Kitobni o'qish: «Камень. Экология нечеловеческого»

Name: Камень. Экология нечеловеческого
Author: Джеффри Джером Коэн
ISBN: 978-5-17-159778-8

Джеффри Джером Коэн

Shrift:

Jeffrey Jerome Cohen

STONE: AN ECOLOGY OF THE INHUMAN

Предисловие
Бросьте камень – и вы разобьете онтологию

Эта книга может показаться вполне знакомой русскоязычному читателю. По настроению она во многом похожа на другие работы вокруг темы нечеловеческих исследований, которые были изданы на русском языке за последние пять-семь лет. Здесь есть и личные истории автора, и положительное отношение к неживой материи (в нашем случае – к камню), и большое количество идей из современной философии. Однако если другие авторы выбирают исследовать то, что происходит сейчас – от экологических проблем массового животноводства до присутствия нефти во всех сферах жизни, – то Коэн немного смещает оптику. В центре этой книги три элемента: собственно камень как главный герой, постгуманизм как часть исследовательского инструментария и средневековая литература в качестве основного материала, на котором строится книга. Именно третий элемент отличает эту книгу от многих других.

Благодаря погружению в Средние века Коэн уносит читателя из привычного ландшафта современной критической теории и показывает ему мир, наполненный ожившими самоцветами, полулегендарными королями и путешественниками-выдумщиками. За счет этого книга становится слоистой, как земная кора: по пути к Средним векам можно встретить литературоведческий, исторический и экологический слои. Все они пребывают в особой – немного застывшей, вероятно, немного каменной – гармонии. И вот как она получается.

Действительно, Джеффри Джером Коэн, директор Института изучения Средневековья в Университете Джорджа Вашингтона, подвергает камень самому пристальному рассмотрению. Можно подумать: ну камень и камень, зачем его так подробно описывать? Но Коэн с первых страниц отвечает: камень – это не просто молчаливый спутник наших походов на пляж или в горы, пассивный материал для строительства или патрон для детской рогатки. Камень – это участник культурных и социальных процессов, который демонстрирует неразрывную связь природного и культурного мира, живой и неживой материи. Среди главных друзей камня Гальфрид Монмутский, Альберт Великий, Джон Мандевиль и Исидор Севильский. Эти средневековые авторы становятся у Коэна проводниками в философскую, научную и христианскую литературу того времени. Так, немецкий философ-схоласт Альберт Великий, автор работы «О минералах», по наблюдению Коэна, осознал, что «каждый неподвижный камень представляет собой поле битвы сил: его землистость и сгущенная водянистость тянут его в глубины земли, а кусочки воздуха и огня тянутся к небу, превращая кажущийся неподвижным кусок материи “в микрокосм согласия-в-раздоре…”»¹.

Альберт Великий жил в XIII веке, однако его отношение к камню сходно с тем, которое описывает современная исследовательница витализма Джейн Беннетт в своей книге «Пульсирующая материя»². Для нее материя и камни в частности – это нечеловеческие акторы, которые кружатся в одном танце с людьми. Такие сходства важны для Коэна. Он выбирает камень связующим элементом различных традиций, которые – как это ни странно на первый взгляд – одинаковым образом рассматривали нечеловеческую природу вокруг нас. Коэн совершенно спокойно может сослаться на средневековые лапидарии, а затем процитировать Бруно Латура, словно в мире камней эти явления находятся совсем рядом, на одной плоскости. Сам Коэн называет это «каменным товариществом» – таким союзом, который становится возможен благодаря способности камней к созданию общих историй и нарративов. Камень и как метафора, и как реальный объект легко входит в процессы строительства человеческих концептов. Отсюда – неожиданность, но в то же время плавность таких переходов.

Книга «Камень. Экология нечеловеческого» состоит из девяти глав, включая отступления. Основные главы посвящены фундаментальным темам, которые рассматриваются в контексте «каменной жизни»: это темы любви, времени, силы и души. Коэн начинает свою книгу с парадоксального вопроса американского эколога Альдо Леопольда: «Что значит мыслить как гора?» Коэн приводит слова Леопольда, что «гора живет достаточно долго, чтобы слушать волчий вой объективно. Горы втайне имеют о себе мнение»³. То же самое с камнем – эта книга старается показать, в какой оптике у камней есть мнение и свое мышление. «Мыслить как камень» для Коэна – не просто метафора. Эта, скажем так, установка является частью исследовательской задачи: камень-проводник помогает «изобрести» концепты геофилии и литического времени, увидеть ожившие силы материи и понять, как происходит одушевление минералов не только в рамках алхимических фантазий.

В случае камня метафоры тоже материальны. Повторим, что книга Коэна имеет немало сходств с другими текстами, недавно изданными на русском языке. В первую очередь вспоминается книга Донны Харауэй «Оставаясь со смутой. Заводить сородичей в хтулуцене»⁴. Коэн и сам пару раз ссылается на Харауэй, но главное не в этом. Обе книги рассказывают те истории и говорят о тех теориях, которые обычно исключаются философией, задвигаются на задний план⁵. Харауэй делает героями своей книги голубей, собак, цветы орхидеи, кораллы и экологическую небезопасность современности. Камень – тоже герой антропоцена, только его нечеловеческая запутанность наступила немного раньше: почти что со времен жизни Аристотеля. Коэн, как и Харауэй, призывает выслушать и узнать истории камня, то есть оказаться в пространстве тех нарративов, которые формирует этот объект в качестве героя литературы и удивительных путешествий в далекие страны (какими они казались средневековому человеку)⁶.

Благодаря камню Коэн делает некоторых персонажей из истории философии более живыми и близкими к современности. Например, Августин, автор «Исповеди», предстает достаточно трагическим персонажем, переживающим крах прежнего миропорядка и ищущим хоть какую-то стабильность в кусочке окаменелости, найденном на пляже: «На побережье в Утике Августин рассматривает ископаемый зуб и обнаруживает, что течение времени – это непрерывное уменьшение. Закончился век патриархов, угасает эпоха греков и римлян, вечный Рим пал под натиском хищных вестготов Алариха. Августин стоит на пороге эпохи и элегически отмечает ее уход, сохраняя веру в лучшее время, которое было, и в лучший день, который грядет»⁷.

Так камень позволяет вывести привычных для нас персонажей из их прежних амплуа. Вера в лучшее время? Это тоже про камень. Августин и Альберт Великий? Камень для этих философов – часть их концептуального творчества. Не случайно Августин в книге «О граде Божием» подчеркивает разницу между Каином, основателем первого человеческого города, и Авелем, странником, который знал, что единственное прочное жилище – небесное. По этому поводу Коэн поэтично замечает: «Выживание рукотворных архитектур мало интересует Августина – что не удивительно, учитывая недавнее разрушение Рима»⁸.

Камень придает философии осязаемости, а книге Коэна – собранности. По ходу чтения вам внезапно может показаться, что текст рассыпается на ходу (из-за большого количества отступлений, длинных цитат и разнообразия источников), однако у него есть то, что постоянно возвращает повествование в прежнее русло. Коэн и сам говорит о «подземных корнях», сравнивая вершины гор с гигантскими минеральными растениями, которые стоят на камнях. На таких же камнях стоит и эта книга.

Камень-корень собирает нечеловеческую экологию, придавая жизнь и порой даже жизненность тому, что неподвижно лежит и не бросается в глаза. Камни способны совершить революцию, как это было в XIX веке, когда открытие древности камня привело к «революции времени». Камень способен быть корнем и фундаментом, но Коэн показывает, что такая основа в достаточной степени подвижна и революционна. Открытие глубинного времени происходит благодаря горным породам – они становятся катализатором, «без которого мы никогда бы не покинули уютные рамки Средневековья»⁹.

Если задать тот самый вопрос: для каких читателей эта книга? – однозначного ответа точно не будет. Выше шла речь о философии, однако Коэн совсем не останавливается на ней. Его книга вполне себе работа настоящего медиевиста, который постоянно анализирует средневековые художественные источники. Коэн сравнивает рыцарские романы и лапидарии, говоря о том, что именно вторые разработали сложный словарь для объяснения нечеловеческих способностей. В то же время для Коэна важно, что у обоих жанров много сходств: «Роман, история, энциклопедия, средневековая наука о камнях – это способы письма, при которых вещи говорят, рассказывают о встречах с нечеловеческим. Как жанры они пересекаются»¹⁰. Главное – это приключения камня.

Для других потенциальных читателей эта книга легко может стать и трудом по экологии. Экологическое Средневековье – так могла бы называться одна из ее глав. Коэн не раз обращается к средневековому поэту, отцу английской поэзии Джеффри Чосеру, который говорил о металлах как о разрушительной силе, ожидающей раскопок. Они прячутся в темноте, пока их не добудут. Добывать металл – значит иметь дело с камнем. Но металлы, в свое время превращенные в монеты, спровоцировали современность экологических кризисов. Коэн пишет, ссылаясь на Чосера, что накопление природных материалов «породило новое средство ведения войн, которое мы бы сегодня назвали торговым капитализмом»¹¹. Это состояние «войны» с нами до сих пор, оно началось с камня, и чтобы как-то его изменить, камень так же требует возвращения к себе.

Камень нарушает привычные рамки времени. Для Коэна время перестает быть философской проблемой и переносится в область экологии. Говоря об изменениях, которые экология вносит в понимание времени, он вспоминает, как в Швейцарии собирались захоронить токсичные отходы в граните Альп, но поняли, что эти горы еще растут. Рост гор – длительный процесс, но он не стоит на месте. Коэн описывает, как швейцарцы вместо этого выбрали для хранилища «глубокие глинистые бассейны Рейна, надеясь, что в этих подземных камерах отработанное ядерное топливо будет лежать в спящем состоянии в течение желаемого миллиона лет изоляции»¹². Будет ли это так – покажет само время, материализованное в этом конкретном геологическом состоянии. Процесс столкновения со временем похож на столкновение с собственной конечностью, с бытием в отношении к смерти. Коэн подмечает: конечно, нам не обязательно нужны современные радиоактивные отходы, чтобы понять краткость наших сроков на Земле по сравнению с жизнью камня.

