя совершенными – однако немедленно замечаем изъяны в других людях.

Я думаю, что это удивительно точный и выразительный образ переноса. Мы проецируем то, что не любим в самих себе, то есть возлагаем свой заплечный мешок на плечи других, чтобы они тащили нечто, принадлежащее нам, пока мы не будем готовы взять свою ношу на себя.

Выбрав тему переноса и контрпереноса, я понимала, как опасно наливать новое вино в старые мехи: ведь по этому поводу, вероятно, уже сказано – притом с самых разнообразных позиций – больше, чем по любому другому в области глубинной психологии. Как ни странно, сегодня эта тема вызывает столь же горячие споры, как почти столетие назад, во времена дебатов Фрейда и Юнга. Силы, толкающие нас на то, чтобы навсегда остаться солдатами в битвах родителей, весьма мощны (Wiener, 2004, c. 149).

Своей книгой я хотела бы пробудить у читателя интерес к сложным понятиям переноса и контрпереноса и к тому, как эти процессы проявляются в практике. Нередко ссылаются на то, что Юнг не интересовался переносом. Действительно, в отличие от Фрейда, он оставил нам не так уж много подробных описаний своей работы с материалом переноса. Тем не менее, в его статьях и клинических зарисовках ясно просматривается глубокий интеллектуальный и эмоциональный интерес к данному феномену, выражен взгляд на него как с личной, так и с архетипической точек зрения. Интерес Юнга к переносу имеет истоки в его собственной практике, и зачастую этот опыт давался дорогой ценой.

Юнг интересовался темой переноса и как человек, и как ученый – создатель теории архетипов, осознающий ее перспективы и практические возможности.

Я, в свою очередь, надеюсь предложить читателю более современный юнгианский подход к работе с переносом и контрпереносом, который принимает во внимание взгляды Юнга, не отрицая при этом, что его представления в данной области имеют серьезные погрешности. Вероятно, Юнг был непоследователен в своих взглядах на перенос из-за собственной подверженности переносным проекциям от пациентов, – в частности, склонности к эротическому переносу. Тот факт, что именно Юнгу принадлежит открытие о главенстве роли аналитика и о важности контрпереноса в аналитических отношениях, свидетельствует о его блестящей интуиции и мышлении первопроходца, однако ему недоставало последовательного метода и клинических техник для работы с переносом. Более того, амбивалентное отношение Юнга и его недостаточное внимание к вопросам методики оставляют тех, кто стремится совершенствовать свое искусство в этой области, в состоянии замешательства и неуверенности.

Безусловно, моя собственная биография играет значительную роль в формировании моего подхода к переносу и контрпереносу. Я училась в Обществе аналитической психологии (SAP), основанном в 1946 году Майклом Фордхэмом. Наряду с Институтом Юнга в Сан-Франциско, SAP был первой (если не считать клубов аналитической психологии) профессиональной организацией, созданной специально для подготовки аналитических психологов. Тесно сотрудничая с лондонскими психоаналитиками, Фордхэм стремился интегрировать наиболее ценные идеи психоанализа, в том числе касающиеся переносных процессов, в юнгианскую психологию. Так что культурный климат среды, в которой я училась, естественным образом склонил меня к мнению об определяющей роли переноса в клинической практике. На страницах этой книги читатель обнаружит ссылки на замечательные работы, созданные как психоаналитиками, так и аналитическими психологами. Однако стремление объединить психоанализ с идеями Юнга может таить в себе и некоторую опасность, поскольку у Юнга и Фрейда были принципиально разные взгляды на природу бессознательного, – подробнее остановимся на этом в первой главе.

Безусловно, в моих рассуждениях могут проявиться и личные склонности и пристрастия. Не случайно в ходе работы над этой книгой мне вспомнилось высказывание Юнга о его собственных трудах: «Не все, что мною сказано, идет из головы, но кое-что идет и от сердца, и я надеюсь, что благосклонный читатель не упустит этого из виду, если, следуя за интеллектуальной линией рассудка, отметит некоторые лакуны, порой недостаточно заполненные» (Jung, 1917, c. 200).

Определения переноса и контрпереноса и сам предмет рассмотрения меняются с течением времени. Сегодня у нас уже имеется богатый запас теорий и знаний, касающихся развития человека от младенчества и далее, а также богатый клинический опыт и сведения, почерпнутые из других областей, – например, из нейронаук или теории привязанности. Поэтому было бы резонно предположить, что влияние переносных проекций пациента на аналитика и методы работы с этими процессами к сегодняшнему дню уже хорошо известны и понятны всем. Возможно, тенденция рассматривать какое-либо явление как нормальную составляющую любого осознаваемого и неосознаваемого взаимодействия, а не как патологический процесс, препятствующий анализу, нигде не проявляется с большей очевидностью, чем в дискуссиях о переносе и контрпереносе. Насколько я понимаю, сегодня в мире вряд ли найдется такой юнгианский аналитик, который подвергал бы сомнению неизбежность появления переносных проекций в аналитических отношениях, а также их важную роль на пути индивидуации. Тем не менее, когда сегодняшние авторы начинают писать об этих сложных понятиях, возникает принципиально важный вопрос: действительно ли мы думаем, говорим и пишем об одном и том же?

Чтобы плодотворно исследовать наши взгляды и разногласия по этому вопросу, необходимо четко договориться о том, чту именно мы подразумеваем под переносом-контрпереносом. Кроме того, иногда мы с легкостью оперируем теоретическими понятиями, но испытываем трудности при описании того, что делаем в своем кабинете, в собственной практике. Трудности в определениях, а также различия в расстановке акцентов, особенности контекста и культуры воздействуют на развитие интереса к этой теме и, стало быть, на аналитический дискурс, приводя (порой довольно неудачно) к смешению языков вместо создания открытого пространства, где можно было бы честно признать различия и обсудить их.

Представления о переносе и контрпереносе обусловлены нашими взглядами на природу психики и развитие ее функций столь же, сколь и нашим определением роли аналитических отношений и задач анализа в целом. В связи с этим возникает вопрос об относительном значении процессов переноса в хитросплетении концепций, влияющих на практику аналитика; впрочем, следует отдавать себе отчет в том, что процессы эти не всегда осознаются и, вероятно, потому их достаточно трудно выразить словами.

