Kitobni o'qish: «Иерархия Неба и Земли. Том IV. Часть V. Новая схема человека во Вселенной»

Дуглас Хардинг (1909–2007) – английский философ, который разработал современную карту нашего места во вселенной

D. E. HARDING

THE HIERARCHY OF HEAVEN AND EARTH

A NEW DIAGRAM OF MAN IN THE UNIVERSE

A REPRODUCTION OF THE ORIGINAL

TYPESCRIPT

Перевод с английского А. Никулиной

Рисунки автора

© The Shollond Trust, 2021

© ООО ИД «Ганга». Перевод, издание на русс, яз, оформление, 2023

Часть VI

 
Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?
Пусть бы услышал. Но если бы он сердца коснулся
Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье,
Сокрушенный могучим его бытием.
…
Рано удавшиеся, вы, баловни созидания,
Горные цепи, рассветные гребни творенья,
Пыльца расцветающего божества,
Суставы света, проходы, ступени, престолы,
Вместилища сути, ограды блаженства, стихийные взрывы
Восхищенного чувства и порознь, внезапно,
Зеркала: красота убывает, и собственным ликом
Нужно вбирать ее, чтобы восполнить утечку.
 

– Рильке, Дуинские элегии I, II¹

Великая власть над земной жизнью, которой обладают живые и переплетающиеся небесные сферы – идея, которая до наступления христианской эры владела умами людей куда сильнее, чем мы сознаем… Это древнее видение космоса сохранялось, и люди, наверное, больше верили в закон звезд, чем в любого своего бога. В человеческом сознании есть множество слоев, и самые низшие слои, особенно среди простых людей, продолжают проявлять грубую активность на протяжении многих столетий после того, как облагороженное сознание народа перешло на более высокие уровни.

И сознание человека всегда стремится вернуться к исходным уровням; хотя есть два типа возвращения: деградация и упадок; а также преднамеренный возврат с целью снова обратиться к корням, начать заново.

– D. Н. Lawrence, Apocalypse, рр. 194-5

И вот вы постигаете космический разум, формирующий мировую историю, воздействуя на нас своей интеллектуальной энергией при помощи иерархии сил и интеллигенций.

– А. Е., The Interpreters, р. 79

…чтобы только теперь всем Началам и Властям на небесах – через Церковь – стала ведома мудрость Бога во всем ее многообразии.

– Эф. 3:10

Вы же приблизились к горе Сион: к городу живого Бога, небесному Иерусалиму, к мириадам ангелов, к праздничному собранию Божьих первенцев, чьи имена записаны на небесах…

– Еер. 12:22-3

Если мы на миг перестанем делать вид, будто родились уже одетыми в служебной квартире, и вспомним, что пришли в мир совершенно нагими – в хаос самых неестественных явлений, мы осознаем свою неуместность, потерянность, изумление, свою чудесность… Поэзия – язык, позволяющий человеку исследовать собственное изумление.

В этом языке он соединяет небо и землю в одном слове.

– Christopher Fry, A Playwright Speaks, Listener, Feb. 23,1950

Глава XXII
Новая ангелология

И после того случилось, что мой дух был сокрыт (восхищен) и вознесен на небеса; там я видел сынов ангелов, как они ходят по огненному пламени; и их одежды и их одеяния белы, и свет лица их как кристалл.

…

И ангел Михаил, один из архангелов, взял меня за правую руку и поднял меня, и привел меня ко всем тайнам милосердия и правды. И он показал мне все тайны пределов неба и все хранилища всех звезд и светил, откуда они выходят пред святых.

…

И вокруг были серафимы, херувимы и офанимы; это те, которые не спят и охраняют престол Его славы. И я видел ангелов, которые не могут быть исчислены, тысячу тысяч и тьму тем…

– Книга Еноха, Двенадцатый отдел²

В пределах неба есть много блаженных зрелищ и путей, которыми движется счастливый род богов; каждый из них совершает свое, а [за ними] следует всегда тот, кто хочет и может, – ведь зависть чужда сонму богов.