Помимо реальных авторов, Коэн делает героями своей книги и каменные постройки – в частности, Стоунхендж. Именно он – тот катализатор, который, как и Швейцарские Альпы, показывает длину жизни камня и горных пород в их безразличии к течению времени. Строители Стоунхенджа имели немало храбрости. Поэтому Коэн пишет: «Возвести такое массивное сооружение, как Стоунхендж – высокие камни, возвышающиеся на сильно измененной земле, – значит лицом к лицу столкнуться со смертностью»¹³. Камень имеет дело не только с душой и любовью, но и с нашим пониманием смерти и небытия. На страницах книги порой появляется этот холодок: бессмертие камня и смертность тех, кто о нем пишет и читает.

Наконец, Коэн говорит о необычных сплетениях, которые возникают на пересечении опыта земли, камней, явлений религиозной жизни и инаковости. В связи с этим он обращается к разным историям, в том числе к истории Джона Мандевиля – рассказчика из книги путешествий XIV века «Приключения сэра Джона Мандевиля». Коэн пишет, что рассказ Мандевиля о евреях является тем, что можно назвать геологией средневекового антииудаизма – тенденцией описывать еврейские различия в понятиях каменного, минерального и застывшего. Часто можно было встретить упоминания «каменного сердца», а христианские рассказы о падении Иерусалима были посвящены разбиванию его камней. По Коэну, евреи «несут каменность в себе, странствуя по миру». Наблюдениями такого рода он добавляет еще один слой повествования – сложный, исторический, рассказывающий об инаковости. Безусловно, в центре всего этого – тоже камень. И он же помогает бороться с человеческой исключительностью, как сказал бы Жан-Мари Шеффер, создаваемой за счет исключения других.

Камень приобретает онтологический статус и становится геологическим катализатором мышления. Онтологический в контексте этой книги – значит отвечающий, с одной стороны, на самые общие вопросы, о бытии и небытии, существовании и смерти, а с другой – всегда конкретный, имеющий дело с рисками и опасностями материальной жизни. Книга Коэна способна успокоить, она погружает в ту часть реальности, которая обычно остается не только в тени научного и философского знания, но и повседневного наблюдения.

Коэн вспоминает слова Латура о риске, который берут на себя камни, чтобы существовать. Латуру пришла эта идея, когда он гулял по побережью Швеции, рассматривал и собирал гальку. В своей автобиографической статье он пишет (эти слова, кстати, цитирует и Коэн):

есть абсолютно автономный модус существования, который очень неадекватно схватывается понятиями природы, материального мира, внешнего, объекта. И этот мир разделяет со всеми остальными одну важную особенность: риск, принимаемый для того, чтобы продолжать существовать¹⁴.

Автономность камня, в том числе автономность онтологическая (не случайно камень разбивает онтологию), становится главной темой книги. Коэн создает масштабное полотно каменной жизни – средневековой и современной – и с легкостью погружает туда читателя. Разделить это путешествие в геологический мир – задача как минимум веселая, а как максимум – не оставляющая камня на камне от обычных представлений о неживой природе.

М. Неаполитанский

Введение
Рассказы камня

Три геонарратива

1. Как скала

Лишившись семьи, дома и здоровья, Иов задается вопросом, как выжить перед лицом всемирных бедствий. «Сила моя – не сила камней, – сетует он, – и плоть моя – не медь»¹⁵ ¹⁶. Смертная плоть не способна состязаться в прочности с камнями и твердыми металлами. И вот, не имея ничего общего с камнем, Иов предается печали и говорит о невыносимой человечности. Головокружительное изменение перспективы происходит, когда вмешивается Бог, который, ссылаясь на геологическое время, призывает Иова к ответу, где тот был, когда были заложены основания земли (Иов 38:4). Знает ли Иов о грозовой деятельности стихий: о дожде, который льется без свидетелей, о льде, который застывает как камень, о звездах, которые бороздят небеса, о тайнах вихря, о зиянии подводной бездны? Может ли он постичь силу нечеловеческого мира, размах его эонов? Жалобы Иова обличаются обращением к масштабу, где он оказывается уменьшен, а человеческое – сведено к нулю.

Стойкость скалы – не стойкость Иова. Ведь Адам был создан de limo terrae – из грязи или глины¹⁷ (Быт. 2:7). Как в камне, в человеческой плоти сухая земля смешана с вяжущей водой – неустойчивый союз влажного и сухого, холодного и теплого, огня и слез. Материальность камня в равной степени присуща и Еве (созданной из кости – литоидного в телесном), и безымянной жене Иова, которая страдает столь же глубоко, но не имеет собственной целостной истории. Благодаря Божьему дыханию мужчины и женщины обретают живую душу (animam viventem). Это различие, возможно, делает неуместным каменное наследие Иова, хотя и придает его жалобам больше запутанности: в действительности он сам пронизан каменностью. Еще в XIII веке философ и ученый Альберт Великий вынужден был опровергать идею о том, что камни обладают душой, – столь живыми они кажутся, если рассматривать их не только в сравнении с людьми, но в исконно присущем им процветании. Камень – первоматерия, нечеловеческая по своей длительности. Однако, несмотря на неисчислимость его темпоральности, каменное не является чем-то необъятным и чуждым. В нем постоянно проявляется предельная близость.

Бросьте камень – и вы разобьете онтологию, оставив таксономию сверкать в осколках.

2. Как гора

В своей основополагающей работе по теории окружающей среды Альдо Леопольд¹⁸ ввел в экологический лексикон устойчивое выражение «мыслить как гора»¹⁹. Леопольд отталкивается в своей мысли от волчьего воя, «вспышки дикой дерзкой скорби», гулко разносящейся по лесистому склону. Для оленей этот вой – напоминание о смертности, для сосен – предвестие крови на снегу, для падальщиков – объявление о грядущем пире; для скотоводов этот рев – потеря, для охотников – зов добычи. Связи волка с человеческим и нечеловеческим многообразны и глубоки, они являют собой извечное и непостижимое знание: «Лишь гора живет достаточно долго, чтобы слушать волчий вой объективно. […] Горы втайне имеют о себе мнение»²⁰. Леопольд познает эту замкнутую связь, когда, мечтая о рае для егерей, стреляет в волчицу с детенышами. Оставшись без своей стаи, вершина вскоре превращается в бесплодное пространство. Олени размножаются и пожирают каждый листок, обедняя экосистему. В конце концов в опустевший подлесок врастают «обглоданные кости стада оленей, вселявшего столько надежд: животные погибли, потому что их стало слишком много»²¹. Гора существует гораздо дольше, чем сосны, волки, олени и люди, ее скалистые просторы хранят в себе глубину далекого прошлого. Сетью взаимосвязей гора обвивает каждую борющуюся жизнь и наполняет жизненной силой даже камни.

На вершине – перспектива. Леопольд использует риторический прием, привычный для работ по охране окружающей среды, – стратегический антропоморфизм, направленный на углубление восприятия человеком шаткости экологической ситуации. Призыв «мыслить как гора» подчеркивает устойчивость, достигаемую диффузными биомами, и опасность их нарушения. Однако предлагаемый Леопольдом диапазон весьма невелик. Ведь гора – это нечто большее, чем аллегория райского сада, – фигура в человеческой истории гармоничного сосуществования и обширной взаимосвязи всего земного ²². Не эти взаимоотношения создают такие вещи, как скалы и горы; именно такие вещи, как скалы и горы, позволяют этим взаимосвязям расцвести ²³. Писавшая в XII веке Мария Французская называла такую нечеловеческую агентность словом aventure – это «прибытие» (arrival) или «приключение» (adventure), имеющее коннотацию с будущим (future). В своих ле²⁴ «Гижмар» и «Йонек» она описывает женщин, заключенных в холодных стенах мраморных башен. Побег в большой мир случается лишь после того, как «Я» вырывается из каменной ограды в скалистую подвижность: прыжок в открытое окно, попытка открыть запертую дверь, скитание по гостеприимным ландшафтам в пути из заточения. Дорога погружается в курган и выходит к городу, отлитому из серебра. На скале, облюбованной самоубийцами, ждет корабль – проводник в далекую жизнь. Эта грандиозная гробница – не утомительное наставление о краткости человеческой жизни, но приглашение в неожиданное будущее, в изменившуюся историю.

Поднимитесь на гору в поисках вида, и ее естественная перспектива вызовет у вас онтологическое головокружение. Чтобы «мыслить как гора», нужно вырваться из эфемерной стабильности, из миниатюрной замкнутости простого человеческого повествования. В тех геологических рамках, в которых существуют горы, их вершины вздымаются и опадают грозными волнами. Пики поднимаются, когда тектонические плиты сталкиваются друг с другом, обрушиваются, когда вода стирает гранит в пыль и несет в устья рек ил, из которого потом создается новая порода. Континенты бьются друг о друга, а затем разламываются и уносятся в море. Грубый и загадочный, камень не может служить метафорой природных гармоний, систем, находящихся в устойчивом равновесии. Отпечатки живых существ – самый скудный архив, их вопли и речь – самые мимолетные следы. Установка «мыслить как гора» расширяет диапазон критического исследования, связывая два явления, не устоявшихся и не познанных до конца: геологическую формацию, которая никогда не стоит на месте, и творение изменчивой истории, которую легко перечеркнуть.

3. Как катящийся камень²⁵

Бруно Латур писал об объектах, заполняющих лаборатории, тропические леса, города и дома, об их покорности или сопротивлении, когда человек вступает с ними в союз, и об их сотрудничестве в составлении нарративов, которые – по крайней мере на некоторое время – становятся фактами. Родоначальник акторно-сетевой теории (АСТ) – направления исследований, в котором подробно рассматриваются могучие нечеловеческие агенты, – Латур утверждает, что объекты являются скорее энергичными посредниками, чем пассивными инструментами ²⁶. Объектно-ориентированный философ²⁷ Грэм Харман также описывает вещи как «актанты, вечно теряющиеся в союзах и сражениях»²⁸. Их удивительные истории игнорируются, когда мы сводим объекты к более глубокой игре сил или растворяем их во всеохватывающем контексте. Каждый объект таит в себе непостижимые резервы, и его возможности не исчерпать, приравняв его к чему-то другому. «Миниатюрные объекты-трикстеры поворачивают ход событий без предупреждения», – пишет Харман. Так что даже самый маленький камень может вызвать последствия, несоизмеримые с его размерами: «камешек может разрушить империю, если император подавится им за обедом» ²⁹.