У меня сложилось впечатление, что аналитики расходятся во взглядах на свои цели и на то, что именно следует считать терапевтическим воздействием. С одной стороны, это может быть связано с их приверженностью к определенным аналитическим школам и ключевым авторитетам в них, с другой – с влиянием социальных факторов, их клинического опыта и их личных особенностей.

Нас как аналитических психологов объединяют две основополагающие идеи: одна – о силе бессознательного как чего-то, превышающего способность Эго постичь и осмыслить его; другая – о Самости как организующем и объединяющем центре психики, архетипическом импульсе, способном уравновешивать противоположности, сглаживать существующее между ними напряжение. Анализ стремится найти доступ к бессознательному и к Самости во всех ее проявлениях. Однако, по всей видимости, разные аналитики считают предпочтительными разные «участки терапевтического воздействия» (Colman, 2003, c. 149), что и приводит к возникновению различных способов порождения смысла во взаимодействии аналитика с пациентом.

Некоторые аналитические психологи утверждают, что работа в переносе, этот особый способ быть с человеком и понимать его, обеспечивает наилучший доступ к неизвестным составляющим Самости и таким образом ведет к развитию идентичности. Эти аналитики отдают пальму первенства процессу аналитических отношений (а не его содержанию) и для облегчения этого процесса предпочитают использовать кушетку. Сэмюэлс называет данный метод «диалектическим взаимодействием» (Samuels, 1985, c. 194). При этом в анализе отдается предпочтение скорее «отношению», чем «созиданию», хотя и то и другое – неотъемлемые свойства психики.

Другие юнгианцы предпочитают «объективную психику», и для того чтобы обнаружить бессознательные содержания, более широко опираются на активное воображение, сновидения, ассоциации, амплификацию. Поступая таким образом, они сотрудничают с пациентом на более сознательном уровне, давая возможность различным аспектам психики вступать в более гармоничное взаимодействие. Сэмюэлс называет такой метод классически-символически-синтетическим. При этом содержание и творческий потенциал психики по мере своего проявления в аналитических отношениях начинают преобладать над процессом. Перенос и контрперенос здесь менее значимы.

Эти различия высвечивают то, что можно назвать проблематичным во взглядах Юнга на перенос и контрперенос и их пользу в клинической практике.

Распространяясь за пределы лечебного кабинета, наши убеждения влияют на то, как мы мыслим, пишем и обучаем. В учебных заведениях этим определяются задачи каждого учебного плана, содержание программ для учащихся и то, будет ли курс, скорее, академическим или же акцент будет сделан на практической составляющей (Wiener, Perry, 2006, c. 235). Юнг заявлял, что не хочет иметь никаких учеников, однако появление различных группировок вокруг мнений, привязанных к ключевым фигурам, продолжает создавать напряжение между различными профессиональными сообществами – то, что описано Эйсолдом как «континуум от ортодоксального юнгианства до сотрудничества юнгианцев с психоаналитиками» (Eisold, 2001, c. 343).

В первой главе своей книги я даю обзор развития представлений о переносе в аналитической психологии с теоретических и клинических позиций, от Юнга до наших дней. Этот обзор позволяет проследить, каким образом сложные отношения Юнга и Фрейда, завершившиеся, в конце концов, разрывом, привели Юнга к весьма противоречивым взглядам на значимость переноса как «участка терапевтического воздействия». В качестве клинических примеров будут приведены выдержки из изумительной переписки Фрейда и Юнга. Эта противоречивость взглядов Юнга сильно заметна в юнгианских кругах и по сей день, что, на мой взгляд, ставит практикующих аналитиков перед подлинными дилеммами в ходе решения вопросов о понимании переноса и работе с ним.

Во второй главе я исследую основные клинические разногласия, касающиеся переноса, и прослеживаю, каким образом они привели к появлению различных взглядов на методы работы с пациентами. На примерах конкретных клинических случаев я, в частности, покажу важную роль личности аналитика, о которой говорил Юнг, и продемонстрирую, как это выглядит в практике. Я также проведу разграничение между тем, что называю работой «в» переносе и «с» переносом.

В третьей главе «Контрперенос и воображение» будет прослежена связь между процессом воображения и используемыми в анализе контрпереносными чувствами терапевта, возникающими в присутствии пациента. Я выскажу предположение, что контрперенос является особой формой активного воображения.

Метафора, с помощью которой Юнг описывал возникновение переноса, Rosarium Philosophorum (Розарий философов), появилась благодаря его глубокому интересу к алхимии. «Розарий философов» – это изданный в 1550 году трактат, иллюстрированный гравюрами. В четвертой главе раскрывается эта мощная метафора и обсуждается ценность Розария для сегодняшних клинических аналитиков. Я выдвигаю и собственную концепцию матрицы переноса как современную модель, которая опирается на представления Юнга о важности символообразующей способности психики, но также уделяет должное внимание и последним открытиям в области раннего развития, нейронаук, а также теории явления¹⁰.

Последняя глава моей книги носит провокационное название «Перенос длиною в жизнь: с мыслью о пациенте». Работа с переносом бывает очень плодотворной для некоторых наших пациентов, но при слишком догматичном или механистическом подходе она может растянуться и уподобиться пожизненному приговору. Естественно, желателен первый вариант, и, по моему опыту, для этого пациенту необходим такой аналитик, который обладает достаточной гибкостью, особенно в работе с переносом (конечно, если он действительно хочет, чтобы такая работа повысила качество жизни пациента). Как я уже говорила, методы работы Юнга с переносным материалом оставляли желать лучшего. Поэтому в заключительной главе я свожу воедино основные темы, рассмотренные в книге, чтобы выработать то, что, надеюсь, станет для читателя осмысленным методом, сочетающим в себе ценные идеи Юнга и современные практические модели.

Ограниченный объем книги неизбежно приводит к некоторым потерям. Эротический, психотический и негативный перенос заслуживают отдельных глав, но специальное рассмотрение этих явлений не входит в задачи данной работы.

Поэты обращаются с чувствами куда более изящно, чем аналитики. Поэтому, заканчивая свое вступление, я приглашаю читателя погрузиться в воспоминания и бессознательные аспекты, отраженные в этих двух стихотворениях. Первое, принадлежащее перу Эмили Дикинсон, прекрасно и ярко иллюстрирует то, что можно рассматривать как гармоничные аналитические отношения (Dickinson, 1961, c. 234). Второе, раннее стихотворение Роберта Грейвза (Graves, 1986, c. 89), демонстрирует, как проблемы в общении могут легко привести к непониманию и путанице.

