Kitobni o'qish: «Кукла-близнец»

First published in 2024 by Firefly Press

25 Gabalfa Road, Llandaff North, Cardiff, CF14 2JJ

www.fireflypress.co.uk

The Doll Twin copyright © Janine Beacham, 2024

The author asserts her moral right to be identified as author in accordance with the

Copyright, Designs and Patent Act, 1988.

All rights reserved.

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Children’s Book Agency Ltd and The Van Lear Agency

© Захаров А., перевод с английского языка, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1 ноября 1925 года

Дорогая Мэри!

Сегодня я сходила обратно в дом. В тот большой заброшенный особняк. От морской воды дверные ручки заржавели, а оконные рамы искривились, и ставни теперь всегда скрипят и хлопают на ветру. Он похож на корабль после крушения. Дым из труб не идёт, с крыши осыпается черепица, в саду полно сорняков и гниющей листвы. Все думают, что он пуст.

Мы обе знаем, что это не так.

Но я должна была вернуться. И мне придётся возвращаться всю жизнь. Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать. Эти слова отпечатались в моих костях. Однажды их напишут на моей могиле.

Надеюсь, ты в безопасности. И тебе весело – в этом мире автомобилей и джаза, пышных причёсок и браслетов, кинозвёзд, самолётов и храбрых искателей приключений.

Но мне вот что интересно.

В деревне по ночам слышно музыку?

Я молюсь, чтобы она никогда не вернулась.

Твоя подруга навсегда

Уна

Глава 1

1 ноября 1920 года

Уна сидела в кабинете Настоятельницы, упершись пятками в пол и держа на коленях побитый чемоданчик. В нём лежали все сокровища, которые ей позволили взять с собой: кусочки коряг, выловленных из моря, книги о маяках и морских животных, коробочка с красками и отцовские часы, которые прислали им из окопов. Чемоданчик когда-то был маминым, и ей очень повезло, что его разрешили оставить. Настоятельница старалась сжигать всё, что хоть как-то связано с жертвами испанки.

Уне ещё никогда не хотелось так сильно покинуть приют, который все называли просто Дом. Тонкие, отсыревшие матрасы, собранные со всех концов страны, потрясённые войной дети, принудительная чистота и постоянное отчаяние. Уна так и не почувствовала себя здесь, среди сухопутных, как дома, хотя и пыталась завести друзей. Настоятельницу все ненавидели и защищали перед ней друг друга. Комбинезон и домотканую одежду Уне пришлось сменить на унылые серые рубашки, а бледные, как у птиц, глаза и странное поведение жутко злили Настоятельницу.

Уна не только вечно наполняла карманы камешками и перьями: её не раз заставали по ночам на крыше, где она переглядывалась со звёздами, словно они её лучшие друзья. Когда её спрашивали, сколько времени, она отвечала «шесть склянок»¹, а не «три часа». Ещё Уна изъяснялась, по выражению Настоятельницы, «странными словами» вроде «кобальт» или «сталактит». Однажды она убежала прямо навстречу грозе вместо того, чтобы спрятаться под крышей, заворожённая молниями в избитом, израненном небе. Настоятельницу совершенно не удивляло – и она не уставала об этом напоминать, – что никто не хочет удочерять такого странного, непослушного ребёнка.

В Дом иногда приезжали приёмные родители: энергичные мужчины в дорогих костюмах и модных шляпах, женщины в шёлковых или креповых платьях и круглых шляпках клош, под которыми прятались смелые короткие причёски. Поначалу Уна жадно разглядывала незнакомцев. Она крепко сжимала в кулаке, спрятанном в кармане, счастливые пёрышки и молилась о новой семье.

Но прошло уже два года, а забрать её так никто и не захотел. Посетители ничуть не исправили плохого мнения Уны о сухопутных. Один мужчина сунул ей под нос листочек с примерами на сложение и фыркнул, когда она перепутала сложение и отражение света. Женщина, крепко сжимавшая в руках сумочку, презрительно глянула на Уну и пробормотала: «Какие ужасно яркие рыжие волосы! И низенькая такая. Она знает церковные гимны?» Уна не знала, так что женщина удочерила маленькую девочку, которая была дочерью пастора и гимнов знала больше, чем детских песенок. После этого Настоятельница дала Уне прозвище Уна Нежеланная.

А теперь её вдруг зачем-то позвали в кабинет Настоятельницы.

За дверью виднелись тени. Настоятельница многозначительно кашлянула, и Уна вскочила так быстро, что у неё коленки щёлкнули. Когда в комнату вошли Смиты, у неё до боли перехватило дыхание.

Кудрявая миссис Смит широко улыбалась ярко накрашенными губами; она была одета в зелёное твидовое пальто и забавную шляпку с пером. Мистер Смит, в очках и коричневой куртке с заплатами, излучал старомодный уют. Приветствуя Настоятельницу, он снял шляпу, обнажив светлые волосы, кружком торчавшие вокруг лысины. Пара всем видом демонстрировала доброту и хорошее настроение.

Миссис Смит стянула лайковые перчатки.

– Я совершенно очарована нашей встречей, дорогая Уна.

– Привет, юная Уна, – робко пробормотал мистер Смит, устраиваясь в предложенном Настоятельницей кресле.

Сердце Уны сжалось, словно связанное шкотовыми узлами². Она быстро вытащила из кармана пёрышко и протянула его миссис Смит.

– Оно очень редкое. Это перо баунтисского баклана! – выпалила она.

Настоятельница застонала, но миссис Смит, похоже, была в восторге.

– Я буду тщательно за ним ухаживать, – заверила она. – Мы живём недалеко от моря, знаешь? В большом старом доме. Он даже немного похож на маяк.

– Я фантастически скучаю по морю, – сказала Уна, прижав руки к сердцу. Увидев сердитый взгляд Настоятельницы, она запнулась, но миссис Смит ободряюще кивнула.

– Я скучаю по маяку, где помогала папе, и по крабовым котлетам, и по рыбалке, и по грозам, которые на нас налетали. Моя семья, Вексфорды, всегда заботилась о свете, это был наш главный долг, а остров был таким краси…

– Она довольно грамотно пишет и неплохо разбирается в математике, – перебила Настоятельница.

Миссис Смит приподняла брови.

– Спасибо, госпожа Настоятельница. Мы очень рады это слышать, но нам бы хотелось поговорить с Уной и узнать её получше, понять, как она устроена. Это для нас важнее, чем успехи в учёбе.

Настоятельница нахмурилась, из-за чего Уна разом ещё больше потеплела к Смитам. Настоятельница не любила море и семьи смотрителей маяков, но этой паре, похоже, странности Уны только нравились.

Мистер Смит поправил очки, глянул на Настоятельницу и, понизив голос до ещё более робкого шёпота, признался Уне:

– Я ремонтирую карусели.

– Карусели? С часовым механизмом? – выдохнула Уна. Мистер Смит усмехнулся, а Настоятельница так на него уставилась, словно он только что признался, что на самом деле является укротителем ядовитых змей.

Миссис Смит тоже наклонилась вперёд. От неё приятно пахло пирогом и фиалковым тальком.

– Мы старомодные, – сказала она. – И, боюсь, у нас не будет для тебя сестёр и братьев. Но я знаю, что мы будем тебя любить.

У нас не было собственных детей, и сейчас нам без них очень одиноко в большом старом доме. Я реставрирую антикварных кукол, а Хью занимается каруселями, но, если у нас по дому не будет бегать кто-нибудь маленький, мы скоро паутиной зарастём. Думаю, самый важный вопрос такой: Уна, ты одобришь нас как приёмных родителей? – Она глянула на Настоятельницу и тайком подмигнула Уне. – Математику мы знаем довольно неплохо, да и пишем обычно грамотно.

Уна засмеялась – прямо на глазах у Настоятельницы. Смех, запрещённый в холодно-корректной обстановке Дома, нарушал сразу сотню правил, ибо Настоятельница считала, что смех даже с причиной – признак дурачины. Настоятельница обрадовалась приезду Смитов, и чем скорее они заберут этого ребёнка, тем лучше.