– Платон, Федр, 247³

Человек сотворен таким, что находится сразу и в духовном, и в природном мире. В духовном мире пребывают ангелы, а в природном – люди.

– Swedenborg, True Christian Religion, 401

Быть просто зрителями – это противоречит энергичности ангелов, они превосходят нас в сфере действия в той же мере, в какой Бог деятельнее их; я считаю их агрессорами par excellence, – и здесь вы должны уступить мне дорогу, я заплатил свою цену: когда я, спустившись гораздо глубже вещей и зверей, возжелал научиться быть человеком, меня – гляди-ка – затопил следующий, ангельский этап, вот почему я перескочил людей и теперь с состраданием оглядываюсь на них.

– Rilke, Selected Letters (trans. R. F. C. Hull), p. 230

 
Как долго люди будут отрицать цветок
Оттого, что в земле его корни?
…
Но глупцы ощутят свою глупость, узнав
(Слишком поздно), что ангелов радость —
Из истоков одних, и подобна во всем
Той, которой земля осквернялась.
 

– Ковентри Патмор, Небо и Земля

 
О сыны человека, любимцы тверди небесной,
Золотые творенья небес нас берегут —
Зная мудрость планет, неизменный закон,
Нашу жизнь раскрывая и правя сердцем и ритмом.
 

– Эдит Ситуэлл, Старуха

Я считал их (ангелов) истинной причиной движения, света и жизни, а также тех простейших принципов физической Вселенной, которые, когда они являются нашим чувствам в своем развитии, вызывают представление о причине и следствии и о так называемых законах природы… Об этих ангелах я говорю: «Любое дуновение ветра, луч света и тепло, любая прекрасная перспектива – словно подолы их одежд, струящиеся одеяния тех, чьи лица видят Бога».

– Newman, Apologia Pro Vita Sua, III

1. От теории к практике: четыре подхода к новой ангелологии

Соприкосновение с тем возвышенным и ужасным существом, которое мы называем человеком – редкий, но незабываемый опыт. Тот, кто считает себя объяснимым, еще не нашел себя. Он думает о чем-то другом – конечно, не о том, кто способен вместить небесные воинства и в ком обитает неописуемое многообразие мира, не только в миниатюре и на уровне микрокосма, но и в своей изначальной полноте. Человек, этот космический Кристофер Шай, – наивная жертва самого великолепного из всех розыгрышей. Те, кого признают сумасшедшими, считающие себя осколками стекла, Иисусом Христом или бутербродом с маслом, по крайней мере, не лишены остроумия (которого, к сожалению, очень недостает их надзирателям), а потому видят, что человек – вовсе не тот, кем кажется⁴. Но мы видим Звезду, обезумевшую настолько, что она считает себя крохотным механизмом по переработке пищи, поставленным вертикально; Галактику, вмещающую сотни тысяч миллионов солнц и живущую в иллюзии, будто она – просто двуногое без перьев; а вот протоны и электроны, страдающие манией величия: они убеждены, что они люди, а молекулы изображают из себя профессора химии. Вернее говоря, здесь все эти отклонения сосредоточены в одном случае. Человек во многих смыслах не в своем уме. Его здравый смысл – это «здравая» чепуха.