Обращаясь к образу камня, способного разрушить империю, и подчеркивая тем самым мощь нечеловеческого, Харман приобщается к давней традиции извлечения философского из литоидного. Камни – это партнеры, с помощью которых мы строим эпистемологические структуры, способные обрушиться на нас. Они – древние союзники в процессе приобретения знаний. Камень, найденный на берегу, отправляет нас в приключение в глубины времен и нечеловеческих сил: медленное отложение аллювия и осаждение вулканического пепла, скрежет тектонических сдвигов, дробление горной массы и уплотнение грунтов под тяжестью эпох, адская жара, безжалостность турбидных потоков в морях. Философ Мишель Серр утверждает, что камень является основой того, что рассказывает нам любой из археологических слоев человеческой истории: Стена Плача, руины разрушенного храма («не осталось камня на камне»³⁰); Фалес, изобретающий геометрию через изучение пирамид, что суть пришельцы из веков, столь же далеких от него, как и он от нас; Черный камень Каабы в Мекке, притягивающий паломников; рождение современной науки из тщательного изучения падения камней с Пизанской башни в эпоху Возрождения; Иисус, воздвигающий Церковь на Петре³¹, чье имя означает «камень»³². Камень становится фундаментом истории, ведь агентность камней побуждает человека к познанию. Не будучи ни мертвой материей, ни податливой утварью, откровенно препятствуя, но и сотрудничая, камень на пару с языком (столь же нечеловеческим) вызывает к жизни историю, он есть материальная метафора ³³. Передаточное устройство, одновременно языковое, сюжетное, вещное и агентное, метафора – в онтологическом скольжении, тектоническом сдвиге, материальности, входящая в форму и выходящая из нее, «матерфора»³⁴. Как камень. Камень – будь то галька или вулкан, гора или метеорит – предлагает переход к действию, он катализатор, причина.

Людей издавна завораживал греческий миф о Сизифе и его тщетном труде – толкании валуна на гору в Тартаре под царством Аида³⁵. Из аллегории надлежащей покорности богам Сизиф превращается в экзистенциального героя, а принятие им царящего в мире абсурда – в триумф человеческой воли. Однако, как остроумно замечает Серр, никто не рассказывает о падающем камне, что сопровождает Сизифа в эоническое время ³⁶. Камень пребывает у истоков истории, но до сих пор не появилось повествования, в котором он фигурировал бы как нечто большее, чем вспомогательное устройство – как протагонист, а не как реквизит. Между Сизифом и его валуном открывается пространство опасности и красоты, превращения обыденного в мифическое, сложный танец прикосновения и отстранения. Что, если история Сизифа – это не только история о человеке и камне, где каждый в своем одиночестве борется за статус главного героя, но и многогранное повествование о межтаксономических отношениях: человек, старающийся ухватить валун, который вновь и вновь скатывается вниз, руки на твердой поверхности, камень и руки, эпохальное объятие?

Кусок исландского вулкана Гекла

Высеченное в камне

Эта книга – своего рода мысленный эксперимент, попытка обнаружить витальность в обыденнейшей из субстанций. Несмотря на привычную печать чего-то холодного, равнодушного и инертного, камень обнаруживает причудливую живость и опасную нежность минерального дружелюбия. Камень агрегирует, притягивает к себе разрозненную материю, разнообразные риторические приемы и нарративы, особенно сложные и медленные: стихи-каталоги, энциклопедические записи, биографические экскурсы, этимологические импульсы, лапидарии, что маскируют беспорядок расположением по алфавиту или по цвету, исполненные чудес рыцарские романы. В силу своей тяги к несоответствию камень откладывает противоречие, чтобы зажечь возможность, постоянно приглашая к метаморфозе. Он вставляет палки в колеса антропоцентризма и пришпоривает непрестанную историю. То, что послужило толчком к реализации моего проекта, лучше всего проиллюстрирует вопрос, поставленный феноменологом окружающей среды Дэвидом Абрамом. Призывая к созерцанию нашей включенности в динамичный биом, куда входят небо, сосны, птицы и дома, Абрам колеблется у каменистого предела:

Но что насчет камней – валунов и горных утесов? Очевидно, что гранитная плита не является живой в каком-либо очевидном смысле, и трудно понять, как кто-то может приписать ей такую открытость или недетерминированность, или зачем кому-либо желать это делать ³⁷.

Надписи на камне и каменная архитектура Средневековья дают прекрасный ответ на вопрос Абрама. Средневековые творцы хорошо знали, что мир никогда не был неподвижен, что человек может мечтать об отделении от природы, стремиться возвыситься над неподатливостью камня, но он остается землей, сформированной из земли, он живет на земле в союзе с земной материей, и после смерти вновь обратится землей. Таков едва переводимый каламбур пронзительного лирического произведения XIV века, известного по звучной первой строке: Erthe toc of erthe erthe wyth woh («Земля взяла от земли земли с горем»). Слово Erthe в поэме обозначает человека, живое тело, труп, почву, минералы, планету, мир, имущество, могилу ³⁸. Насыщенная переходами от каменного к каменному, лирика подчеркивает присущую материалу метафоричность, а также саму материальность метафоры: erthe передает настойчиво, но не отступает перед образностью. Erthe toc of erthe лаконично формулирует переплетение человеческого и каменного, проясняя экологическое сознание, что пронизывает язык даже тогда, когда мы от этого сознания отворачиваемся ³⁹. «Если мы хотим, чтобы природа имела ценность, – утверждает Стейси Алаимо, – нам нужно более мощное, более сложное понимание материальности»⁴⁰. Нам нужны модели как можно большего множества времен для осмысления нечеловеческого – природы посредством нашего искусства и искусства посредством нашей науки. Средневековье с его романами и высеченными в камне надписями, с его историями, где находилось место магии и прочим сложным системам отображения нечеловеческой агентности, с его удивительными повествованиями, начертанными на камне, с помощью камня, предлагает нам целый кладезь невероятно мощных и сложных представлений о деятельности материального.

Как показывает Джули Крукшенк в работе, посвященной локальным способам познания окружающей среды, важный урок постколониальных исследований состоит в том, что произошедшее в эпоху Просвещения разделение природы и культуры требует повторного пересмотра. Эпистемологии коренных народов часто выстраивают отношения с миром иначе, чем современный западный сциентизм ⁴¹. Но и науке XVII века не требовалась концептуализация человека как отдельного от природы, и на каждом этапе это предполагаемое разделение сопряжено с серьезными трудностями. В Книге Бытия говорится о том, что человеку даровано владычество на земле, и потому «образованные европейцы» Средневековья полагали, что они «отделены и отличны» от природы, даже если и люди, и природа принадлежат подлунному царству ⁴². Человек есть микрокосм, а средневековые авторы отличались изобретательностью и беспокойством ума, и мир при этом крайне сложен – все это придавало некоторую смятенность такому различению. Были возможны и другие структуризации. Альтернативные модели ярче всего представлены в форме текстов. Из исторических источников, хроник и романов мы узнаем о природе не меньше, чем из технических дискурсов теологии, философии и естествознания. Более того, провести четкую границу между наукой и искусством в Средние века было бы чрезвычайно сложно ⁴³.

В этой книге мы попытаемся раскопать некоторые позднесредневековые – прежде всего британские – «локальные знания» об экоматериальности камней ⁴⁴. Перенимая средневековые практики, я часто буду говорить о камне обобщенно: о притягательности алмаза, о сиянии карбункула, о подвижности и неподатливости того, что сегодня известно как долерит, а в средневековой Британии называлось просто lapis, ston или pere. И все же камни несут с собой конкретные истории: алмаз, подобранный Джоном Мандевилем в Индии; карбункул, сверкнувший в щите комичного сэра Топаса у Джеффри Чосера; кольцо с драгоценными камнями, доверенное дамой Лодиной рыцарю Ивэйну в «Рыцаре со львом»; блуждающие голубые камни, из которых сложен Стоунхендж ⁴⁵. Всеобщий и конкретный одновременно, принадлежащий определенному времени и притом материализующий время из памяти, камень бросает вызов малым отрезкам, погружая историю в контекст. Историзм привязывает анализ к синхронической целостности, он исходит из нюансного встраивания объекта (физического или текстового) в современные этому объекту политические события, литературные традиции, право, культурный контекст. Учитывая, что Средние века кажутся такими далекими, такими разрозненными, историзм предлагает некую уверенность в истинности своих объяснений, он обещает не искаженное анахронизмами понимание того, что отдалено от нас во времени, превращая плотную неоднородность в объяснимые фрагменты ⁴⁶. Но камень непросто удержать в заданных границах пространственных и временных масштабов. Материальность камней выводит историю на слишком обширные просторы, где ее едва ли получится удержать в рамках таких периодизаций, как «классика», «Средневековье», «постмодерн». Камень, разумеется, несет конкретные истории, но также и то прошлое, что превосходит видимые человеку рамки. Раскопки чреваты затоплением: в камне плотно спрессованы возможности, их высвобождение может привести к взрыву. Конкретный пример (исследование фигуры Стоунхенджа в «Романе о Бруте» Васа, ок. 1155 г.) сразу же вскрывает эпохальный размах (Стоунхендж как обитатель, живущий несколько тысячелетий; сарсеновые камни как материя, блуждающая в пространстве под воздействием культурных, ледниковых, тектонических сил). В неразрывном союзе люди становятся для камня спутниками во времени, а тот предлагает нам множество неслучайных способов обитания в мире, головокружительное умножение перспектив. Из-за плотности, протяженности, темпа и силы есть в камне нечто не познаваемое деятельно, то, что не подчиняется устойчивости, то, что делает истинным утверждение: камень обличает эпистемологию. В этом обличении кроются спусковой крючок человеческого творчества и призыв к кросс-онтологическому общению.