* * *

 
Я слышала, как будто слух был не моим,
Но вот Живое Слово
Пробилось, наконец, ко мне из Жизни —
И лишь тогда узнала я, что слышу.
Я видела, как если бы глаза принадлежали
Кому-то, а не мне, покуда нечто,
Теперь я знаю: то бы Свет, поскольку
Глазам он близок стал – в них он проник.
Жила я, словно в доме не было меня, —
Я пребывала всюду, кроме тела,
Пока Могучей Силой не был помещен
На место стержень: сердцевина, сердце.
И Дух всевластный обратился к праху:
«Мой друг, Меня теперь ты знаешь».
И час настал, чтоб эту весть провозгласить
И влиться в Вечность.
 

В осколках отражений

 
Он стремительно мыслит, строя свои ясные схемы;
Я же медлю, в осколки разбитого зеркала глядя.
 
 
Он доверяет бездумно своим ярким зеркальным картинкам;
Я все пристальней вглядываюсь, осколкам изображений не веря.
 
 
Доверяясь картинкам своим, он отражения их принимает на веру;
Сомневаясь в своих отражениях, я не перестаю вопрошать их.
 
 
Отражения принимая за факты, он принимает и факты;
Подвергая сомнению отражения, я сомневаюсь и в фактах.
 
 
Когда факты подводят – он сомневается в собственных чувствах;
Обманутый фактами, я убеждаюсь в правоте своих чувств.
 
 
Он остается, упрямый, поспешный, при своих ясных картинках;
Я же в который раз взглядом впиваюсь в осколки.
 
 
И опять он запутался и смешался, в своем понимании прежнем;
И опять прояснилось в моей голове, ушли мешанина и муть.
 

Глава 1
Противоречивое отношение Юнга к переносу: наследие аналитических психологов

Чем пронзительнее переживание, тем менее ясно его выражают.

Гарольд Пинтер

В этой главе я исследую эволюцию концепции переноса в аналитической психологии от Юнга до наших дней. Я постараюсь показать, как сложные взаимоотношения Юнга с Фрейдом в конце концов привели их к разрыву, и в результате у Юнга сложилось весьма противоречивое мнение о значении переноса как поля терапевтического воздействия. Эта амбивалентность все еще глубоко ощутима в юнгианском сообществе сегодня, и мы, аналитики-практики, постоянно сталкиваемся с вопросом: как работать с переносом в аналитических взаимоотношениях и как его понимать?

Меня поражает отсутствие ясности в понимании переноса у многих авторов. Некоторые выражают свое отношение к переносу до такой степени нечетко, что трудно бывает понять, имеют ли все они в виду одно и то же явление. Пытаясь в этом разобраться, Виктория Гамильтон, используя термин Фрейда «предсознание аналитика», исследовала варианты предсознательных представлений и работы психоаналитиков. Она пришла к заключению, что «именно в пространстве между общепризнанной теоретической ориентацией «Я – фрейдист», «Я – юнгианец», с одной стороны, и терапевтическими действиями аналитика в клинической ситуации «здесь и сейчас» – с другой, – именно в этой области выявляется, насколько переплетены, запутанны представления, насколько дискомфортно их сосуществование» (Hamilton, 1996, c. 2–3).

Акцентированное внимание Гамильтон к внутренней умственной работе аналитика выдвигает на первый план необходимость исследовать и прояснять организующие принципы различных ветвей глубинной психологии. Это важно для лучшего понимания того значения, которое разные аналитики вкладывают в понятия (в данном случае, перенос и контрперенос), и того, как эти принципы проявляются в клинической практике. Моя книга является попыткой разрешить эту проблему.

Теория, плюрализм мнений и перенос

Анализу развития любой теории и ее влияния на современную практику должны предшествовать размышления о ее специфичности в рамках аналитической психологии и, в частности, касательно вопросов переноса и контрпереноса. В теории воплощена мудрость, накопленная нашей профессией. Поскольку аналитическая психология принимает в расчет и наблюдателя, и наблюдаемого, ее первоначальное отнесение к «чисто» естественным наукам, вероятно, устарело, и она уже перешла в область социальных наук, для которых такой подход более привычен (Wiener, 2004, c. 151).

Стивен Фрош подчеркивает, что, поскольку аналитическая психология и психоанализ интересуются главным образом бессознательным, то, стало быть, теория здесь не может быть полностью объективной. «Если бессознательная активность присутствует всегда, значит, никогда нельзя выйти из системы, чтобы понаблюдать, как она действует, сохраняя абсолютную объективность» (Frosh, 1997, c. 233). По мнению Джона Форрестера, мы должны не обсуждать, является ли анализ наукой, а задаться вопросом, что это за дисциплина. Он считает, что это стабильная дисциплина, приносящая знания, это «наука о людях, справляющаяся со сложностями и разнообразием жизни на основании наблюдений натуралиста» (Forrester, c. 235–236). Психоаналитик Майкл Парсонс также подчеркивает субъективный характер нашей теории: «Уникальность психоанализа в том, что он объединяет в себе научное и личное <…> Его научность коренится в его личностной природе. Он научен лишь постольку, поскольку он также и личностен» (Parsons, 2000, c. 67).

Создание теории – это естественная деятельность, которая может способствовать прогрессу знаний в нашей профессии. В противовес одностороннему взгляду на мир, плюрализм равно ценит различные мнения, охватывая и конфликт, и компромисс. Он по самой своей природе признает важную роль субъективности. Но вместе с тем плюрализм – и нечто сложное, комплексное. Сэмюэлс определяет его как «отношение к конфликту, которое пытается примирить противоречия, не навязывая им ложного разрешения и не упуская из виду уникальную ценность каждой позиции» (Samuels, 1989, c. 1).

Это официальное лицо теории. Однако наш «перенос на концепцию переноса» обнаруживает под ним и более темную личину, которая легко становится поводом для ожесточенной критики и эмоциональных конфликтов в среде наших коллег. Например, те, кто много работает в переносе, по мнению некоторых аналитиков, утратили суть своей юнгианской идентичности, сблизившись с психоаналитиками. С другой стороны, тех аналитиков, которые недооценивают перенос, рассматривают его как искажение анализа, часто упрекают в том, что они слепо цепляются за идеи Юнга об архетипах, невзирая на новые научные данные, или не замечают каких-то требующих пристального внимания важных аспектов переноса.