Теория человека, которая возникла в ходе этого исследования, радикально отличается от наших привычных представлений; и только если мы будем сживаться с ней, применять ее на практике, постоянно сталкивать ее со здравым смыслом, она перестанет быть просто теорией и станет реальностью. Но так ли важен, в конце концов, путь самопознания? – спрашивает здравый смысл. Похоже, для горстки людей это некий инстинкт, естественная потребность, как упражнять свое тело; других же личные неудачи, внешние и внутренние страдания приводят к мыслям о природе человека. Но почти все люди, которые по той или иной причине приходят к самоисследованию, довольствуются тем, что открывают и развивают один-единственный аспект – недочеловеческий или надчеловеческий. Такой дисбаланс – основная причина наших затруднений. В нас есть односторонность, асимметричность, мы страдаем и от навязчивых идей, и от вытеснения. Нужно вновь соединить наши верхнюю и нижнюю половины⁵. Мы должны, осознав, кто мы есть, стать собой. Тогда, однажды уловив загадочность, ничтожность и безграничность человека, мы больше не будем испуганно бросаться в крайности самоотчуждения. Конечно, самопознание должно происходить волнообразно, но, исчезая, оно оставляет после себя некий знак, и когда оно возникает вновь, познавать становится немного легче, чем в прошлый раз. И если «ужасный контраст» (как его назвал Нетлшип⁶) между моментом видения и не-видения при этом становится еще ужаснее, это свидетельствует о движении в глубину: так раскрывается вертикальное измерение личности. Слои нашей природы преподносят нам много сюрпризов, когда через них проходят новые потоки опыта.

Итак, в последней части этой книги мои цели носят в основном практический характер. Если человек таков, на что он способен и что он должен делать? К слову, не нужно изобретать новых пунктов, чтобы проверить свое понимание принципов человеческой природы. Нас и так осаждает множество неотложных проблем. Если философия в принципе имеет шанс и считает своим долгом прямо говорить о положении человека, протянуть ему руку помощи и недвусмысленно объяснить, как ему быть, то пришло время это сделать⁷. Здесь у философии возникает возможность заменить библиотечную пыль уличной грязью (или, по крайней мере, перемешать их), заговорить на языке обывателей, стать простой, но не мелочной. Разве это слишком самонадеянно – ожидать, что мышление, после многовековых исследований и споров, в этот кризисный период человеческой истории решится определить человеческую природу по-своему столь же однозначно, как это делает религия и наука?

Генри Драммонд настаивал не на том (как Парацельс и его школа), что физический мир полон «ключей» к духовному, а что существует единый, насквозь духовный мир, и единый закон, объединяющий его уровни. «Положение, – говорит он, – не таково, что духовные законы аналогичны законам природы, это одни и те же законы. Здесь имеет место не аналогия, а тождество». Natural Law in the Spiritual World, p. 11. Епископ Батлер тоже, хотя он приводит меньше доказательств, чем Драммонд, сознавал, что «природное и нравственное устройство и правление мира так тесно связаны, что вместе составляют единую схему». Analogy of Religion, VII.

Я убежден, что сейчас возможен новый великий синтез, который примирит современную науку с традиционным учением о Вселенной, нашу голову с сердцем, грубейшие народные верования с самыми утонченными философскими размышлениями⁸. Если говорить конкретнее, в новой ангелологии – назовем эту сферу так – уже намечаются очертания этого нового синтеза. Здесь сходятся четыре разных линии мысли, четыре подхода:

(i) Подход традиции. Люди по всему свету с древнейших времен верили в существ надчеловеческого и дочеловеческого уровня, к природе которых человек в какой‑то степени может приобщаться

(ii) Подход современной интуиции. Существует «подпольное» и нерациональное убеждение в реальности таких существ – оно проявляется, например, в популярных культах и современной поэзии.

(iii) Теоретический подход. Имеются важные основания, как научного, так и философского характера, для веры в таких существ.

(iv) Практический подход. Можно показать, что сохранение такой веры влечет за собой некоторые практические преимущества, а ее отсутствие невыгодно⁹.