– Я оформлю бумаги, – холодно сказала она.

Уна прижала чемоданчик к груди, чтобы успокоить прыгающее сердце. Смиты удобнее устроились в своих креслах, сияя, как начищенные буйки.

– Я знала, что мы тебя найдём, – сказала миссис Смит Уне. – Наш замечательный милый ребёнок с маяка. Посмотри только на себя. Ловкие пальчики, острые глазки, хорошо справишься с тонкими механизмами. О таком ребёнке мы и мечтать не могли. Ты идеально освоишься в «Копперлинсе».

Глава 2

– Смиты живут в городке под названием Найфли-Стайфлинг, – сказала Настоятельница, стоя у главного входа в Дом. – Уважаемое место, сами Смиты – уважаемые люди. Тебе очень повезло.

Она всем своим тоном пыталась показать, что Уна этого не заслуживает.

– Да ещё и на море. Полагаю, ты к этому как раз привыкла.

Уна вспомнила о Лезвиях, легендарных рифах, на которых погиб не один корабль до того, как там построили маяк. Мама постоянно чистила маяк от песка и соли. Папа заполнял вахтенный журнал, а Уна делала уроки, которые отправляла на большую землю с лодкой, привозившей припасы. Она посмотрела на ворота Дома.

– Да, мэм.

Внутри неё золотой пчёлкой носилось счастье.

«Я уезжаю! О, искры яркие! Я снова буду жить у моря!»

– Постарайся не упустить эту возможность. – Настоятельница поправила накрахмаленный фартук и дала последнее напутствие. – У Смитов большой дом, они хорошо живут. Веди себя послушно, поняла?

Уна чуть не рассмеялась над абсурдностью этого совета. Как будто ей нужно об этом напоминать! Она уже не первый год живёт с прозвищем Уна Нежеланная. О да, она будет послушной. Она, насколько могла, привела себя в порядок – нацепила на кое-как постриженные волосы заколку, подтянула колготки, которые так ненавидела носить, начистила туфли, плюнув на них и яростно растерев рукавом. Ей было совершенно не грустно прощаться с другими сиротами. Только мальчик по имени Тимоти – с красными от постоянных оплеух Настоятельницы ушами – таращился на неё огромными глазами. С Тимоти творились странные вещи, но обычно ему удавалось это скрывать; он рассказал Уне, что ему приснилось, как его отец погиб в окопах, за два дня до того, как им прислали телеграмму с сообщением.

– Слушай, Уна. Держись подальше от этого дома, – шепнул он.

Уна посмотрела на него опустевшим взглядом.

– Почему?

Тимоти покачал головой, прижав подбородок к груди.

– Это плохой дом, – пробормотал он. – Он мне снился. Он опасный.

Кошмары, подумала Уна. Она наклонилась, чтобы обнять его и подбодрить, но он увернулся, словно чайка от акульих зубов.

Настоятельница отошла от двери, и вошли Смиты, готовые увезти свою новую дочку домой.

– Надеюсь, ты будешь с нами счастлива, Уна, девочка, – сказал мистер Смит, поднял её чемодан и помахал на прощание Настоятельнице. – Мы поедем домой на поезде. Ты когда-нибудь раньше ездила в поезде? Интересно будет, а?

– Никогда. Жду не дождусь!

Уна на радостях споткнулась о незавязанный шнурок; Настоятельница фыркнула у неё за спиной, но Смиты только улыбнулись. Сквозь серое облако прорвались солнечные лучи, и Уна вышла из Дома, не оглядываясь.

К радости Уны, в их распоряжении оказался целый вагон в поезде. Смиты посоветовали ей сполна воспользоваться этой возможностью, так что она сидела, неотрывно глядя в окно в поисках чего-нибудь красивого – дерева с красно-золотыми листьями, кошки, дремлющей на карнизе. Ей нравилось гладкое движение поезда, как он легко, почти по-волшебному нёсся мимо городов и полей, пока они сидели в тёплой закрытой комнате. Мимо один за другим проносились дома – одни с красивыми садами и детскими качелями, другие – с террасами и балконами. Она даже увидела автомобиль, мчавшийся по дороге, – блестящую чёрную машину со стеклянными фарами. За рулём сидел водитель в очках и перчатках.

О, как же чудесно было наконец покинуть Дом! И как приятно было со Смитами – уютными, веселыми, так непохожими на погибших родителей – любимых, но иногда крутых нравом.

Миссис Смит сразу же попросила называть их Мать и Отец.

– Меня зовут Мона. Унылое имя, правда? Пусть лучше будет «Мать». Но ни в коем случае не «мама» и «папа» – так называют только настоящих родителей.

Уна вся сияла – наконец-то её понимают.

– Спасибо. Буду тебя так называть… Мать.

– Надо рассказать тебе побольше о нас, – продолжила Мать. – Я предпочитаю работать головой, а у Хью золотые руки. Обожает копаться в моторах. Он бы с радостью купил один из этих модных новых автомобилей, но они очень дорогие, а ещё сильно пахнут и шумят. Тебе будет весело с каруселями, а он порадуется компании – хоть кто-то разделит с ним его хобби.

– Это не хобби, – мягко запротестовал Отец. – Это призвание. Предназначение!

Он открыл газету и слегка улыбнулся Уне. Та ещё больше расслабилась и откинулась на спинку сиденья.

– Теперь, когда у нас есть ты, всё встало на свои места, – сказала Мать, похлопав её по руке. – Ты как раз идеального возраста. И тебе понравится в Найфли-Стайфлинге – это совсем близко от океана. Ты умеешь плавать?

– Да, – ответила Уна, затем, решив, что надо ответить совсем честно, пробормотала: – Не очень хорошо, но нормально.

Папа учил её плавать в редкие спокойные дни на скалах. Плавать учишься очень быстро, когда у тебя вокруг талии обвязана верёвка, чтобы тебя не унесло течение, а ещё ты знаешь, что тут довольно глубоко и сюда временами заглядывают акулы. Спокойный, тихий сухопутный пляж, на который не спеша набегают волны, станет приятной заменой.

– Боюсь, вода в Найфли-Стайфлинге слишком бурная для большинства пловцов, – извиняющимся тоном сказал Отец.

– Но, если хочешь, мы оплатим тебе уроки плавания, – добавила Мать. – У нас довольно много денег.

Она наклонилась и заговорщицки шепнула:

– А ещё я хорошо готовлю. Не замечательно, я не смогла бы стать поваром в отеле «Ритц», но всё-таки обычно к костям добавляю мясо. Тебе больше не придётся есть эту ужасную еду из Дома!

От одной мысли о домашней еде у Уны потекли слюнки. Увидев её лицо, новые родители рассмеялись.

– Я умею готовить, – поспешно сказала Уна, вспомнив, что взрослым нравится, когда дети помогают по дому.

Мать улыбнулась – возможно, она не поверила Уне, в конце концов, ей всего одиннадцать лет, – и достала из сумочки коробку имбирных коврижек.

– Моё фирменное блюдо, – гордо сказала она. Уна откусила кусочек.

То было самое чудесное, пряное, приторное, приятное для жевания лакомство из всех, что она пробовала. Лишь хорошие манеры не позволили ей слопать коврижку за секунды, как чайке. В узкой груди росли и ширились надежды. Уна очень любила свой маяк, но не могла держать в его тесных комнатах много книг, потому что они быстро покрывались плесенью. Не могла она и разложить свою коллекцию пёрышек, без боязни, что их разнесёт ветром или выбросит чистюля-мама. Может быть, Смиты дадут ей собственную комнату в этом «Копперлинсе». Она согласится на что угодно, лишь бы ей разрешили остаться с ними.

Когда поезд с грохотом въехал в Найфли-Стайфлинг, по окнам застучал дождь. Уна увидела покосившийся маленький вокзал, голый, открытый всем ветрам. Когда они вышли на платформу, Мать тут же открыла зонтик; на шею Уны приземлилось несколько холодных капель.