Поэтому плюралистический идеал может быть очень хорош в теории, но ему гораздо труднее следовать на практике. Ведь, создавая какую-то теорию, мы всегда вкладываем в нее так много чувств! Более того, часто бывает трудно отделить наше доверие к той или иной теории от нашей приверженности тем, кто ее породил, будь то фигуры внешние или внутренние, уважаемые нами или те, к кому мы относимся пренебрежительно.

Некоторые авторы видят в плюрализме реальную опасность. Джин Нокс полагает, что, «если полностью отвергнуть научную парадигму, плюрализм может легко соскользнуть во множественность постмодернистского теоретического нарративизма, тексты которого никак не увязываются с растущим объемом полученных другими дисциплинами эмпирических данных о том, каким образом ум получает и организует информацию» (Knox, 2003, c. 202–203). Она убеждена, что мы должны опираться при создании теории на достижения других областей знаний, – в частности, на эмпирически подтвержденные данные о способности к познанию и развитию.

В то же время Джордж Хогенсон, цитируя Патрицию Китчер (Kitcher, 1995), предупреждает об опасности обращения ученого-аналитика к материалу других наук. «Как только творческий исследователь из одной области знаний обретает зависимость от открытий, совершаемых в другой, он (или она) становится уязвимым для всех превратностей этой науки и происходящих в ней изменений» (Hogenson, 2004, c. 33).

Энтони Стивенс, как и Нокс, довольно скептически относится к плюрализму: «Моя позиция такова: и плюрализм, и контекстуализация имеют право на существование, но юнгианская психология разрушит себя, если не признает определенные базовые принципы, которые являются не „верованиями“ или „измышлениями“, а гипотезами, прошедшими определенную эмпирическую проверку» (Stevens, 2002, c. 349). Гамильтон, более того, полагает, что плюрализм – это идеал, и мы редко следуем ему в жизни: «Психоанализ развился в конгломерат монистических систем, которые конкурируют друг с другом, претендуя на исчерпывающее объяснение человеческой патологии и развития» (Hamilton, 1996, c. 24). Людей, по-видимому, привлекает плюрализм, но он выглядит серым по сравнению с однозначными черно-белыми теориями. Мнение Гамильтон перекликается не только с некоторыми дебатами, ведущимися сегодня в среде юнгианских аналитиков, но также и с дискуссиями между британскими психоаналитиками – фрейдистами и кляйнианцами.

Определения переноса

Различные авторы дают как будто бы сходные, но на самом деле слегка отличающиеся друг от друга определения переноса. Все они, кажется, согласны, что перенос – бессознательная форма проекции пациента на аналитика и что это универсальный феномен. В «Тэвистокских лекциях» Юнг писал о переносе следующее: «Термин „перенос“ – перевод немецкого слова Übertragung. Буквально Übertragung означает „перетащить что-либо с места на место“ <…> Психологический процесс переноса – это частная форма более общего процесса проецирования <…> который переносит субъективные содержания любого характера на объект» (Jung, 1935, § 311–312; курсив мой. – Д. В.). Юнг здесь делает акцент на «субъективных содержаниях любого характера», имея в виду как личностный, так и архетипический аспекты.

Фрейд сперва считал, что перенос блокирует динамику процесса анализа, что это вид сопротивления пациента: «Перенос в аналитическом лечении вначале всегда предстает перед нами как сильнейшее оружие сопротивления, и мы вправе сделать вывод, что интенсивность и стойкость переноса представляют собой воздействие и выражение сопротивления» (Freud, 1912, c. 104). Он ввел понятие «невроза переноса», имея в виду навязчивое желание пациентов воспроизводить в настоящем вытесненный материал из прошлого вместо того, чтобы просто вспоминать его (Freud, 1914). Позиция Фрейда подразумевает, что проекции переноса будут неизбежно ощущаться в аналитических взаимоотношениях между пациентом и аналитиком: «Решающая часть работы заключается в том, что в отношении пациента к доктору – в „переносе“ – „переиздаются“ старые конфликты, в которых пациент хотел бы вести себя так же, как в прошлом, в то время как мы, призывая на помощь все имеющиеся в распоряжении пациента психические возможности, побуждаем его прийти к новому решению. Таким образом, перенос становится полем битвы, где сталкиваются все эти противостоящие друг другу силы» (Freud, 1916, c. 454).

Гарольд Блум, современный психоаналитик-фрейдист, утверждает, что перенос – это фактически «возвращение вытесненного», такое возвращение, при котором воспоминания, вытесненные в скопление бессознательных фантазий, проникают в аналитическое настоящее (Blum and Fonagy, 2003, c. 497–499). Блум указывает, что перенос не есть буквальное повторное проигрывание прошлых объектных отношений пациента. Скорее это компромиссное образование, бессознательная фантазия, которая объединяет различные компоненты: реальный опыт, представления о себе и объекте, защиты и факторы Супер-Эго. Отсюда мы можем заключить, что именно представления и фантазии о внутренних объектах имеют тенденцию проецироваться на аналитика, и они-то и подвергаются анализу. Акцент, который Блум вслед за Фрейдом делает на вытесненном бессознательном, можно противопоставить большему интересу Юнга к проецируемому содержимому невытесненного бессознательного – тому, которое он называл «коллективным бессознательным». Я вернусь к этому ниже, в этой же главе.

Определение переноса, данное Фордхэмом, более специфично: это «неопределенное количество (бессознательных) восприятий аналитика пациентом, вызванных проекцией отщепленных или не-интегрированных частей психики пациента на или в аналитика» (Fordham, 1996, c. 7; курсив мой. – Д. В.). Фордхэм использует два предлога: «на» и «в», и хотя он не объясняет различие в их употреблении, но, похоже, подразумевает, что различны природа и сила проективных процессов. Предлог «на» указывает на нечто менее интенсивно проецируемое и в меньшей степени воспринимаемое аналитиком, который соблюдает традиционный нейтралитет и поэтому способен заниматься проекциями пациента. Предлог «в» предполагает более мощную проективную идентификацию, которая вторгается в аналитика и воздействует на него, нравится ему это или нет.