Существенная сила, действующая независимо от конкретных людей и часто прямо игнорирующая их намерения, формирующая, работающая, использующая и создающая с поразительной самостоятельностью, язык реагирует на камень, как материя на материю ⁴⁷. Сложенный из осадочных пород и теллурических сил, творец разнородных агрегатов, камень накапливает, содержит, передает. Эта книга полна литаний, самых разных словосочетаний, рекурсивных блужданий, медлительных романов, бродячих историй, неожиданных соавторов, приложений, списков, личных экскурсов, достоверных и ложных этимологий, сопоставительных справочников, странных сожителей, темпоральных дизъюнкций. Будучи скорее попыткой сопроводить Сизифа с его странствующим камнем, чем поиском запретной для обоих горной вершины – попыткой погрузиться в объятые камнем пространства, подробно описанные, например, Марией Французской в «Гижмаре» и «Йонеке», – книга «Камень. Экология нечеловеческого» не предлагает повествования о прогрессе, в котором средневековые мифы, заблуждения и оккультные знания (алхимия, натурфилософия, астрология, литотерапия) создают фундамент для химии и геофизики или уступают медицине, геологии и тектонике плит. Нет, я не призываю вернуться к поискам философского камня, не утверждаю, что толченые самоцветы снимают симптомы подагры и предохраняют от опьянения. Но я настаиваю на том, что размышления средневековых авторов о материальности заслуживают изучения в связи с вызовом, который они бросают тем, кто стремится снять чары с мира, где очарование действует, по остроумному выражению Джейн Беннетт, как «аффективная сила», способная «пробудить этическую щедрость», образ мышления, противостоящий мрачным и разрушительным путям сведения материи к сырью, умаления объектов в призме утилитарности ⁴⁸. Очарование – это отчужденность и светская замкнутость, внезапное обнаружение динамичности и автономности мира, возникновение нарушенной связи. Нечеловеческая агентность подрывает наши фантазии о власти над окружающей средой, о господстве, которое превращает природу в «нечто потустороннее», в ресурс для отдыха, потребления и эксплуатации. Размышления о распространенных в Средние века тропах окаменения, применимых к людям и материи, заставляют нас обратить внимание на живучесть этих форм мышления, а также разглядеть нечто чудесное за всякой неподвижной поверхностью. Геологическое мышление непривычным образом сближает средневековое и современное и показывает, как в представлении о глубоком времени общий словарь катаклизмов обнаруживает неизменную склонность к историям, связанным со скалами, к созданию острого и неожиданного искусства.

Экологический проект выхода за пределы антропоцентризма требует расширения хронологических и географических рамок. Но расширенные рамки могут подчеркнуть разделение ценой материальной близости. Как в экологической теории, так и в объектных исследованиях многие критические работы, посвященные нечеловеческому, пронизаны страстью к миру, не тронутому людьми. Проект же, представленный в этой книге, избегает антропоцентричности (ведь предлагает мир, не сводимый к человеческим отношениям и не существующий для каких-либо конкретных целей); применяемые здесь методы акцентируют внимание на союзе, континуальности и взаимном участии, а не на стихийном одиночестве и человеческой исключительности⁴⁹. Известные нам истории о камне всегда будут человеческими историями, даже если отраженный в них космос скорее ставит эту категорию под вопрос, нежели прославляет некое умозрительное природное господство. Такие скальные образования, как Солсберийские (где врач Джеймс Хаттон заглянул в глубины времени), и произведения литической архитектуры, подобные Стоунхенджу (где историк Гальфрид Монмутский разглядел рассказ об исцелении и вспомнил о войне), несут в себе нарратив. Картографируя пространства возникновения и объединения, эта книга исследует каменное в человеке и человеческое в камне. Катастрофа очерчивает рамки исследования, но дружеское общение задает его траекторию. Потому я говорю о «нечеловеческом» (inhuman)⁵⁰, подчеркивая и различие (in- как отрицательный префикс), и близость (in- как показатель отчужденной внутренности)⁵¹. В Британии XII–XIV веков, откуда происходят многие из рассматриваемых первоисточников, излюбленными жанрами камня были осадочные, аллювиальные, агрегатные: энциклопедии, лапидарии, истории, а также пышные рассказы об аристократической жизни и обостренных возможностях, которые мы знаем как романы. Будучи спекулятивными видами письма, эти жанры исследуют возможности материи, обнаруживая, как она приглашает найти в обыденном способность удивлять. Желание наполняет их повествовательные структуры: иногда это эротическая тоска, но порой и рассеянный магнетизм, и обыденное движение к связи. Роман, история, энциклопедия, средневековая наука о камнях – это способы письма, при которых вещи говорят, рассказывают о встречах с нечеловеческим. Как жанры они пересекаются. Рыцарский роман тесно связан с историей; собственно, история и образует его материю как в смысле вещества, так и в смысле сюжета (следуя средневековой традиции, рыцарский роман часто делят на три «материи» – Францию, Британию и Рим)⁵². То, как роман вырастает изнутри истории, видно на примере основополагающего рассказа Гальфрида Монмутского о короле Артуре, повествующего о падающих каменных башнях, скалах, где дремлют драконы, и странствиях по Стоунхенджу. Роман в неожиданных местах просачивается и в средневековые научные тексты, в том числе в лапидарии – популярные сборники преданий о камнях, представляющие собой удивительные каменные биографии. И романическим, и лапидарным рассуждениям свойственно знание, что мир полон сил и объектов, которые распространяют разрушительные связи и обладают зловещей витальностью. Хотя эти повествования по сути своей антропоцентричны, они раскрывают экологию в движении, которая тонко оспаривает такую перспективу, предлагая альтернативные видения, где самоцвет с холодным блеском, которого коснулась вода, взрывается во время внезапной бури, или камень, призывающий подержать его, жжет руку, ухватившуюся за его тяжесть ⁵³.

Неперевернутый⁵⁴

Камень – это тот обыденный предмет, на который философ может опереться в своих рассуждениях, это неосознанная опора мышления; а если взять его в ладонь – толчок к аффекту, познанию и созерцанию. Камень – основание обитаемого мира и его самая долговечная возможность; камень – материал наших самых первых орудий труда, прочный фундамент наших архитектур, интеллектуальный союзник (глагол calculate – «вычислять» – происходит от лат. calculus – «камешек, используемый для счета»; лат. abacus восходит к древнееврейскому слову, означающему «пыль»), средство связи, передающее в далекое будущее целый архив прошлого, который иначе оказался бы утрачен. Такова его насыщенная историями деятельность. И все же литическая федерация редко заслуживает отдельного рассказа. Предположение о причине такого окаменелого молчания можно найти в одном из первых и весьма дальновидных вкладов в гуманитарную экологию. В своем широко известном эссе историк-медиевист Линн Уайт – младший утверждал, что «все формы жизни преобразуют свои контексты»⁵⁵. Коралловые полипы реорганизуют морское дно, создавая новые биомы, а берега низовьев Нила на протяжении шести тысячелетий перестраиваются из своего естественного болотистого состояния в удобное для человека. При всей своей неотъемлемости для обеих упомянутых модификаций камень не является «формой жизни» и потому низводится до статуса экологического субстрата. Однако, хотя Уайт и отдает предпочтение биологической активности, материальные «контексты» редко бывают пассивны: они оставляют ощутимый след, укрепляя, обуздывая или разрывая связи. Слишком долго каменное служило аллегорией природы, укрощенной в качестве ресурса ⁵⁶. Но если камень сбивает нас с толку, бросает нам вызов, обостряет, восстанавливает и препятствует; если камень требует определенных жанров, фигур речи и способов повествования; если камень материально разрушает отделение смысла от механизма, что приводит метафору в движение, то все эти эффекты проистекают из его очевидной силы и намека на эпохальность. Средневековым авторам эта сила была хорошо известна. Они описывали громовые камни, пламенем обрушивающиеся с неба; скалы, рождающиеся плодом подземного соития стихий; рубины, которые русла рек несут из Эдема; алмазы, что бороздят мир в трюмах кораблей, природные магниты с их непреодолимой тягой; драгоценные камни, исцеляющие больных и пульсирующие астральными энергиями. Взглянуть на каменоломню глазами горняка, на мраморную глыбу глазами каменщика или скульптора, на жилистый валун глазами альпиниста, на аметист глазами литотерапевта или геолога, на окаменелость глазами теолога или палеонтолога – значит ощутить динамичность, хорошо знакомую Средним векам. Рассказывать историю с помощью камня⁵⁷ – значит интенсивно жить в этом предлоге «с», переходить от одиночных индивидуумов к экосистемам, средам, совместным агентностям и компаньонским качествам ⁵⁸. В зазоре между скалолазом и гранитным уступом, между экологом и горой, между Альбертом Великим, составляющим магический трактат о камнях, и шахтами, которые он исследует, стремясь лучше узнать пути камня, возникает жизнь минералов. Эта жизнь, по меткому выражению Джейн Беннетт, вибрирует: она пульсирует, сияет, бурлит возможностями ⁵⁹. Альберт пишет, что не смог найти легендарный лапидарий Аристотеля и потому «стал странником, кто совершает долгие путешествия в горнорудные районы, чтобы путем наблюдения познать природу металлов» (Book of Minerals, 3.1.1). Странствовать в поисках историй камня – значит странствовать вместе с ним. Когда камни рассматриваются как нечто большее, чем фиксированные и неподвижные вещи – как партнеры в странствиях, – тогда и факты приходят в движение. Стоит только обнаружить, что сам материк реальности неумолимо скользит, как меняются восприятие, познание и ощущение окружающей среды. Меняется природа природы.

«Природа» – сложное слово. Оно описывает нечто, что одновременно «везде и нигде», и некоторые критики утверждают, что нам лучше обходиться без этого понятия ⁶⁰. Если природу в геологической оптике понимать как интерфактуальную (знание возникает в опосредованных пространствах), транскорпоральную (феномен телесных переходов и онтологических гибридностей), трансматериальную (силы и вещи, которые порой могут быть абсолютно безразличны для Homo sapiens, но не для прочих не-человеков, с которыми у нас складывается множество взаимоотношений), то станет более осязаема наша этическая связь с нечеловеческим ⁶¹. Если камень – не только то, в чем мы уверены (фундамент как систем мышления, так и жилищ, непоколебимая твердь, на которой мы строим свои истины), но и материал, неисчерпаемый в своей таинственности и будоражащий своей витальностью (субстанция и сила, гораздо более древняя, гораздо более плотная и мощная, чем выскочки-люди), то не должны ли наши отношения с камнем выйти за рамки утилитарности и господства и приобрести более осторожный и в то же время общительный характер?

