Kitobni o'qish: «День, когда мир перестал покупать»

Name: День, когда мир перестал покупать
Author: Дж. Б. Маккиннон
ISBN: 978-5-386-14574-3

Shrift:

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

Не тот беден, кто мало имеет, а тот, кто жаждет большего.
Сенека

При этом сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения.
Евангелие от Луки. 12:15

Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность.
Махатма Ганди

Общество потребления понятия не имеет, как заботиться о мире… Потребительское отношение разрушает все, к чему прикасается.
Ханна Арендт

Люди тонут в вещах и даже не знают, зачем они им нужны. На самом деле они бесполезны. Невозможно заниматься любовью с «Кадиллаком», хотя именно это, кажется, все и пытаются делать.
Джеймс Болдуин

В обществе потребления обязательно существует два вида рабов: рабы зависимости и рабы зависти.
Иван Иллич

Я призываю вас всех чаще ходить по магазинам
Джордж Буш-младший

Пролог
Мы должны перестать покупать, но мы не можем перестать покупать

Полдень в пустыне Калахари в Намибии, на юго-западе Африки. Здесь так жарко, что с каждым вдохом легкие словно превращаются в кожу. Кустарник, так и норовящий порезать вас, уколоть или зацепиться за одежду, расползается во все стороны. Рядом, но слишком далеко, чтобы идти пешком в такую жару, разбросаны крытые соломой глинобитные хижины того же цвета, что и красно-золотой песок под ногами. Хотя прошло уже два десятилетия XXI века, эта сцена примечательна почти полным отсутствием вещей: только пара выгоревших на солнце пластиковых стульев, выцветшая одежда на стайке юных охотников да треугольник из металлолома, удерживающий потертый чайник над тонким слоем углей. В проеме без двери виднеются лук и колчан со стрелами.

Еще один охотник, постарше, сидит под поникшим деревом, тень от которого едва может вместить двух человек так, чтобы те не соприкасались коленями. Имя этого охотника неместным произнести трудно. Его зовут Гǂкao, где ǂ – твердый резкий звук, получающийся, когда язык срывается с бугорка за передними зубами. Это звучит примерно как «Гиткао», и если вам так проще о нем думать, то он бы наверняка простил вас. Вы также можете представить его с аккуратной седой бородкой, лицом морщинистым скорее от смеха, чем от тревог, и худощаво-мускулистым телосложением бегуна на длинные дистанции.

«Сейчас мы в основном едим пищу из буша», – говорит мне Гǂкao. Время от времени правительственные чиновники приходят с двумя большими мешками кукурузной муки для каждой семьи. Люди здесь также получают немного денег – либо от государства в качестве поддержки, либо изготавливая предметы ручной работы, которые приходится доставлять почти за сорок километров – верхом или пешком, – чтобы продать в Цумкве, городе одной улицы, являющемся административным центром. Но его родная деревня, Ден|уи (звучит немного похоже на Денгуи), не могла бы выжить без охоты и добывания пищи в пустыне.

«Я замечал в других деревнях, что некоторые мужчины не охотятся и даже не имеют охотничьих инструментов. Когда встает солнце, они просто сидят по домам до заката. Но в этой деревне мы продолжаем и будем продолжать, – говорит Гǂкao. – Если у вас наступят тяжелые времена, если белая полоса закончится, вы должны быть в состоянии позаботиться о себе».

Конечно, нельзя сказать, что Ден|уи до сих пор нетронута современным миром. Гǂкao сидит в синем пластиковом кресле; на нем одежда – в том числе ремень с блестящей пряжкой в ковбойском стиле, который он купил в магазине подержанной одежды в Цумкве. (Зачастую такова судьба одежды, пожертвованной африканцам, – она продается торговцами или сжигается, а не раздается нуждающимся.) Однако сегодня на ужин у Гǂкao будет тушенное в диких овощах мясо антилопы куду. Он не охотится с ружьем. У него есть лук, сделанный из дерева гревия, на котором натянуты сухожилия с хребта антилопы. Древки стрел он делает из толстых полых стеблей высокой травы, а наконечники отравляет личинками жуков, которых он выкопал из земли и раздавил. Колчаном ему служит трубка из прочной коры толстого корня ложного зонтичного дерева, который он выкопал, разрезал и прожарил, чтобы удалить сердцевину одним ударом руки. Иногда он делает колчан поменьше и несколько неотравленных стрел, чтобы продать редким в здешних местах туристам, но эти свои навыки он сохраняет не ради того, чтобы заработать денег на рынке. Для него они – привычные средства и способы выживания.

Гǂкao смог бы рассказать вам, что он один из племени жу|’хоанси¹ (звучит немного как «жукванси»), что на его языке означает «Истинный народ». Большинство чужаков, с другой стороны, знают их как бушменов калахари, или иногда сан, поскольку видели их и слышали их необычный «щелкающий язык» в специальных выпусках National Geographic или в классической комедии «Наверное, боги сошли с ума».

Уже долгое время идут споры об историческом багаже этих терминов. Но, как говорит Джеймс Сазман – британский антрополог и писатель, посвятивший большую часть своей карьеры жу|’хоанси, – «по их мнению, проблема не в том, как другие их называют, а скорее, в том, как другие к ним относятся».

В 1964 году канадский антрополог по имени Ричард Б. Ли, которому тогда еще не исполнилось тридцати лет, начал более чем годовое исследование племени жу|’хоанси, впоследствии признанное одним из важнейших в науке XX века. Когда Ли прибыл в пустыню Калахари, антропологи, как и все чужаки, считали охоту и собирательство отчаянной борьбой за выживание, а также стадией развития более близкой к диким животным, чем к современным людям.

Ли решил проверить эти допущения эмпирическим путем. Он целый месяц тщательно записывал, как каждый человек в лагере распоряжался своим временем, еще месяц подсчитывал калории во всем, что ели жу|’хоанси, и так далее. Он обнаружил, что образ жизни охотников-собирателей на самом деле вполне может быть хорошим.

По некоторым показателям, он, возможно, даже лучше, чем жизнь в промышленно развитых странах.

Начнем с того, что жу|’хоанси работали не слишком напряженно. В среднем они тратили около тридцати часов в неделю, добывая пищу и занимаясь домашними делами, такими как приготовление пищи и сбор хвороста. В те годы типичный житель «первого общества всеобщего благоденствия» – Америки – тратил на работу тридцать один час в неделю, а затем возвращался домой, чтобы заняться бытовыми делами, отнимавшими в среднем еще двадцать два часа. Еще поразительнее то, что самый трудолюбивый человек, которого наблюдал Ли, по имени ǂОма (звучит немного как «Тома»), работал охотником тридцать два часа в неделю – это далеко от нередких сегодня шестидесяти с лишним часов трудовой недели. Кроме того, большинство пожилых и людей моложе двадцати лет обычно вообще не занимались охотой или собирательством.

Но разве они не были голодны и истощены? Вовсе нет, утверждал Ли. Жу|’хоанси ели предостаточно для людей их размера и уровня активности. Помимо охоты на дичь, они питались разнообразной растительной пищей.

Когда их спросили, почему они никогда не занимались сельским хозяйством, один из жу|’хоанси ответил Ли: «А зачем нам что-то выращивать, когда в мире так много орехов монгого?»

У этой относительно легкой жизни были свои минусы. Самым очевидным – на взгляд человека, прибывшего, как Ли, из мира битломании и недавно выпущенного Ford Mustang, – было то, что

жу|’хоанси почти не имели вещей.

Мужчинам принадлежало несколько предметов одежды из шкур животных, одеяла (температура в Калахари может опускаться ниже нуля), охотничье снаряжение и иногда какой-нибудь простой музыкальный инструмент ручной работы; женщины владели одеждой, палками для копания и несколькими ювелирными изделиями из дерева, семян и скорлупы страусиных яиц.

Судя по тому, как долго они существуют, жу|’хоанси и родственные им южноафриканские культуры являются самыми успешными в мире примерами охотничье-собирательского образа жизни. Никто до сих пор точно не знает, где именно в Африке развился наш вид, Homo sapiens. Несомненно лишь то, что вскоре после этой эволюции мы обитали на юге континента, где человеческая семья раскололась надвое. Одна группа отправилась на север, впоследствии став африканскими фермерами, европейскими моряками, китайскими торговцами и венчурными капиталистами Кремниевой долины. Другая группа, в том числе и предки жу|’хоанси, осталась в родных местах. Последние 150 000 лет они потратили на то, чтобы наилучшим образом приспособиться к своему ландшафту.

Не только Ли отмечал поразительное благополучие там, где посторонние этого не ожидали; подобные свидетельства стекались со всего земного шара. Более девяти десятых своего существования как вида мы провели в качестве охотников-собирателей. Оглядываясь вокруг себя в шестидесятые годы, Ли и другие исследователи не были уверены, что их собственная культура окажется столь же долговечной: шла гонка ядерных вооружений, население планеты стремительно росло, а окружающая среда страдала от сильнейшего давления. Ученых все больше беспокоил так называемый парниковый эффект, угрожавший изменить климат. Антропологи испытывали то же неосознанное чувство, что и многие люди сегодня: что где-то на пути культурной эволюции мы сделали неправильный поворот, который, спустя тысячи лет, привел нас к миру роботизированных кошачьих туалетов, отбеливающих эмаль зубных щеток, шоу «Хватай не глядя» и прочего сюрреалистического хлама современной жизни.

Когда Ли выступил с докладом о своих исследованиях на конференции в Чикаго в 1966 году, другой антрополог, Маршалл Салинс, так отреагировал на новые данные: «Это был, если вдуматься, прообраз общества всеобщего благоденствия», – сказал он. Похоже, существовало два разных пути, которыми люди могли достичь удовлетворения желаний и потребностей каждого. Первый из них – много производить, а второй – мало желать. Для жу|’хоанси и других культур охотников-собирателей, по словам Салинса, характерно «благоденствие без изобилия» – образ жизни с небольшим количеством потребностей, легко удовлетворяемых за счет окружающего ландшафта. (Генри Дэвид Торо следовал по стопам жу|’хоанси, когда, как утверждается, говорил: «Я становлюсь богатым, уменьшая количество своих желаний».) Отмечая, что охотники-собиратели часто накапливают меньше пищи и других материалов, чем можно было бы с легкостью добыть, Салинс задавался вопросом о «внутреннем смысле работы не на полную мощность». Возможно ли, добавлял он, что такая сдержанность способствует более полноценной, умиротворенной жизни, чем бесконечная погоня за деньгами и имуществом? Ученые сошлись на том, что ответить на этот вопрос затруднительно по самой горькой из всех возможных причин.

«Быстро приближается время, – записали они в тексте к конференции, – когда не останется охотников, которых можно было бы изучать».

У самих охотников-собирателей были другие планы, и они выстояли, несмотря на безжалостные нападения на их земли и культуру. Ден|уи, уединенная в пустыне в конце длинной песчаной тропы, – это одна из деревень жу|’хоанси, где, как говорят, пока еще силен «охотничий дух». На первый взгляд, Гǂкao производит впечатление человека, который всегда был охотником-собирателем, незнакомым с суматохой глобализованного мира. В действительности это не так. Некоторое время он служил в южноафриканской армии, а позже устроился на правительственную работу в Цумкве и зарабатывал деньги, чтобы тратить их в магазинах. Он смотрел телевизор, ездил на транспортных средствах, ел еду, импортируемую со всего мира, был свидетелем появления мобильного телефона. Ему всегда казалось, что это сомнительный, ненадежный, уязвимый образ жизни, почти полностью зависящий от неподконтрольных ему сил.

Потом он перестал. Он предпочел оставить этот образ жизни позади.

«Все это время я думал о том, чтобы вернуться к старым знаниям. Это всегда было моей мечтой, – говорит Гǂкao. – Я снова приехал в деревню и останусь здесь навсегда, буду охотиться».

Возможно ли, что и остальные из нас однажды решат оставить потребительскую культуру в прошлом? Возможно ли, что мы постигнем «внутренний смысл работы не на полную мощность» вместо изнурительно суетного цикла „зарабатывай-трать“, открытой конкуренции за статус в эпоху социальных сетей и реалити-шоу, а также явного разрушения всей планетарной системы, обеспечивающей нас одеждой, автомобилями, гаджетами и развлечениями? Все больше и больше людей считают, что нам суждено перейти к более простому существованию, если не благодаря некоему великому пробуждению, то в результате коллапса цивилизации под собственным весом. Возвращение Гǂкao к жизни, в которой мало потребностей и еще меньше желаний, высвечивает наши надежды и страхи по поводу такого исхода, показывая, с одной стороны, что наши древние человеческие души способны стремиться к простоте, а с другой – что это прямой путь в каменный век.

Двадцать первое столетие резко выделило острую дилемму: мы должны перестать покупать, однако мы не можем. На рубеже нового тысячелетия, по мнению экспертной комиссии ООН по международным ресурсам, потребление стало важнейшей экологической проблемой, каковой прежде считался рост численности населения. Если говорить об изменении климата, вымирании видов, истощении водных ресурсов, токсическом загрязнении, обезлесении и других кризисах, то индивидуальное потребление каждого из нас имеет большее значение, чем то, сколько нас на планете. В среднем житель богатой страны потребляет в тринадцать раз больше, чем бедной. С точки зрения воздействия на окружающую среду это означает, что рождение ребенка в США или Канаде, Великобритании или Западной Европе равносильно рождению тринадцати детей в такой стране, как Бангладеш, Гаити или Замбия. Растить двоих детей в богатой стране – все равно что иметь двадцать шесть детей в бедной.

Вот уже на протяжении нескольких десятилетий мы наблюдаем почти непрерывный рост потребления всех основных природных ресурсов, от нефти до драгоценных камней, от гравия до золота. Мы эксплуатируем планету в 1,7 раза быстрее, чем она способна восстанавливаться. Если бы все потребляли, как средний американец, это происходило бы в пять раз быстрее. Представьте, если бы мы тратили весь свой годовой доход, а затем брали свыше половины от этой суммы из сбережений, которые планировали передать своим детям, и тратили их тоже.

Такими темпами к 2050 году потребление ресурсов с начала XXI века утроится.

То тут, то там мы запрещаем пластиковые пакеты или соломинки, но между тем производство пластмасс в целом растет стремительно, причем в два с лишним раза быстрее, чем мировая экономика. Одежда, которую мы покупаем сегодня, в совокупности ежегодно составляет пятьдесят миллионов тонн – падающий астероид такой массы превратил бы любой крупный город в руины и вызвал бы землетрясения по всему миру. Только за последние двадцать лет количество одежды, приобретаемой на одного человека, увеличилось более чем на 60 процентов, а срок ее службы сократился почти вдвое. Даже если вы сомневаетесь в том, насколько точно можно измерить наши ненасытные потребительские аппетиты, это вряд ли имеет значение. Оценки могут сильно варьироваться, но мы в любом случае движемся к кризису планетарного масштаба.

В США люди ежегодно тратят более 250 миллиардов долларов на цифровые устройства, 140 миллиардов – на средства личной гигиены, 75 миллиардов на ювелирные изделия и часы, 60 миллиардов – на бытовую технику, 30 миллиардов – на багаж. Однако стереотипный образ Америки как главного шопоголика нашего мира уже не соответствует, или даже никогда не соответствовал, действительности. Некоторые богатые нефтью страны, например Катар, Бахрейн и Объединенные Арабские Эмираты, а так же Люксембург, превосходят США в потреблении на душу населения. Покупатели, живущие в Европейском Союзе, вместе тратят почти столько же, сколько таковые в США, а канадцы соперничают с американцами в размере того следа, который их образ жизни оставляет на планете. В Китае две трети населения теперь признают, что у них больше одежды, чем им на самом деле нужно. Даже самые бедные жители мира, как утверждается в докладе Всемирного банка, покупают «то, за что они готовы заплатить, а не то, что им „необходимо“». Четыре с половиной миллиарда людей с низкими доходами в мире – это огромный потребительский рынок, тратящий свыше пяти триллионов долларов США ежегодно.

Столы и кровати стали больше, шкафы увеличились в размерах вдвое. Техносфера – все, что мы строим и производим, наше имущество – теперь, по оценкам, перевешивает всех живых существ на Земле. Если бы его равномерно распределить по поверхности планеты, то на каждом квадратном метре лежала бы куча массой в пятьдесят килограмм. Вообразите себе, скажем, кучу, состоящую из маленького телевизора, ананаса, тостера, пары ботинок, бетонного блока, автомобильной шины, годового запаса сыра для среднего американца и чихуахуа. Мы еще даже не начали говорить о том, что мы выбрасываем.

Вереница из грузовиков с годовым объемом мусора, производимым США и Канадой, могла бы опоясать экватор двенадцать раз.

Раньше американцы выбрасывали гораздо больше вещей, чем европейцы, но такие страны, как Германия и Нидерланды, догнали их; среднестатистическое домохозяйство во Франции выбрасывает в четыре раза больше отходов, чем в 1970 году. Примерно пятая часть нашей пищи отправляется на помойку, и, что примечательно, эта проблема характерна как для бедных стран, так и для богатых. Собаки и кошки некогда помогали нам избавляться от остатков пищи. Сегодня у них есть свои потребительские товары, от кроватей и игрушек до одежды и продуктов категории «pet tech» – это рынок стоимостью более 16 миллиардов долларов только в США. Наши питомцы теперь тоже производят мусор.