Фордхэм пишет также об «отщепленных или неинтегрированных» частях психики пациента, демонстрируя, что при разработке своей новаторской теории Самости и ее развития в младенчестве и детстве он пытается связать юнгианские и кляйнианские идеи. Эти два термина («отщепленный» и «неинтегрированный») довольно сильно различаются (Astor, 1995, c. 63; Mizen, 2003, c. 292). Термин «расщепление» был впервые использован Мелани Кляйн и ее последователями для описания механизма примитивной защиты, к которому люди прибегают, стремясь сохранить позитивные переживания и избавиться от негативных, невыносимых, чтобы они не контаминировали друг друга. Это – самый ранний процесс формирования внутренних объектов. Кляйн критиковали за то, что она создавала модель «нормального» функционирования на основе клинических данных – данных анализа больных и травмированных детей. Фордхэм, напротив, приберегает термин «расщепление» для обозначения дезинтегрированного патологического переживания, которое угрожает захватить ребенка или взрослого. При описании же динамического процесса, посредством которого первичная Самость тянется к объекту и интернализирует переживание (Fordham, 1985, c. 31–32), Фордхэм предпочитает опираться на идею де- или реинтеграции. Он не случайно употребляет выражение «неинтегрированные части психики пациента», этим подчеркивая, что говорит скорее о каком-то «еще не известном», нежели о патологическом или защитном процессе, расщепление же происходит только тогда, когда этому процессу что-то серьезно мешает.

Двойственное отношение Юнга к переносу

Стоит лишь просмотреть работы Юнга – и обнаружится непостоянство его взглядов на перенос. Юнг оставил в наследство своим сторонникам запутанный клубок мыслей и чувств, связанных с переносом, и обращение к ним может только подбавить жару в ведущиеся ныне горячие дебаты на эту тему. Тем авторам, которые хотели бы найти у Юнга подтверждение своих собственных воззрений на перенос, эта неопределенность предоставляет массу возможностей «сглаживать углы» (Spence, 1987, c. 133).

Не следует забывать, что идеи Юнга о переносе возникли в специфическом контексте работы с пациентами, которых он вел в то время. В основном были люди, уже перешагнувшие во вторую половину жизни. Они приезжали в Швейцарию из-за границы на недолгое время, в течение которого, вероятно, посещали также лекции и семинары своего врача. Развитие идей Юнга о переносе за период более 35 лет, прослеженное Уоррен Штейнберг и Фордхэмом (Steinberg, 1988, c. 1–22; Fordham, 1996), убеждает нас в том, что он часто противоречил сам себе, причем иногда даже в одной и той же работе. Бывает, авторы меняют свою точку зрения по мере разработки идеи (будем надеяться, с достаточной скромностью). Противоречивость Юнга нужно воспринимать, учитывая контекст эпохи, споры того времени, принимая во внимание, кому те или иные его слова были адресованы. Великодушно относится к этому Сьюзен Роулэнд. В книге «Юнг как писатель» она утверждает, что на стиле письма Юнга всегда сказывалась его сердечная вера в творческие способности психики: «Для Юнга статья или книга имели какую-либо ценность, только если сохраняли следы спонтанности, которую он считал неотъемлемой частью функционирования психики» (Rowland, 2005, c. 2).

Однако это еще не объясняет, почему в трудах Юнга так много амбивалентности в отношении переноса. Штейнберг считает, что это единственная область, где у Юнга можно встретить такие серьезные противоречия. Их причину он видит в том, что Юнга задело и разозлило, что Фрейд не оценил его идеи по достоинству (Steinberg, 1988). Штейнберг также считает, что у Юнга были эмоциональные проблемы с переносом его пациентов, особенно с эротическими переносами и их воздействием на него, и «это, возможно, привело его к умалению роли личностного компонента в переносе и к попыткам найти другие средства лечения пациентов» (там же, с. 36).

Действительно, в трудах Юнга можно найти подтверждение мнения Штейнберга: «Лично я только рад, когда перенос осуществляется в мягкой форме, остается практически почти незаметным. В этом случае требуется гораздо меньшее личное участие и возможно ограничиться другими достаточно действенными терапевтическими факторами» (Jung, 1946b, § 359). Лечение Сабины Шпильрейн, первой аналитической пациентки Юнга, предоставляет убедительные свидетельства его сложных взаимоотношений с переносом. В недавно обнаруженном письме Юнга – его первом обращении к Фрейду после выписки Сабины Шпильрейн из больницы Бюргхольцли – он делится своими чувствами: «Во время лечения пациентка имела несчастье влюбиться в меня <…> В этой ситуации ее мать хочет, если это усугубится, поместить ее в другое место для лечения, с чем я, естественно, согласен!» (Minder, ed., 2001, c. 69; курсив мой. – Д. В.)

О том, что были задеты чувства Юнга и он был разгневан, свидетельствует одно из его личных писем к Шпильрейн: «Я устранил из своего сердца всю горечь по отношению к Вам, которая там все еще обитала. Несомненно, эта горечь оставалась не от Вашей работы <…> но от того, что было раньше, от тех внутренних страданий, которые я из-за Вас испытывал и которые Вы испытывали из-за меня» (Jung, 2001, c. 180).

Джозеф Хендерсон, один из тех, кто проходил анализ у Юнга, отмечает: в тех случаях, когда у пациентов появлялся слишком сильный перенос на Юнга, он отправлял их к Тони Вульф, чтобы та «напомнила» им, как выразился сам Юнг, «об их специфических проблемах и практических решениях, возникающих при гибком использовании редуктивного метода в анализе» (Henderson, 1975, c. 117).

Фордхэм более снисходителен по отношению к непоследовательности Юнга в вопросе о переносе. Он считает, что любой читатель, если только он наберется терпения, найдет в трудах самого Юнга резонные объяснения, почему в тот или иной критический момент он выражал то или иное мнение (Fordham, 1974). Используя в качестве примера «Тэвистокские лекции», Фордхэм предполагает, что Юнг, возможно, выразил в них негативную позицию по отношению к переносу из чувства досады на то, что вопросы слушателей о переносе отвлекали его от его любимой темы – исследования материала архетипического сна.

Приведу отрывки из переписки Юнга и Фрейда весной и летом 1909 года (McGuire, ed., 1974, c. 207–238). Эти письма представляют собой пленительные и трогательные свидетельства не только ранних попыток Юнга справляться с переносом, – в частности, эротическим в работе с Сабиной Шпильрейн. Они проливают свет и на отношения Фрейда к трудностям своего друга. В 1909 году Юнг был для Фрейда «золотым мальчиком», его любимым учеником, которого не в чем было упрекнуть. Из-за этого своеобразного переноса на Юнга Фрейд, кажется, видел сложные взаимоотношения между Юнгом и Шпильрейн в искаженном свете. Временами Фрейд поддерживал своего ученика почти безоговорочно, вместо того чтобы энергично и тщательно разбираться вместе с ним в возникших при анализе Шпильрейн трудностях переноса и контрпереноса, – здесь Юнгу явно требовалась помощь.