– Дом недалеко от станции, – весело сказала Мать, когда они все сгрудились под зонтиком. – А прогулка пойдёт нам на пользу. Мы пройдём прямо рядом с морем.

Когда они вышли на берег, мечты Уны поплавать на тихом пляже тут же испарились. То был тот же самый океан, с которым она познакомилась на маяке, окружённом бурными течениями печально знаменитого моря Железного Сердца. Вода набрасывалась на берег, хлестала пляж, пыталась ухватиться за землю.

Волны выбрасывали на землю водоросли и коряги, торчавшие, словно отметки на могилах; дома, стоявшие вдоль берега, жались друг к дружке, на их окнах виднелась корка соли. Церковь с острым, как игла, шпилем словно вглядывалась в море, пытаясь найти кого-то потерявшегося. Уна заметила, что названия домов похожи на корабельные: «Святая Дева Милующая», «Благополучное Возвращение», «Полярная Звезда». А над дверью почти каждого дома висели железные подковы.

– О, да, это традиция Найфли-Стайфлинга, – объяснила Мать в ответ на вопрос Уны. – Они защищают местных рыбаков, потому что в прошлом они страдали от ужасных штормов и бесчисленных крушений, потому что тут нет маяка. Один здесь есть, подальше к северу, но нельзя же их ставить вообще везде. Надеюсь, ты не возражаешь против местных суеверий?

Она хихикнула.

Уна едва заметно кивнула; рассказы об утонувших моряках были для неё вовсе не шуткой.

Смиты остановились возле здания, которое в первый момент показалось Уне похожим на старую гостиницу на взморье: большое, трёхэтажное, каменное, с высокими печными трубами, рядами узких окон и совершенно заросшим садом. Кирпичи, подумала Уна, напоминают по цвету краску «Зелёная плесень».

– Вот мы и пришли, – сказала Мать. – «Копперлинс». Правда красиво?

– Ох.

Над этой дверью подкова не висела. За окнами, испачканными солью, висели тяжёлые шторы, а входные ворота так визжали на петлях, словно им было больно открываться.

– Как мило, – пролепетала Уна; её язык дёргался, словно выброшенная на берег рыба. Ей казалось, что дом её слушает. «Нет, ничего подобного, глупая ты каракатица. Это как маяк – такой же сильный и суровый, противостоит морю. Ты чего ждала, цветастого коттеджа? Ты теперь живёшь сухопутной жизнью, так что учись её любить».

В самом верхнем окне Уна заметила бледное пятно, похожее на лицо. Она прищурилась, смахнув с глаз капли дождя, но пятно уже исчезло.

Глава 3

– Суровый уголок страны, – заметил Отец, когда ветер чуть не сдул с лица очки. – Вся погода сюда приходит с воды. Бодрит! Я люблю стихию, у которой есть сила. Наверное, ты тоже, да, маленькая Уна?

Он открыл входную дверь и провёл всех в холл, где стоял затхлый запах. Над головой позвякивала длинная, тонкая люстра, напомнившая Уне дрейфующее морское существо.

– Тут довольно прохладно, – призналась Мать, расстёгивая перчатки. – Такой дом довольно трудно отапливать. Но мы решили, что за такие деньги его надо брать.

Уна сняла шапку и шарф. Она заметила, как толстый ковёр приглушает звуки шагов. На стенах висели зеркала в изысканно украшенных рамах, отражая её лицо со всех углов. Уна ещё никогда не бывала в местах, буквально кичившихся своей старинностью и богатством. Совершенно не похоже ни на маяк, ни на чистый родительский домик, ни на ещё более чистый приют. Медные дверные ручки, толстые алые ковры, блестящие канделябры. Хрустальные капельки на люстре напомнили ей о Чудесном Хрустальном Сердце, легендарной красивой линзе для маяка, и Уна сразу же почувствовала укол тоски по жизни, которой лишилась навсегда.

Мягкий диван стоял возле позолоченной клетки, в которой, должно быть, когда-то жила канарейка или экзотический какаду с изумрудным хвостом. Уна нервно напрягла пальцы ног. Похоже, Смиты не просто хорошо живут – они настоящие богачи. У них просто довольно странный вкус в выборе жилья, и они стойки к холоду. Несмотря на элегантные украшения, она чувствовала, что в доме вообще нет тепла. Он промёрз вплоть до своих кирпично-цементных костей.

Уна забрала у Отца чемоданчик и крепко сжала пальцы на ручке. Его вес успокаивал. Она не найдёт в этом доме недостатков. Нужно всего лишь к нему привыкнуть.

В отличие от мягкого ковра в холле, во всём доме были деревянные полы, на которых шаги отдавались эхом. Мать продолжила свой рассказ. Этот дом настолько большой, объяснила она, что они живут только на первом и втором этажах. Третий этаж они оставили в покое. В подвале Отец оборудовал мастерскую, в которой занимался своим хобби – чинил карусели, а у Матери был свой кабинет, где она изучала антиквариат. Она показала его Уне – книжные шкафы, стол, старинные украшения и целые ряды кукол.

– Они достались нам вместе с домом, – объяснила Мать. – Остались от кукольницы, которая здесь жила раньше. Потрясающие, правда? Протирать с них пыль – это долгое занятие, но куклы удивительно хорошо сделаны. Впрочем, они не так хороши, как её лучшая работа – Анимобильные Диковинки.

Эти слова Мать произнесла с большим почтением.

– Автоматоны, или автоматы. Её шедевры – заводные куклы, которые могут двигаться.

Заводные куклы. Уна о них слышала: сложные автоматы, похожие на Железного Дровосека из «Волшебника Страны Оз».

– А здесь есть какие-нибудь? – почти шёпотом спросила она. Это звучало даже ещё интереснее, чем карусели.

– О, кто знает, что тут ещё найдётся? Ну, что о них думаешь?

Улыбка Уны была кривой, как выловленная из моря коряга. Она ещё никогда не видела так много кукол одновременно, и в них не было ни одной механической детали. Фарфоровые куклы с маленькими белыми зубками и губами цвета вишнёвой карамели так недовольно на неё смотрели, словно она прервала важный разговор. Куклы-мальчики в костюмах, кудрявые куклы-девочки в выцветших бархатных платьях, лысые куклы-младенцы с мягкими, растянутыми руками и ногами из кожи шевро³. Куклы в национальных одеждах, куклы в пожелтевших старинных кружевах. Склонённые головы, пухлые пальчики, немигающие стеклянные глаза.

– Они… очень милые, – сумела проговорить Уна.

– Иногда кажется, будто они умеют ходить и говорить. – Мать коснулась пальцем одной из блестящих щёчек. – Но, боюсь, играть тебе с ними нельзя, милая. Это музейные экспонаты.

– Ой, я до них и дотронуться не решусь.

Уна отвернулась от рядов восковых и фарфоровых лиц. Мать открыла пару ящиков.

– Смотри, что осталось после кукольницы! Настоящие сокровища.

Уна уставилась на ряд стеклянных глаз всех цветов – от светло-голубого до карего и тёмно-коричневого. Рядом с ними кучками лежали образцы волос: каштановые кудри, прямые чёрные волосы, похожие на вороновы перья, платиново-блондинистые. Девочку, которая коллекционировала перья крачек и кости пингвинов, это, конечно, не поразило, но тем не менее у Уны по коже побежали мурашки.

Стеклянные глаза в этой роскошной комнате? Она вежливо кивнула, но ничего не коснулась.

– Какая хорошая девочка, – похвалила её Мать. – А теперь давай разложим вещи в твоей спальне.

Волшебные слова. Уна тут же забыла о куклах – настолько она обрадовалась, что у неё наконец-то снова будет своя комната: кровать с пуховыми подушками и мягчайшим стёганым одеялом, гладкий деревянный стол, настоящий камин и красивый книжный шкаф. В ногах кровати – аккуратно сложенные пушистые полотенца, только и ждавшие, когда она ляжет в глубокую керамическую ванну в ванной комнате чуть дальше по коридору.