На все вышеперечисленное мы ответили не сокращением потребления, а попыткой «озеленить» его. Во всем мире основное внимание уделяется замене автомобилей, работающих на горючем топливе, электрическими, а также зарядке наших телефонов электричеством, получаемым от ветра и солнца вместо угля. Органическая еда, нетоксичные краски, повторно используемые компьютеры, энергоэффективные телевизоры и водосберегающие посудомоечные машины теперь доступны повсеместно.

Экологический вред, связанный с товарами и услугами, которыми мы пользуемся, был бы значительно больше без этих достижений. Однако экологизация потребления еще не привела к снижению материального потребления в абсолютном исчислении ни в одном регионе мира. Как выразилась в 2019 году Джойс Мсуя, тогдашняя глава Программы ООН по окружающей среде, «ни в какой момент времени и ни при каком уровне доходов наш спрос на природные ресурсы не снижался». Более того, с 2000 года эффективность использования этих ресурсов в целом упала, а темпы их добычи ускорились.

Да, есть некоторые обнадеживающие моменты. За последние два десятилетия, пока мир переживал взрывной рост эксплуатации природных ресурсов, самые богатые страны были ответственны лишь за небольшую часть этого роста: благодаря «зеленым» технологиям богатейшие покупатели планеты действительно стали бережнее к ней относиться. Тем не менее они по-прежнему наносят наибольший ущерб в пересчете на душу населения, поскольку остаются самыми активными потребителями в мире, и скорость, с которой они потребляют, продолжает увеличиваться. Ничто из наших действий по «озеленению» нашего потребительского аппетита не смогло компенсировать темпов его усиления, и в результате наша непоколебимая преданность «зеленым» технологиям стала казаться странной или даже абсурдной. Если мы хотим уменьшить вред, причиняемый потреблением, то почему бы не подумать о том, чтобы… потреблять меньше?

Наиболее ярко это проявляется в наших попытках уменьшить загрязнение углекислым газом, которое нагревает климат. Ни согласованные международные усилия, ни миллиарды долларов, потраченных на «зеленые» технологии, ни впечатляющее развитие возобновляемой энергетики пока не привели к сокращению количества углерода, поступающего в атмосферу Земли, даже в какой-либо отдельно взятый год. Все упомянутые достижения были нивелированы ростом мирового потребления. До сих пор за всю историю человечества глобальные выбросы парниковых газов снижались только на фоне серьезных экономических спадов – иными словами, когда мир переставал ходить по магазинам.

Во время пандемии Covid-19 в первые месяцы 2020 года, когда потребительская культура оказалась перед закрытыми дверьми, загрязнение углекислым газом в большинстве стран уменьшилось на 20–25 %; страны, на годы отстававшие от своих целей по сокращению выбросов, внезапно стали на несколько лет опережать график.

Конечно, это продолжалось недолго. (Китай побил новый рекорд по выбросам всего через месяц после того, как мировая экономика начала возвращаться к «норме».) Но то, как быстро и повсеместно приостановка потребления помогает борьбе с изменением климата, невозможно было игнорировать.

Однако мы не можем перестать ходить по магазинам. Еще одна важнейшая догма XXI века состоит в том, что наш гражданский долг – покупать, покупать, покупать. Через девять дней после терактов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, Джордж Буш-младший обратился к Конгрессу США с речью, которую услышали во всем мире. Он призвал людей быть щедрыми, спокойными, толерантными и терпеливыми. А затем он сказал:

«Я прошу вашего дальнейшего участия и доверия к американской экономике».

Это вспоминается как момент, когда Буш посоветовал раненой нации «идти за покупками». Неважно, что он не произносил этих слов. Намек на то, что приобретение нового постельного белья или ремонт дома – полезный ответ на наступивший век террора, произвел на людей такое впечатление, что эти слова, которые президент – пока – не говорил, стали не менее знамениты, чем что-либо им сказанное. Речь Буша была шокирующей, ведь на протяжении большей части человеческой истории мы испытывали сомнения насчет потребления. Моральные авторитеты, представляющие все основные религии и политические течения (к тем, кто процитирован на первых страницах этой книги, можно добавить Конфуция, Бенджамина Франклина, Генри Дэвида Торо, Бетти Фридан, Олдоса Хаксли, Мартина Лютера Кинга, Джона Мейнарда Кейнса, Маргарет Этвуд, Чака Ди и многих других), всегда убеждали нас быть менее меркантильными и зависимыми от потребительской культуры. Даже Адам Смит, шотландский экономист XVIII века, часто называемый отцом капитализма, утверждал, что материализм – не добродетель, а порок. Он нещадно критиковал «любителя игрушек», гоняющегося «в распутстве изобилия» за «побрякушками и безделушками, которые больше подходят для детских забав, чем для серьезных мужских занятий». Покупать меньше вещей – вот что мы всегда должны были делать, хотя в действительности большинство из нас поступали иначе.

Те, кто предостерегают от потребительства, выдвигают два основных аргумента. Во-первых, любовь к деньгам и вещам потакает нашим низменным порокам, таким как жадность, тщеславие, зависть и расточительность. Во-вторых, каждое мгновение, которое вы тратите на размышления о деньгах и вещах, могло бы быть потрачено на внесение большего вклада в человеческое сообщество посредством служения, стремления к знанию или духовной жизни.

Еще два довода против потребительской культуры начали вызывать всеобщую тревогу около пятидесяти лет назад. Один из них – запечатленный в меме «Живи просто, чтобы другие могли просто жить» – заключается в том, что увеличение собственной доли благ равносильно обогащению себя ценой обнищания других. Призыв сокращать это «чрезмерное потребление» стал еще более настоятельным, когда мы осознали, что вырубаем древние леса ради изготовления туалетной бумаги, душим чаек упаковкой от пивных банок, перегораживаем могучие реки, чтобы получать электричество для просмотра повторов по телевизору, и, главное, сжигаем столько ископаемого топлива, что ввергаем климат в хаос.

Однако после 11 сентября наше давнее историческое беспокойство по поводу потребительства как будто испарилось. Этот теракт стоил США по меньшей мере шестидесяти миллиардов долларов и более полумиллиона рабочих мест, причем основная часть ущерба была нанесена не самими террористами, а внезапной утратой желания ходить по магазинам в Америке и во всем мире. Отсюда оставался совсем небольшой шаг до вывода о том, что отказ от покупок сам по себе является очевидной и актуальной опасностью. Как сказал тогда Буш:

«Либо вы с нами, либо вы с террористами».

Речи Буша изменили тон наших разговоров о потреблении. Для мировых лидеров стало привычным делом прямо просить нас выйти и пойти по магазинам всякий раз, когда потребительское безумие опускалось ниже лихорадочного уровня, словно шопинг – не выбор, а необходимость. (Буш в итоге все-таки сказал американцам «ходить по магазинам» в 2006 году, когда экономика начала замедляться, подавая признаки грядущей Великой рецессии.) Когда пандемия коронавируса в 2020 году вызвала самое резкое из когда-либо зафиксированных снижение потребительских расходов, комментаторы вскоре начали обсуждать, сколько смертей приемлемо допустить, чтобы сохранить экономику «открытой». К тому времени мысль о том, что шопинг – не просто развлечение или приятное времяпровождение, а единственное, что отделяет нас от падения цивилизации, звучала уже совершенно обыденно для наших ушей.

Все это происходило на наших глазах: закрытые ставнями витрины торговых кварталов, пустые аэропорты, заколоченные двери ресторанов, миллионы людей без работы или на грани банкротства. Однако столь же неоспоримыми во время локдауна из-за Covid-19 были потрясающе голубое небо над Лос-Анджелесом и Лондоном, свежий воздух в Пекине и Дели и самое резкое сокращение объемов загрязнения парниковыми газами с момента начала наблюдений. Когда морские черепахи и крокодилы вернулись на тропические пляжи, обычно оккупированные массами туристов, когда было зафиксировано уменьшение вибрации планеты в отсутствие нашего обычного шума, это вызвало острые вопросы о цене привычного порядка вещей.

Оказалось, что наши старые тревоги по поводу потребления никуда не делись. Возможно, мы покупаем и потребляем в качестве ничтожной замены чего-то недостающего в нашей жизни? Возможно, зацикленность на вещах отвлекает нас от более важных идей, чувств и отношений? Эти мысли приобрели новую значимость, поскольку на какое-то время люди заполнили пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия шопинга, творческим самовыражением, социальными связями и саморефлексией. Миллионы людей ощутили на себе то, о чем говорят многолетние исследования счастья: как в более богатых странах, так и во всем мире, наши доходы и траты уже почти (или совсем) не приносят нам радости. (Как один друг написал мне во время карантина: «Перестав на некоторое время, потом уже не сильно без этого скучаешь».) Конечно, проблема справедливого распределения ресурсов планеты не исчезла, ведь миллиардеры самоизолировались на своих мегаяхтах, в то время как другие, обнищавшие в одночасье не по своей вине, вставали в очереди за продуктами, раздаваемыми благотворительными организациями.

Если мы сократим потребление, это, очевидно, будет иметь серьезные последствия для экономики. В то же время, не сделав этого, вероятно, невозможно остановить глобальное потепление, по крайней мере в необходимом срочном порядке. А ведь изменение климата – лишь одна из длинного списка бед, усугубляемых потребительской культурой, которые, даже по мнению осторожных экспертов, могут привести к политическим потрясениям или крупным человеческим жертвам.

Мы должны перестать ходить по магазинам, но мы не можем перестать ходить по магазинам: дилемма потребителя стала, попросту говоря, вопросом выживания человеческого рода на Земле.

Предположим, что мы вдруг прислушались ко всем тем голосам, которые на протяжении истории просили нас жить, обходясь меньшим. И что однажды мир перестал ходить по магазинам.

Именно такой мысленный эксперимент я решил провести в этой книге. Все началось с того, что я сам столкнулся с дилеммой потребителя. Как и многие люди сегодня, я начал размышлять о том, как мое собственное потребление способствует изменению климата, уничтожению лесов, загрязнению океанов пластиком и многим другим экологическим кризисам, делающим наш мир непригодным для жизни. Я знал, что могу сократить потребление.

Когда я был моложе, то однажды подал мелочь нищему, а он, бросив один взгляд на мои расклеившиеся ботинки, плохо скрывавшие пальцы ног в носках, вернул деньги: «Похоже, тебе они нужнее», – сказал он.

Но как я мог перестать ходить по магазинам, считая, что если все остальные сделают то же самое, то это разрушит мировую экономику? Желая понять, есть ли выход из этого тупика, я решил попробовать разыграть сценарий до конца.

Свой рассказ я веду от самого начала: что происходит в первые часы и дни мира, переставшего ходить по магазинам? Как мы анализируем свои желания и потребности? Чья жизнь меняется сильнее, а чья меньше? Начинает ли земля исцеляться, и если да, то как быстро? Вслед за этим я исследую экономический коллапс, который кажется неизбежным, а также обнаруживаю, что даже в случае катастрофы мы приспосабливаемся.

В отличие от всякого другого подобного краха в истории, этот эксперимент не заканчивается тем, что мир послушно возвращается в торговые центры. Напротив, когда первый день без покупок превращается в недели и месяцы, мы меняем способ производства вещей, организуем свою жизнь вокруг новых приоритетов, находим иные бизнес-модели для глобальной культуры, утратившей желание потреблять. Наконец, я разбираюсь, куда эта эволюция может привести нас через десятилетия или даже тысячелетия, от более глубокого погружения в виртуальную реальность, до планеты, возродившейся со всей природой к жизни, возможно, более простой, чем та, к которой мы когда-либо стремились.

Что вообще значит «перестать ходить по магазинам»? Иногда мы говорим, что «делаем покупки». Обычно это означает, что мы идем покупать предметы первой необходимости, например еду, стиральный порошок, школьные принадлежности и конечно же туалетную бумагу. В других случаях мы говорим: «Давай пройдемся по магазинам» – это часто означает, что мы «охотимся» на товары, которые нам совсем не нужны. Большинство из нас сегодня живет в обществах, где социальная и экономическая жизнь организована преимущественно вокруг потребления: мы – потребители. Однако в повседневном разговоре «потребителем» часто является только тот человек, чье любимое занятие – тратить деньги на одежду, игрушки, безделушки, отдых, изысканную еду или все вышеперечисленное. А «потребительская культура» – это ежедневно обрушивающийся на нас шквал рекламы, распродаж, трендов, быстрого питания, быстрой моды, развлечений и сиюминутных гаджетов, а также наша озабоченность всем этим.

Чтобы мой мысленный эксперимент удался, я решил сделать его простым: в тот день, когда мир перестанет ходить по магазинам, глобальные потребительские расходы сократятся на 25 %. Кому-то эта цифра покажется консервативной, учитывая чудовищность потребительского аппетита, от безумия «черной пятницы» до могучих рек, бесконечно несущих в море пластиковые бутылки. Действительно, в глобальном масштабе сокращение потребления на четверть лишь вернет нас к уровню расходов примерно десятилетней давности. С другой стороны, когда я начал писать эту книгу, идея о том, что мировое потребление может упасть на 25 %, звучала как совершенно дикая спекуляция – фантазия настолько нелепая, что многие люди, с которыми я надеялся поговорить, вообще отказались обсуждать ее.

Затем, конечно, именно это и случилось. В Китае появился новый коронавирус, и в течение нескольких недель наши коллективные паттерны, связанные с заработком и тратами, покупками, путешествиями и ресторанами, внезапно пошатнулись. В США расходы домохозяйств сократились почти на 20 % за два месяца; наиболее пострадавшие отрасли, такие как туризм, упали вчетверо сильнее. В Китае розничные продажи снизились как минимум на одну пятую. В Европе, где личное потребление во многих странах уменьшилось почти на треть, 450 миллиардов долларов, обычно затрачиваемых на покупки, вместо этого скопились в банках. Внезапно идея о том, что потребление может снизиться на 25 % в тот же день, когда мир перестанет ходить по магазинам, показалась разумной: достаточно скромной, чтобы считаться возможной, и достаточно драматичной, чтобы потрясти всю планету.

Называть эту книгу мысленным экспериментом – не значит сводить ее к научной фантастике.

Пожалуй, вы могли бы относиться к ней как к творческому репортажу: она исследует воображаемый сценарий, рассматривая людей, места и периоды, которые, безусловно, реальны. На протяжении всей истории и вплоть до наших дней множества людей, а порой и целые нации, резко уменьшали свое потребление. Часто причиной этому становилось страшное потрясение: война, экономический спад или некое бедствие. Но были также и народные движения против материализма, моменты массового сомнения в потребительской культуре и целые эпохи, когда строго соблюдались еженедельные запреты на торговлю. Ученые размышляли над феноменом несовершения покупок, включали его в компьютерные модели, изучали из космоса. Они наблюдали за его влиянием на китов, наше настроение и атмосферу планеты. Есть также предприниматели и активисты, разрабатывающие продукты, бизнес-идеи и новый образ жизни для мира, который может однажды начать покупать меньше. От пустыни Калахари до Финляндии, от Эквадора до Японии и Соединенных Штатов Америки я обнаруживал течения противодействия потребительской культуре, шепчущие о других способах жизни. Держу пари, что они текут и в большинстве из нас.

Когда я приступил к написанию этой книги, у меня не было ни малейшего представления о том, что именно обнаружу. Возможно, думал я, мне удастся найти лишь несколько противоречивых идей о том, как преодолеть дилемму потребителя, или вообще никакого совета. Но, углубляясь в различные примеры, охватывающие широкий диапазон пространств и времен, я видел, что всякий раз, когда человечество прекращало покупать, возникали повторяющиеся темы – паттерн, намекающий на то, как может выглядеть мир, переставший ходить по магазинам, и как он может функционировать. Из этих теней прошлого и настоящего я нарисовал картину будущего.

Возможно, мы все-таки смогли бы перестать ходить по магазинам. Если так, то остаются более личные вопросы. Хотим ли мы этого? Стала бы жизнь от этого хуже – или лучше?

I
Первые дни

1
От чего мы отказываемся, а без чего не желаем обходиться

Одними из первых, кто осознает, что мир перестал ходить по магазинам, будет целая армия клевых молодых людей, озабоченных стабильностью своей работы. Они – глобальное племя продавцов одежды, и в этот день они окажутся – катастрофически – не в состоянии достичь своих ежедневных целей продаж.

Например, компания Levi Strauss имеет почти три тысячи магазинов, разбросанных по множеству стран, от Азербайджана до Молдовы и Замбии (из их названий можно было бы устроить географическую викторину), и продающих знаменитые голубые джинсы. Почти в каждом из этих мест количество людей, которые что-то купили, количество вещей, приобретенных каждым посетителем, и, наконец, количество самих покупателей резко упало. Не то чтобы в тот день никому на Земле не понадобились новые джинсы, но подавляющее большинство решило без них обойтись. Почти у всех из нас уже есть одна пара, или три, или пятьдесят.

В конце дня взволнованные менеджеры магазинов сообщают о ситуации встревоженным районным менеджерам, которые передают новости недовольным региональным директорам, а те, в свою очередь, звонят вице-президентам корпорации. Не прошло и восемнадцати часов, как на столах трех президентов Levi’s в Брюсселе, Сингапуре и удивительно милом кирпичном здании, расположенном между Телеграф-Хилл и набережной в Сан-Франциско, штат Калифорния, появилась информация о том, что мир перестал ходить по магазинам.