Вот отрывки, которые я выбрала.

7 марта 1909 г., Юнг – Фрейду

Комплекс играет со мной дьявольские шутки: одна женщина, которую много лет назад я с невероятными усилиями вытащил из затяжного невроза, ответила на мое доверие и дружеское отношение к ней самым оскорбительным образом, какой только можно себе представить. Она подняла отвратительный скандал только из-за того, что я отказал себе в удовольствии подарить ей ребенка. Я всегда вел себя как джентльмен по отношению к ней, но по меркам моей довольно чувствительной совести я, тем не менее, не чувствую себя полностью чистым. Это-то и причиняет наибольшую боль, потому что мои намерения были всегда благородны. Но Вы же знаете, как это бывает, – дьяволу даже самые лучшие вещи годятся для фабрикации мерзости. За это время я поистине приобрел мудрость в брачных делах, потому что до сих пор я имел абсолютно неадекватное представление о своих полигамных компонентах, несмотря на весь мой самоанализ. Теперь я знаю, где и как заковать этого дьявола в кандалы. Эти болезненные, но весьма благотворные уроки адски разбередили мне душу, но именно по этой причине, я надеюсь, они привили мне моральные качества, которые будут крайне полезны мне в дальнейшей жизни. Мои отношения с женой стали в результате значительно прочнее и глубже (там же, с. 133).

9 марта 1909 г., Фрейд – Юнгу

Я тоже слышал о Вашей пациентке, благодаря которой Вы познакомились с невротической благодарностью отвергнутой женщины. Когда Мутман пришел навестить меня, он говорил о некой даме, которая представилась ему как Ваша любовница, считая, что на него произведет должное впечатление тот факт, что Вы обладаете такой свободой. Мы оба решили, что ситуация на самом деле совсем иная и что единственным возможным объяснением является невроз этой женщины. Таковы издержки нашего ремесла – быть оклеветанным и опаленным самой любовью, с которой мы имеем дело в нашей работе. Тем не менее, мы, конечно, не собираемся бросать наше занятие из-за этого. Navigare necesse est, vivere non necesse¹¹ (там же, с. 134).

11 марта 1909 г., Юнг – Фрейду

Ваши добрые слова успокоили меня и облегчили душу. Вы можете быть уверены, что не только сейчас, но и в будущем ничего подобного тому, что у Вас было с Флиссом, не случится со мной. Я пережил так много подобного; это научило меня поступать противоположным образом. За исключением моментов страстной увлеченности, моя привязанность длительна и надежна. Лишь в последние две недели дьявол истязает меня в форме невротической неблагодарности. Но я не изменю из-за этого психоанализу. Наоборот, это учит меня, как лучше поступать в будущем (там же, с. 135).

4 июня 1909 г., Юнг – Фрейду

Шпильрейн – это та женщина, о которой я Вам писал <…> Так как я знаю по опыту, что она немедленно впадет в рецидив, как только я лишу ее своей поддержки, я продлевал наши отношения в течение этих лет и, в конце концов, обнаружил, что я морально обязан ответить ей большой мерой своей дружбы. Так продолжалось до тех пор, пока я не заметил, что маховик закрутился сам по себе, чего я не ожидал. Тогда я, наконец, порвал с ней. Конечно, она систематически строила планы моего соблазнения, которое я считал неуместным. Теперь она жаждет мести. В последнее время она распространяет слух, что я скоро разведусь с моей женой и женюсь на некой девушке-студентке. Этот слух привел в возбуждение не одного моего коллегу. Мне неизвестно, что она планирует сейчас. Подозреваю, что ничего хорошего, если только Вам не навязали обязанность служить посредником между нами. Само собой разумеется, я совершенно порвал с ней.

<…> Сверх всего этого мой милый комплекс, естественно, пришел в действие и начал вставлять большие палки в колеса <…> Теперь, конечно, весь этот набор хитрых трюков сложился в совершенно ясную мне картину (там же, с. 144).

7 июня 1909 г., Фрейд – Юнгу

Хотя такой опыт болезнен, он необходим, и его трудно избежать. Без него мы не можем познать реальную жизнь и то, с чем имеем дело. Я сам никогда так сильно не попадался, но подходил очень близко к подобной ситуации в ряде случаев и еле-еле уносил ноги. Я полагаю, что только суровая необходимость продолжать работу и тот факт, что я был на 10 лет старше, чем Вы сейчас, когда занялся психоанализом, спасли меня от переживаний, подобных Вашим. Но вред, нанесенный этим опытом, преходящий. Такие случаи помогают нам выработать толстокожесть, нужную, чтобы обрести власть над «контрпереносом», – ведь именно он, в конце концов, постоянная наша головная боль. Этот опыт учит нас смещать наши собственные аффекты с наибольшей пользой. Это – благословение под маской зла (там же, с. 145).

12 июня 1909 г., Юнг – Фрейду

Я должен был сказать себе, что если бы мой друг или коллега оказался в такой же трудной ситуации, я написал бы ему в том же ключе. Я должен был сказать себе это, потому что мой отцовский комплекс все время исподволь внушал мне, что Вы не примете эту историю так, как Вы ее приняли, а устроите мне хорошую головомойку, более или менее прикрытую завесой братской любви. Ведь, в самом деле, было бы слишком уж глупо, если бы из всех людей именно я, Ваш сын и наследник, стал растрачивать Ваше наследство так безрассудно, как будто я ничего не знал об опасностях этой работы (там же, с. 146).

18 июня 1909 г., Фрейд – Юнгу

Фройляйн Шпильрейн признала в своем втором письме ко мне, что ее дело имеет отношение к Вам; за исключением этого она своих намерений не раскрыла. Мой ответ был чрезвычайно мудр и проницателен. Я сделал вид, будто, подобно Шерлоку Холмсу, на основании самых смутных намеков угадал ситуацию (что, конечно, было не слишком трудно после Ваших сообщений), и предложил более подходящую процедуру, нечто эндопсихическое. Будет ли это эффективно, я не знаю. Но умоляю Вас: не реагируйте слишком сильно и не заходите слишком далеко в своем раскаянии. Помните великолепную фразу Лассаля о химике, у которого треснула пробирка: «Слегка нахмурившись по поводу сопротивления, оказанного ему материалом, он продолжил свою работу». Учитывая, с каким материалом мы работаем, нам никогда не удастся избежать маленьких лабораторных взрывов. Возможно, мы недостаточно наклонили пробирку, или нагрели ее слишком быстро. Так мы узнаем, в какой степени проблема заключается в материале, а в какой зависит от того, как мы с ним обращаемся (там же, с. 147).