2. Подход традиции

Хотя в общем и целом традиция поддерживает иерархию существ, вроде описанной в этой книге, нужно сделать некоторые оговорки. (1) Вера в иерархию, и особенно в ее надчеловеческую половину, часто отвергается отдельными людьми и группами, а иногда и загоняется в подполье. (2) Существуют самые разные донаучные иерархии, порой крайне фантастические; очевидное сходство между ними и иерархией, предложенной в этой книге, – исключительный случай. (3) Существуют самые разные представления о том, в какой мере более отдаленные уровни иерархии доступны человеку и в какой мере он разделяет их природу; однако, как правило, человек включается в эти сферы уже при жизни, а в следующей жизни они становятся его основным местом обитания¹⁰. (4) Нет единого непротиворечивого мнения относительно функций и должностей разных уровней, а также их положения в космосе; однако существует поразительно стойкая тенденция – отождествление физической высоты с иерархическим статусом и размещение иерархии по вертикали, простирающейся от нижних частей земли до самых дальних частей неба. Порядки надчеловеческого уровня господствуют над земными вещами со своих мест на небесах и либо даруют человеку бессмертие, либо сопутствуют бессмертию; также их обычно наделяют высокими нравственными качествами и связывают с этапами восхождения на мистическом пути. Уравновешивает же эти светлые порядки нижнее царство темных и часто подземных сил – беспорядочных или опасных, неразумных, зловредных или явно злых. Но здесь мы видим любопытное противоречие: порой высшие силы являются в высшей степени злыми, а низшие – совершенно благотворными. Как минимум, в этом отношении мы видим склонность к явлению, которое в одной из прошлых глав я назвал обращением регионов.

«Древо Игдрасиль, вершина которого находится в раю, а корни в аду, – вот образ истинного человека, – говорит Ковентри Патмор. – Божественным высотам, на которые он восходит, должны отвечать темные глубины, куда уходит корнями древо и где оно черпает мистическую эссенцию своей духовной жизни».

Эти этапы бифуркации разума и тела хорошо представлены в нашей собственной «региональной» конституции в популярном толковании. (1) Наши клетки живут, но их разум не отличен от тела; (2) как люди, мы считаем себя разумом, помещенным в тело; (3) наши механизмы и мир, в котором они действуют, – это мертвые вещи, созданные, чтобы мы ими управляли – разум так сильно отделен от тела, что как бы отсутствует. Наши звезды проходят такие же этапы: из живых существ они превратились в груды материи, управляемой ангелами, а теперь стали механизмами; последняя капля их интеллекта утекла в голову астронома, сделав их совершенно неразумными. Даже среди первобытных людей можно найти зачатки этой двойственности, описывающей «призрака в машине». Ср. Gilbert Ryle, The Concept of Mind, pp. 11 ff.

С учетом этих оговорок можно говорить о том, что человек всегда имел привычку переносить на Вселенную те многогранные и противоречивые склонности, которые находил в себе, располагая их, в порядке возрастания ценности, внутри радиуса, Центром которого является он сам или его Земля. Сначала внутренняя иерархия обнаруживается как внешний космический порядок, где человек занимает крайне скромное положение, но иногда обладает даром, способностью подниматься или спускаться. Иными словами, человек так рассеивает свою внутреннюю жизнь, что она становится универсальной. Затем может последовать – и следует – отступление и сжатие; человек становится своей «карликовой версией», но никогда совсем не утрачивает своих прозрений о космосе, ступени которого некоторым образом являются ступенями его собственной природы.

Теперь я хотел бы проиллюстрировать эти слова с помощью выдающихся типов веры – первобытной, восточной, семитской, греческой и эллинистической, а также христианской.

(i) Первобытная вера

Отношение первобытных людей к окружающему миру обычно называют аниматизмом, или анимизмом. Первый этап, который считается более ранним, связан с переживанием жизни, энергии во всех вещах; эта жизнь проявляется с разной силой и наводящей ужас мощью в самых разных предметах, от камней до звезд. Предполагается, что этот неопределенный монизм постепенно уступает место плюрализму, где предметы обладают отдельными душами, и собственно анимизму, в котором духи объектов отличаются от их материальных пристанищ и иногда могут их покидать, ведя отдельную бесплотную жизнь¹¹.