Пол Диллинджер, вице-президент по глобальным инновациям в Levi’s, – один из немногих, кто мог бы сказать, что предвидел случившееся. Часть работы Диллинджера, занимающего заваленный образцами тканей офис в штаб-квартире в Сан-Франциско, – обдумывать апокалиптические сценарии.

«Судный день как техническое задание», – шутит он.

Когда Кейптаун (ЮАР) в 2017 году предупредил, что у них может закончиться вода, Диллинджер увидел в этом возможность представить будущее, омраченное дефицитом ресурсов. У него появилась идея для модной новинки: джинсовая куртка со специальными карманами: один для бутылки с водой, а другой для пистолета.

Диллинджер, как вы уже поняли, – не самый типичный корпоративный вице-президент. Когда я встретился с ним в конференц-зале Levi’s, чтобы рассказать, как в многонациональной компании по производству одежды будет разворачиваться день, когда мир перестанет покупать, на нем были черная толстовка с капюшоном, черные кроссовки и черная вязаная шапка, прижимавшая его оттопыренные уши, доставшиеся ему от двоюродного дедушки Джона Диллинджера – знаменитого грабителя банков эпохи Великой депрессии. Также на нем были, конечно, и джинсы Levi’s, которые он не стирал уже несколько лет, чтобы экономить воду. (Иногда он освежает их водкой из пульверизатора.) Сообразительный и чуточку несуразный, Диллинджер кажется взрослым вариантом обучающегося на дому вундеркинда, освоившего фортепиано в промежутках между чтением «Маркса для начинающих» и «Капитализма для начинающих».

Институт мировых ресурсов назвал потребление «новым слоном в зале заседаний» – проблемой слишком большой, чтобы о ней упоминали корпорации, продающие нам вещи, которые мы покупаем. Они боятся «момента Ратнера». Двадцать лет назад британский ювелир по имени Джеральд Ратнер покрыл себя дурной славой, заявив, что в его магазинах набор из граненого графина для хереса, шести бокалов и сервировочного подноса стоит всего несколько фунтов стерлингов потому, что это «полное дерьмо». Вынужденный уйти из компании под давлением возмущенной общественности, он лишился годовой зарплаты в 800 000 долларов и превратился в легенду по прозвищу «мистер Крэпнер»² (хотя с тех пор он снова успел стать преуспевающим ювелиром). Эта история служит ярким напоминанием другим компаниям о том, что в потребительской культуре нельзя признавать, что ваш товар, возможно, не стоить покупать.

Поэтому Диллинджер – исключение из правил. Так, он публично заявлял, что швейная промышленность «опирается на неоправданное потребление». Главная угроза для Levi’s, по его словам, заключается не в том, что люди перестанут покупать одежду, а наоборот, что вечно растущий спрос на брюки, рубашки, платья и куртки однажды столкнется с ограниченными возможностями планеты по обеспечению воды, нефти и хлопка, необходимых для их производства. За несколько лет до вспышки коронавируса Диллинджер вообразил, что может произойти, если особенно сильная рецессия или глобальная пандемия обрушат спрос на одежду. Он пришел к выводу, что со временем продажи неизбежно вернутся к норме, а затем взлетят еще выше.

Конечно, это произойдет позже, а не в тот день, когда мир перестанет покупать. Пока же сам аппетит к потреблению исчезает – и не возвращается.

«Прекратите ходить по магазинам на неделю, и это станет важным событием для рынка, – говорит Диллинджер. – Не делайте покупок целый месяц, и развалится вся отрасль».

Самый красноречивый момент насчет отказа от шопинга состоит в том, что мы почти никогда от него не отказываемся. В тех редких случаях, когда мы это делаем, мы сразу же сталкиваемся с древним и неприятным вопросом о потребностях и желаниях: что продолжать покупать, а от чего воздержаться.

В последние годы историки и антропологи пытались провести четкую границу где-то в нашем прошлом, чтобы отметить, когда люди впервые стали потребителями. Это оказалось невозможным. Психологической основой потребительской культуры является материализм, или набор ценностей и убеждений, вытекающих из важности богатства, собственности и социального статуса. Именно степень материализма человека больше, чем какое-либо другое качество, позволяет предсказать, насколько активным потребителем он окажется. Большинство из нас считают материалистом кого-то, чья одержимость деньгами, самооценкой и вещами экстремальна: жадного, поверхностного позера. На самом же деле все мы в той или иной степени материалисты. Причина, по которой материализм помогал нам в ходе эволюции, заключается в том, что он подталкивал нас к удовлетворению наших материальных потребностей и поддержанию нашего статуса в обществе. Это неотъемлемая часть человеческой сущности.

Следы любого поведения, которое мы связываем с материализмом, можно найти в далеком прошлом. Как минимум полтора миллиона лет назад, задолго до последнего витка эволюции homo sapiens, наши предки добавляли стильные штрихи к таким инструментам, как ручные топоры, что можно считать первыми намеками на потребительский выбор и самовыражение через личное имущество. Охотники и собиратели, почти не имевшие собственности, все равно ревниво сравнивали свои вещи с чужими. Майя, начавшие свое возвышение в Центральной Америке около четырех тысяч лет назад, сформировали сильную привязанность к своим вещам и придавали им смысл – до такой степени, что признавали за ними наличие собственной сознательной воли. (В одном их космогоническом сказании нестерпевшие жесткого обращения вещи – кастрюли, сковородки для лепешек, собаки, индюки и даже дома – восстали против первых людей.) Почти пятьсот лет назад в богатейших торговых районах Китая шиян (式样 – стиль, «популярный образ») уже регулярно менялся, причем даже в деревнях.

В Стамбуле к началу XVII века насчитывалось более десяти тысяч лавок и киосков. Обычные британские домохозяйства заполнялись керамикой, зеркалами, часами, столовыми приборами и отдельными наборами посуды для специальных блюд еще до того, как массовое производство периода промышленной революции сделало эти вещи более доступными. В 1800-х годах, на два столетия предвосхищая Amazon, состоятельный покупатель в Занзибаре или на Таити мог пролистать каталог и сделать заказ на доставку из любой страны мира. К Первой мировой войне европейцы, желавшие купить такой элементарный предмет, как стул, могли выбрать из тысячи вариантов. Сегодня реклама окружает и даже отслеживает нас, однако затраты на маркетинг в процентах от экономики США достигли своего пика сто лет назад в «ревущие двадцатые».

Похоже, история говорит, что мы не стали потребителями; мы и есть потребители.

Наша экономическая жизнь порой нарушалась различными силами, от эпидемий до мировых войн и колониализма, но большинство из нас, в каждом уголке земного шара, постепенно накапливали все больше вещей.

Мысль о том, что люди потребляли всегда, несколько притупляет остроту неприятного ощущения от ненормальности нашего нынешнего потребления. Кроме того, она не затрагивает огромных различий в масштабах. Если охотники-собиратели и современные покупатели имеют некоторые общие черты потребительской психологии, это еще не означает, что мы все в одной лодке. Начиная с США в конце Второй мировой войны расходы домохозяйств в богатейших странах начали быстро расти. С 1965 года они увеличиваются чрезвычайно стремительно. Всплеск покупательской активности совпал с тем, что некоторые называют «великим ускорением» – резким скачком численности населения мира, общего благосостояния, урбанизации, эксплуатации ресурсов и загрязнения окружающей среды. Только тогда широкие массы поняли, что по всему миру распространяется «общество потребления», в котором мы – в первую очередь потребители, зарабатывающие и тратящие деньги.

Первое настоящее испытание этого нового подъема произошло в 1973 году, когда ближневосточные производители нефти, недовольные американской политикой в своем регионе, ввели эмбарго против США, вызвав одно из сильнейших экономических потрясений в новейшей истории. В телеобращении к нации Ричард Никсон отчасти связал нефтяной кризис с американским потребительством.

«Сегодня нам не хватает энергии, потому что наша экономика невероятно выросла и потому что в результате процветания то, что когда-то считалось роскошью, теперь считается необходимостью», – сказал президент. Когда Джимми Картер вступил в должность в 1977 году, эмбарго было снято, но поставки нефти оставались ограниченными. Приняв образ, который станет визитной карточной эпохи, Картер надел бежевый кардиган, сел перед камином и попросил американцев принести «скромные жертвы» и «научиться жить бережливо». Позже он сделал более порицающее заявление:

«Слишком многие из нас сейчас склонны потакать своим желаниям и потреблять слишком много. Человеческая личность ныне определяется не тем, что человек делает, а тем, чем он владеет».

Не только президенты левого и правого толка просили американцев прекратить ходить по магазинам. Семидесятые годы начались с того, что двадцать миллионов человек приняли участие в первом Дне Земли. Его организовало набиравшее силу экологическое движение, которое – ошеломленное отходами потребительской культуры, загрязнившей реки настолько, что те загорались, превратившей дождь в кислоту и замусорившей автострады страны – призывало к более простому образу жизни. Во время энергетического кризиса общественность обсуждала, чем пожертвовать, чтобы сделать Америку менее зависимой от иностранной нефти. Следует ли обойтись без рождественской иллюминации? Необходимо ли запретить правительственным чиновникам пользоваться лимузинами? Нужно ли отменить гонку Indianapolis 500? (В итоге она состоялась, но дистанция гонки Daytona 500 была временно сокращена до 450 миль.)

«Тогда впервые зазвучали призывы о необходимости сократить потребление, что было резким сдвигом для американского менталитета», – сказала мне историк из Принстонского университета Мег Джейкобс, изучающая нефтяной кризис 1970-х годов.

Американцы в ответ на это увеличивали расходы домохозяйств на всем протяжении десятилетия. Размышляя о столь непоколебимой приверженности потреблению, бывший министр энергетики США Джеймс Шлезингер сказал:

«Не забывайте, мы говорим о привычках американского народа. Моралисты могут называть эти привычки отвратительными, но широкой публике они приносят удовольствие».

Американские потребители не прекращали делать покупки, несмотря на Вторую мировую войну и войну во Вьетнаме, социальные волнения 1960-х годов, перебои с поставками нефти и рост экологического активизма, а также одиннадцать рецессий, но в 2009 году они наконец убрали кошельки. Великая рецессия была первым случаем со времен Великой депрессии (семьдесят одним годом ранее), когда общая сумма расходов американцев на потребление действительно сократилась. Граждане многих других стран также покупали меньше. Это создало современное представление о том, как мы разделяем свои потребности и желания в условиях, не омраченных катастрофой вроде войны или пандемии.

Экономисты давно обнаружили, что есть вещи, явно не обязательные для нашего выживания, которые мы тем не менее считаем очень важными. Типичными примерами являются небольшие удовольствия (или пристрастия), такие как кофе и алкоголь; другие, например электричество и бензин, кажутся необходимыми сейчас, в том времени, в котором мы живем. Эти «товары первой необходимости» – последнее, от чего люди откажутся.

Как говорится в классической рекламе огромного внедорожника «Хаммер», «потребность – очень субъективное слово». В потребительской культуре покупки чрезвычайно важны для демонстрации окружающим наших ценностей и идентичности; наши вещи постоянно сигнализируют о том, что мы являемся частью более широкого социального порядка, а также помогают выделиться на его фоне своей уникальностью. Эти сигналы – язык, на котором, сознательно или нет, говорят жители обществ потребления, причем поразительно бегло – настолько, что мы лучше всего замечаем его, когда сообщение слишком очевидно: невзрачный мужчина в огромном пикапе; дом нуворишей, заставленный позолоченными статуями.

Идея о том, что мы – потребители-зомби, слепо следующие за рекламой, давно развенчана. Рассмотрим загадочный – но не такой уж редкий – феномен покупателя, который идет в торговый центр и возвращается домой с пустыми руками. Предположим, нам нужны синие джинсы. В джинсах везде можно вписаться (по оценке антрополога Дэниела Миллера, в любой день в джинсы одета половина землян), они удобны, долговечны и, как правило, доступны. Но мы хотим, чтобы наши джинсы очень многое рассказывали о нас миру: предпочитаем ли мы хип-хоп или кантри, склоняемся к протесту или конформизму, работаем руками или головой и так далее. «Покупатель имеет необычайно точное представление о себе по отношению к огромному массиву потребительских товаров», – пишет Миллер в книге «Потребление и его последствия». Если мы не найдем модель, которая в достаточной мере отвечает этому представлению, то можем – несмотря на рекламу в наших телефонах, мнения инфлюенсеров в социальных сетях и широчайший выбор из сотен стилей – вообще не купить новую пару джинсов.

Хотя потребностью может быть что угодно, это еще не значит, что потребностью является абсолютно все. Да, коллекционные фарфоровые куклы, ботинки для исследования каньонов или ежедневные поездки в «Макдоналдс» могут оказаться для кого-то тем, за что он будет продолжать раскошеливаться, пока не станет совсем туго. Однако в период Великой рецессии потребительские паттерны в США – стране с очень подробной статистикой расходов домохозяйств – показали, что, когда приходится затянуть пояса, американцы в целом отделяют потребности от желаний примерно одинаково.

От чего же они отказываются в первую очередь? Ясный ответ на этот вопрос дает пример Элкхарта, штат Индиана. Эта мировая столица рекреационных автомобилей, также известная как Трейлерный город, производит аж четыре пятых всех американских домов на колесах, трейлеров, кемперов, сухопутных яхт – называйте как хотите. Этот факт давно превратил Элкхарт в систему раннего предупреждения о любых колебаниях индекса потребительского доверия. Например, во время энергетического кризиса 1973 года люди перестали покупать дома на колесах, «как будто кто-то повернул рубильник», – сказал один из руководителей производства. Через четыре месяца, когда ситуация улучшилась, «их не успевали собирать – настолько большой был спрос».

Великая рецессия началась в Элкхарте на год с лишним раньше – в какой-то момент продажи домов на колесах за неделю упали на 80 %. Когда люди перестают покупать, от таких вещей они отказываются в первую очередь.

(В качестве отступления, доказывающего, что ненужные в одном случае товары могут оказаться незаменимыми в другом, следует заметить, что продажи домов на колесах и кэмпервэнов, стоимость которых нередко превышает сто тысяч долларов, взлетели во время пандемии коронавируса благодаря тем, кто хотел путешествовать, избегая общих пространств – ресторанов, отелей и самолетов.)

Наряду с домами на колесах во время Великой рецессии люди быстрее всего отказывались от вездеходов. Следом шли внедорожники и пикапы, продажи которых снизились почти на треть, затем – «самолеты для прогулочных полетов», мотоциклы и катера. Далее наступала очередь легковых автомобилей. Американцы тратили на них на 25 % меньше. Это кажется интуитивно понятным: люди могут потерпеть несколько лет, прежде чем им действительно понадобится что-то новое из числа столь крупных покупок. Потом падал спрос на ковры.

После этого мы переходим к более повседневным предметам. Американцы на 15–20 % сократили расходы на ювелирные изделия, цветы и домашние растения, музыкальные инструменты и мебель, а также на 10–15 % – на учебники, основные бытовые приборы, такие как холодильники и стиральные машины, курьерские услуги, авиабилеты, инструменты и снаряжение, часы, спортивный инвентарь (включая оружие, которое, опять же, было очень востребовано во время пандемии), кухонную и столовую посуду. «Да, да, да, – говорит, вспоминая заколоченные магазины, Алан Зелл, агент по коммерческой недвижимости с многолетним опытом работы в Финиксе, штат Аризона. – Это дополнительные статьи расходов, которые вам, вероятно, не нужны».

Некоторые товары и услуги – стационарные телефоны, пленка для фотоаппаратов, видеопрокат – уже переживали свой закат, и рецессия стала для них последним толчком в сторону свалки истории. Однако было бы неверно утверждать, что люди сокращали расходы по всем направлениям: в период Великой рецессии также были товары, популярность которых увеличилась. Продажи телевизоров стремительно росли по мере того, как люди переходили на новые, более крупные модели с плоским экраном. Сумма, которую мы тратили на сотовые телефоны, персональные компьютеры, цифровые гаджеты и доступ в Интернет, возрастала с каждым годом экономического спада.

Последствия рецессии в Финиксе все еще были видны с воздуха через десять лет после ее окончания: по всему городу кирпичного цвета, тут и там, словно папиросная бумага на бритвенных порезах, зияли прямоугольники пустых гипермаркетов. Только магазинов белья, рассредоточенных по торговым центрам и моллам, Финикс потерял целых тринадцать. Однако жители города быстро забыли, чем раньше были заполнены заброшенные пространства. Circuit City, Linens’n Things, Kmart – лишенные своих брендов, все эти здания, выцветающие под палящим солнцем пустыни Сонора, выглядят одинаково. Они символизируют то, без чего американцы решили обойтись.

Тем не менее рецессия, даже великая, позволяет лишь приблизительно набросать картину конца шопинга. Во время типичного экономического спада многие люди покупают столько же, но более дешевые вещи; богатые продолжают свободно тратить деньги на свои нужды, в то время как самые бедные экономят даже на основных потребностях. В целом в период Великой рецессии расходы американских домохозяйств сократились всего на 3,5 %, что никак не назовешь концом потребительства.