В спальне пахло сыростью и холодным пеплом, но Уне было всё равно. В её маленьком домике возле маяка за окном было море и запахи водорослей, солёных луж и спёкшихся на солнце камней, поэтому она тут же почувствовала, что здесь рады ей.

Здесь из окна она видела сад – в том числе уродливую гипсовую статую танцующих фей или гоблинов, Уна не могла точно сказать. Она сморщила нос; статуя ей совсем не понравилась.

Её покойная мама Алиса Вексфорд очень обрадовалась бы, увидев эту зелень после стольких лет, проведённых на маяке, где вокруг одни только камни. Маленькие тропинки, никуда не ведущие, влажный мох, цветы, выглядывающие из-под сорняков, которые росли куда быстрее. Птичьи гнёзда, свитые на тонких ветках деревьев, подальше от хищников. Уна могла в любое время открыть окно и послушать, как они поют, и никакая Настоятельница ей бы не запретила.

И, что лучше всего, она слышала океан. Ни один ребёнок, родившийся и выросший на маяке, не мог вынести долгой разлуки с морем.

Едва открыв окно, Уна почувствовала запах водорослевого бульона – океана, хорошенько размешанного грозой, – и услышала шум и грохот волн, прорезаемый криками чаек.

– Я скучала по тебе, старый зверь, – шепнула она морю.

Мать, стоявшая у двери, с надеждой улыбалась Уне.

– Тебе нравится?

– Очень!

– Я так рада. А теперь к делу: если ты не возражаешь, я как можно скорее запишу тебя в местную школу. Сначала, конечно, мы дадим тебе несколько дней, чтобы обустроиться. Школа здесь хорошая, много новых лиц. Уверена, ты хорошо справишься с уроками.

– А, ну… – ответила Уна, потянув за серую манжету рукава. – Я знаю о фокальных плоскостях и узлах. Но я никогда не училась в настоящей школе. Только в заочной, и ещё нас кое-чему учили в приюте.

Она сомневалась, что в нормальных школах рассказывают о свечной мощности, размерах торговых судов и морских скоростях. Сухопутные школьники точно не едят пирог «Обломки кораблекрушения».

Мать только отмахнулась.

– Это совершенно неважно, Уна, милая. Уверена, ты будешь очень прилежно учиться, а Хью тебе поможет. Математика – его сильная сторона.

– Давай покажем ей погреб, – сказал Отец, привстав на цыпочки. Уна с радостью вспомнила, что хобби Отца – ремонт каруселей.

Погреб оказался больше, чем ожидала Уна. Отец открыл его огромным ключом, висевшим возле двери, и объяснил, что раньше здесь держали дорогое вино. Дверь была железной и запиралась ещё и на засов, что напомнило Уне о маяке.

– Пришлось потратить немало времени, чтобы избавиться от запаха вина, – с горечью сказал Отец. Он постучал по крепкой двери. – Кто-то очень хотел, чтобы не украли ни одной бутылки!

Теперь в погребе стоял приятный для Уны запах опилок и банок с краской, а для освежения воздуха имелся электрический вентилятор. Отец с гордостью показал на карусель.

– Что думаешь?

Если бы Уна была из тех девочек, что любят повизжать, Смиты бы тут же оглохли. Но она лишь шагнула вперёд и погладила руками разноцветную резную поверхность.

Карусель была ярко-алой, с облупившейся золотой краской, потёртыми кожаными сиденьями и прыгающими пони. Эти цвета в наборе красок назывались «Цирковой шатровый красный» и «Золото королевской короны». Витые золотистые столбики, похожие на ячменный сахар, закрепляли лошадок на месте; вокруг блестела дюжина отполированных зеркал.

– Неплохо, а? – Улыбающееся лицо Отца чуть дёрнулось, выдавая его гордость. – Пришлось её полностью разобрать, чтобы доставить сюда. Ты ведь поможешь мне восстановить её во всём великолепии? Это будет твоим особым проектом, раз уж ты замечательно разбираешься с маяками. Готов биться об заклад, ты хорошо обращаешься с машинами, юная Уна.

– Я?

Собственная карусель, которую можно раскрасить и отреставрировать? Маяк всегда красили только в белый цвет, а это – великолепие цветов, музыки, веселья, фантазии.

А потом Отец протянул Уне руку и, вместо того чтобы показать ей механизмы, помог забраться на лошадку и взяться за выцветшие поводья. Он дёрнул рычаг, заиграла дребезжащая цирковая музыка, ожили лампы, осветившие лицо Уны, и лошади начали свой мерный бег по кругу и вверх-вниз.

Уна так широко улыбалась, что даже щёки заболели; она прислонила голову к столбику цвета ячменного сахара, надеясь, что это будет продолжаться вечно. Она никогда не станет «слишком взрослой», чтобы кататься на карусели, даже если доживёт до девяноста лет.

Мать и Отец стояли, держась за руки, и радостно смотрели на Уну. Сердце Уны танцевало, словно солнечные зайчики на океанских волнах. Каждый раз, когда она проезжала мимо Смитов, она видела одно и то же выражение лица: счастье, что они наконец обрели дочь, о которой так долго мечтали.

Глава 4

С самого рождения Уна хорошо знала, насколько опасна жизнь на море. Её колыбельку сделали из досок разбившегося корабля, мебель тоже была сколочена из обломков, выброшенных на берег. Кухонный стол, испачканный свечным жиром, когда-то принадлежал капитану. Мама Уны его ненавидела.

– Не могу есть за столом мертвеца, – постоянно жаловалась она мужу.

– Это напоминание, – спокойно отвечал мистер Вексфорд. – В нас бьётся пламенное сердце Вексфордов, и мы должны всегда, всегда поддерживать огонь.

Он цитировал семейный девиз:

 
Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать,
Чтоб жизни, вверенные нам, спасать.
Мы, Вексфорды, стоим
на страже неустанно
На рубеже земли и океана.
 

Из-за этого Уна всегда спала чутко и, слыша по ночам стук или скрип на третьем этаже «Копперлинса», просыпалась, озадаченная, и долго ещё раздумывала, что может быть его причиной. Может быть, там наверху поселились крысы или совы? Ей не хотелось спрашивать об этом новых родителей – вдруг они оскорбятся или расстроятся. Дом был старым, а старые дома издают странные звуки.

Утром она убеждала себя, что эти звуки – даже те, которые напоминали падение обуви с полки или шёпот, – издавали деревья, бьющиеся ветками в окна.

Ночью после приезда Уна, проснувшись, увидела в лунном свете Мать, которая сидела рядом с кроватью и зарисовывала её лицо. Увидев, как Уна, заморгав, повернулась к ней, Мать наклонилась и потрепала её по плечу.

– Прости, что разбудила тебя, дорогая. Ты, наверное, подумаешь, что я старая и сентиментальная, но я хочу нарисовать портрет нашей новой счастливой семьи, а если я буду зарисовывать тебя во сне, тебе не потребуется сидеть и позировать. До сих пор не могу поверить, что у нас теперь есть такая дочь, как ты.

Уна улыбнулась Матери, и внутри разошлась сильнейшая волна любви, потому что она понимала, что чувствует Мать. Иногда Уне и самой хотелось проверить, действительно ли её родители спят в своей постели, просто чтобы убедиться, что они действительно есть, что всё это не привиделось. Ей до сих пор иногда снились кошмары о приюте и о смерти настоящих родителей – о горе, которое принесла ей Великая война.

Она всегда просыпалась с чувством благодарности за то, что теперь о ней заботятся Смиты и она нашла себе дом, о котором так долго мечтала.

В первый день в новой школе, через несколько дней после прибытия, Уне показалось, что она похожа на корабль, приближающийся к печально знаменитым рифам, Вексфордским Лезвиям. Смиты до отказа набили её коробочку для еды гостинцами, уверяя, что она тут же заведёт себе друзей. Ей нужно прилежно учиться, особенно естественным наукам, ибо она очень умная девочка, которая разбирается в часовых механизмах, а они рассчитывают на её помощь в починке карусели.