Блейк был близок к истине, когда писал: «Поэты древности одухотворяли все предметы окружающего мира, отождествляя каждый из них с тем или иным божеством; они наделяли их именами и свойствами лесов, рек, гор, озер, городов, целых народов… пока не сложились новые взгляды на мироздание, чем воспользовались те, кто попытался сделать окружающий человека мир вульгарно материальным, для чего они изгнали Божества из всего сущего на земле…». Бракосочетание рая и ада (Пер. А. Сергеева. – Прим. пер.).

Но такое описание «интеллектуально», и потому уводит от сути. Первобытный человек не создает теорий относительно тел, душ и их отношений; и его установку в отношении окружающего мира, наверное, лучше всего можно описать, на языке Мартина Бубера, как отношение «Я» и «Ты». Для нас предметы, за исключением разве что некоторых, предстают в качестве «оно»: для него они, так сказать, братья, живые формы присутствия, с которыми он имеет дело непосредственно, в атмосфере живых эмоций¹². Он не заполняет духами мертвый мир; ведь и мы не считаем своих соседей трупами, которых питают жизнью призраки, управляющие ими. Человек и общество так основательно включены в природу, что между ними почти нет границы, как нет границы между живым и неживым.

Вероятно, из такой первичной матрицы жизни, где еще почти отсутствует деление на надчеловеческие и дочеловеческие уровни, постепенно сформировались иерархии космоса у более развитых культур¹³. Такая иерархия – ключ к понимаю человека: ее масштаб и благородство показывают нам его сущность. Дикарь, имеющий развитый пантеон и космологию, – уже не дикарь. Мексиканский народ зуни, например, можно считать образцом довольно продвинутой стадии. Этот народ считает, что солнце, луна и звезды, небо, море и земля и все земные объекты причастны единой сознательной жизни, которую называют Ахай, или «Существа», в число которых входят некие великие «Завершители, или творцы путей жизни», а также верховный «Держатель Путей нашей Жизни»¹⁴. В Аннаме бытовал во многом похожий взгляд, что жизнь присутствует в звездах, земле, камнях, ветре, огне, а также животных и растениях, но, скорее, в группах или родах объектов, а не в индивидах. Природа и общество, небесные, земные и человеческие тела составляют единое целое. Так, вождь черноногих во время церемонии Солнечного танца умоляет Солнце дать здоровье и изобилие, Мать-Землю – дождь, траву и ягоды, Утреннюю звезду – покой и освежающий сон, Великий Дух – долголетие и счастье¹⁵. Человек и его высшие хранители тесно взаимодействуют, как члены «единой семьи небес и земли». А иногда к небесному ответвлению этой семьи причисляют вождя или даже простых людей. Бенгальский народ каси верил, что отдельные люди забрались по дереву на небо; дерево срубили, а люди остались висеть на небе, став звездами¹⁶. И когда человек начинает сознательно полагаться на землю, солнце и звезды, он также начинает сознавать, что они полагаются на него: эти отношения тяготеют к взаимности. Не так давно царь-жрец в Ифе, священном городе Йорубаленда, сказал, что отмена некоторых жертвоприношений может угрожать циклам природы в целом¹⁷. Можно привести бесчисленные примеры обрядов, цель которых состоит в содействии благотворным небесным и земным процессам и их поддержании.