В тот день, когда мир перестанет ходить по магазинам, все будет по-другому. Хотя спрос упадет в первую очередь на те же товары и услуги, что и в Великую рецессию, масштабы этого падения напомнят глобальный шатдаун из-за пандемии коронавируса. Хотя и тогда останутся очень востребованные товары, многие из них будут красноречиво свидетельствовать о том, что мы резко отвернулись от потребительской культуры: велосипеды, хлебопечки, садовые перчатки. Сократите глобальный потребительский спрос на четверть, и нам не избежать того факта, что человечество будет покупать меньше почти все категории товаров.

Примерно через сорок восемь часов после того, как мир перестанет делать покупки, считает Диллинджер, вся индустрия одежды и моды будет гудеть от разговоров о внезапном крахе потребительского доверия. Именно тогда ударная волна покатится в новых направлениях, затронув десятки миллионов людей.

Мировой рынок одежды в совокупности оценивается в 1,3 триллиона долларов. Если бы существовала Страна Моды, то она имела бы пятнадцатую по величине экономику, а также штат сотрудников, сопоставимый с населением США. Только хлопковая промышленность обеспечивает заработную плату 250 миллионам человек в восьмидесяти странах, или примерно трем процентам населения мира. Levi’s использует менее одного процента хлопка, производимого каждый год, но это все равно означает, что сокращение продаж Levi’s наполовину (как правило, торговля одеждой падает сильнее, чем потребление в среднем) приведет к потере дохода примерно 1,25 миллиона человек во всем мире, в том числе в Соединенных Штатах, являющихся третьим по величине производителем хлопка в мире.

В обычный год Levi’s покупает ткани на текстильных фабриках в шестнадцати странах, включая крупные центры производства, известные вам по этикеткам, – Китай, Индию, Бангладеш, – но также и в таких неожиданных местах, как Бахрейн, Лесото и Никарагуа. Добавьте к этому фабрики, которые красят, шьют и иначе участвуют в производстве продукции Levi’s, и список поставщиков составит более пятисот, многие из которых имеют тысячи сотрудников. Слухи о том, что Levi’s планирует резко сократить производство, дойдут до реальных компаний, которыми владеют и которые нанимают реальных людей: Splendid Chance International в Пномпене (Камбоджа), Sleepy’s в Гвадалахаре (Мексика), Keep It Here Inc. в городе Коммерс (Калифорния).

«Как быстро эта новость может дойти до производителя застежек-молний и текстильной фабрики? – вопрошает Диллинджер. – Как быстро фабрика сможет проинформировать людей, у которых она закупает хлопок? Те люди ведь получают хлопок с какого-то поля, и работающие на нем фермеры будут последними, кто узнает об этом, а ведь поле, вероятно, уже засеяно, так?»

Ирония заключается в том, что игроки на рынке «быстрой моды», постоянно выпускающие дешевые новые фасоны, среагируют проворнее, чем традиционные фирмы. Некоторые фаст-фэшн-лейблы могут разработать предмет одежды, изготовить его и запустить в продажу за нескольких недель; так же быстро они могут и остановить цикл. Компаниям с более медленным циклом, в том числе Levi’s, потребуются месяцы, прежде чем их текущие заказы будут выполнены и отгружены на грузовые суда в мегапортах, таких как Сингапур и Шанхай.

«Мы не будем останавливать корабли и просто заставлять их ждать в море. Поэтому они продолжат прибывать».

На складах Levi’s начинают скапливаться огромные массы непроданных джинсов и другой одежды. Аналогичные волны сотрясают почти все отрасли. Смартфоны сегодня – необходимость, но в мире с более низким потреблением многие из нас решат повременить с заменой своих телефонов на новые еще по крайней мере на год или два. Кто от этого пострадает? Одно исследование цепочки поставщиков iPhone обнаружило, что с этой маркой связаны самые разные люди, от дизайнеров в Калифорнии до разработчиков программного обеспечения в Нидерландах, от компаний, занимающихся технологиями для камер в Японии, до сборочных производств в Китае. Почти восемьсот предприятий в двух десятках стран, и это не считая добычи и переработки сырья, используемого в телефонах, включая девятнадцать химических элементов, начиная с привычных руд, например золота, свинца и меди, и заканчивая редкоземельными минералами, такими как иттрий и празеодим.

В период энергетического кризиса 1970-х годов дальнобойщики, фуры которых тогда служили основной системой доставки товаров, назывались «первыми жертвами» замедления американского потребления; сегодня такой жертвой будет Amazon.

Штаб-квартира компании в Сиэтле, штат Вашингтон, сама по себе является деловым центром, где в типично дождливые для этого города дни снуют толпы людей, от программистов до курьеров, под фирменными зонтиками радостно-тоталитарной оранжево-белой расцветки. Компания потратила десятки миллиардов долларов только в Сиэтле, и ее армия сотрудников тратит свои деньги в кофейнях, крафтовых пивоварнях, веганских закусочных, спортзалах и десятках других предприятий.

Amazon стала бурно расти, когда во время пандемии люди предпочитали делать покупки в Интернете, но в конечном счете эта компания развивается за счет потребления в домашних хозяйствах. С того момента, как мир перестанет покупать, оранжево-белые зонтики начнут закрываться. В Нью-Йорке, где в 2010-х годах спрос на доставку вырос вчетверо, процентное падение онлайн-заказов означало бы уменьшение количества посылок на 375 000 в день. Почти в одночасье сильнейший затор в США рассосется, и впервые за много лет средняя скорость движения в самых перегруженных районах Манхэттена превысит скорость бегуна.

Однако самый страшный хаос и потери обрушатся на людей в более бедных странах, которые сегодня производят большую часть мировой продукции и предоставляют многие услуги. Сара Лабовиц, правозащитница из Хьюстона, много лет работала над улучшением условий труда в таких странах. Когда она посетила Бангладеш после катастрофы в Рана-Плаза в 2013 году (тогда в результате обрушения фабрики погибло более тысячи человек, производивших одежду для брендов в Великобритании, Испании, Италии, США, Канаде и т. д.), Лабовиц спросила работников швейных фабрик, есть ли у них послание для потребителей на Западе. Те ответили: «Да. Продолжайте размещать заказы», – рассказывает Лабовиц. Рабочие, конечно, хотели улучшения трудового законодательства, но больше всего они боялись краха промышленности, благодаря которой они выживали.

Мысли Диллинджера вскоре обращаются к странам, где жестокие исламские фундаменталисты привлекли значительное число последователей – и где швейная промышленность вносит основной вклад в экономику. Замедление потребления – это импульс, идущий от богатых стран, ответственных за формирование спроса, к странам более бедным, но существует также риск ответной реакции в противоположном направлении. «Всех нас должно беспокоить, что произойдет, когда деньги от западных потребителей перестанут поступать в Турцию, Египет, Тунис и Пакистан, – говорит Диллинджер. – Наше потребление в действительности всегда покупало политическую стабильность в тех регионах, где нас не любят».

Вот вам прямая связь между прекращением покупок и всплеском международного терроризма. Слова Джорджа Буша-младшего начинают казаться пророческими: либо вы с нами, либо вы с террористами.

Единственным местом, не затронутым внезапным потрясением мира, переставшего ходить по магазинам, будет ваш шкаф. День без покупок? «Никто не будет бегать без штанов», – говорит Диллинджер. Неделя? «Все равно, у всех есть штаны». Месяц? Этого времени достаточно, чтобы тела некоторых людей, например беременных женщин или детей, существенно изменились и потребовали чего-то нового. «Но, в общем и целом, все до сих пор одеты в штаны». Мода уж точно не меняется настолько быстро. Диллинджер любит показывать людям фотографию актерского состава телевизионного ситкома девяностых годов «Сайнфелд» рядом с фотографией актеров из шоу «Современная семья» 2010-х годов. Хотя эти программы разделяет двадцать лет, можно поменять одежду актеров с одной фотографии на другую и не заметить почти никакой разницы. Более того, как сказал Диллинджер, мы могли бы, модифицируя уже существующую одежду, одеть всех без каких-либо дополнительных покупок, даже когда население мира поднимется до десяти миллиардов человек и даже выше.

«У нас есть все необходимое сырье. Ваш шкаф уже набит им», – объясняет он.

Его слова подтверждаются статистикой. В 2016 году глобальная консалтинговая фирма McKinsey & Company сообщала, что шесть из десяти предметов одежды оказываются на свалке или мусоросжигательном заводе в течение года после их изготовления. Лишь небольшая часть из них выбрасывается из-за невозможности их продать – большинство же мы действительно покупаем, а затем выбрасываем. Это одежда, полученная в подарок, но не понравившаяся нам, рекламные футболки и кепки, раздаваемые на мероприятиях, вещи, которые мы покупаем на один раз, потому что нам нужно что-то зеленое на День святого Патрика. Однако все чаще и чаще это просто одежда, которую мы приобретаем из-за ее дешевизны, не особенно задумываясь о том, сохраним мы ее или нет.

Так или иначе, многие вещи сегодня и не рассчитаны служить долго: носки и колготки разваливаются за считанные часы, рубашки теряют пуговицы, брюки рвутся, свитера скатываются, одежда садится, не отмывается или разрушается от химчистки, футболки покрываются теми крошечными таинственными дырочками, что так часто обсуждаются в Интернете (У меня завелась моль? Жуки? Нет, это запланированное устаревание. Дыры вызваны тем, что современные тонкие ткани трутся о линию ремня, о столешницы и прочее). Идеальный пример быстро «сгорающей» одежды – белая футболка, которая имеет низкую себестоимость, легко пачкается и плохо продается в секонд-хендах, потому что никто не хочет носить вашу дешевую испачканную белую футболку.

Итак, допустим, вы покупаете десять предметов одежды в год. Вычтите шесть, от которых вы обычно избавляетесь в течение года, и останется четыре. А теперь представьте, что вы покупаете в два раза меньше одежды – по пять предметов в год. У вас все еще останется четыре вещи, которые вы сохраните, и одна, которую вы выбросите.

Такова дилемма потребителя в двух словах. Покупайте вдвое меньше одежды, и это станет сокрушительным ударом по мировой экономике. Однако ваш гардероб при этом даже не начнет уменьшаться.

2
Мы покупаем по-разному, поэтому и перестанем по-разному

В шести тысячах километров к югу от штаб-квартиры Levi’s Фернанда Паэс катит в своей машине по опаленным солнцем полуденным улицам Кито – столицы южноамериканского государства Эквадор.

«Я не бедная и не богатая, – говорит она, смеясь. – Я средняя, это сейчас модно».

В тот день, когда мир перестанет ходить по магазинам, это сделает ее фигурой международного значения.

Паэс – таксистка, что для женщины в Эквадоре такая же необычная работа, как и в любой другой стране мира. Когда мы познакомились, она сидела за рулем семейного «седана» – желтого «Шевроле Авео». Она купила этот подержанный автомобиль и проехала на нем сто тысяч километров всего за два с половиной года, и, рассказывая мне об этом, она выпрямляется на водительском сиденье. Паэс невысокая. Она маленькая, полноватая и выглядит моложе своих тридцати с чем-то лет. Несмотря на это, она кажется человеком твердым. Когда она хочет придать вес своим словам, то привычно смотрит на вас поверх оправы солнцезащитных очков.

«Да, у меня есть телевизор, – говорит она. – Но не в каждой комнате».

Вы наверняка слышали о том, что если бы все на Земле жили как среднестатистический американец, то нам для поддержания такого образа жизни понадобилось бы ресурсов впятеро больше, чем имеется на нашей планете. Проблема очевидна: у нас нет пяти планет Земля. У нас есть только одна.

Некоммерческая организация под названием Global Footprint Network уже почти два десятилетия уточняет эти расчеты. Они начинают с того, что разбивают планету на гектары – участки чуть больше обычного футбольного поля, которые биологически продуктивны и могут использоваться человеком, – а затем присваивают каждому из них среднюю величину продуктивности. Эти участки называются «глобальными гектарами», и если бы они были разделены поровну между всеми людьми, то каждый из нас получил бы по 1,6 гектара. Можете думать об этом примерно как о той доле, которая была бы доступна каждому человеку, если бы земельные и водные ресурсы мира распределялись равномерно, что конечно же далеко не так.

Помимо потребностей и желаний, есть еще один способ подвести черту под тем, что значит перестать делать покупки, а именно ответить на вопрос, потребляем ли мы сверх того, что может восполнить Земля. По данным Global Footprint Network, в настоящее время человечество потребляет в среднем 2,7 глобальных гектара на человека. Это размер нашего «экологического следа», и он на 170 процентов больше, чем планета может выдержать в долгосрочной перспективе. (Экологические следы, как и большинство глобальных данных – грубая метрика. Специалисты называют это «минимальным эталонным значением величины человеческого спроса на природу».) Чтобы выяснить, сколько планет нам понадобилось бы, если бы мы все жили как средний американец, исследователи начинают с количества ресурсов в глобальных гектарах, необходимых американцу для обуспечения своих потребностей потребления. Среднестатистический американец занимает площадь в 8 гектаров. Поскольку это в пять раз больше, чем 1,6 глобальных гектаров, доступных каждому человеку во всем мире, то мы знаем, что для удовлетворения аппетитов планеты «Америка» нам потребуется пять миров.

Такой же расчет можно сделать и для других стран, и в результате сразу станет видно, как неравномерно происходит потребление на нашей планете. Предположим, что мы все живем как средний гражданин Афганистана – одной из беднейших стран мира; мы могли бы уменьшить Землю наполовину и все еще иметь достаточно ресурсов, чтобы поддерживать всех на таком уровне жизни. Нам понадобилось бы чуть больше двух планет, если бы мы все жили как средний китаец, примерно две с половиной, если бы мы все были испанцами, британцами или новозеландцами; три, если бы мы жили на планете Италия, планете Германия или планете Нидерланды; три с половиной, чтобы жить так, как живут в России, Финляндии или Норвегии; и четыре или более, чтобы наслаждаться образом жизни Швеции, Южной Кореи, Австралии или Канады. А если бы мы жили как эквадорцы, то нам как раз хватило бы одной Земли – той самой, которая у нас есть.

Потребительский образ жизни Эквадора считается «глобально воспроизводимым», то есть все мы могли бы потреблять как среднестатистический эквадорец, например Фернанда Паэс, не истощая при этом природных ресурсов. Это иногда называют «жизнью на одной планете».

Что представляет собой такой образ жизни? Иначе говоря, что такое устойчивый стандарт потребления на Земле, причем не в каком-то воображаемом будущем ветряных самолетов и одежды из капусты, а прямо сейчас?

От Кито, лежащего среди Анд, словно салат на блюде, до пригородного баррио, где живет Паэс, примерно полчаса езды. Местечко под названием Карапунго ютится на уступе между вершинами, окружающими Кито, и глубокой лощиной, уходящей к «Середине Мира»: Эквадор назван так потому, что через него (чуть севернее столицы) проходит экватор – воображаемая линия, разделяющая планету на северное и южное полушария. Этот район довольно неопрятен и весь разрисован граффити. Вдоль его главной улицы выстроились маленькие магазинчики, перед которыми владельцы вечно подметают свой участок разбитого тротуара до безупречной чистоты.

«Людям здесь живется нелегко, но они не страдают», – говорит Паэс.

В общих чертах ее жизнь кажется довольно типичной. У нее есть партнер по имени Анри, трое детей (два мальчика и девочка) и шнауцер по кличке Локки. Они живут на верхнем этаже кондоминиума цвета дыни, принадлежащего ее родственникам, занимающим нижние этажи. Все они едят досыта, а их одежда (семья предпочитает спортивный стиль с футбольной тематикой) не выглядела бы неуместной ни в одном, кроме разве что самых шикарных, районе Европы или Северной Америки.

Однако многим в более богатых странах образ жизни Паэс показался бы неприемлемым. Из кранов в ее квартире не течет горячая вода; чтобы принять душ, семья включает водонагреватель. Ее дети спят в одной комнате и получают пособие в размере полтора доллара в день (в Эквадоре в качестве валюты используются американские доллары). У семьи есть холодильник и стиральная машина, но нет сушилки – мокрую одежду они развешивают на террасе. На Рождество премию, которую Анри получил на фабрике, где он делает сиденья для автомобилей компании General Motors, выплатили не деньгами, а почти годовым запасом риса, сахара и растительного масла. На всех членов семьи – один настольный компьютер, и только у взрослых есть мобильные телефоны. «Современные технологии стали незаменимыми, – говорит Паэс. – Без этих вещей сейчас никак нельзя». Их бюджет сильно ограничен, но даже здесь не обошлось без роскоши: у Паэс тридцать пар обуви.

Они редко ходят в рестораны, а в свободное время играют в футбол (все вместе) или встречаются с родственниками и друзьями. Многие жители Карапунго не имеют личного автомобиля, но семья Фернанды иногда может себе позволить доехать на ее такси до одного из национальных парков Эквадора или устремиться вниз по дороге от своего дома, расположенного почти в трех километрах над уровнем моря в Андах, к пляжам у тихоокеанского побережья. Однако никто в семье никогда не летал на самолете.

Такова основная часть Эквадора: его образ жизни напоминает более богатые страны, только он словно сел при стирке. Здесь не возникает ощущения страны «третьего мира». Бедность видна, особенно в городских трущобах, но основательность среднего класса невозможно не заметить: люди готовятся к марафонам, семьи едят в китайских ресторанчиках, много недавно отремонтированных дорог. («У нас лучшие шоссе в Южной Америке, – сказал мне один человек, – но не лучшие водители».) Туалеты исправны, свет везде включается.