У Уны уже руки чесались – ей не терпелось поскорее успокоить раздражённые шестерёнки и утихомирить сварливые колёсики, – но сейчас в её груди с каждым шагом росла тревога.

По пути в школу – идти было недалеко, родители объяснили, где нужно свернуть, – она встречалась взглядами с прохожими: женщиной, выгуливающей собачку, почтальоном, доставлявшим газеты, – и замечала их испуганные ответные взгляды. Они не здоровались с ней, и Уна была готова поклясться, что они поспешно уходили, лишь бы поскорее оказаться от неё подальше.

«Сухопутные», – подумала Уна, вытирая потные ладони о юбку.

У ворот школы кричали, смеялись и о чём-то спорили дети, но Уне сразу стало не по себе, когда её смерили странными взглядами. Она, понятное дело, была для них чужой – с новым портфелем, лентой в волосах, завязанной двойным узлом каррик, – и Уна не могла отделаться от мысли, что в их глазах, как и в глазах взрослых прохожих, было опасение, словно она больна чем-то заразным.

У неё засосало под ложечкой, но она сказала себе, что надо быть смелой и сильной, как настоящий Вексфорд на рубеже земли и океана. Без этого ей не выжить в сухопутной школе, в этом прочном, скучном кирпичном здании, из которого даже не видно моря.

«Да ладно тебе, Уна, – укорила она себя. – Оно и должно выглядеть скучным. Это же школа. Поддерживай огонь, глупая каракатица».

– Глянь-ка, какие волосы!

Уна подскочила. К ней обратилась девочка, на вид её ровесница, с потрясающими чёрными кудрявыми волосами, которые спускались до середины спины. Девочка выглядела неопрятно и, похоже, наслаждалась этим, но, что ещё важнее, в её голосе звучал искренний восторг, а взгляд был тёплым и дружелюбным.

– Ага, они всегда были такими рыжими, – объяснила Уна. – Папа говорил, что они как сигнальный огонь.

– Ой, да не надо меня дурачить. – Девочка по-прежнему восхищённо таращилась на неё. – Причёска! Такая современная. Такая оригинальная! Ты похожа на Коллин Мур⁴.

Уна смущённо потрепала подстриженные под каре волосы.

– Кто такая Коллин Мур?

– Ты не знаешь? Коллин – кинозвезда, джаз-беби, самая замечательная девушка. Носит вот такие платья. Скажи, ты же любишь джаз?

– Э-э… – Познания Уны в музыке в основном ограничивались моряцкими песнями.

– Боже правый, – протянула девочка, от которой исходил едва заметный запах цветочных духов. – Если ты не знаешь ни джаза, ни Коллин Мур, как тебе вообще сходит с рук такая причёска?

– Мама стригла меня на маяке, – объяснила Уна, – потому что иначе волосы путались на ветру. А в Доме Настоятельница ненавидела возиться с волосами, так что говорила всем, что длинные волосы – это магнит для вшей. У меня нет вшей, – поспешно добавила она.

– Маяк! – Девочка присвистнула. – Значит, ты осиротела после войны? Плохо-то как, но мне всё равно нравятся твои волосы. Моя мама меня бы прибила, если бы я так постриглась, правда прибила бы, но однажды я всё-таки сделаю каре и поеду прямо в Голливуд. Буду каждый день есть в Калифорнии свежие апельсины.

Уна не знала, что такое Голливуд. Но хорошо понимала, что это явно не маяк.

– Я бы хотела волосы как у тебя. Это «Штормовой чёрный», – выпалила она и покраснела. Такие фразы особенно не любила Настоятельница и давала ей за них неприятные прозвища. Уна Неуклюжая. Уна Неустойчивая. Уна Нежеланная.

Девочка только рассмеялась.

– Знаешь, если бы тебе пришлось их причёсывать, ты бы их ни за что не захотела. Ненавижу расчёски. Слушай, я понимаю, почему ты решила тут погулять – школа скучная, а учителя занудные, как снулая рыба. И никто из них, скажу тебе, вообще ничего не знает о кино. Мне приходится ехать в другой город, чтобы посмотреть кино, представляешь? А мама говорит, что я слишком много денег трачу на журналы о кино. Но где мне ещё узнать, как стать актрисой? И как носить меха, бриллианты и вечерние костюмы? Сейчас их даже дамы носят, я видела на картинках.

Прозвенел звонок. Уна побледнела.

– Ты учишься в моём классе, – сказала девочка, хватая её под локоть. – Я Мэри О’Коннор. А тебя как зовут? Уна? О, это имя получше, чем Мэри, оно стильное. Уна, девочка с маяка. Если мы опоздаем, я скажу учительнице, что помогала тебе. Ты спасёшь мою шкуру.

Они бегом прибежали в класс. Мэри усадила Уну рядом с собой, не прекращая болтать без умолку. Уну попросили представиться классу и показать что-нибудь, что она умеет.

Мэри была в восторге, когда Уна начала вязать морские узлы. Несколько мальчиков были скаутами, и их очень удивило, что девочка такое умеет – особенно когда она показала узел «Вексфордский юнга», который придумала сама.

Несмотря на это, ей всё равно казалось, что одноклассники и даже учительница избегают её, словно ядовитой медузы. Без Мэри Уна, пожалуй, не справилась бы.

Мэри без всякого стеснения писала ей записки прямо на уроке. В одной она спросила Уну, есть ли у неё домашние животные. Уна покачала головой. Она даже мечтать не могла о том, чтобы попросить питомца, особенно учитывая, сколько всего ей уже дали. В гардеробе была новая одежда – прекрасные, новые, дорогие вещи из магазинов. Они нравились ей меньше, чем старый комбинезон, но Уна очень радовалась тому, что наконец-то избавится от унылых рубашек из приюта. И Мать действительно, как и обещала, оказалась отличным поваром. Всё было совсем не так, как на маяке; во время сильных штормов, когда доставка припасов задерживалась, Вексфордам приходилось есть тушёное мясо альбатроса и яйца чаек. А теперь Отец наполнял карманы Уны ирисками и шоколадками. Уна хорошо понимала, что не надо есть всё, что ей дают с собой, а то её живот набьётся туже, чем фаршированный рождественский гусь.

– Но тебе наверняка скучно в таком месте, как Найфли-Стайфлинг, – сказала Мэри на обеде, когда они сели под вязом. Его длинные ветви расходились во все стороны, словно паучьи лапы, и Уна очень радовалась, что они прикрывают их от посторонних глаз.

– В Найфли-Стайфлинге неплохо, – сказала Уна, которая старалась во всём поддерживать Смитов. – Он рядом с морем, тут намного лучше, чем в Доме. Там я была словно на необитаемом острове. А когда родители умерли, у меня не осталось никого. Даже братьев и сестёр.

– Ах, как жаль, что у тебя нет семьи, но братья и сёстры – это не всегда хорошо, – настаивала Мэри. – У меня есть сёстры, но мы только и делаем, что ссоримся. Если бы у тебя на маяке была ужасная сестра или брат, тебе было бы некуда от них деться.

Уна не смогла не улыбнуться.

– Мэри, – осторожно сказала она, – здешние жители хорошо относятся к приезжим?

– У нас таких мало, скажу тебе, – закатила глаза Мэри. – Всё потому, что тут жутко скучно.

– Я знаю, тут было немало кораблекрушений, – сказала Уна, которой всё ещё хотелось поддержать город. – Люди здесь наверняка знают, что такое потерять родных и близких. Вот почему у них подковы на дверях.

Мэри вздрогнула.

– Нет, не поэтому. Слушай, а что за книгу ты читаешь?

Уна приподняла книгу, чтобы Мэри увидела обложку. Это была её единственная книга, не посвящённая премудростям океана или истории маяков. Она была вся в капельках керосина, а закладками служили перья.

– О-о-ох, балет. – Мэри заглянула ей через плечо. – «Лебединое озеро». Это же мечта – самой увидеть постановку. Тут все старые кошёлки считают, что танцевать балет постыдно, потому что балерины показывают ноги.