21 июня 1909 г., Юнг – Фрейду

У меня хорошие новости по поводу моей истории со Шпильрейн. Я видел происходящее в чересчур черном свете <…> Позавчера она (Шпильрейн) появилась здесь, в моем доме, и у нас состоялся весьма достойный разговор, в ходе которого обнаружилось, что слухи и перешептывания обо мне вовсе не исходят от нее. Мои представления об их источнике, вполне объяснимые с учетом обстоятельств, приписывали эти слухи ей, но теперь я должен отказаться от этого мнения. Более того, она освободилась от этого переноса лучшим и приятнейшим способом, и у нее не было рецидива (кроме приступа рыданий после сепарации). Ее намерение прийти к Вам не преследовало никаких каверзных целей. Она только хотела подготовить почву для разговора со мной <…> Под влиянием своего заблуждения, будто я – жертва сексуальных домогательств своей пациентки, я написал ее матери, что я не удовлетворял сексуальные желания ее дочери, а был просто ее доктором и что мать должна освободить меня от нее. Учитывая тот факт, что незадолго до этого пациентка была моим другом и пользовалась моим совершенным доверием, мои действия были в определенной степени нечестны, в чем я очень неохотно признаюсь Вам как своему отцу <…> Прошу у Вас прощения много раз за то, что моя глупость вовлекла Вас в эту запутанную ситуацию (там же, с. 148).

30 июня 1909 г., Фрейд – Юнгу

Не вините себя в том, что втянули меня в это. Это не Вы сделали, а она. Да к тому же дело закончилось ко всеобщему удовлетворению (там же, с. 149).

Эти отрывки читаются с большим интересом и, на мой взгляд, проливают свет на двойственное отношение Юнга к переносу, отразившееся в его произведениях. Начав свою первую аналитическую работу со Шпильрейн, Юнг недвусмысленно заявляет, что некий присущий ему комплекс – вероятно, его уязвимость в отношении эротических чувств к женщинам – «ставил большие палки в колеса» во время анализа и проявлялся очень ярко. Когда у Юнга возникли проблемы с пациенткой, его обращение за помощью к Фрейду было этически разумным решением. Хотя из писем видно, что Юнг проработал то, что мы сегодня назвали бы «отыгрыванием контрпереноса» и что он трансформировал его с помощью Фрейда из гнева на свою пациентку в более рефлексивное и товарищеское чувство раскаяния, понятно, что этот опыт, вероятно, заставил его в дальнейшем остерегаться слишком большой личной вовлеченности в переживания пациентов. Эти письменные свидетельства позволяют предположить также, что взаимная идеализация, существовавшая между Фрейдом и Юнгом в тот период, должно быть, ослепила их обоих на некоторое время, не позволив им размышлять, что так необходимо для понимания динамики переноса. Вскоре после инцидента эта идеализация, само собой, окончилась разочарованием и в привела к разрыву отношений, еще дальше оттолкнув Юнга от темы переноса, так как перенос был в высшей степени важен для Фрейда.

Я не могу закончить мой комментарий к переписке Юнга с Фрейдом, не упомянув об адресованных Юнгу поразительных замечаниях Фрейда по поводу того, как аналитик должен обращаться с контрпереносным аффектом (подробнее коснусь этой темы в главе 3). Фрейд, во-первых, говорит о необходимости «властвовать над контрпереносом», а для этого нужно выработать «толстокожесть», чтобы аналитика не могли захватить в плен чувства и желания. В этом же письме Фрейд дает удивительно современное описание контрпереноса. Используя аналогию Лассаля с химиком, пытающимся понять, почему его пробирка внезапно треснула, он предупреждает Юнга о неизбежных «маленьких взрывах» во время анализа и объясняет, что они могут быть средством узнать на собственном опыте, был ли взрыв вызван чем-то внутренне присущим отношениям между пациентом и аналитиком или же тем, что аналитик не вполне справился с ситуацией.

Взгляды Юнга на перенос

Несмотря на свою непоследовательность, Юнг внес значительный теоретический вклад в изучение переноса, подчеркивая его терапевтическую направленность, наличие определенной цели и значение «настоящей» личности аналитика.

В 5-й «Тэвистокской лекции» Юнг описал четыре стадии, которые, по его мнению, необходимы в работе с переносом (Jung, 1935, § 367–380). Изложу своими словами.

1. Помочь пациентам распознать и оценить их субъективные образы, персонифицированные фигуры, внутренние объекты и т. п., которые проецируются на аналитика.

2. Во время проработки этих образов помогать пациентам отличать их личные проекции от безличных, или архетипических.

3. Помочь пациентам дифференцировать личные отношения с аналитиком и безличные факторы и осознать, что эти отношения не только личные, но несут в себе внеличностное, архетипическое начало, которое способствует движению вперед.

4. Помочь пациентам осознать, что «сокровище» лежит внутри, а не снаружи, и что оно «не находится больше в объекте, от которого они зависят». Юнг называл это «объективацией безличных образов», которая составляет существенную часть процесса индивидуации.

Выделенные стадии работы с переносом содержат очень сложные идеи о его природе и роли в анализе. Однако сами по себе эти утверждения не помогают начинающим аналитическим психологам понять, как надо работать с материалом переноса. Возникают вопросы: как различать личные и архетипические проекции переноса? Всегда ли аналитическая работа четко следует названным стадиям? Как работать с защитами от процессов, которые Юнг описал в этих четырех стадиях?

Главная трудность состоит в том, что Юнг не объяснил нам, как именно следует действовать на этих стадиях, – возможно, потому, что, по его мнению, техника может обесценить индивидуальную природу анализа. Кроме того, Юнг не принимал во внимание важную роль периода младенчества и факт развития Самости от рождения. Он, можно сказать, подходил к переносу с точки зрения взрослого и умудренного опытом человека.

Каковы бы ни были ограничения клинического использования выделенных Юнгом четырех стадий, в них заключены основные его идеи о переносе.