И все же даже в четырехзвездочном отеле вы обнаружите в ванной комнате лишь крошечный брусочек мыла и бутылочку шампуня размером с пипетку. Кондиционеры воздуха – редкость. Еда сытная и вкусная, но мяса в ней мало, а в уличных киосках нередко подают блюда на настоящей посуде и с металлическими приборами, а не в одноразовых контейнерах. В магазинах, ресторанах, кафе и барах, как правило, не слишком людно. Удивительно большое количество заведений закрыто по выходным, а за пределами самых богатых районов редко встретишь кого-то, кто любит в свободное время прохаживаться по магазинам. Жителей Кито называют quiteños; скажите им, что вы передвигаетесь по городу пешком, и они, улыбнувшись, ответят: «Ах, как quiteño».

Организация Объединенных Наций классифицирует страны, размещая их на кривой от «низкого человеческого развития» до «очень высокого человеческого развития». По состоянию на 2018 год ни одна из шестидесяти двух стран с очень высоким индексом человеческого развития (их список включает все ожидаемые страны и многие неожиданные, например Чили, Казахстан и Малайзию) не отличалась «однопланетным» уровнем жизни. Однако есть и хорошие новости. Несколько стран с высоким индексом человеческого развития ведут-таки «однопланетный» образ жизни, и одна из них – Эквадор.

Имейте в виду: разрыв между «очень высоким» и просто «высоким» человеческим развитием весьма значителен. Для граждан многих стран с очень высоким индексом человеческого развития переход к среднеэквадорскому уровню жизни будет стоить примерно пяти лет ожидаемой продолжительности жизни и образования. Если сравнивать отдельно одну страну с другой, то разрыв может быть значительно меньше. Люди в США живут всего на два года дольше эквадорцев. Граждане Канады – очень высокоразвитой страны – превосходят Эквадор по длительности обучения всего на один год. И хотя неравенство в распределении доходов в Эквадоре больше, чем в большинстве «очень высокоразвитых» стран, включая весь Европейский Союз, оно довольно сильно напоминает таковое в США. Более того, для Эквадора характерно более равномерное распределение доходов, чем для ряда штатов и территорий США, например Пуэрто-Рико или Вашингтона.

По последним подсчетам, девять стран с высоким индексом человеческого развития потребляли на уровне одной планеты или очень близко к нему: Куба, Шри-Ланка, Армения, Доминиканская Республика, Филиппины, Ямайка, Индонезия, Египет и Эквадор. У них есть еще одна общая черта: во всех из них доходы на душу населения значительно ниже, чем в богатом мире. По данным Всемирного банка, гражданин Эквадора в среднем имеет покупательную способность, равную тому, кто зарабатывает 11 500 долларов (в год) в США. Между тем, доход на душу населения в США составляет более 65 000 долларов в год.

Люди с меньшей покупательной способностью меньше тратят на товары и услуги. Проще говоря, бедные люди не являются основным источником проблемы чрезмерного потребления. Существует по меньшей мере пятьдесят три страны, где человек в среднем потребляет на уровне одной планеты или ниже. (Планете Индия пришлось бы быть всего на три четверти больше Земли. Если бы мы все жили как среднестатистический житель Эритреи – бедной страны в районе Африканского Рога, – мы смогли бы выжить на планете чуть больше Луны.) В совокупности эти страны составляют почти половину населения мира.

Здесь начинает вырисовываться неприятная истина: если судить по их экологическим следам, то в тот день, когда мир перестанет покупать, потребление в более богатых уголках земного шара резко сократится. Между тем, миллиарды людей еще толком и не начинали делать покупки. Некоторые и так потребляют не больше своей справедливой доли. Многие другие недоедают – и все еще ждут того дня, когда они смогут удовлетворить свои основные потребности.

Даже в самых богатых странах есть люди, потребляющие на уровне одной планеты или ниже. Это, по большей части, не горожане с веганской диетой и мускулистыми ногами заядлых велосипедистов, а те, кто мало зарабатывают.

Институт экономической политики в Вашингтоне, округ Колумбия, изучает стоимость потребительской корзины в разных частях США, определяя, сколько семьи должны зарабатывать, чтобы достичь «скромного, но достаточного уровня жизни». Они называют это «семейным бюджетом».

«Это не бедность, – объясняет мне Элиза Гулд, старший экономист института. – В нашей стране миллионы людей живут от зарплаты до зарплаты. Вот вам иллюстрация этой идеи».

Домохозяйство с семейным бюджетом в Америке тратит на 25 % меньше, чем в среднем, что соответствует условиям моего мысленного эксперимента, то есть они как будто перестали ходить по магазинам. Это люди, которые могут позволить себе не только выживать, но и участвовать в социальной и экономической жизни своего времени, достигая «экономического гражданства», как еще в 1940-х годах называла это автор первых работ по «делам потребителей» Кэролайн Уэр. Возможно, у них нет последней модели iPhone, но взрослые члены семьи наверняка владеют сотовыми телефонами какой-нибудь марки. Если они горожане, то, вероятно, живут в квартире; если селяне, то, возможно, в небольшом доме. «У них обычно есть телевизор, обеденный стол и другая необходимая мебель. Не сказать, что они обитают среди голых стен», – объясняет Гулд.

Их жизнь показалась бы Фернанде Паэс вполне привычной, как и наоборот. В домохозяйстве с семейным бюджетом есть по крайней мере одна дополнительная спальня для детей, один компьютер и одна машина. В их холодильнике и кухонных шкафах достаточно еды (вероятно, не органической, потому что «они покупают продукты по акциям»), но семья редко обедает в ресторанах. Их одежда – не последний крик моды, но и не старомодная. «Они могут позволить себе купить зимние пальто и обувь, но о том, чтобы идти в ногу с новейшими трендами, речи не идет», – говорит Гулд. Они составляют значительную часть тех 53 % американцев, которые редко или никогда не путешествуют самолетом. Места в США, где стоимость жизни близка к стандарту семейного бюджета, включают Дефьюнияк Спрингс (Флорида), Френдсвилл (Теннесси) и почти весь Канзас, где никогда не бывает типичных туристов. Если говорить о крупных городах, то это Детройт и Хьюстон, а не Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Около половины американцев потребляют на уровне или ниже семейного бюджета.

Этот образ жизни также знаком всем, кто помнит XX век. Ресторанная еда как редкое лакомство, поношенная одежда, отпуск недалеко от дома, медленный ритм торговли и ощущение, что тратить деньги в обычный день – скорее исключение, чем правило; большинство людей, живущих сегодня, еще помнят времена, когда это повсеместно считалось нормой. По данным Global Footprint Network, 1970 год был, вероятно, последним годом, когда человеческая раса вела «однопланетную» жизнь. В более богатых странах перерасход, конечно, начался раньше: аналитики организации подсчитали, что средний образ жизни в США вышел за рамки глобальной устойчивости где-то между 1940-ми и 1960-ми годами. То же самое относится к Великобритании, Канаде, Германии и большинству других богатых стран, хотя некоторые из них пересекли черту позже: Испания, Италия и Япония в середине шестидесятых, а Южная Корея – в 1979 году. На это можно взглянуть с такой стороны: численность населения США сегодня на 60 % больше, чем в 1970 году, но потребительские расходы в целом, с поправкой на инфляцию, выросли на 400 %. По сравнению с 1965 годом рост составил почти 500 %. Поверните время вспять всего лишь до поколения X, и вы «стряхнете» с планеты весь этот перерасход.

Уровень, при котором человек чувствует себя экономическим гражданином, постоянно повышается. Мы все чаще и чаще едим в ресторанах. У нас теперь больше обуви на самые разные случаи жизни. Пандемия ускорила тенденцию к созданию полностью меблированных «комнат на свежем воздухе», в некоторых случаях оснащенных телевизорами с большим экраном. Наши автомобили теперь новее и крупнее; процент внедорожников среди легковых автомобилей, ежегодно продаваемых по всему миру, удвоился с 2000 года. Широко распространились совершенно новые сферы потребления, практически не существовавшие два десятилетия назад: доставка всевозможных вещей а-ля Amazon, фудизм и связанный с ним постоянно удлиняющийся перечень кухонных гаджетов, иронично большое количество товаров, помогающих нам разбирать хлам в доме. Не только одежда, но и предметы домашнего обихода, мебель и даже архитектура домов (размер комнат, количество стен) теперь быстро проходят через циклы моды. Разрываясь между работой, развлечениями и семьей, многие люди сегодня летают так же часто, как на рубеже тысячелетий летала только элита: дипломаты, кинозвезды, политики, папа Римский. В наши дни даже домохозяйство с семейным бюджетом может быть завалено хламом из скидочных магазинов, купленным на достигшие лимита кредитные карты и займы. Мы потребляем радикально больше, чем раньше, хотя кажется, будто ничего не изменилось.

Эквадор привлекает людей, считающих преобладавший в прошлом уровень жизни не только терпимым, но и лучшим. Я встретился с Брюсом Финчем, бывшим жителем Остина (Техас), переехавшим в Котакачи – сдержанно оживленный городок у подножия вулкана примерно в двух часах езды от Кито. Седовласый, с квадратным подбородком, в панаме, футболке и шортах, он выглядит как классический гринго, однако он не столько приехал в Эквадор, сколько покинул Америку. По его словам, отчасти ему претили «политкорректность и всякая чушь, которая к ней прилагается». Он больше не чувствовал там себя как дома, в отличие от Эквадора.

«Я словно вернулся во времена, когда был ребенком. Я рос в маленьком городке в Южном Техасе, где все знали друг друга, знали имена бакалейщиков. Это было такое приятное чувство. Здесь то же самое, – говорит он. – В Остине совсем не так, там ты никого не знаешь, и тебе нужно сесть в чертову машину, чтобы добраться до продуктового магазина. Здесь я везде хожу пешком. Я похудел на тридцать фунтов! И не потому что очень старался, а просто от такого образа жизни».

Финч переехал в квартиру на одной из центральных улиц Котакачи. Он не собирается возвращаться домой.

«Здесь, в сущности, счастливые люди, – считает он. – У них не так много вещей, как у американцев, но ведь американцы только за вещами и гоняются – они материалистичны. Эти люди совсем не такие. Они, конечно, любят вещи, но не настолько, чтобы это отражалось на их душах».

«Многие часто и невежественно утверждают, что мексиканцы – всем довольные, счастливые и ни к чему не стремящиеся люди. Это, конечно, свидетельствует не о счастье мексиканцев, а о несчастье тех людей, которые так говорят».

Так писал Джон Стейнбек после того, как восемьдесят лет назад проплыл по длинной и широкой артерии Калифорнийского залива, встречая людей, которые, как он заметил, могли приобрести каноэ, рыболовный гарпун, брюки, рубашку и шляпу и считали, что «довольно неплохо устроились». Стейнбек не доверял своим наблюдениям. Были ли эти люди по-настоящему счастливы?

Давно существует клише о том, что люди с маниакального, материалистичного Запада едут в более бедные страны и восхищаются простой счастливой жизнью, которую они там находят. (Очень немногие из этих путешественников по возвращении домой сразу же отказываются от материализма.) Сегодня благодаря глобальным опросам мы можем судить об этой теме более объективно. Когда я ездил в Эквадор, он занимал пятидесятое место в рейтинге стран по уровню счастья со слов самих жителей. Это ниже большинства более богатых стран, но выше некоторых других, таких как Кувейт, Южная Корея, Япония и Россия.

В чем преуспевают Эквадор и многие другие развивающиеся страны, так это в создании ощущения счастья на более устойчивом уровне потребления. «Индекс счастливой планеты», составленный британским аналитическим центром «Фонд новой экономики», объединяет показатели самооценки благосостояния, ожидаемой продолжительности жизни, неравенства и экологического следа. По этим стандартам Эквадор входил в первую десятку. Большинство очень высокоразвитых стран не попадают даже в первую двадцатку; Канада находится на 85 месте, а США и вовсе на 108-м из 140 стран-участниц опроса. По сути, у самых богатых стран есть проблема эффективности: они растрачивают массу ресурсов, не превращая большую их часть в радость. За последние пятнадцать лет, когда американское потребление выросло на 25 %, принесло ли оно нам на четверть больше счастья? И, если уж на то пошло, сделало ли оно нас хоть сколько-то счастливее?

В течение почти пяти лет в 2010-х годах в Эквадоре существовал пост министра счастья – по крайней мере, так его называли международные СМИ. Или «министр благополучия», или «государственный секретарь благоденствия». Им был Фредди Элерс – телеведущий, которого редко можно увидеть без его фирменного sombrero de paja toquilla (панамы, которая, как скажет вам любой эквадорец, на самом деле была изобретена в Эквадоре), а его должность фактически называлась Secretario del Buen Vivir. Элерс считает ее непереводимой. В английском языке, сказал он мне, нет эквивалента понятия buen vivir, который не подразумевал «лучшую» жизнь, и этот факт многое говорит ему о западной культуре.

«Если вы используете слово „лучше“, значит, вы сравниваете, – объяснял мне Элерс, сидя в зале заседаний в офисе своей канцелярии, расположенной в жутковатом здании заброшенного аэропорта. – А с чем сравниваете? Я хочу жить лучше, чем мой дед. Я хочу жить лучше, чем мой отец. Я хочу жить лучше, чем мой брат, лучше, чем мой сосед – особенно сосед. Я хочу жить лучше, чем двадцать лет назад, десять лет назад, пять лет назад. Мы не предлагаем жить лучше, потому что жить лучше – значит разрушать планету. Мы предлагаем жить хорошо».

Элерс – неоднозначная фигура. Он подписывал документы не своим именем, а рисунком улыбающегося дерева, и уговаривал посетителей (включая полковников национальной армии) присоединиться к нему в дзен-медитации во время обеденного перерыва.

«Бедность не в том, что у кого-то мало, а у кого-то много. Бедность – это стремление ко все большему и большему и неспособность удовлетвориться тем, что у тебя есть»,

– утверждает он. Эта мысль не нашла большой популярности в стране, где многие не могли позволить себе самое необходимое, но каждый день наблюдали за жизнью богачей по телевизору. Когда к власти пришло новое правительство, Элерса уволили в первый же день. Эквадорцы отвергли идею о том, что у них и так уже есть buen vivir.

Однако Фернанда Паэс в их число не входит. «Думаю, у нас действительно buen vivir», – считает она.

Когда Паес была девочкой, ее семья жила в автомастерской в Кито – в качестве сторожей. Это было не самое безопасное место для ребенка. В возрасте девяти лет она забралась на старый автобус и – как это часто бывает с детьми – упала. Она сломала таз и полгода была прикована к постели. Родители за это время построили дом в Карапунго, который тогда был еще сельской местностью. В новом доме, куда переехала Паэс, отсутствовали водопровод и электричество, но, по ее словам, жилось им там совершенно безмятежно.

«Люди говорили: „Кто будет жить в Карапунго? Кому захочется ехать в такую глушь?“ Но посмотрите! – Она показывает на въезд в баррио, где десятки людей теперь ждут автобусов и такси у обочины Панамериканского шоссе в любое время дня и ночи или мелькают около магазинчиков, которые здесь называют micromaxis. – В Карапунго мы ни в чем не нуждаемся».

Несмотря на это, они с Анри купили пустующий участок в близлежащем тупике (cuchara, что по-испански значит «ложка»), где они планируют построить новый дом. «Я думаю, мы построим небольшой дом, – говорит Паэс. – Потому что дети вырастут и уедут, и тогда их комнаты станут не нужны». И все же это будет один из немногих отдельно стоящих домов в Карапунго. Паэс и ее семья понемногу становятся богаче средних эквадорцев. В тот день, когда мир перестанет покупать, даже им, возможно, придется потреблять чуть меньше.

По всему миру в тот день, когда мир перестанет ходить по магазинам, разыграется семь с половиной миллиардов отдельных историй. В бедных частях мира большинство домохозяйств вряд ли изменят свои повседневные привычки, тогда как меньшинство их более богатых сограждан резко сократят свое потребление. В богатом же мире картина обратная: лишь немногие почти не заметят разницы, в то время как большинство ожидают бурные перемены. Это станет настолько сильным потрясением, что покажется, будто искривилось само время.

3
Время не то чтобы становится странным, просто это время иного рода

На стоянке Garden State Plaza, где можно купить все, от эконом-сета в McDonald’s до роскошного кроссовера Tesla, помещается одиннадцать тысяч автомобилей. В этот день она почти пуста, и вокруг торгового центра изгибается однотонная полоса асфальта графитового цвета. Дети играют в хоккей с мячом перед закрытым магазином Macy’s. Голубые сойки кричат, сидя на элементах ландшафтного дизайна. Изредка по шестиполосному шоссе проносятся машины. В этом покое, этой тишине есть что-то апокалиптическое, напоминающее коронавирусный локдаун. Торговый центр закрыт? Должно быть, случилось что-то серьезное.

«Когда-то это было таким же привычным, как и все американское», – сказала мне Джудит Шулевиц, автор книги The Sabbath World. Garden State Plaza находится в Бергене – последнем округе в США, где все еще запрещена торговля по воскресеньям.