Мэри захихикала и высоко взмахнула ногой.

– Я хочу их поразить, а ты? Вот почему я брызгаюсь духами. Они стоили мне целое состояние, но я ни за что от них не откажусь. Побрызгаюсь и пойду на «Лебединое озеро».

– Я бы тоже хотела увидеть балет, но мне не нравится, что произошло с Одеттой и Одиллией. Как принц не смог отличить плохого лебедя от хорошего, хотя он вроде как влюблён?

– Потому что это было заклинание Ротбарта, – пожала плечами Мэри. – Я бы сама лучше научилась танцевать чечётку, или вальс, или новые джазовые танцы. Не смогла бы вот так стоять на цыпочках. Такое мучение.

Она перевернула страницу и открыла иллюстрации к «Коппелии».

– Мои пальцы и так страдают – дома повсюду маленькие дети и игрушечные машинки. А у тебя наверняка настоящий рай. Можно мне как-нибудь переночевать у тебя? Очень хочется хоть немного побыть не дома.

– А ты правда хочешь? – просияла Уна. – Думаю, что можно. Мать и Отец мне разрешат, они самые лучшие и добрейшие люди.

– Ты их зовёшь Мать и Отец? – нахмурилась Мэри. – Они не слишком строгие?

– Нет, ничего такого. Приходи завтра вечером, – безрассудно предложила Уна. – На ужин. Мама устроит целый пир, накормит тебя до отвала.

– Правда можно? А где ты живёшь?

– На побережье. Дом называется «Копперлинс».

Мэри на мгновение изменилась в лице.

– «Копперлинс»? Большой старый дом?

– Да, – удивлённо ответила Уна. – А что с ним такое?

– Да ничего. Ну… Да, я слышала, что кто-то в него переехал, но не думала… Ладно. Ты же здесь. – Мэри быстро пришла в себя. – Мы пойдём к тебе, я останусь на ночь. Никаких проблем.

Глава 5

На следующий день Мэри пошла домой вместе с Уной, захватив с собой пижаму смелого, современного фасона и туалетные принадлежности. Через порог она переступила довольно неуверенным шагом. Блестящая люстра свисала с потолка, почти доставая хрустальными нитями до волос Мэри.

Мэри вздрогнула.

– Да, тут всё выглядит очень старым, – попыталась приободрить её Уна. – Как будто тут гобелены должны на стенах висеть и прочие штуки из музеев. Но тут просторно. А ещё тут антикварные куклы.

– О да, – сглотнув, ответила Мэри. – Их тут правда много.

Она не объяснила, откуда узнала про них, и Уна предположила, что слухи об эксцентричных Смитах уже разнеслись по Найфли-Стайфлингу.

Она обрадовалась, когда Смиты поприветствовали Мэри словно давным-давно потерявшуюся племянницу, и Мать приготовила ей ужин из трёх блюд. Мэри, которая не стеснялась дерзить учителям, с Матерью и Отцом вела себя крайне вежливо и уважительно.

– Как вкусно, – словно автомат, повторяла она после каждого блюда, протирая рот салфеткой. Доев, она прокашлялась. – Уна говорит, что вы только недавно сюда переехали, миссис Смит. Вы знаете что-нибудь об истории этого дома?

– О, раньше тут до самой своей смерти жила кукольница, – ответила Мать, умело нарезая ростбиф. – И меня очень интересуют изобретения, которые она оставила. Но важнее всего нам сделать этот дом гостеприимным для Уны.

Она положила Уне большую порцию картофельного пюре.

– А как дела у твоей семьи, Мэри? Пять братьев и сестёр, боже мой!

После ужина Уна показала Мэри карусель и даже запустила её. Заиграла звонкая музыка. Мэри, как ни странно, не сразу согласилась, но всё-таки медленно обошла старинный механизм кругом и провела рукой по облупившейся краске и резным гривам.

– Волшебно, – выдохнула она. – И мистер Смит разрешает тебе помогать ему в работе? Красить её и прочее?

– Он разрешает мне что угодно с ней делать, если осторожно.

Уна обрадовалась, что Мэри не стала смеяться над каруселью; она любила её больше всего в «Копперлинсе». Отец попросил Уну помочь ему с починкой механизмов, и Уна с гордостью ловко чистила и полировала колёсики и шестерёнки, чтобы они работали более гладко. Некоторые пружины доставили ей немало головной боли, но она справилась.

– У тебя очень ловкие пальцы, – хвалил её Отец. – И острые глаза. Какое же ты чудо, юная Уна.

– Тебе просто невероятно повезло, – сказала Мэри. – Моих братьев и сестёр от этого было бы не оттащить. Тебе надо попросить у родителей пони, готова поспорить, они тебе его купят.

Мысль о пони, продирающемся через заросший сад, вызвала у Уны смех.

– Нам придётся держать его на третьем этаже.

– А что там вообще на третьем этаже? Туда, наверное, целая ярмарка с аттракционами влезет.

Потолок над ними заскрипел.

Девочки замолчали и переглянулись. Уна нарушила тишину нервным смешком.

– Наверное, это Мать, готовит для тебя спальню.

– Точно, – кивнула Мэри, и её напряжённые плечи немного расслабились. – Э-э… Может, на улицу выйдем? Хочу посмотреть на сад.

На улице Мэри явно развеселилась.

– Это же Арденский лес! – воскликнула она, раздвигая руками папоротники.

Уна даже забыла, что новую одежду надо беречь, и забралась на дерево, царапая ладони о кору и ветки. Она нашла брошенное птичье гнездо и аккуратно убрала его в карман пальто. Коллекция перьев и ракушек, к сожалению, сильно истощилась с тех пор, как она покинула маяк.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что Мать положила на пол в комнате Уны запасной матрас и тёплое одеяло. Там они и устроились – ели сладости, играли в лудо⁵, читали журналы, хихикали над фотографиями кинозвёзд.

Мэри взяла с собой любимую парадную одежду: платье с бахромой и скрученную повязку на голову, украшенную бисером и перьями. Она научила Уну танцевать, скрестив руки над коленями, и пела джазовые песни. Уне понравился джаз; то была волнующая, неистовая музыка. Музыка, лучившаяся жизнью.

Уна, в свою очередь, научила Мэри показывать своё имя семафорными сигналами. U – обе руки в стороны и вверх, N – наоборот, обе руки в стороны и вниз, A – как стрелки на часах, показывающие без двадцати семь. Мэри тут же превратила все эти сигналы в танцевальные движения.

– Представь, каково сейчас в Нью-Йорке и Голливуде! – нараспев проговорила Мэри. – Свет, камера, мотор! Когда я стану кинозвездой, я буду таинственной красоткой, в моём взгляде спрячутся тайны. Или, может быть, я буду играть в пьесах Шекспира, скажем, в «Буре». Там есть сцена с бурей, ты наверняка о них много знаешь. У вашего маяка случались жуткие кораблекрушения?

– Когда мы поддерживали огонь – нет, – с гордостью ответила Уна. – В основном надо было всё полировать и чистить, вовремя пополнять запасы масла и посменно дежурить. Папа никогда особенно не нуждался в сне.

– А гости у вас бывали?

– Каждые несколько месяцев приезжал начальник Морской комиссии. Всегда командовал, требовал строго соблюдать правила. Ещё однажды приехал стоматолог.

То было настоящее событие – стоматолог долго тыкал в зубы и дёсны Уны острыми инструментами. Она плакала горючими слезами, но в конце концов стоматолог объявил, что зубы у неё здоровые. После этого она всегда ужасно сочувствовала рыбам, попадающимся на крючок.

Но Мэри и слушать не желала о стоматологах.