Камень не является пассивным носителем сюжета, податливой поверхностью для нанесения надписей. Каменное опутано нарративами: оно и протекция, и помеха, и союзник, и враг, и провокатор, и соучастник. В средневековой экзегетике история камня зачастую заканчивается, как только он становится символом божественного, так что, подобно всем сотворенным субстанциям, камень напоминает о Боге «вне человеческих категорий, […] вне мира, в невообразимых и непознаваемых тьме или свете». Хотя эта формулировка взята из приведенного Кэролайн Уокер Байнум краткого изложения богословских взглядов Николая Кузанского⁶², вера в то, что назначение земной материи в раскрытии сверхъестественного могущества, является общим местом средневекового христианства ⁶³. В самой острой форме эта жажда разглядеть следы небесного в мирском приводит к воде, дереву, земле, ткани, воску, маслу и кости, которые мерцают святостью, как мощи ⁶⁴. Однако объяснение всего материального божьим промыслом оборачивается для повествования предрешенным выводом и антропоцентричным сюжетом (даже если цель такого сюжета – обратить слушателей к небесному). В Средние века материя, несомненно, существует для того, чтобы открывать что-то о Боге, но она также открывает что-то о себе, что-то, что невозможно целиком уложить в аллегорию или вырвать из обыденности ⁶⁵.

Такая материальная настойчивость особенно ярко проявляется в необработанном камне. Книга «Камень. Экология нечеловеческого» обращает внимание на необработанный или минимально обработанный камень, а не на полноценные продукты человеческой обработки, например статуи или обтесанные блоки соборов. В бережных руках каменщика или скульптора камень – материал не менее пластичный, чем дерево; он наиболее востребован для преобразования в роскошные изваяния, гробницы и храмы. Эти метаморфозы свидетельствуют скорее об умении человека создавать нечто впечатляющее, чем о достоинствах самого камня ⁶⁶. Каменная скульптура тяготеет к антропоморфизму. Крест, собор, высеченный в камне святой – все это варианты человеческой фигуры. Искусство также предлагает мыслить шире привычных форм. В каменном архиве, что остался нам от Средних веков, есть гравюры, танцующие вместе со зрителем в нечеловеческих пространствах: кинетизм пиктских гибридных существ, англосаксонские плетения, ирландские вихри и завитки, все петроглифы и узоры, отражающие легкое движение камня. В центре внимания этой книги – камень, который можно обтесать, но который, как правило, не закладывается в фундамент и не превращается в скульптуру, в проявление человеческого ремесла. Он привязан к своему земному истоку, он стена пещеры или горный склон; римские авторы называли такой материал vivum saxum («живая скала»). В то время как vivus lapis («живой камень») – оторван от своего первоначального места, но не задействован в человеческом проекте⁶⁷. Оба термина дошли и до Средних веков: они передавали непреходящую жизненную силу камня. Мы до сих пор говорим «живой камень» (англ. living rock) для обозначения камня, «растущего» из земли или воткнутого в скалу. В нашем лексиконе также сохранилось латинское представление о том, что горы имеют подземные «корни» (англ. roots), словно вершины – это гигантские минеральные растения. Камни, рассматриваемые в этой книге, не обязательно будут необработанными. На последующих страницах вы найдете множество драгоценных камней, отшлифованных умелыми руками для придания им более яркого блеска. Камни Святой земли имеют тесную связь с человеческой и божественной историей. Но в конечном счете меня интересует камень не как хорошо обработанная и нагруженная символами твердь, а как литический союз, приглашение, пришествие; не камень как податливое вещество, которому можно придать желаемые формы, но камень как активный партнер в формировании миров ⁶⁸. В каждой из глав появляется Стоунхендж – образец литической архитектуры, находящийся в вечном строительстве уже 5000 лет (и это продолжается: новый центр для посетителей открылся как раз во время работы над этой книгой). Древний круг, впервые зафиксированный в средневековых текстах, материализует в этой книге открытую, рекурсивную, колеблющуюся структуру, лейтмотив заблудившихся споров. Окруженное сложным набором топографических элементов и мегалитов громадное кольцо на земляном валу, вдохновленное, возможно, природными образованиями на холмах Пресели, воплощает собой эоническое сотрудничество разных художников, в том числе самого камня. Огромное множество камней, галька, горы и руины выступали моими партнерами при написании этой книги, но ни один из них не обладает такой композиционной силой, как Стоунхендж, это вечно зовущее кольцо.

В этой книге я буду иногда использовать слова «камень» (stone), «горная порода» (rock), «минерал» (mineral), «самоцвет» (gem) и родственные им прилагательные «литический» (lithic) и «петрический» (petric) как взаимозаменяемые, даже если они не являются точными синонимами⁶⁹. Средневековые геологические обозначения также были куда точнее в теории, чем на практике. Так, среднеанглийское ston могло обозначать любой литический обломок – от самого маленького камешка до возвышающегося менгира. Словарь среднеанглийского языка очерчивает значение этого существительного по восходящей шкале: «Отдельный кусок породы, особенно небольшого или среднего размера; камень, галька; также большой отдельный кусок породы, валун; стоячий камень, монолит». Геологические термины по-разному различались классическими и средневековыми авторами. Происхождение каменной субстанции обычно описывалось примерно в том же духе, что и у Аристотеля: земля (засушливый, порошкообразный, беспокойный элемент, одна из четырех составляющих материальности мира) смешивается с водой и коагулирует в камень ⁷⁰. Как и в современной геологии, в средневековой науке о камнях принято было считать, что каждый камень хранит в себе рассказ о времени и месте своего возникновения. Вглядываясь в галечный камешек, «содержащий в себе само время», палеобиолог Ян Заласевич⁷¹ рассказывает о «тысячах трупов» из морей силурийского периода, спрессованных в его серой тверди, а эрудит XIII века Альберт Великий созерцает в сапфире повествование о песчаных отмелях Древней Индии и рудниках Прованса, о клубящихся облаках, зависших в прозрачной воде, и о спокойствии, которое самоцвет дарит тем, кто заглянет в его глубины ⁷². Для средневековых авторов тяга далеких звезд и катящихся по небу планет, перепады температур, локальные особенности среды оставляют неизгладимый след при формировании камня, а самоцвет – особенно ценный случай литогенеза. Космический и экологический отпечаток накладывает на камень его virtus (лат.) или vertu (франц. и англ.), то есть присущие ему силы и первоисточник его агентности. Многие объекты, которые классические и средневековые авторы относили к камням, мы сегодня определим скорее как продукты органики (ракушки, гастролиты, окаменелости). Инклюзивность средневекового лапидария ясно демонстрирует, что горные породы и самоцветы привлекательны не потому, что они представляют собой неизменную субстанцию, а потому, что они возникают в результате длительных процессов и вызывают диковинные эффекты в ходе своего перемещения по миру. По мнению этимолога Исидора Севильского (ок. 560–636 гг.), всякая каменная субстанция – это плотная земля, но камни (лат. lapides), как правило, гладкие и рассеянные (то есть они индивиды), а скальные породы (лат. saxa) – более грубые и подлежат добыче (Etymologies, 16.3). Для писавшего на латыни энциклопедиста Бартоломея Английского (ок. 1203–1272 гг.) и его английского переводчика Джона Тревизы камень – это холодный, сухой, устойчивый, плотный материал, который всегда «движется вниз из-за своей тяжести и веса»⁷³. Металлы тесно связаны с камнями и часто описываются как особенно водянистая версия петрического ⁷⁴. Для Альберта Великого камни и металлы – два типа минералов. Он пишет, что все камни образуются из сочетания земли и воды, причем первый элемент преобладает в наиболее плотных камнях, а второй – в наиболее кристаллических, образующих полупрозрачные самоцветы (Book of Minerals, 1.1.2–3). Исламский философ Ибн Сина (980–1037), в Европе известный как Авиценна, утверждал, что «чистая земля не создает камень», и Альберт с одобрением цитирует это высказывание: камень – это надежная запись соединения стихий ⁷⁵. Происхождение из объятий земли и воды, по мнению Альберта, не зависит от того, где он рождается – в вулкане, горячем источнике, подземных недрах, раковине устрицы или в воробьином мочевом пузыре. Бартоломей Английский повторяет слова святого Амвросия о том, что камни суть кости земли, ибо они придают миру устойчивость и не дают его ткани разорваться (On the Properties of Things, 16.74). Без камня, настаивает Бартоломей, не смогли бы существовать и люди. Камни необходимы для строительства домов, стен, дорог, мостов. Они защищают нас от врагов, волков, гончих и oþere euel bestes («прочих злых зверей»). Из них извлекают металлы, они лечат болезни. Они фундамент королевских дворцов и ткань городов, башен, замков, камни – вещество мирского жилища (16.74). Такое видение литической активности в конечном счете не слишком отличается от того, как Мануэль Деланда⁷⁶ использует понятие «геологического», описывая «динамические элементы (поток энергии, нелинейная причинность), которые роднят нас с камнями, горами и другими неживыми историческими структурами», – это общность, которая опровергает наш «органический шовинизм»⁷⁷.