Как мы знаем, это почти неслыханно, чтобы люди по собственному выбору отказались делать покупки, но в округе Берген раз в неделю именно так и происходит. Это, кстати, не какой-то изолированный религиозный анклав, где мода не меняется с XVII века. Отнюдь, Берген находится рядом с Нью-Йорком, сразу за рекой Гудзон; вы можете добраться туда за полчаса от Таймс-сквер. Почему законы о закрытии магазинов по воскресеньям сохранились в округе Берген? «Парамус, – говорит Пол Контильо. – Такой ответ я могу вам дать: Парамус. Дело в самом масштабе того, что здесь творится».

Город Парамус – экономический центр округа Берген, а Контильо, которому сейчас за девяносто, – легенда Бергена, успевший за свою жизнь поработать почти на всех политических должностях, какие только есть в округе. Седовласый, голубоглазый и аристократичный, он идеально подошел бы на роль римского сенатора в кино. Когда он переехал в Берген из Бруклина в 1955 году, Парамус был сельским районом (олени, лисы на заднем дворе), и люди покупали все необходимое на главных улицах окружных центров, таких как близлежащий Хакенсак. Сегодняшний Парамус – сочетание тенистых улиц, белых колониальных домов и абсолютной вакханалии торговых центров, дисконтных магазинов и супермаркетов.

Начиная с 1950-х годов дисконтные магазины (аутлеты), заманивавшие нью-йоркских покупателей, начали вырастать, как грибы после дождя, вдоль окружавших Парамус шоссе; Берген также стал одним из первых мест, где появились пригороды, спланированные под торговые центры. Местные семейные магазины, опасаясь, что им придется работать семь дней в неделю, чтобы не прогореть, сформировали лобби с церковными группами и жителями, обеспокоенными дорожными пробками, и еще до открытия первого настоящего торгового центра Парамус принял свои «голубые законы», ограничивающие воскресную торговлю. (Историки говорят, что этот американский термин для обозначения законов о закрытии заведений в воскресенье происходит от цвета бумаги, на которой первые поселенцы-пуритане печатали правила дня отдохновения, или же от сленгового названия пуританства в ту эпоху.)

К концу 1957 года в Парамусе располагался крупнейший в стране торговый комплекс. Его влияние на небольшие местные розничные магазины в округе действительно оказалось значительным. За три года десять процентов предприятий на главной улице Хакенсака закрылись. Законодатели Нью-Джерси решили позволить каждому округу штата провести референдум по поводу запрета на продажу одежды, мебели, бытовой техники и строительных материалов по воскресеньям. Более половины округов штата проголосовали за, включая Берген, который вскоре почти полностью запретил воскресную торговлю. США в целом постепенно стали самой саббатарианской страной в мире. К шестидесятым годам в каждом штате, кроме Аляски, существовали те или иные правила, ограничивающие продажи в воскресенье. Возможно, не всем очевидно, насколько это в действительности радикально. Идея о закрытии магазинов по воскресеньям звучит нелепо для современных ушей, но если бы она была воплощена завтра, то немедленно привела бы к сокращению времени шопинга на 15 %.

Только в Бергене сохранился полный набор «голубых законов» – не вопреки, а в результате роста потребительской культуры. Шесть дней в неделю Берген, и особенно Парамус, представляет собой сверхсовременный базар распродаж, безделушек, трендов, стилей, развлечений и технологий, упакованных в такие торговые центры, где отпечатки ваших ботинок моментально вытирают до блеска. На один день в неделю это прекращается. Отдыхая в своем доме воскресным утром, Контильо говорит, что закрытие популярно по идеологическим, религиозным и культурным соображениям.

«Это семейный день», – объясняет он. Люди собираются вместе, чтобы поесть, поговорить, выпить, заняться спортом, съездить на побережье. «Или просто ничего не делать». Можно ли считать это актом антипотребительства? «Мы здесь говорим иначе, – отвечает Контильо. – Мы называем это качеством жизни».

Что вообще делают люди, когда перестают ходить по магазинам? Мы уже почти забыли об этом, пока вспышка коронавируса не поставила потребительство на паузу. На протяжении более чем целого поколения мы жили в экономике без-перерыва-и-выходных, с растущим списком магазинов и ресторанов, открытых триста шестьдесят пять дней в году. Даже если вы находились в каком-нибудь экзотическом месте, скажем, Бутане или Антарктиде, где потребительская культура еще не оккупировала каждый момент повседневной жизни, вы всегда могли посмотреть фильм на своем смартфоне или потратить 2300 долларов в интернет-магазине на программируемую, управляемую с приложения насадку для душа. Возможность покупать вещи в любое время и в любом месте стала восприниматься как нечто совершенно естественное, и вскоре мы забыли, что когда-то было по-другому.

Но этот образ жизни был одновременно новым и необычным. В богатейших странах мира закрытие предприятий в воскресенье было широко распространено всего лишь тридцать лет назад – достаточно недавно, чтобы многие люди помнили, как учились водить машину на пустых парковках торговых центров или подростками бродили по пустому центру города. В тот день, когда мир перестанет покупать, возродится старая, даже, если угодно, древняя архитектура времени, сосредоточенная на часах, которые больше не тратятся на работу или расходы. Это первое изменение, начинающее высвобождать пространство для личной трансформации.

Даже самые первые человеческие культуры наслаждались днями отдыха от экономической жизни, но идея выделить один день в неделю как перерыв от работы практической, чтобы освободить место для работы духовной, началась с еврейского шаббата – того, что израильский поэт Хаим Нахман Бялик назвал «самым выдающимся творением еврейского духа». В этой традиции шаббат был днем прекращения созидания, днем, определяемым ощущением шинуи – изменения. Это был ранний акт сопротивления идее о том, что каждое мгновение нашей жизни должно быть заполнено делами, заработком и торговлей, то есть, иначе говоря, сопротивления самому времени, каким мы его знаем.

Еврейский шаббат приходится в основном на субботу, но на большей части земного шара днем отдохновения стало воскресенье. Это началось тысячу семьсот лет назад, когда римский император Константин, принявший христианство, запретил официальное предпринимательство и производство по воскресеньям. С тех пор воскресный шаббат стал днем музыки, пиршеств и выпивки; днем нравственной чистоты, когда такие преступления, как стремительная езда верхом, могли наказываться арестом или даже поркой; днем просмотра спортивных соревнований по телевизору. Так или иначе, это всегда был день, когда следует перестать работать – а также ходить по магазинам.

В конце 1940-х годов организация под названием Mass Observation («Массовое наблюдение»), проводившая социальные исследования, решила определить, чем именно люди в Великобритании занимаются по воскресеньям. Это исследование проводилось в атмосфере цейтнота. В Лондоне по воскресеньям уже начали работать пабы, общественный транспорт, музеи и кинотеатры, а также некоторые места отдыха и развлечений, например бассейны. Тем не менее большинство заведений оставалось закрытыми, включая рестораны и кафе, а организованные виды спорта были запрещены. За пределами Лондона по воскресеньям закрывалось почти все. В Шотландии даже детские качели запрещались к использованию – нечто подобное повторилось лишь через семьдесят лет, когда во время пандемии игровые площадки опечатали лентой с надписью

«ОСТОРОЖНО».

Христианство тогда уже несколько десятилетий не являлось главной силой, стоявшей за британским днем отдохновения. К тому времени, когда Mass Observation начало проводить опросы на улицах, только трое из двадцати человек посещали церковь по воскресеньям – это меньше людей, чем ходило в пабы, и вдвое меньше, чем работало в своем саду. Еще одно причудливое сходство с пандемией можно усмотреть в том, что большинство людей вообще не покидали своих домов. Главным воскресным занятием, если его можно так назвать, была не погоня за счастьем, а бесцельное времяпровождение.

Люди чесали языками. Они дремали и спали. Они играли в карты, пили чай, подрабатывали, писали письма. Они оправлялись от похмелья после субботней ночи. Некоторые навещали друзей, пожилых родственников или инвалидов. В хорошую погоду, которая не так уж часто радовала Британию до изменения климата, они толпами отправлялись в парки, на пляжи и в сельскую местность. Молодые люди особенно часто ехали на велосипедах в однодневные экскурсии, которые кажутся невероятными по сегодняшним фитнес-стандартам: например, они проезжали сто сорок километров из Лондона в Саутенд-он-Си и обратно. Они устроили себе развлечение в районе Хаммерсмита на велосипедной гоночной трассе, построенной там, где немецкие бомбы сровняли с землей несколько домов во время Второй мировой войны – здесь члены соперничающих молодежных клубов гонялись за славой в шлемах, резиновых сапогах и костюмах из искусственной кожи.

Аналитики Mass Observation подытожили общее отношение британцев к воскресеньям словами одного пятнадцатилетнего подростка: «Ничего особенного никогда не происходит, и все же я бы не назвал это скучным». Двум из трех человек этот день нравился таким, какой он был, а многие другие испытывали к нему как минимум смешанные чувства. Всего за несколько лет до этого пара тоскующих по дому британских солдат, заключенных в сингапурский лагерь военнопленных Чанги, написали песню³ о воскресенье в Лондоне. В ней перечислены различные развлечения, которые недоступны в воскресенье, и всевозможные события, которых в этот день нет. «Это может показаться забавным, – поется в песне, – но нам это нравится».

Воскресенье было не просто жизнью на низких оборотах, а совершенно особенным днем. Днем с шинуи. И с «оргией чтения газет», как выразились специалисты Mass Observation. Девять из десяти человек читали в воскресенье по крайней мере одну газету, а более четверти – три или более. Кроме того, читали они тоже иначе. Во время напряженной рабочей недели люди в основном следили за ежедневными новостями. По воскресеньям же они читали более вдумчиво (длинные статьи, дававшие контекст недавним событиям), но также и более поверхностно (развлекательные новости, сплетни и скандалы). А еще они много слушали радио.

Люди по-другому питались, готовя сытные и сложные обеды. Одной группой, примечательной двойственным отношением к воскресеньям, были домохозяйки, которым приходилось делать дополнительную работу. Одевались люди тоже иначе – в «лучшие воскресные наряды», причем независимо от того, ходили они в церковь или нет. Они даже пили иначе, потягивая пиво в пабах в значительно более медленном темпе.

Напрашивается очевидный вывод: сами люди по воскресеньям становились другими.

Это запечатлено в преображении – словно бы во время полнолуния – офицера полиции и его подопечных за кружками пива в английском сталелитейном городке:

«Пятидесятилетний инспектор полиции приходит в бар каждый полдень и выпивает две или три полпинты горького [пива]; при этом он никого не угощает, и никто не угощает его. В воскресный же полдень он выпивает целых девять полпинт горького – его угощают, а он, в свою очередь, покупает выпивку другим. Это происходит каждое воскресенье».

Отчет Mass Observation дает нам представление о людях, много практиковавшихся в использовании этого особого вида времени – и умевших делать это очень хорошо. Когда начались закрытия заведений из-за Covid-19, мы узнали, что современные люди таким умением в основном не отличаются. Столкнувшись с необъятной массой времени, свободного от поездок на работу, покупок, путешествий, еды в ресторанах и бесчисленных других отвлекающих дел, многие из нас почувствовали нечто похожее на страх. Медиа почти сразу же наполнились идеями по самосовершенствованию: нам предлагалось выйти из самоизоляции с более плоским животом, идеально организованными шкафами, дипломом по приготовлению домашнего соуса голландез и умением бегло говорить на иностранном языке. Если первоначальное представление о шаббате состояло в том, чтобы не заниматься никакой преднамеренной деятельностью (выпечка хлеба или даже замес теста были запрещены), то золотой стандарт в первые недели пандемии требовал прямо противоположного. Повсеместно ощущалась неспособность ухватиться за то, чего, по признаю многих из нас, мы так жаждали.

Термин «временной голод» иногда используется для описания чувства беспощадной занятости XXI века. В основе этого чувства лежит противоречие: строго говоря, количество часов, которые среднестатистическое домохозяйство тратит на оплачиваемый труд и работу по дому, мало изменилось за многие десятилетия. Проблема в том, что теперь мы заполняем чем-то каждый свободный час. Если в середине XX века англичане бездельничали в день отдохновения, то лишь потому, что больше делать им было нечего. Сегодня, конечно, вы можете посидеть в кафе, встретиться с друзьями в ресторане, посетить аквапарк, пройтись по аллее бутиков, научиться прыгать с парашютом или сходить на постановку «Смерти коммивояжера» в местном театре – в дополнение к более традиционным занятиям, таким как рукоделие, садоводство, выгул собак и поддержание социальных контактов. То, что случилось со свободным временем, хорошо иллюстрирует пример смартфона, который, как стиральная машина, потенциально мог стать устройством, экономящим время. Он предлагал нам беспрецедентные возможности по организации нашей жизнь «на лету», но мы, вместо того чтобы выполнять то же количество дел за меньшее время, вместили в свое расписание больше дел. Как сказал антрополог Дэвид Каплан на рубеже нового тысячелетия,

«быть потребителем в таком обществе – это и есть работа».

Многие люди действительно испытывают дефицит свободного времени – будь то из-за личных амбиций, жестких требований работодателей или тяжелого финансового положения в связи с низкой оплатой труда. Чего нам всегда не хватало, так это вялого, неторопливого, по-настоящему свободного времени, дней и часов, которые тянутся долго, а не проходят незаметно. Это изменилось, когда из-за коронавируса миллионы людей стали неделями сидеть дома. Внезапно все заговорили о том, каким пластичным стало время, иногда пролетающее листом на ветру, а иногда зияющее открытой раной. Проблема была не только в том, что нарушились наши привычные планы и графики. Мы столкнулись с совершенно иным видом времени – некоммерческим временем.

В Америке иски против запрета на торговлю по воскресеньям неоднократно рассматривались в Верховном суде США. Вердикт по наиболее важному из таких дел был вынесен в 1961 году. Сотрудники универмага в Мэриленде были оштрафованы за продажу в воскресенье папки с тремя кольцами, банки воска для пола, степлера со скобками и игрушечной подводной лодки. Обвиняемые утверждали, что законы о закрытии магазинов нанесли им экономический ущерб, навязав догматы христианской религии. Суд с этим не согласился. В своем решении главный судья Эрл Уоррен написал, что соответствующие законы защищали не религиозный шаббат, а «особую атмосферу», которая в полной мере сохранилась при переходе к светскому мультикультурному обществу.

«Штат стремится выделить один день из всех остальных как день отдыха, передышки, непринужденности и спокойствия – день, который все члены семьи и общины имеют возможность провести вместе, день, когда можно насладиться относительной тишиной и отстраненностью от повседневного напряжения коммерческой деятельности, день, когда люди могут навестить друзей и родственников, занятых в рабочие дни», – говорилось в постановлении суда. В США таким днем стало воскресенье. Суд поддержал запрет на торговлю в воскресенье как форму свободы, которой пользуются все.

Люди, опрошенные Mass Observation в Великобритании в 1949 году, понимали свой день отдохновения примерно так же. В то время общественность призывала к «разнесению» отдыха – системе, которую мы имеем сегодня, когда разные люди берут разные выходные дни. Были также пожелания «раскрасить» воскресенья путем расширения возможностей для посещения галерей, кинотеатров, спортивных мероприятий, кафе, ресторанов и даже магазинов. Сразу же стала очевидной дилемма:

«Если просьбы о более интересных воскресеньях будут удовлетворены, то не превратится ли это в день, когда половина населения будет работать, чтобы развлечь другую половину? Каково же решение?»

– писали сотрудники Mass Observation.

На карту было поставлено некоммерческое время: «старый дуализм жизни», как выразился английский писатель Дэвид Герберт Лоуренс. Более века люди в богатейших экономиках мира придерживались «остроумного договора», как называет его Фрэнк Трентманн в «Империи вещей» – своей мировой истории потребительской культуры. Шесть дней в неделю господствовала набирающая темп коммерческая культура; один день выделялся почти полным отказом от нее. Сегодня кажется нелепым, что нельзя взять напрокат велосипед, выпить латте или провести три часа в строительном магазине, решая, в какой оттенок белого – бежевый? кремовый? – покрасить гардеробную. Можно смеяться над тем, что в 1980-х годах Парамус пытался запретить воскресную работу компьютерных мейнфреймов. Но главной заботой было не благочестие, а тот неприятный факт, что каждая новая коммерческая деятельность в воскресенье приближала исчезновение некоммерческого времени, когда почти никто не работает и не потребляет.

Интервьюируемые Mass Observation также предвидели и самую продолжительную современную эпидемию – одиночество. Воскресенья они обычно проводили с другими людьми. В 1949 году насчитывалось пятьдесят два воскресенья, плюс британские праздники, когда вы могли быть уверены, что все, кого вы знаете и не знаете, свободны от работы и ничем особенно не заняты, кроме чтения кипы газет. Шестидесятишестилетний дворник, который даже не любил воскресенья и находил их скучными, все же высказался решительно против разнесенных выходных. «Это было бы хуже, чем воскресенье, – сказал он. – Это означало бы потерять контакт со всеми».