Вместо этого Уна рассказала ей о Чудесном Хрустальном Сердце, как говорят – самом ярком маячном прожекторе из всех, что когда-либо сделали. По рассказам, передающимся в семьях смотрителей маяков Англси из поколения в поколение, это была специально изготовленная линза Френеля⁶, маленькая, но достаточно мощная, чтобы поток света от неё уходил в океан на несколько миль. Кто-то говорил, что её создали знаменитые стеклодувы братья Чанс, люди, «спасшие миллионы судов», и Хрустальным Сердцем хотел владеть каждый смотритель маяка. Но, по иронии судьбы, оно погибло в кораблекрушении. По крайней мере, так говорят.

Девочки болтали и шептались, пока не уснули, слушая шум прибоя и ожидая дождя. На окнах появлялись солёные разводы, ветер бился в стёкла, а затем всё-таки полил дождь.

Ночью Уну кто-то растолкал.

– Хм-м? – промычала она.

– Я хочу домой, – шепнула Мэри.

Уна включила прикроватную лампу.

– Сейчас? Почему? – всё ещё не до конца придя в себя, спросила она.

Мэри уже натягивала пальто прямо на пижаму, дрожа всем телом, её лицо было бледным и напряжённым.

– Тут было… я услышала музыку. И что-то здесь увидела.

– Что увидела?

Когда глаза Уны привыкли к полумраку, она оглядела спальню, ожидая увидеть паука или мотылька. На улице шёл дождь, так что никаких теней в лунном свете быть не могло.

– Это было… – Мэри сглотнула. – Прости, Уна.

Она надела ботинки и сложила своё красивое платье.

– Я просто… не могу остаться.

– Но сейчас же ночь на дворе, – проговорила Уна срывающимся голосом. – И дождь идёт. Ты вся промокнешь, если пойдёшь домой.

– Возьму у вас зонтик или плащ. Мы не запираем входную дверь. Скажи родителям, что мне очень жаль, но просто сильно захотелось домой.

И Мэри поспешно спустилась на первый этаж. Поражённая Уна шла за ней по пятам.

– Я разбужу Мать и Отца. Приготовлю тебе горячего молока, или какао, или ещё что-нибудь.

– Нет. Нет, спасибо.

На глаза Уны навернулись слёзы. Новая подруга не выдержала даже одной ночи у неё дома.

Она открыла Мэри дверь, холодный дождь тут же хлестнул в лицо. Мэри, похоже, ничего не заметила; Уна была уверена, что та выбежала бы на улицу, даже если бы там свирепствовал буран или циклон.

Уна отчаянно взмолилась:

– Я останусь с тобой. Мы поспим на кухне или в гостиной. До рассвета всего несколько часов.

– Будь здесь осторожнее, Уна, – шепнула Мэри. А потом убежала в темноту, расплёскивая лужи.

Когда уставшая, расстроенная Уна вернулась в спальню, она не заметила ничего необычного – пока не посмотрела на прикроватный столик. Птичье гнездо, которое она аккуратно туда положила, исчезло.

* * *

Уна упрямо дожидалась Мэри у ворот школы. Ей ужасно хотелось с ней поговорить. Объяснять внезапное бегство подруги родителям было крайне неприятно. Особенно разочарована была Мать, хотя, конечно, она всячески постаралась это скрыть.

– Надеюсь, дело не в моей готовке, – пошутила она. – Бедная девочка, так затосковала по дому, когда в первый раз пошла в гости. Не нужно было вот так убегать в дождь; она могла погибнуть по дороге. Что теперь её родители о нас подумают?

Отец ничего не сказал, но сочувственно потрепал Уну по руке и протянул ей ещё один кусок тоста. Он, наверное, думал, что девочки на самом деле поссорились, и ей самой, пожалуй, хотелось, чтобы это действительно было так. Помириться с подругой после ссоры можно, но что делать, если она не может вынести даже одной ночи у тебя в гостях?

Перед школой Уна поискала пропавшее гнездо, предположив, что Мэри случайно смахнула его на пол, когда уходила. Но его нигде не было. Она перерыла весь гардероб, раскидав по полу постельное бельё и бормоча, что нельзя быть такой беспечной. В конце концов она свирепо сказала себе, что это просто гнездо, и попыталась прибраться в комнате до того, как Мать увидит весь этот беспорядок.

Мэри вбежала в ворота школы почти перед самым звонком.

– Мэри! Тебе лучше? – Уна тут же подошла к ней. – Твои родители не ругались, что ты так поздно пришла?

– Нет, они и не заметили ничего, – нервно засмеялась Мэри. – А зачем им ругаться? У меня дома полный тарарам, я же говорила. Но, надеюсь, твои родители ничего тебе не сказали. Ты ни в чём не виновата.

– Они… всё было нормально, – сказала Уна, борясь со смятением. – Я сказала, что тебе очень захотелось домой.

– А. Хорошо. Ну, значит, разобрались, да? – Мэри закинула портфель на плечо. – Ты математику сделала? Миссис Коуви очень строго проверяет уроки, она однажды заставила меня сто раз писать предложения, просто потому…

– Но, Мэри, что ты увидела?

– Ничего, – ответила Мэри, отводя глаза. – Пойдём, мы опоздаем.

На какое-то жуткое мгновение Уне показалось, что поведение Мэри – просто притворство, хитрый розыгрыш. В животе похолодело. Но нет, Мэри бы так не поступила. Уна вспомнила её широко раскрытые глаза, перепуганное лицо, пальто, которое она сначала надела наизнанку. Как она шептала о том, что увидела. О музыке.

Мэри коснулась руки Уны, и та подпрыгнула.

– Ты не виновата. Мне просто сейчас не очень хорошо, понимаешь?

Она выдавила улыбку.

Страхи Уны тут же развязались, как морские узлы. Она была готова развесить плакаты с благодарностью по всему Найфли-Стайфлингу. Мэри по-прежнему её подруга. Случилось некоторое недопонимание, но о нём можно забыть.

Глава 6

В тот день Уна вернулась домой рано, потому что бойлер в школьной котельной сломался и в классах стало ужасно холодно. Она открыла дверь и обрадовалась – в доме, казалось, было чуть теплее обычного. Увернувшись от свисающих нитей люстры, она пересекла холл, ожидая почувствовать в воздухе запах имбирных коврижек, или тостов с корицей, или фруктового пирога. Но, как ни странно, ничего из этого не было.

Уна прошла с портфелем на кухню. Там было чисто прибрано, горел огонь, стояли чайные приборы, но Матери не было. Решив, что она наверху, в своём кабинете, Уна спустилась в погреб, чтобы поискать Отца, но и его там не было.

Её сердце забилось чаще. Она торопливо взбежала на второй этаж, бросила портфель в своей комнате и прошла к кабинету Матери. Её не было ни там, ни в спальне Смитов. Куда они делись?

Уна враз похолодела. Она чувствовала себя одинокой и брошенной, и это чувство мешало ей думать. Ей показалось, что сам дом немало позабавила её тревога.

Изо всех сил сдерживая нарастающую панику, Уна уже собиралась бежать обратно вниз, но тут услышала скрип половиц наверху, на третьем этаже. А потом визг несмазанных дверных петель.

Кр-р-х. Бум.

Она уставилась на потолок, притворяясь, что на самом деле только что не подскочила от неожиданности и вообще не нервничает. Родители, должно быть, наверху. Она должна была это понять.

По крайней мере, она надеялась, что это родители.

Уна вышла на лестницу, ведущую на третий этаж. Её ноги двигались медленно и неохотно, и она прислушивалась очень внимательно, подпрыгивая каждый раз, когда слышала хоть какой-то звук.

На площадке появилась тень. Уна застыла на месте.

А потом она увидела слегка испачкавшуюся в пыли Мать, державшую в руке что-то похожее на детали от кукол. Мать вздрогнула, заметив девочку на лестнице.

– Уна! Боже, что ты делаешь дома так рано?

Вздохнув с облегчением, Уна всё объяснила. Мать с улыбкой извинилась, отвела её на первый этаж и начала так быстро сновать по кухне, словно Уна умирала с голоду.

– Бедняжка, а у меня для тебя даже ничего не готово! Мы с Хью собирали старые вещи на третьем этаже. Пожалуйста, не ходи туда, хорошо? Там так грязно и пыльно, и мы даже не уверены, безопасно ли. Вот, милая, выпей какао и расскажи, как прошёл день.