Время камня – не наше время. Многим эта нестыковка не бросится в глаза, не вызовет ни аффекта, ни озарения. Однако тех, для кого чужеродная близость камня становится осязаемой, эта темпоральная несовместимость дезориентирует глубоко и очевидно. Альпинист сталкивается с лицом горы, и в этом столкновении возникают отношения, приводящие каждого в состояние близости – рискованной, опасной, мимолетной, знакомой, подвешенной над определенностью земли. В таких зонах столкновения что-то происходит – анархическое вторжение (архэ – «начало, первооснова»: что же происходит, когда архэ непостижимо удаляется в геологическом дрейфе?), порождающая встреча, эрозия надежного основания, этическое мгновение установления связи. Сдвиг перспективы, вызванный литическим, вызывает онтологическое и временное колебание, скалистое движение аффекта, познания, горизонта. Эта книга имитирует сейсмический эффект, смешивая средневековое с современным, теоретически обоснованное с прямолинейным, языковое и текстуальное с экоматериальным. Головокружение – скорее замысел книги, чем случайность ее риторической избыточности. Во время чтения вас может укачивать, но на самых крутых склонах найдутся поручни, а если повезет, то и приятная дорога. Эта книга – собеседник в нескольких оживленных критических дискуссиях: экологической теории и исследованиях окружающей среды, постгуманизме, медиевистике, новом материализме (включая энергичный материализм, «геологический поворот» в исследованиях культуры, спекулятивный реализм и различные объектно-ориентированные философии)⁷⁸. Как первозданная материальность камень символизирует то, что непосредственно реально, он синоним простой вещности, фигура упрямства и даже безмолвия. Так что камень вступает в эти дискуссии как неправдоподобный – и оттого еще более ценный – участник. Такой разворот в сторону неорганического может показаться неожиданным для читателей, знающих, что в моих предыдущих работах рассматривались такие темы, как культурная роль чудовищ; неустойчивость человеческого воплощения и его зависимость от животных, предметов, сновидений; творчество и насилие, которые вспыхивают в контактных зонах; расовые проблемы; досадная множественность времени; неотделимость человека от вписанности в материальный мир. «Камень. Экология нечеловеческого» – продолжение этих исследований, но здесь они доходят до предела ⁷⁹. Сейсмический сдвиг обрушивает дома на тех, кто их строил. Иисус рассказывает притчу о том, как семена, жаждущие плодоносить, падают на каменистую почву (in petrosa) и чахнут от ее бессилия⁸⁰ (Мф. 13:5). Римский ученый Плиний задыхается в ходе извержения Везувия, вулкана, который он изучал, горы, похоронившей Помпеи и Геркуланум. В романе «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» пустошь «голых скал» (ср. – англ. naked rokkes), среди которых вынужден ночевать странствующий герой, олицетворяет неустроенность его жизни. Повешенные сосульками, лишенные крова, эти холодные утесы – самая безжалостная стихия, каменное безразличие к человеческим страданиям. И все же последующие главы высекут в камне не просто упрек нашему привычному антропоцентризму, но эоническое содружество эфемерного и вечного, органического и неорганического, попутчиков в трудном пути.

1.Наст. изд. С. 410.

2.Беннетт Д. Пульсирующая материя. Политическая экология вещей. Пермь: Гиле Пресс, 2018.

3.Наст. изд. С. 19.

4.Харауэй Д. Оставаясь со смутой. Заводить сородичей в хтулуцене. Пермь: Гиле Пресс, 2020.

5.О рассказывании историй Харауэй пишет, что нам нужны «личные геоистории деантропоцентризации». То, что может быть рассказано вместо великого нарратива о великом субъекте. О том же пишет и Коэн: «Рассказывать историю с помощью камня – значит интенсивно жить в этом предлоге “с”, переходить от одиночных индивидуумов к экосистемам, средам, совместным агентностям и компаньонским качествам».

6.Безусловно, книга Харауэй не единственно близкая по духу Коэну. Нельзя не вспомнить Эдуардо Кона с его работой «Как мыслят леса», Тимоти Мортона с его «Гиперобъектами».

7.Наст. изд. С. 166.

8.Наст. изд. С. 163.

9.Наст. изд. С. 147.

10.Наст. изд. С. 32.

11.Наст. изд. С. 280.

12.Наст. изд. С. 193.

13.Наст. изд. С. 198–199.

14.Латур Б. Биография одного исследования: к работе о модусах существования // Логос. 2017. № 1 (116). С. 236.

15.Здесь и далее Дж. Коэн при цитировании Библии использует собственный перевод Вульгаты. Если смысл авторского перевода расходится с Синодальным переводом на русский язык, перевод будет приведен в сноске. Здесь: «Твердость ли камней твердость моя? и медь ли плоть моя?» (Иов 6:12). – Прим. пер.

16.«Nec fortitudo lapidum fortitudo mea nec caro mea aerea est» (Job 6:12). Все цитаты из Библии, приведенные в этой книге, взяты из Вульгаты, если не указано иное. Ссылки на средневековые и классические источники приведены в изданиях и переводах, включенных в библиографию; переводы без указания авторства – мои собственные.

17.Ивр. עפר מן האדמה, «из праха земли» (עפר – «прах, пыль»); в Синодальном переводе – «из праха земного». – Прим. пер.

18.Альдо Леопольд (1887–1948) – американский эколог и писатель. Одной из ключевых идей Леопольда является концепция «экологической этики», в рамках которой он утверждал, что люди должны воспринимать себя не как владельцев природы, а как ее неотъемлемую часть. – М. Н.

19.Эта фраза служит названием эссе в разделе «Зарисовки здесь и там» книги Леопольда «Альманах округа Сэнд», вышедшей в 1948 году (A Sand Country Almanac, 129–133). Фраза «мыслить как гора» обрела самостоятельную жизнь благодаря частому цитированию и послужила названием для многочисленных книг и музыкальных композиций экологической тематики. Для чуткого прочтения эссе Леопольда, прочтения, не уклоняющегося от его проблем, но высоко оценивающего его попытку «мыслить против антропоцентризма… [посредством] новой коперниканской революции», см. Buell, Future of Environmental Criticism, 104–105. Недавнее исследование идеи Леопольда о «земельной этике» см. в Brayton, Shakespeare’s Ocean (18–21), книге, которая также критикует «земной уклон» большинства экологических критиков.

20.Leopold, A Sand County Almanac,

21.Ibid., 132.

22.См., например, книгу Ребекки Р. Скотт «Удаляя горы», где делается попытка представить себе более устойчивые способы существования человека и хорошо показано, почему экологическая справедливость должна лежать в основе таких проектов. Прослеживая запутанные взаимоотношения общества и природы, сгруппированные вокруг удаления горных вершин на юге Западной Вирджинии, Скотт рассказывает о темпоральности места через свидетельские и архивные функции камня (Removing Mountains, 21–22).

23.Здесь я вдохновляюсь работой Крис Дж. Куомо в книге «Феминизм и экологические сообщества», но пытаюсь вывести ее этическое отношение за пределы телесных форм, основанных на углероде, и человеческих детерминаций. Куомо проницательно пишет о Леопольде, см. Feminism and Ecological Communities, 42, 72–73, 107, 146.

24.Ле (фр. lai) – распространенный в позднесредневековой Франции жанр лирической или нарративной поэзии. Также встречается как лэ. – Прим. пер.

25.Rolling stone (англ.). Является также наименованием растения перекати-поле. Название раздела в оригинале – Like a Rolling Stone – явная отсылка к одноименной песне Боба Дилана. – Прим. пер.

26.Ясное изложение акторно-сетевой теории (АСТ) см. в особенности у Латура в «Пересборке социального». Бьёрнар Ольсен хорошо иллюстрирует АСТ в действии, когда пишет об Америке XVIII века: «Столовые приборы, георгианские дома и надгробные плиты не просто выражают или – еще меньше – символизируют новый американский стандарт, созданный заранее. Они активно участвовали в создании и “онтологизации” новых социальных расколов и мыслей, которые без них могли бы и не существовать» (In Defense of Things, 146). Ольсен приводит пример норвежского авантюриста, который утверждал, что прошел на лыжах через Антарктиду «в одиночку и без поддержки», и указывает, что подобные претензии на суверенную автономию сводят на нет участие лыж, саней, снаряжения, производителей одежды для экстремальных погодных условий, высокобелковой пищи, финансовых спонсоров и «поколений картографов, прежних исследователей, спутников и навигаторов, помогавших ему на этом пути» (143).

27.Объектно-ориентированная философия – одна из тенденций в современной философии, связанная со спекулятивным реализмом. В центре обеих концепций – попытка создать проект метафизики без человека, избежав корреляционизма и представив ситуацию, в которой доступ к миру открывается напрямую, без опосредования мышлением или языком. См. вводную работу Хармана на русском языке: Харман Г. Спекулятивный реализм: введение. М.: РИПОЛ классик, 2020. – М. Н.

28.Harman, Prince of Networks,

29.Ibid., 21.

30.Слегка видоизмененная цитата из Евангелия от Матфея: «И выйдя, Иисус шел от храма; и приступили ученики Его, чтобы показать Ему здания храма. Иисус же сказал им: видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено» (Мф. 24:1–2). – Прим. пер.

31.«И привел его к Иисусу. Иисус посмотрел на Симона и сказал: – Симон, сын Иоанна, тебя будут звать Кифа (что значит “камень”, а по-гречески “Петр”)» (Ин. 1:42, Новый русский перевод]); «…и Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18). – Прим. пер.

32.Serres, Statues, См. также Latour, We Have Never Been Modern, Камень, которого нет в списке Серра, но который должен там быть, – это алтарь весом шесть с половиной тонн, похожий на монолит из железной руды, в Зале медитации штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке.

33.О метафоре как приземленной мысли, «не столько аспектов объекта, сведенных к порядку первичной и правильной идеи (буквальное и последующее переносное значения), сколько аспектов самого упрямо невнятного объекта, предшествующего любой идее вообще», см. Mansell, «Metaphor as Matter», 115–116. Питер Тревис описывает метафору как «яростное нелогическое уравнение» материального мира и объекта, а не как перевод материальности на язык (Disseminal Chaucer, 179), а Сьюзен Крейн отмечает «двойную приверженность метафоры содержанию и средству, […] которая не дает метафоре раствориться в эфире морального семиозиса» (Animal Encounters, 83–86). «Материальная метафора» идет дальше и настаивает на абсолютной неразрывности: язык материален, материальность рассказываема.

34.Matterphor – вдохновляющий неологизм Лоуэлла Дакерта, который он использовал во время конференции Elemental Ecocriticism в Университете Алабамы в апреле 2013 года для описания работы стихий. Ср. с высказыванием Донны Харауэй о «материальных семиотических узлах, в которых различные тела и смыслы формируют друг друга» (When Species Meet, 4; см. также 383n11). Экологическая «матерфора» – это экоматериальное-семиотическое. Гастон Башляр описывает аналогичное скольжение между материальным, идейным и нарративным в своих размышлениях о стихиях. См. напр., «Земля и грезы воли», особенно то, что он называет «скальным акушерством» и «диалектикой скалы и облака» (Earth and Reveries of the Will, 143).