Когда мы распределили выходные дни и «раскрасили» воскресенья, мы фактически сделали коммерческое время непрерывным. Нет, люди не перестали дремать, гулять или играть в карты в свободные часы, по крайней мере не совсем; принципиальное различие заключается в том, что сегодня мы все делаем это по индивидуальному расписанию. Между тем, все другие формы сопротивления постоянному производству и потреблению, начиная с закрытия магазинов в День благодарения, Рождество и по ночам, и заканчивая обедом посреди рабочего дня с тремя мартини в Нью-Йорке и пинтой пива в Лондоне, постепенно были побеждены. В Израиле суббота сейчас – самый оживленный торговый день недели. Политики в Испании мало-помалу свели на нет законы о закрытии заведений в воскресенье, а равно и традиционном ежедневном перерыве страны на сиесту. Исторические цитадели саббатарианства, такие как Англия, Германия и Франция, почти полностью отменили ограничения на воскресный шопинг в крупных городах. Когда несколько лет назад высший суд Германии сохранил «голубые законы», это решение приветствовали СМИ по всему политическому спектру.

«Воскресенье есть воскресенье, ведь оно не похоже на другие дни, – гласила передовица одной газеты. – Это день для синхронизации общества».

Тем не менее решение суда лишь ограничивало открытие магазинов по воскресеньям в течение более трех недель подряд.

Конечно, самый большой удар по дню без торговли был нанесен задолго до этого. Одиннадцатого августа 1994 года мужчина из Филадельфии заказал альбом Стинга Ten Summoner’s Tales из киберпространства торгового центра, расположенного в Нашуа, штат Нью-Гэмпшир. Так состоялась первая известная безопасная цифровая розничная онлайн-продажа. Газета New York Times сообщила об этом историческом событии под заголовком «Внимание, покупатели: Интернет открыт».

«Голубые законы» округа Берген тоже часто подвергаются нападкам. Один из их недавних противников, Митч Хорн, услышал призыв к действию в магазине Babies «R» Us. Три воскресенья подряд Хорн тратил сорок пять минут на поездку туда и обратно из своего дома в Бергене в соседний округ Гудзон, чтобы купить то, что необходимо современным родителям. В любой другой день недели он мог заскочить в местный филиал Babies «R» Us, расположенный менее чем в пяти минутах ходьбы от его крыльца. В любом другом округе США он мог бы законно делать это и в воскресенье.

«Главное – наши свободы, – сказал мне Хорн. – Мы должны иметь право продавать и покупать товары в любой день и в любое время, когда пожелаем».

Хорна обнадеживало повсеместное неповиновение «голубым законам». В то воскресенье, попивая кофе в Starbucks (работа кафе разрешена), Хорн внезапно повернулся к сотруднице, когда та снимала что-то с полки.

«Это френч-пресс? – спросил он. – Кто-то все-таки собирается купить это сегодня?» – «Да», – ответила сотрудница.

«Это кухонная утварь, – с удовлетворением заметил Хорн. – Так что это запрещенная операция».

Не спешите проникаться враждебностью к Хорну за то, что он пытается стереть этот последний след сопротивления. День отдохновения округа Берген – это, как говорят биологи, «endling» – последняя особь вымирающего вида. Тем не менее Хорн хочет только того, что большинство людей в остальном мире уже имеют, и его доводы те же, что и во всем остальном мире: наступление коммерческого времени сделало некоммерческое время невыносимым. Поскольку семьи с двумя работающими взрослыми стали нормой, а рабочее время расширилось за счет ночных смен и прочих вариантов нестандартного расписания, то невозможность делать покупки по воскресеньям стала неудобством. Когда общественная жизнь превратилась в синоним потребления, появился шопинг как отдых. День в торговом центре стал таким же семейным досугом, как день в церкви или на стадионе.

Примечательно, что в комментариях граждан, опрошенных Mass Observation, отсутствуют два момента. Во-первых, никто или, по крайней мере, почти никто не жаловался на неудобства, вызванные закрытием предприятий в воскресенье. Похоже, что все (несмотря на жизнь, которую даже тогда уже часто называли «безумной гонкой») считали шесть дней из семи достаточными для покупок. Второй момент заключается в том, что никого как будто не волновало, какое влияние закрытие предприятий по воскресеньям может оказать на показатели корпоративных продаж или британскую экономику. Проведенные с тех пор многочисленные исследования не продемонстрировали четкого экономического эффекта от отсутствия торговли в воскресенье. Округ Берген, например, входит в число самых богатых округов Нью-Джерси и является одним из десяти лидеров США по розничным продажам. Возможно, британские граждане понимали это по собственному опыту. Но также вероятно и другое: что выход за пределы коммерческого времени раз в неделю позволял им лучше увидеть общую картину и прийти к выводу, что максимизация экономического потенциала, пожалуй, не является единственным и непреложным смыслом жизни.

До пандемии справедливо было предположить, что день отдохновения канул в лету. Нам оставалось только гадать: были ли люди прошлого, проводившие один долгий день в неделю наедине с собственными мыслями, в какой-то степени богаче нас? Действительно ли мы меньше размышляем о себе и своем поведении? Неужели мы менее вдумчивые, более поверхностные люди? Казалось, на эти вопросы уже невозможно ответить, потому что «то воскресное чувство» ушло навсегда. Даже если некоммерческое время каким-то образом возникало, мы были постоянно связаны, бесконечно преследуя свои цели и амбиции, слишком рассеянны для одиночества или долгих бесед у камина о смысле жизни. «Просто не похоже, что оно вернется. Я не могу себе представить, что это произойдет, – сказала мне Джудит Шулевиц, когда мы впервые говорили с ней, задолго до пандемии. – Этот призыв, который содержался в моей книге The Sabbath World, был совершенно напрасным».

Однако хотя соблюдать день отдохновения никогда не было легко, потерять его нам также было непросто. Задолго до пандемии люди начали сопротивляться тому, что Шулевиц назвала «валоризацией занятости». Просто они делали это только в своей собственной жизни и домохозяйствах, а не обществе в целом. По иронии судьбы, большая часть этого сопротивления приняла форму потребления: СПА-салоны, выездные сессии для медитации, отдых на курортах по системе «все включено» и товары для хранения вещей, а также наркотики, алкоголь и другие средства эскапизма.

Историк Дэвид Ши, в чьей книге The Simple Life прослеживается сопротивление материалистическому образу жизни с момента основания Америки до наших дней, считает занятость одной из главных проблем потребительской культуры.

«Деньги, собственность или деятельность сами по себе не развращают простоту; ее развращают любовь к деньгам, тяга к собственности и оковы деятельности»,

– пишет он. По мере того, как период карантина растягивался уже не на дни, а на недели, все больше из нас, казалось, сбрасывали с себя эти «оковы». Сосредоточенность на достижениях и постоянно планируемых задачах ослабла, и, как в типичные для прошлого дни отдохновения, многие люди (во всяком случае, те, кто остались без работы) развили в себе навык не просто обходиться меньшим, но и делать меньше. Только тогда время перестало пугающе растягиваться, заполняя пустоту, и вместо этого начало расширяться и замедляться. Когда это произошло, случилось маленькое чудо: сама жизнь стала длиннее.

Через месяц после объявления локдауна я решил опросить как можно больше людей, контакты которых у меня были, начиная от близких друзей и заканчивая теми, кого я едва знал, и услышал в ответ о растущей усталости от производительности и повсеместном погружении в вязкое, словно трясина, время. «Я теперь больше замечаю», – сказал один человек, описывая изменения в самых простых словах.

«У нас появился шанс по-настоящему насладиться весной так, как нам это, возможно, больше и не удастся сделать»,

– сказал другой. Многие комментарии, казалось, перекликались с тем утраченным миром, описанным Mass Observation семьдесят лет назад. «Интересно, что теперь у вас есть возможность глубже обсуждать какие-то темы с людьми, – написала одна женщина. – Такое качество общения немного напоминает мне дальнюю поездку на поезде».

Некоторые, без какой-либо подсказки с моей стороны, называли локдаун своего рода шаббатом.

После пандемии стало невозможно без мыслей о катастрофе смотреть на почти опустевшие автострады и торговые центры, затерянные среди незанятых парковок, вроде тех, что я увидел в округе Берген. Однако они также служат напоминанием о том, что начало локдауна сопровождалось своего рода освобождением. Проведите выходные в округе Берген, и первое, на что вы обратите внимание в воскресенье, – это движение. Конечно, его гораздо меньше, как и во время вспышки коронавируса. Но, опять же, дело не только в количестве машин; по словам полиции Парамуса, воскресное движение отличается качественно. Люди ездят медленнее, не столь агрессивно и меньше уподобляются лабораторным крысам, пытающимся выбраться из лабиринта, поскольку не объезжают пробки по дворам и закоулкам.

Философ Руссо описывал праздные моменты как бегство от времени взрослых, и, действительно, скейтбордисты тренируют кик-флипы, а родители учат детей кататься на велосипедах по пустым тротуарам.

Но если взглянуть на другой конец спектра жизни, то коронавирус напомнил нам о том, как мало времени мы уделяли пожилым людям – изолированным и уязвимым.

В Парамусе по воскресеньям на стоянках домов престарелых всегда полно народа.

Когда коронавирусные ограничения начали снимать, многие люди торжественно пообещали сохранить это более свободное ощущение времени. Шулевиц, во время пандемии сбежавшая из Нью-Йорка в маленький дом в горах Катскилл, где она планирует встретить пенсию, верно предсказала, что почти никто не сможет сдержать такого обещания. «Я просто не думаю, что это можно сделать в одиночку, – считает она. – Это работает только в том случае, если одновременно так поступают все остальные. Вам определенно нужно, чтобы это происходило в массовом порядке, а иначе вы не избавитесь от трафика, не сможете застать людей дома и не пообщаетесь со своими соседями, потому что те повезут детей на футбольный матч или за покупками». День отдохновения подобен перемирию: если не все его соблюдают, то его на самом деле нет. Всем нужно перестать работать. Все должны перестать ходить по магазинам. Когда мы это сделаем, возникнет такая форма времени, которая начнет трансформировать мир.

Одна из самых быстрых перемен произойдет в атмосфере планеты, где уже в первую долю секунды после прекращения покупок мы достигнем того, чего не можем сделать уже несколько десятилетий – уменьшить глобальные выбросы диоксида углерода, вызывающего изменение климата.

4
Мы вдруг начинаем выигрывать битву против изменения климата

Если бы мы могли наблюдать загрязнение двуокисью углерода – предположим, что CO₂ выглядел бы как смог, только имел бы не серо-коричневый, а яркий цвет индиго, как в хорошей шариковой ручке, – тогда угроза изменения климата по крайней мере была бы красивой. Проезжающий автомобиль оставлял бы за собой слабую голубую струйку газа – след вклада человечества в глобальное потепление. Из заводской трубы поднималась бы синяя клякса – отпечаток указующего перста осуждающего Бога. А над всем этим вздымались бы необъятные облака цвета средиземного моря – словно буря, что никак не разразится.

Воздух, окружающий большинство из нас, казался бы волшебным лазурным туманом. Когда мы говорим об углекислом газе в «атмосфере», это звучит так, как будто он находится высоко над нами. На самом же деле углекислый газ имеет наибольшую плотность вблизи уровня земли, где выделяется основная его часть; затем этот газ постепенно смешивается с более высокими слоями. Поднимитесь в небо на коммерческом авиалайнере (за которым тянется полоса индиго), и на крейсерской высоте, примерно в десяти километрах над уровнем моря, воздух будет чище – там, наверху, атмосфера еще помнит времена, когда человечество источало гораздо меньше углерода. Возможно, вы начнете видеть над собой другую синеву: небесно-голубую.

Если бы вы взглянули на планету из космоса, то атмосфера цвета индиго заворожила бы вас: синие шлейфы, поднимающиеся от наших городов и промышленных центров, а затем стекающие в более бледный голубой туман накопленного CO₂, который почти равномерно рассредоточен по всему земному шару. Вы бы наблюдали синеву, струящуюся по прериям и океанам, льющуюся через горные перевалы, закручивающуюся за горными хребтами, словно вода вокруг валуна на середине реки.

Как природные, так и человеческие выбросы углекислого газа максимальны в северном полушарии. Летом, когда леса и луга оживают, поглощая CO₂ и выделяя кислород, которым мы дышим, голубая атмосфера вокруг нас становилась бы все светлее и светлее. Однако с приближением зимы синий цвет выделялся бы почти всюду, не только в городах, но и на земле, ведь в это время года, когда листья и растения падают и гниют, растительность перестает поглощать углерод и вместо этого высвобождает его. Ежегодный пик содержания углерода в атмосфере приходится на конец зимы – тогда верхняя половина мира скрывалась бы под толстой кружащейся мантией цвета индиго. Весной она бы снова начинала тускнеть. Представитель НАСА (мое описание частично основано на визуализациях данных агентства) назвал этот цикл «сердцебиением планеты».

Однако именно человеческие выбросы приводят к накоплению углекислого газа в атмосфере, ввергая климат в хаос. В мире с видимым углеродным загрязнением наши центры потребления и промышленного производства – Западная Европа, Юго-восточная Азия, восточное побережье Северной Америки, а также небольшие городские и промышленные центры, такие как Калифорния и Япония, – выглядели бы из космоса так, будто они бесконечно испускают плотные клубы синего дыма. Южное полушарие, напротив, лишь едва тлело бы. Только в сухой сезон огромные голубые вихри поднимались бы с территории Африки, Южной Америки и Австралии – но не из-за человеческой деятельности, а от лесных пожаров. (Хотя пожары усугубились из-за изменения климата.) С каждым годом, когда в атмосферу добавляется все больше и больше CO₂, небо во всем мире приобретало бы все более темный оттенок индиго.

А с того момента – с той самой секунды – как мир перестанет покупать, воздух начал бы светлеть. Через несколько дней голубой туман на уровне земли стал бы заметно бледнее. Синие «костры», горящие по всему северному полушарию, дымили бы меньше.

Под загрязненным углеродом небом цвета индиго образовался бы слой более прозрачного воздуха, подобно чистому приливу, что течет на глубине в устье мутной реки.

Конечно, мы не видим диоксид углерода, ведь это бесцветный газ. Однако, как мы узнали во время пандемии, сокращение его выбросов легко заметить.

Загрязнение твердыми частицами, представляющее собой часто накрывающий города коричневато-желтый смог, связано с теми же заводами, угольными или газовыми электростанциями и транспортными средствами, работающими на ископаемом топливе, которые производят парниковые газы. Когда коронавирус поставил на паузу мировую потребительскую экономику, этот смог начал рассеиваться. Чистое голубое небо, с шокирующей внезапностью распахнувшееся над городами мира, было, возможно, самым масштабным в истории человечества зримым подтверждением того факта, что наши повседневные действия имеют планетарные последствия, а еще прозрачность неба означала снижение выбросов углекислого газа, которые мы не видим.

Сперва эти изменения проявились, главным образом, в самых загрязненных местах Земли, почти все из которых сосредоточены в Индии, Китае и Пакистане: именно там производятся многие потребительские товары мира. Уже через несколько дней после введения локдауна появились сообщения о голубом небе даже в Газиабаде, Индия, где в 2019 году качество воздуха было худшим в мире. В апреле типичного года пятьдесят пять из ста наиболее загрязненных городов имеют качество воздуха в диапазоне от «очень вредного» до «опасного» из-за загрязнения твердыми частицами; ближе к концу апреля 2020 года таких городов насчитывалось только три. (Эти города – Ханой во Вьетнаме, а также Гуанчжоу и Чэнду в Китае – раньше многих других пострадали от первой волны коронавируса и к тому моменту уже возобновили промышленную деятельность.) Спутниковые изображения выбросов загрязняющих веществ действительно показывали, что пламя горящей планеты затихало.

В богатом мире воздух и так уже был относительно чист, в том числе потому, что развитые страны теперь производят не так много товаров; они в значительной степени перенесли загрязняющие отрасли в другие части земного шара. И все же вскоре та синева, которую человеческий глаз воспринимал как более настоящую (как будто прежде мы бродили по мелководью, а теперь заглянули в более глубокие воды), появилась даже над Ванкувером – городом с едва ли не самым свежим воздухом на планете. В некоторые дни самый чистый городской воздух в мире регистрировался в Лондоне и Нью-Йорке. В Торонто запахло дубовой и сосновой саванной, которая покрывала эти места до появления там города; жители Лос-Анджелеса, проснувшись утром, вдыхали свежий аромат полыни после дождя. То, что почти все мы прежде дышали воздухом более грязным, чем мы могли себе представить, внезапно стало очевидно. Отсутствие различимой дымки – своего рода альтернативное свидетельство невидимого загрязнения атмосферы парниковыми газами – было пугающе красноречивым.

По мнению многих, воздух очистился потому, что все остались дома. Но если точнее, причина заключается в том, что потребительская экономика остановилась. Заводы закрылись. Самолеты не летали. Морские пути не использовались. Наши ежедневные поездки с целью заработать или потратить деньги отменились. Дилемма потребителя сделалась предельно ясной: наша экономика приводится в действие потреблением, но потребление обусловливает выбросы углекислого газа. Эта связь настолько сильна, что климатологи уже давно используют рост первого как индикатор роста второго. Ускорьте цикл моды, и вы ускорите изменение климата; сократите рождественские расходы, и в этом году в атмосферу попадет меньше молекул CO₂. Однако решение проблемы изменения климата путем сокращения объемов потребления никогда не рассматривалось политическими лидерами всерьез.