Уна была рада поговорить о школе, хотя, конечно, о неловком разговоре с Мэри она предпочла умолчать. Теперь она была уверена, что Мэри или ошиблась, или ей приснился очень реалистичный кошмар. А пропавшее птичье гнездо, наверное, упало в вещи Мэри, когда она торопливо собиралась.

Тем не менее беспокойство тяжёлым камнем лежало в животе. Уна не могла не задуматься. Пожалуй, всё-таки стоит осмотреть дом тщательнее. И доказать себе, что в «Копперлинсе» нечего бояться.

* * *

Уне было очень неловко, когда она тайком пробралась в кабинет, хотя Мать и не запрещала ей туда заходить. Это была низость, вполне ожидаемая от сироты из приюта.

К счастью, в кабинете было тихо. Куклы сидели на своих местах, разглядывая её стеклянными глазами.

По шее Уны побежали мурашки. Глубоко вдохнув, она стала осматривать внушительные ряды пахнущих плесенью книг, картины маслом на оклеенных коричневыми обоями стенах, крепкий мраморный камин. И двери, и половицы скрипели, за плинтусами шуршали мыши.

Уна быстро ушла из кабинета. Она решила, что снова возвращаться в свою комнату, на кухню или в погреб не нужно. Ещё сильнее чувствуя себя шпионкой, она прошла в спальню Смитов, но и там не нашлось ничего страшного или пугающего. Портрет на стене изображал старомодную пару с серьёзными лицами; они были настолько молоды, что трудно было поверить, что сейчас они стали солидными, надёжными Матерью и Отцом. Ещё в спальне были одежда, книги, несколько украшений и полированное овальное зеркало, за которым ничего не пряталось. Уна даже заглянула под кровать, но нашла там только пару тапочек и пыль. Все остальные комнаты на этом этаже были аккуратно, чисто прибраны и выглядели совершенно нормально.

Так что оставался только третий этаж.

Даже воздух на лестнице казался холодным и меланхоличным. Уна бывала на третьем этаже лишь один раз, когда её туда ненадолго сводил отец.

«Чего боишься, каракатица? – сказала она себе. – Почему скулишь при виде пыльных комнат? Тебя что, паутина теперь до слёз доводит? Ты же Вексфорд! Поддерживай огонь, чтоб тьму прогнать. Искры яркие, ты раньше спокойно сидела даже при штормах с трёхметровыми волнами».

Итак, наверх. Гостевые комнаты, тихие, заставленные накрытой мебелью. Потолки высокие до высокомерности, окна узкие и продолговатые. Любой звук отдавался эхом. Лампочки светили настолько тускло, что Уне пришлось раздвинуть плотные шторы, и из-за поднявшегося облака пыли она начала чихать. Коридоры были такими длинными, что по ним можно было устраивать забеги. Но она не решалась нарушать тишину даже слишком громким дыханием.

Ещё раз вдохнув застоявшегося воздуха, она вошла в одну из спален. Судя по облупившимся обоям, это когда-то была детская: выцветшие изображения голубого неба и птиц, цветов и деревьев. «Незабудка синяя», – подумала Уна. Было легко представить здесь кресло-качалку, колыбельные, лампы, треск огня в камине. На полу валялись игрушки, которые наверняка очень любил когда-то живший здесь ребёнок: юла, мягкий вязаный кролик, оловянные солдатики, кубики, зелёный резиновый мячик. Сейчас, впрочем, всё это выглядело грустно; то была пустота давно заброшенного места.

Уна осторожно закрыла дверь.

Возле другой двери она остановилась, положив руку на ручку, но не решаясь открыть. Узкая комнатка между спальнями, возможно – кладовка для мётел. Или, может быть, комната для няни или кормилицы, которая должна жить рядом с детской.

Из кладовки послышался шорох.

Уна отдёрнула руку, словно обжегшись, сердце колотилось. «Мыши. Крысы. Ты просто услышала, как они копошатся. Вот и всё».

– Уна! – позвала снизу Мать. – Где ты? Пора ужинать.

Уна была готова расцеловать Мать за то, что та вмешалась именно сейчас. Она бросилась вниз по лестнице с такой скоростью, словно была на маяке и папа секундомером замерял, как быстро она бежит.

За ужином Уна постаралась успокоиться и продемонстрировать аппетит. Она старательно глотала большие куски еды и изо всех сил следила за разговором своих новых родителей, обсуждавших погоду и картину, которую начала писать Мать («Скрытые таланты!» – сказала она Уне, подмигнув). Это был тот самый портрет новой семьи. Она была хорошей художницей и очень ловко управлялась с мягкими карандашами, которыми нарисовала себя, мужа и Уну.

Уне понравился наполовину законченный портрет, стоявший в столовой, но ей казалось, что её саму нарисовали непохоже. Слишком красивое платье, слишком аккуратная причёска, слишком пустое выражение лица. Но она ни за что не станет критиковать работу Матери.

Когда Мать аккуратно накрыла картину тканью, в столовой внезапно погас свет.

– Ой-ой! – воскликнул Отец, отодвигая кресло. – Такое бывает в дождь.

– Утомительно, – согласилась Мать. – К счастью, я запаслась свечами.

Она на ощупь дошла до буфета, нашла спички и зажгла три свечи. По кухне тут же заплясали тени, и Уна невольно сглотнула.

Она терпела темноту, пока не услышала тихий, жутко знакомый шорох прямо за стеной комнаты.

– Мы можем поиграть в карты? – выпалила она.

– Конечно, – ответила Мать. – Ты довольно бледна, милая. С тобой всё хорошо?

– О, да, – соврала Уна.

– Наверное, тебе стоит пойти поспать, – предложила Мать. В свете свечи она выглядела странно, словно вместо щёк у неё осталось пустое место.

Мысль о том, что придётся идти по лестнице в темноте, пугала Уну, но она не хотела, чтобы родители считали её забитым, беспомощным ребёнком.

– Наверное, стоит, – ответила она и зевнула.

– Тогда спокойной ночи, – ласково ответила Мать. – Осторожнее на лестнице.

Она не поцеловала Уну, но тепло в её улыбке было таким искренним, что Уна просияла.

Покинув родителей, Уна поднялась по лестнице, держась для уверенности за стену, осторожно наступая на каждую скрипучую ступеньку. Лестница ещё никогда не казалась настолько невозможно высокой. Когда она добралась до второго этажа, её спина была мокрой от пота; она доковыляла до своей комнаты и стала искать фонарик на каминной полке.

После пугающей минуты, которая, как показалось, длилась намного дольше, он нашёлся на прикроватном столике. Уна подняла его и включила, убеждая себя, что Мать, должно быть, просто переложила его, когда вытирала пыль. На позолоченном ручном зеркальце на комоде виднелся отпечаток пальца, хотя утром оно было совершенно чистым. Уна пригляделась. Это, наверное, отпечаток Отца или Матери, сказала она себе, но зеркальце всё равно дрожало в её руке. Она нашла платок и оттёрла отпечаток.

– Вот, – громко сказала Уна в тишине. – Так лучше.

Привычку к опрятности ей привили и на маяке, и в Доме. Особенно в этом постарался папа, который настаивал, что любая неаккуратно лежащая вещь может помешать вовремя взбежать по лестнице наверх, чтобы поддержать огонь. Уна всё аккуратно разложила и разгладила, потом поставила свой чемоданчик обратно к кровати.

Она где-то с полчаса читала при свете кособокой свечи. Глаза болели от усталости, но она не могла закрыть книгу, понимая, что после этого останется один на один с темнотой. Лишь когда веки уже настолько отяжелели, что сосредоточиться не получалось, она с неохотой отложила книгу. Уна положила фонарик на прикроватный столик, дважды щёлкнула выключателем, чтобы удостовериться, что батарейки работают, и задула свечу.

Ночью она проснулась, услышав музыку карусели.