35.В оригинале: up a Hadean hill. В понятии Hadean Дж. Дж. Коэн совмещает мифический Аид и геологический гадей (геологический эон, также известный как катархей; примерно с 4,57 до 4,03 миллиарда лет назад). С точки зрения изложения мифа о Сизифе точнее будет сказать, что Сизиф сослан не в Аид, а в Тартар – «подземелье под подземельем», куда были отправлены титаны и некоторые люди, – за преступления хтонических масштабов. Согласно «Теогонии» Гесиода, расстояние от Аида до Тартара – как от неба до земли. – Прим. пер.

36.Эмили Аш и Бруно Латур хорошо формулируют суть аргументации Серра в «Статуях», когда пишут: «Все так “морализировали” осуждение и затруднительное положение Сизифа, что он стал главной фигурой абсурда – но кто обращает внимание на скалу, которая всей своей тяжестью обрушивается на миф и плечи Сизифа? Мы говорим об одиноких людях и абсурдности современного состояния человека, в то время как миф ставит вопрос о вещах: почему, спрашивает Серр, нам никогда не удается сосредоточиться на вещи, о которой сам миф говорит нам так ясно? Настаивать, как это делает миф, на том, что камень продолжает катиться назад, вниз по склону, – значит говорить, что важен именно камень; а мы не понимаем его роли, когда видим лишь абсурдную задачу, навязанную приговором виновному человеку» (Morality or Moralism?, 319). Гастон Башляр задал тот же вопрос по поводу мифа о Сизифе в «Земле и грезах воли»; он пишет о тенденции человеческого символизма перечеркивать силу материальности, которая ощутимо проявляется в языке. Таким образом, мы теряем из виду «реальную борьбу против реального объекта», динамическую встречу с «угрозой камня» (149), которую передают Сизиф и его скатывающийся камень.

37.Abram, Becoming Animal, Проект Абрама заключается в том, чтобы поразмышлять о живости материи и нашем человеческом родстве даже с «большим камнем […] непримиримым в своей твердости» (47–48) через посредство «нашего собственного минералогического состава» (46). Бо́льшая часть аргументации Абрама случайно перекликается со спекулятивным реализмом и АСТ, что важно для критического обоснования моего собственного проекта, но его подход в конечном счете феноменологический и, следовательно, довольно антропоцентричный, в силу чего даже человеческое настроение переопределяется как опутанность окружающей средой (153), а дома становятся способными к человеческому аффекту. Серенелла Иовино в «Шагах к материальной экокритике» (144) полезным образом выявляет резонанс «Становления животным» Абрама с идеей биологической науки о «древесной паутине» (wood wide web).

38.Целиком стихотворение звучит так: «Erthe toc of erthe erthe wyth woh; / erthe other erthe to the erthe droh; / erthe leyde erthe in erthene throh. / Tho heuede erthe of erthe erthe ynoh» (Brook, Harley Lyrics, 29). Кэтлин Палти прекрасно разъясняет эти строки в работе «The Bound Earth in Patience and Other Middle English Poetry», где пишет: «Земля – это царство, в котором можно жить, место происхождения и место назначения, все наше достояние, наше собственное “Я” и одновременно другой агент, потенциально разумный и враждебный» (32). О полисемической непереводимости лирики см. Rudd, Greenery, 21–29.

39.Что касается экологического сознания и экотеории, мне нравится определение экокритики, предложенное Линн Брукнер и Дэном Брейтоном во введении к «Экокритическому Шекспиру», где они пишут, что, хотя уже давно существует обширный анализ природы и ее отображения в литературе, «экокритика отличается от этой работы своим вниманием к антропоцентризму, экоцентризму, живым системам, деградации окружающей среды, экологической и научной грамотности и стремлением избавиться от представления о том, что человек существует отдельно от других форм жизни» (Ecocritical Shakespeare, 3). Джиллиан Радд реализует именно эту программу через постоянное внимание к проблескам нечеловеческого в своей книге «Зелень» (Greenery). Я бы, однако, расширил предложенную ими формулировку экокритических рамок, включив в них агентность материи и небиотических форм жизни.

40.Alaimo, Bodily Natures, Алаимо развивает понятие транскорпоральности, которое прослеживает материальную неразрывность человека и окружающей среды, тем самым отрицая человеческий суверенитет и помещая экологическую этику в «активный, часто непредсказуемый, материальный мир» (17). Новаторские исследования Алаимо оказали существенное влияние на эту книгу.

41.См. работу Крукшенк «Слушают ли ледники?». Ее исследования посвящены сложностям понимания ландшафта, природы и образа жизни в Арктике; см. особенно: о проблемах соизмеримости (Do Glaciers Listen?, 47–49), о необходимом конфликте индустриализма с анимизмом (143) и постколониальную теорию и просвещенческий дуализм (245). Несмотря на название, книга на самом деле спрашивает, могут ли люди слушать друг друга, преодолевая разрыв между двумя видами местных знаний – научными и индигенными. Ледники присутствуют, но редко обладают материальностью, которая имеет значение, хотя заключительные страницы ярко иллюстрируют способы, которыми они вклиниваются в экологические дебаты.

42.Hoffmann, Homo et Natura, Homo in Natura, Впрочем, как отмечал Жак Деррида, это господство небезопасно с самого начала, с того самого момента, когда Адам нарекает имена животным. См. The Animal That Therefore I Am (особенно 11–33) и (в качестве подтверждения средневековыми примерами) Crane, Animal Encounters, 51–54.

43.Сюзанна Конклин Акбари убедительно доказывает необходимость чтения имагинативной литературы наряду с «арканским учением», особенно на примере Бартоломея Английского, в своей книге «Идолы на Востоке» (Idols in the East, 161–162; 200–203).

44.О термине «экоматериальность» и деятельности стихий, которую он призван описывать, см. специальный выпуск журнала Postmedieval, который я подготовил в редакторском сотрудничестве с Лоуэллом Дакертом (выпуск «Экоматериализм» [Ecomaterialism]), а также наш готовящийся сборник «Экокритика стихий» (Elemental Ecocriticism).

45.Историческая специфика камня распространяется и на региональный уровень. Сандрин Розер размышляет о локальности камня (включая его вплетенность в конкретную историю) в работе «Камень в строительстве аббатства Ле-Мессье» (La pierre dans le chantier de l’abbaye de Baume-les-Messieurs), а Томас Кооманс говорит о камне как о вписанном в конкретную географию, которую он несет с собой как «носитель идентичности» (porteur d’identité) в статье «‘Produits du terroir’ et “appellations contrôlées”».

46.Отвергая возможность или, по крайней мере, желательность такой прямой встречи с прошлым, и психоанализ, и квир-теория предложили убедительную критику гегемонии историзма. Квир-теоретики часто выступают за перверсивное или (по словам Глена Бургера и Стивена Ф. Крюгера) нелепое рандеву с историей: см. введение к Queering the Middle Ages (xi-xxiii), и особенно их отказ от «традиционного историзма, […] уверенного в том, что он якобы находит “правду” о прошлом».

47.То, что язык является механическим, агентивным и нечеловеческим, – один из ключевых пунктов деконструкции. Убедительное исследование того, как язык проявляет экоматериальную агентность, см. в превосходной книге Mel Y. Chen, Animacies (в частности, гл. 1).

48.Bennett, Enchantment of Modern Life, См. также Trigg, Shame and Honor и Congenial Souls и ее блог (http://stephanietrigg.blogspot.com/).

49.Это настроение Дж. Дж. Коэна совпадает со многими современными исследованиями вокруг «нечеловеческого». См., например, книгу: Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности. М.: Новое литературное обозрение, 2010. – М. Н.

50.При переводе на русский язык теряется двусмысленность слова inhuman. Понятие переведено как «нечеловеческое», поскольку смысл, передаваемый отрицательным префиксом, в данном случае все же представляется основным. – Прим. пер.

51.Норин Гиффни и Майра Дж. Хирд ставят косую черту в слове «не/человек», чтобы обозначить нечто подобное, лексикографически показывая неотделимость каждого из двух понятий от другого, их внутреннюю нестабильность, «невозможность наложить герметичную печать на различие – пусть временное и изменчивое – между тем, что можно считать человеческим и нечеловеческим». См. введение к Queering the Non/Human (5). В своих предыдущих работах я называл это повторяющееся, неисключенное пространство «экстимным» (extimate; термин заимствован у Жака Лакана), а также трудной или неисключенной серединой.

52.О том, как неизбежно переплетаются эти два значения слова «материя», см. антропологическое исследование Майкла В. Скотта в The Matter of Makira (120–121).

53.Драгоценный камень, вызывающий бурю, встречается в романе Кретьена де Труа «Ивэйн», что будет рассмотрено в этой книге позже, но стоит привести среднеанглийскую переработку этой истории, которая хорошо передает мощь бури, вызванной самоцветом: «And kest water opon the stane; / And sone thare wex withowten fayle, / Wind and thonor [thunder] and rayn and haile» (Ywain and Gawain, 622–624). О руке, обожженной при хватании камня, см. описание пирита у Альберта Великого: «Перит, или перидоний, – камень желтоватого цвета. Говорят, что он помогает при кашле. И об этом камне рассказывают удивительную вещь: если его сильно сжать в ладони, он обжигает руку; поэтому к нему следует прикасаться слегка и с осторожностью» (Book of Minerals, 2.2.14).

54.В оригинале: Unturned. Отсылка к английской идиоме to leave no stones unturned (досл. «не оставить ни камня неперевернутым») в смысле «приложить все усилия, сделать все возможное». Название раздела подчеркивает, что, в отличие от устойчивого выражения, в фокусе этой книги – как раз-таки неперевернутые камни. – Прим. пер.

55.White, «Historical Roots of Our Ecological Crisis», 3. Эссе Уайта 1967 года появляется во многих сборниках экологической литературы и «зеленой» критики, как правило, в качестве единственного материала о Средних веках. Медиевистика, по общему признанию, отстает от исследований других временных периодов в плане своего вклада в экологическую теорию, хотя и имеет много важных исключений. Среди литературоведов можно отметить работы таких авторов, как Валери Аллен, Кэролин Диншоу, Пегги Маккракен, Эйлин Джой, Лиза Кизер, Келли Робертсон, Джиллиан Радд, Рэнди Шифф, Альф Зиверс, Сара Стенбери, Карл Стил и Стефани Тригг.