А. Юнг, в целом соглашаясь с Фрейдом, выступает за анализ инфантильного переноса: «Высшее достижение, к которому он [аналитик] может стремиться, – лишь то, чтобы, воспитывая своих пациентов, сделать их самостоятельными людьми и освободить их от бессознательной замкнутости в инфантильных границах. Следует, стало быть, анализировать перенос, – задача, которую священник не решает» (Jung, 1912, § 435; курсив мой. – Д. В.).

Б. В противоположность Фрейду, которого интересовали причинные связи в переносе, Юнг делает упор на его целевой ценности. В одном из ранних писем доктору Лёю он отмечает: «Пока мы будем рассматривать жизнь ретроспективно, как это делают в венских психоаналитических книгах, мы никогда не поймем вполне правильно таких индивидов [невротиков] и никогда не принесем им желаемого спасения <…> Сила же, заставляющая других избавиться от своих консервативных отношений с отцом, – вовсе не инфантильная строптивость, а властное стремление к утверждению собственной личности путем борьбы, являющейся для них неоспоримым жизненным долгом» (Jung, 1913, § 658; курсив мой. – Д. В.).

Опираясь на идеи Аристотеля, Юнг проводит различие между двумя видами причинной связи, causa efficiens и causa finalis¹², чтобы прояснить предпочитаемый им акцент на целевых аспектах психики (Jung, 1945, c. 281). Causa efficiens ищет причины происходящего, тогда как causa finalis спрашивает, с какой целью это происходит. В отличие от Фрейда, Юнг считает, что, помогая пациенту соединить его прошлые переживания с настоящим, мы помогаем ему не только понять, каким образом эти прошлые переживания могли вызвать проблемы в настоящем, но и двигаться вперед. Ведь, как полагает Юнг, понимание корней эмоциональных проблем пациента и неизбежно связанного с ними регресса может облегчить ему соприкосновение с областью архетипического. По его мнению, пациенты проецируют еще не известные им части себя на аналитика, чтобы изучить их.

В. Юнг чувствовал себя увереннее, пользуясь синтетическим методом. Он критиковал Фрейда за чрезмерный акцент на младенчестве и за его редуктивный метод, так как считал, что это влечет за собой недооценку настоящего, а также потенциального значения для индивида бессознательных спонтанных проявлений, таких как образы сновидений и симптомы. Предпочтение, отдаваемое Юнгом синтетическому методу (хотя и не исключительное), отражало его мнение, что бессознательное носит целевой характер и способно создавать символы: «Мы знаем, что возможно интерпретировать фантазийное содержание инстинктов или как знаки, автопортреты инстинктов, то есть редуктивно-упрощенно, или как символы, передающие духовное значение естественных инстинктов» (Jung, 1946, § 362).

Г. Юнг различал личностный и архетипический переносы. В своих стадиях прохождения анализа он описывает как образы, проникающие в перенос из личного опыта пациентов, так и те, которые исходят из безличных структур психики. Когда читаешь работы Юнга, создается впечатление, что он хотел убрать с пути личное, чтобы оно не мешало с бульшим интересом заняться архетипическим, трансперсональным переносом. Однако на самом деле Юнг в равной мере признавал значимость и того, и другого: «Личностные проекции должны раствориться, и они могут раствориться через осознание их. Но безличные проекции нельзя убрать, потому что они принадлежат структурным элементам психики. Они – не остатки прошлого, которые надо перерасти; они, наоборот, представляют собой целенаправленные и компенсаторные функции крайней важности» (Jung, 1935, § 368).

Архетипический перенос имеет две специфические особенности. Во-первых, архетипические проекции переноса являются частями Самости, которые еще не интегрированы. Во-вторых, эти проекции вносят в анализ то, что устремлено вперед, в будущее, что готовит психику к индивидуации. Материал архетипического переноса не требует интерпретации, но, скорее, нуждается в определенном признании в ходе анализа. Некоторые юнгианские аналитики амплифицируют материал, возникающий из архетипического содержания переноса, обращаясь к мифам и сказкам.

Д. Интуитивно и путем рассуждений Юнг достиг понимания архетипической природы переноса. Это ясно отражено в его работе «Психология переноса», и в особенности в описании феноменов переноса с использованием иллюстраций из Rosarium Philosophorum. Его утверждения справедливы и по сей день: «В случае возникновения переноса он должен быть подвергнут лечению во избежание дальнейшего распространения невротического абсурда. Перенос как таковой является естественным феноменом, возникающим не только в ходе психотерапевтического сеанса, а всюду и, подобно всем неосознанным проекциям, способен приводить к разного рода безрассудным проявлениям. Медицинское лечение переноса дает пациенту бесценную возможность выйти из своих проекций, извлечь пользу из потерь и интегрировать свою личность» (Jung, 1946, § 420).

Е. Юнг полагал, что можно и нужно добиваться окончания переноса: «[Возможность] освободить терапевта от проекций пациента <…> представляется желательной для обоих и в случае успеха регистрируется в качестве позитивного результата» (там же, § 462).

Хендерсон, как и Юнг, полагал, что проекции переноса можно проработать, сохраняя «символическую дружбу» с аналитиком, особенно на поздних стадиях анализа, когда личностный перенос уже проработан (Henderson, 1954; цит. по: Kirsch 1995, c. 188).

В отсутствие личного аналитика Юнг обратился к изучению истории, антропологии и мифологии, чтобы подкрепить свои интуитивные выводы о бессознательной психике и об отношениях между пациентом и аналитиком. Некоторые видят в его детальном раскрытии аналитических отношений на основе алхимического трактата „Rosarium Philosophorum“ (см. главу 4) его главный труд. Однако это произведение не каждому по вкусу. Его трудно понять, и аналитик, который стремится усовершенствовать свою клиническую практику, может заблудиться в его абстрактных метафорах. Тем не менее, проведенная Юнгом параллель между стремлением индивида к внутренней целостности и алхимическим поиском философского камня действительно оригинальна. Она еще раз нам показывает, как Юнг распространяет понятие «перенос» на аналитические отношения в целом, в отличие от процитированных мною выше более конкретных его определений. Здесь я отсылаю читателя к обстоятельному разбору данной серии средневековых гравюр, осуществленному в работах Кристофера Перри и Джин Кирш, которые проясняют их значение для повседневной аналитической практики (Perry, 1997, c. 146–155; Kirsch, 1995, c. 172–185).