С того момента как в 1972 году Римский клуб опубликовал доклад «Пределы роста», предупреждая мир об опасности неограниченного роста на планете с ограниченными ресурсами, ведутся споры о том, можно ли иметь постоянно растущую потребительскую экономику и одновременно чистый, здоровый природный мир. Могут ли люди жить со всеми удобствами, к которым мы привыкли или к которым мы стремимся (кондиционирование воздуха, три автомобиля в домохозяйстве, постоянно обновляемый гардероб, бесконечные новые покупки, путешествия по всему миру), не нанося вреда окружающей среде? Доклад не исключал такую возможность. «Именно успех в преодолении ограничений формирует культурную традицию многих доминирующих народов в современном мире», – говорится в нем.

Эта господствующая точка зрения никогда не менялась, и идея о том, что вся наша экономическая деятельность – от швейных фабрик до футбольных матчей, от скотоводства до массового туризма – может быть отделена от вреда окружающей среде, словно товарный вагон от поезда, стала путеводной звездой правительств и корпораций по всему миру. Это краеугольный камень веры в то, что технологии могут решить проблему изменения климата без необходимости существенной трансформации нашего образа жизни. Это Святой Грааль под названием «зеленый рост»: постоянно развивающаяся экономика, не наносящая ущерба окружающей среде.

В середине 2010-х годов возможность такого отделения вдруг показалась реальной. Когда поступили ежегодные данные о глобальных выбросах углекислого газа за 2014 год, они показали, что выбросы CO₂ остались на прежнем уровне. Мы закачали в атмосферу не меньше углерода, чем годом ранее, но, по крайней мере, и не больше. Затем то же самое произошло в 2015 году и еще раз в 2016 году. «Есть основания для оптимизма», – сказала мне тогда Лаура Коцци. Коцци возглавляла работу с данными в Международном энергетическом агентстве (МЭА), насчитывающем двадцать девять стран-участниц с крупнейшими экономиками мира.

Однако для пессимизма оснований тоже хватало. Выбросы все еще были дико, безответственно высокими. Когда их годовой рост впервые остановился в 2014 году, это произошло на рекордно высокой отметке. Чтобы вообразить эту ситуацию, давайте представим, что атмосфера – это ванна. Положим в нашу воображаемую ванну кучу шариков для пинг-понга, которые символизируют накапливающийся в атмосфере углекислый газ. Тенденция такова, что каждый год мы добавляли все больше и больше шариков для пинг-понга, пока в 2013 году не установили рекорд (допустим) в десять новых шариков. В 2014 году мы опять добавили десять шариков, но, по крайней мере, не одиннадцать или двенадцать. В 2015 году мы добавили еще десять, и то же самое произошло в 2016 году. Общее количество шариков для пинг-понга в ванне – то есть углекислого газа в атмосфере – продолжало увеличиваться, но темп, с которым мы его добавляли, перестал ускоряться.

Гораздо лучше была новость о том, что, пока мы сглаживали кривую загрязнения атмосферы углекислым газом, к населению мира добавилось 170 миллионов человек, а глобальная экономика выросла на десять процентов. Вместо того чтобы двигаться синхронно, траектории экономики и выбросов CO₂, похоже, наконец-то разошлись, причем выбросы вышли на плато, в то время как экономика продолжала расширяться.

Объем выбросов перестал нарастать по нескольким причинам. Во-первых, богатейшие страны мира, наряду с Китаем, значительно сократили загрязнение воздуха углекислым газом. Европа долгие годы лидировала в борьбе за снижение выбросов, но затем к этому тренду присоединились и США – второй по величине источник углерода в мире. В значительной степени из-за размещения западными странами производства за рубежом, Китай – крупнейший производитель товаров в мире – также является и главным источником CO₂, хотя средний китайский потребитель ответственен за меньший объем выбросов, чем типичный житель почти любой более богатой страны. Тем не менее Китай, как и Запад, сжигал меньше угля и больше природного газа и сделал даже более значительный шаг к возобновляемым источникам энергии и ядерной энергетике. Некоторое «озеленение» экономического роста действительно имело место.

Вместе с этим была еще одна важная причина, редко попадавшая в заголовки газет, по которой загрязнение CO₂ перестало усугубляться.

Экономический рост в целом замедлился, особенно в Китае, США и Европе. Не только «зеленые» технологии остановили увеличение выбросов; дело также в том, что мы сократили потребление.

«Мы достигли хрупкого стазиса в динамике выбросов», – сказал в то время Роб Джексон, ученый-эколог из Стэнфордского университета. Джексон тогда возглавлял Глобальный углеродный проект – крупное агентство по отслеживанию выбросов углерода с обширной сетью ученых-климатологов. «Если бы мировая экономика переживала бум, то выбросы не оставались бы на плато».

Один из коллег Джексона по Стэнфорду готов был поспорить на десять тысяч долларов, что загрязнение углекислым газом не достигло пика и выбросы скоро снова вырастут. Джексон не принял пари. Однако он сказал, что в будущем мы, возможно, уже не увидим роста выбросов диоксида углерода на два процента в год или более.

В следующем, 2017 году, по данным Глобального углеродного проекта, выбросы увеличились на 2 %. В 2018 году, когда мировая экономика переживала взлет, они выросли почти на 3 %. Потребление угля вновь поползло вверх. Нефть и газ продолжали сжигаться неослабевающими темпами. Несмотря на разговоры об отделении экономического роста от выбросов CO₂ (decoupling), они по-прежнему были тесно связаны – лишь немногим меньше, чем в прошлом.

В тот день, когда мир перестанет делать покупки, произойдет преднамеренное сокращение выбросов диоксида углерода в глобальном масштабе. Это то, чего мы никогда раньше не достигали.

Со времен Второй мировой войны глобальное загрязнение углекислым газом сокращалось всего четырежды: в середине 1980-х, начале 1990-х, 2009 и 2020 годах. Ни в одном из этих случаев спад не был следствием «отделения», «зеленого» роста или каких-либо других целенаправленных действий по защите планеты; каждый из них сопровождался серьезными и широкомасштабными экономическими спадами. Выбросы снижаются, когда мир перестает покупать. Самое резкое падение произошло во время вспышки Covid-19, сократившей глобальные выбросы на 7 % за год. Но пандемия может оказаться не самым продолжительным спадом.

«Самое большое снижение выбросов углекислого газа, которое мы когда-либо видели, произошло в 90-е годы после распада Советского Союза. Значительная часть мировой экономики внезапно схлопнулась»,

– говорит Ричард Йорк, социолог из Орегонского университета, изучающий то, как структура обществ влияет на их потребление и загрязнение ими окружающей среды.

Советский Союз распался в 1991 году. На протяжении большей части десятилетия бывшая коммунистическая империя подвергалась «демодернизации», как это называет Йорк. Выбросы углекислого газа в бывшем СССР в конечном итоге сократились почти на треть, что даже больше двадцатипятипроцентного снижения, зафиксированного в Китае за четыре недели самых строгих мер по преодолению пандемии. Советский спад оказался настолько глубоким, что в сочетании с серьезной рецессией на большей части Запада общий объем выбросов на планете уменьшался в течение двух лет и лишь незначительно увеличился за все десятилетие. Хотя сейчас мало кто это помнит, некоторые страны Западной Европы, например Германия и Нидерланды, тогда уже работали над сокращением выбросов, но ни одна из них не приблизилась к такому значительному снижению, как бывшие советские республики. «Это наводит на мысль о том, что очень трудно добиться существенного уменьшения выбросов без каких-либо изменений в масштабах экономики», – отмечает Йорк.

Проблема, конечно, заключается в том, что экономический спад, подобный наблюдавшемуся в бывшем Советском Союзе или во время пандемии, означает огромные трудности для миллионов людей. Ласло Варро вырос в Будапеште, Венгрия, когда страна еще находилась за железным занавесом. Расположенный далеко от Москвы, Будапешт производил впечатление европейской столицы. Даже при коммунизме Варро в 1980-х годах мог смотреть «Звездные войны» и пить кока-колу почти так же свободно, как молодежь на Западе. С точки зрения материального благополучия, многие венгры в советское время жили даже лучше, чем сегодня в условиях свободной рыночной экономики.

Тем не менее когда распался Советский Союз, каждый пятый житель Венгрии потерял работу. При коммунизме энергия была бесплатной; некоторые домохозяйства, оказавшись не в состоянии оплачивать счета за природный газ, были вынуждены жечь дрова. В Венгрии дела обстояли лучше, чем во многих других частях Советского блока, но все равно потребление там сократилось как минимум на 25 %, что намного хуже, чем почти где-либо в США во время Великой рецессии.

«Это был чрезвычайно серьезный социально-политический шок, – говорит Варро. – Такой вариант климатической политики точно не является политически реальным. Никто, никто не захочет делать этого намеренно. Это может случиться, но вам лучше не жить в стране, где это произойдет».

Сегодня Варро – главный экономист МЭА. Важная часть работы энергетического агентства заключается в планировании того, как мир в целом может начать сокращать ежегодные выбросы углекислого газа. Все такие сценарии, уточняет Варро, ставят целью «зеленый» рост. МЭА никогда не рассматривало возможность того, что люди добровольно снизят потребление ради предотвращения изменения климата. Другими словами, они считают «отделение» бесконечно растущей экономики от изменения климата (decoupling) реалистичным, в то время как degrowing – усечение экономики, запланированное сокращение ее размеров и масштабов, даже в самой незначительной степени – представляется им чем-то немыслимым.

«Я не знаю страны, где правительство победило бы на демократических выборах под лозунгом „Мы сократим ваше потребление“», – говорит Варро. – Мы исходили из предположения, что человеческая природа вряд ли изменится».

В 2008 году МЭА объявило, что, если мировое сообщество не предпримет решительных шагов к отделению экономического роста от воздействия на природу, то спрос на энергию увеличится на 15 % к 2018 году, и в результате увеличение выбросов будет иметь «шокирующие» последствия для будущего климата планеты. Мне стало не по себе, когда я прочел этот отчет в 2018 году. Предсказания МЭА сбылись. В том же году агентство опубликовало новые сценарии борьбы с климатическим кризисом. Наиболее достижимый из них предполагал увеличение спроса на энергию на четверть в течение следующих двух десятилетий при сохранении растущей глобальной экономики и населения. Для воплощения этой мечты в реальность энергоэффективность должна возрасти настолько радикально, чтобы ни в одной из богатых стран мира не наблюдалось увеличения спроса на энергию. Весь рост при этом должен происходить в развивающихся странах, где миллионы людей все еще нуждаются в повышении уровня жизни.

Чтобы контролировать выбросы в рамках этого сценария, использование природного газа, энергии ветра и солнца должны внедряться темпами гораздо более высокими, чем когда-либо прежде. При этом только развивающиеся страны, главным образом в Азии, могут открывать новые угольные электростанции. Количество нефти, используемой для эксплуатации автомобилей во всем мире, должно было бы достичь пика в течение пяти лет, хотя ожидается, что общее потребление нефти все равно увеличится (в основном для нефтехимического производства, грузоперевозок и авиаперелетов). Количество пластика, который мы перерабатываем, должно удвоиться, но этого все равно будет недостаточно, чтобы удовлетворить растущий спрос человечества на изделия из него.

Другими словами, наиболее реалистичный сценарий МЭА потребует ошеломляющих, глобально скоординированных усилий – и в итоге мы все равно окажемся дальше от решения проблемы изменения климата, чем сегодня. Выбросы углекислого газа продолжат расти, хотя и медленнее, чем раньше.

Само МЭА признало, что это видение «сильно расходится с тем, что, по мнению ученых, необходимо сделать для преодоления климатического кризиса».

В 2020 году МЭА представило новый сценарий, который, пожалуй, лучше соответствует тому, что требуется для борьбы с изменением климата. Это альтернативное видение предполагает, что выбросы углекислого газа снизятся до нуля или почти до нуля к 2050 году. Для этого придется перейти к сверхвысокой энергоэффективности, возобновляемым источникам энергии, поездам вместо самолетов и так далее, причем так быстро и в таком масштабе, что это можно считать настоящей реорганизацией глобального общества. К 2030 году общий объем выбросов должен сократиться на 45 % – и не забывайте, что они еще совсем не снизились в ответ на наши усилия по декаплингу. Спрос на энергию, который неуклонно растет, должен упасть до уровня 2006 года, когда мировая экономика составляла 50 % от того размера, которого она, по прогнозам, достигнет в 2030 году. Скорость, с которой мы сжигаем уголь, должна вернуться к уровню 1970-х годов, когда население мира было вдвое меньше, чем сейчас. Из примеров необходимых изменений в повседневной жизни можно назвать то, что к концу текущего десятилетия все авиарейсы продолжительностью менее одного часа должны быть заменены наземным транспортом, а поездки длиной менее трех километров (во многих небольших городах это поездка на другой конец города) должны осуществляться на велосипеде, транспорте с низкими выбросами углерода или и вовсе пешком. Ежегодные продажи электромобилей должны взлететь почти на 2000 процентов, и – что, пожалуй, труднее всего представить – нам пришлось бы принять более низкие ограничения скорости для тех поездок, которые все еще совершались бы на автомобиле. Если бы мы сделали все вышеперечисленное и многое, многое другое, то, возможно, достигли бы целей по предотвращению действительно опасного глобального потепления.

Конечно, в 2020 году появилась одна «хорошая» новость. Замедление мировой экономики, вызванное пандемией, привело к сокращению спроса на энергию и снижению темпов роста выбросов по сравнению с тем, что ожидалось до этой чрезвычайной эпидемиологической ситуации. Тем не менее МЭА в очередной раз отвергло идею о том, что замедление потребительской экономики может способствовать борьбе с изменением климата. Нашим лидерам мысль о том, что мы способны быстро решить куда более значительные технологические и культурные задачи, чем те, которые мы проваливаем последние три десятилетия, по-прежнему кажется более реалистичной, чем предположение, что граждан мира можно убедить покупать немного меньше вещей.

Как сказал Варро:

«За последние пять тысяч лет было крайне мало исторических свидетельств того, что люди делали это добровольно».

Трудно предсказать, насколько снизится загрязнение парниковыми газами в тот день, когда мир перестанет покупать. В первый год пандемии, когда экономический спад затронул почти каждого потребителя, выбросы углекислого газа сократились на 60 % больше, чем мировая экономика. Для сравнения: в самый тяжелый год Великой рецессии общий объем выбросов сократился лишь немногим меньше, чем экономика. Хотя взлеты и падения потребления, как правило, близко следуют за колебаниями экономики, определенно есть и некоторые исключения.

Допустим, два этих показателя падают примерно на одну и ту же величину: снижение потребления на четверть приводит к сокращению выбросов на 25 %. Оставим пока что за скобками тот экономический хаос, которым, как мы знаем, это будет сопровождаться, и сосредоточимся на климатическом кризисе. В первый день прекращения покупок мы станем свидетелями не сглаживания восходящей кривой выбросов, а ее снижения в абсолютном выражении. Вместо того чтобы стабилизироваться на рекордно высоком уровне (а это лучший результат, которого мы на данный момент достигали в стремлении к «зеленому» росту), глобальные выбросы углерода быстро упадут до уровня 2003 года.

Мы все равно еще будем добавлять в нашу воображаемую ванну шарики для пинг-понга. Большинство климатологов сходятся во мнении, что для стабилизации температуры Земли необходимо сократить выбросы углекислого газа человечеством до нуля. Тем сильнее шокирует то обстоятельство, что даже сокращение мирового потребления на 25 % приблизит нас к цели лишь на четверть. И все же это было бы грандиозным достижением, которое подарило бы нам еще несколько лет для реализации дальнейших мер, прежде чем мы достигнем 1,5 °C глобального потепления – того предела, за которым климатологи хладнокровно предсказывают «большие риски для природных и человеческих систем». Оставаясь на нынешней траектории, мы выйдем за рамки такого повышения температуры уже в начале 2030-х годов. «У нас было бы гораздо больше времени, чтобы добиться изменений», – говорит Джексон.

Удручает то, что даже значительное снижение потребления не сильно приближает нас к решению проблемы изменения климата – настолько она серьезна.

Тем не менее как мы узнали за последние десятилетия, ее также чрезвычайно сложно решить, полагаясь лишь на «зеленые» технологии и чистую энергию. Каждое сокращение выбросов хотя бы на один процент, достигаемое благодаря сокращению потребления или замедлению экономики, сужает ту пропасть, которую мы должны преодолеть за счет декаплинга. В этом состоит еще одна сюрреалистическая веха пандемии. Из-за того, что в апреле 2020 года четыре миллиарда жителей планеты находились в условиях полного или частичного локдауна, глобальная экономика сократилась настолько, что мы ближе, чем когда-либо прежде, подошли к решению задачи удовлетворения энергетических потребностей современной цивилизации из возобновляемых источников.

Пять лет назад, когда выбросы находились на плато, Джексон сомневался, что экономический рост и стимулирующее его потребление должны быть частью обсуждения климатического кризиса. «Боже, это такой огромный ящик Пандоры, – говорил он. – Не думаю, что отрицательный экономический рост возможен с политической точки зрения, хотя это не делает данную идею неправильной». Когда я вновь заговорил с ним на эту тему в преддверии пандемии (выбросы тогда ставили новые рекорды), он не мог скрыть своей подавленности. И его точка зрения изменилась. «Я думаю, это должно быть частью решения проблемы», – сказал он.

1.В отечественной традиции жуцъоанси или кунг. – Здесь и далее примечания переводчика.

2.От англ. crap – дерьмо.

3.Она называется «That Sunday Morning Feeling».

Bepul matn qismi tugad.