56.Аргументы против аллегоризации природы были особенно хорошо сформулированы в области критического изучения животных. Два превосходных примера см.: Crane, Animal Encounters (особенно 4–5, 37–41); Holsinger, «Of Pigs and Parchment», 620–622.

57.Призыв «рассказывать истории» Дж. Дж. Коэна совпадает с установкой Д. Харауэй на взаимодействие с «нечеловеческим» через общие истории и симпоэзис. См., например: Харауэй Д. Оставаясь со смутой. – М. Н.

58.Антрополог Тим Ингольд пишет о «сжатых историях», которые становятся очевидными, когда мы переходим от сосредоточенности на физическом мире (который «существует сам по себе») к окружающей среде («миру, который постоянно разворачивается в связи с существами, которые в нем живут, […] мир материалов»). См. его эссе «Materials against Materiality» в книге Being Alive (19–32; цитата на с. 30).

59.Среди синонимов, которые Беннетт подбирает к термину vibrant, – «жизненный», «энергичный», «живой», «трепещущий», «вибрирующий», «мимолетный» и «выцветающий». Она пишет, что «материальность» позволяет установить горизонтальные отношения между «людьми, биотой и абиотой», тем самым привлекая «внимание по сторонам, прочь от онтологически ранжированной Великой Цепи Бытия и к более глубокому осознанию сложной запутанности людей и не-людей» (Vibrant Matter, 112).

60.Цитата взята из «Введения» Барбары А. Ханавальт и Лизы Дж. Кизер к книге Engaging with Nature (1). Бруно Латура и Тимоти Мортона часто неверно истолковывают как утверждающих, что природы или естественной реальности не существует, тогда как их утверждение состоит в том, что природа не существует как некая вечная отдельность, как бифуркационная антитеза культуры – то есть природа включает в себя гораздо больше, чем леса, животных и горы. Природа – это место, где мы живем, и место, где не-люди живут с нами или вдали от нас; это везде, а не «везде и нигде».

61.«Транскорпоральный» – чрезвычайно полезный термин для обозначения пористости человека и окружающей среды, предложенный Стейси Алаимо в книге Bodily Natures.

62.Николай Кузанский (1401–1464) – немецкий философ и теолог; известен концепцией «ученого незнания», согласно которой подлинное знание заключается в осознании собственных ограничений. Кузанский предлагал идею Бога как бесконечного существа, которое не может быть полностью познано конечным человеческим разумом. – М. Н.

63.Bynum, Christian Materiality,

64.В своем исследовании Байнум с характерной для нее утонченностью дает понять, что «настойчивая» и «проблематичная» святая материя (которая «указывает своим зрителям и пользователям на нечто запредельное»; Christian Materiality, 20) – дело непростое. Определение этой материи исторически специфично, и ее функция состоит не в том, чтобы закрывать вопросы, а в том, чтобы открывать «глубокие религиозные исследования» (18). Байнум утверждает, что вся средневековая материя потенциально обладала способностью к жизни, поскольку была субстанцией, которая, как известно, может меняться. Хотя она относит к XV и XVI векам «растущее чувство того, что материальные объекты не просто подвижны, но и живы», так что «даже такое явление, как магнетизм, стало восприниматься как одушевление» (25), а алхимия и астрология были приняты на вооружение, я считаю эти намеки на живость материи и ее включенность в притяжения луны и звезд, столкновения стихий и врожденные качества, называемые virtus, или (в рыцарских романах) магией и смекалкой, более ранним и часто атеологическим знанием.

65.Это не значит, что авторы не пытались создавать подобные аллегории, наделяя материальность камня историями о божественности. Устойчивая традиция лапидариев фокусируется на нагруднике Аарона, прочитывая каждый драгоценный камень как закрепление христианской ценности. Адам из Эйншама в «Житии святого Хью Линкольнского» описывает, как король Иоанн однажды показал епископу «каменный амулет, оправленный в золото». Он был подарен одному из его предков с обещанием, что ни один из его потомков, носящих его, никогда не потеряет своих родовых земель. Хью сразу же ответил, что вместо этого ему следует уповать на Иисуса Христа, живой камень: «Сделай его центром своей души, укрепи в нем все свои надежды; он – твердый и живой камень, который сокрушает всех, кто сопротивляется ему, и всегда поднимает к высшим целям тех, кто полагается на него» (Magna Vita Sancti Hugonis, 85). Подобных представлений о том, что камни мертвы по сравнению с трансцендентной жизненной силой Бога, множество, но в этой книге мы исследуем проблески жизни, которая тем не менее пульсирует в средневековых камнях.

66.Для тщательного изучения того, что может быть поставлено на карту в церковных кругах в случае неотесанного камня по сравнению с аккуратной кладкой, см. у Кристиана Хека о камне и церкви в Вефиле, месте лестницы Иакова и каменной подушке в Erexit lapidem in titulum. Большинство средневековых камней, использовавшихся в церквях, были раскрашены, что делало их материальность чуть менее заметной, чуть менее настойчивой.

67.См. Plumpe, «Vivum Saxum, Vivi Lapides».

68.Своими размышлениями о пришествии, приключении и этике, с которой эти прибытия неразрывно связаны, я во многом обязан работе Дж. Алана Митчелла «Этика и событийность в среднеанглийской литературе». См. особенно о непредвиденных обстоятельствах и приключениях в средневековом романе (Ethics and Eventfulness in Middle English Literature, 111–130) – жанре, важном для данного исследования (и, возможно, жанре, внутренне свойственном камню).

69.Здесь при переводе на русский язык чаще используются «камень» и «каменный». Слова lithic и petric зачастую переведены как «каменное», «камень» или «камни». В особенности к этому приходится прибегать в случае с lithic, поскольку в русскоязычной традиции «литический» – это скорее химико-медицинский термин (от того же греческого корня, что и «лизис»: др. – греч. λύσις – «разделение»). «Литический» же в смысле «каменный» (др. – греч. λίθος – «камень») обычно требует уточняющих приставок или корней (палео-, нео-, мега- и т. д.) и в таком случае обозначает, например, отдельные археологические эпохи (палеолит, неолит) или разновидности древних каменных сооружений (мегалит). Понятие «литическая архитектура» применительно к древним каменным сооружениям встречается редко. Термин «петрический» почти не употребляется в текстах на русском языке, однако в отличие от «литики» и «литического» вполне однозначен и не вносит путаницу, а потому в данном переводе на русский реже заменяется на «камень» или «каменный». В качестве примера использования корня, происходящего от др. – греч. πέτρος – «камень», – в словах русского языка см. «петроглиф». Также см. объяснение имени Пётр в Мф. 16:18, в частности в этом издании: гл. «Сила материи». – Прим. пер.

70.Впрочем, петрогенез может происходить и тогда, когда вода замерзает в кристалл или смешивается с другой землей, вызывая коагуляцию. См., напрмер, «О камне» (De petra) Бартоломея Английского (On the Properties of Things, 16.74), где Исидор и Аристотель соединяются с обширными размышлениями о том, как возникают различные камни.

71.Ян Заласевич (род. 1954) известен исследованиями в области изучения возраста Земли. Заласевич сыграл важную роль в популяризации концепции антропоцена, выступая за ее признание в научном сообществе. См. Заласевич Я. Земля после нас. Что расскажут камни о наследии человека? СПб.: Издательство Европейского университета, 2022. – М. Н.

72.У Яна Заласевича см. Planet in a Pebble, 101; у Альберта Великого – Book of Minerals, 2.17.

73.«…colde and drye, sadde and fast, harde and heuy, and moueþ dounwarde by his owene heuynes and weight» (Bartholomaeus Anglicus, On the Properties of Things, 16.74). На протяжении всей этой книги я цитирую Бартоломея в среднеанглийской версии Джона Тревизы, отчасти потому, что его перевод живой и странный, а отчасти для того, чтобы противостоять сложившемуся в академии мнению, что латынь Бартоломея более аутентична. Нетерпение, которое медиевисты иногда демонстрируют по отношению к использованию средневековых переводов и адаптаций, свидетельствует о желании заморозить тексты в одном – первоначальном – моменте, искажая их жизнеспособность в среде их современников. Аналогичная настойчивость часто возникает вокруг «Книги Джона Мандевиля»: ученые требуют, чтобы эта работа цитировалась по французской версии, поскольку французский, вероятно, был языком ее утраченного оригинала. Однако Мандевиль – полиглот и гетерогенное явление, не поддающееся единому текстовому воплощению.

74.Поскольку металлы более водянисты, они более податливы. Хотя Средневековье унаследовало основанную на металлах схему отображения эпохального угасания человечества – от золотого века к железному, – металлы обычно не имеют «жидкого капитала», знакомого сейчас по тщательно монетизированной экономике. Твердый камень и ковкий металл – участники экологии движущейся материи.

75.Terra pura lapis non fit. См. там же, 1.1.2, и примечание Дороти Уайкофф (13).

76.Мануэль Деланда (род. 1952) – американский философ, развивающий теорию ассамбляжей в философии общества. Для Деланда важен неиерархический анализ социального и природного мира. См.: Деланда М. Новая философия общества. Теория ассамбляжей и социальная сложность. Пермь: Гиле Пресс, 2018. – М. Н.

77.De Landa, A Thousand Years of Nonlinear History, 20, 103.

78.С самого начала этой книги я хочу подчеркнуть, что понимаю «новый материализм» как сугубо феминистское предприятие, поскольку фокус на материи и заинтересованность в материализме присутствовали в феминистской теории по крайней мере с 1970-х годов и позволили появиться исследованиям, собранным под названием «новый материализм», – это часть долгой истории философии, экокритики, литературной и социальной теории, которая иногда заслоняется теми, кто работает в области АСТ и объектно-ориентированной философии. Четкую формулировку материального поворота как феминистского проекта см. в: Alaimo, Bodily Natures, 6–11.

79.Хотя это исследование идет в совершенно ином направлении, оно начинается с признания, как отмечает Байнум, того, что «тело» (corpus) в Средние века неразрывно связано с материей (materia); что «тело» означает любую изменяемую вещь («драгоценный камень, дерево, бревно или труп»); и что изучение тела означало «исследование звезд и статуй, крови и смолы, а также боли, восприятия и выживания» (Christian Materiality, 32). Я бы добавил в сформулированный Байнум список также историю и временность.

80.«Места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока». – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.