(ii) Восточная вера

Боги, становясь все более божественными, отступают в возвышенные регионы небес: чтобы стать высшими божествами. Но между небом и землей, как бы далеко они ни разъединялись телесно и духовно, должны постоянно циркулировать восходящие и нисходящие потоки реки жизни. Требуются иерархии, системы посредников¹⁸ или хотя бы один посредник, объединяющий божественное и человеческое; иначе восходящий поток жертвоприношений и молитв и нисходящий отклик в виде материальной и духовной благодати иссякнет. Религия, с одной стороны, настаивая на том, что человека и бога разделяет обширная пропасть, с другой стороны, должна построить мост, по которому можно ее пересечь¹⁹; и чем шире эта пропасть, тем великолепнее, вероятнее всего, окажется мост. Посетители моста имеют смешанную природу, и это любопытный и важный момент: они отмечаются, так сказать, в обоих мирах. Так, многие боги ведийского пантеона прежде были людьми. Считается, что сам Будда спустился с «небес тридцати трех богов»²⁰, чтобы спасти человеческий род; и, в качестве просветленного, он превосходит богов. Осирис, царь и богочеловек, после того как его убили и разрубили на части, воскрес из мертвых, поднялся на небеса и стал «Повелителем сил», подателем бессмертия и божественным судьей людей. В одной китайской поговорке говорится: «Современные божества шэнъ – это люди древних времен». «На это небо, кажется, не ведет лестница», – говорит Яджнавалкья в Упанишадах²¹; «Каким образом приносящий жертвы приближается к миру Сварги?» Ему приходит ответ: «Через жреца-брахмана». Ему известно, как проложить лестницу Иакова, ведущую от верующего, прикованного к земле, до высшего неба. Иногда упор делается на ступенях – иерархии богов или духов – а иногда на магических энергиях или техниках, которые позволяют по ним восходить, а также на сакральных знаниях и искусности жреца, исполняющего ритуал²². Китайских божеств-шэнъ традиционно делили на три великих рода – небесных (солнце, луна, звезды, ветры, облака), земных (горы, реки, равнины, моря, поля) и людей; в живое целое их объединяет и поддерживает Дао, или Путь, ежедневный и годовой путь Вселенной, в гармонии с которым человеку следует сознательно жить²³. В этой изощренной иерархии все вещи, от Небес до самого ничтожного растения, и все существа, от императора до нищего, имели соответствующее им звание и роль. Через ритуал жизнь индивида и общества в совершенстве согласуется с жизнью Неба, земли и божественных предков: дисгармония на любом уровне затрагивает целое.

Небесные силы считают целиком трансцендентными, особенно непосвященные: эти силы – всегда внешние по отношению к человеку, хотя в загробной жизни он может занимать равный им ранг и место. Но наряду с этой традицией существует традиция имманентности, согласно которой небесная иерархия отражена в глубине человеческого существа, так что он может отождествиться с любым ее порядком – или сразу со всеми²⁴. Посмотрим, например, на японских ками («то, что наверху») – духов гор, ветров, деревьев, рек, моря, солнца, луны, звезд и т. д. до бесконечности. Хирата²⁵ молился им каждое утро: «Сначала благоговейно почтив великого Бога двух дворцов Исэ (богиню Солнца), 800 мириад небесных ками, 800 мириад ками-предков, все 1500 мириад, к которым устремляются большие и малые храмы… Я с трепетом молю, чтобы они соизволили исправить мои невольные прегрешения, виденные и слышанные ими, и, даровав мне благословение и поддержку в меру сил, которыми владеет каждый из них, побудили меня следовать божественному примеру и творить на своем пути добрые дела». Здесь нет и намека на имманентность. Однако Мунетада²⁶, современник Хираты, считал, что он может в созерцании постигать истинные отношения ками и человека, и что он сам может стать одним из них. Бунджиро²⁷ утверждал, что одержим богом. Стоит сказать, что существует важное отличие между типом личности, который просит высшие силы о вмешательстве и переживает его, и типом, который активно ищет единства с ними. Буддийский монах, который повторяет «Аум мани падме хум», – пример второго типа: эти шесть слогов символизируют шесть классов живых существ – богов, полубогов, людей, животных, промежуточных существ, обитателей ада, – с которыми он по очереди отождествляется, пока не вместит их все.

Демоны позднего иудаизма и христианства в какой‑то мере были вариантами языческих богов См Robertson Smith, The Religion of the Semites, p. 121.

(iii) Семитская вера

У древних семитов демоны, или джинны, играли гораздо более заметную роль, чем ангелы, или боги, а развитие ангелологии, отличающейся от царства джиннов и уравновешивающей ее, произошло довольно поздно. В ветхозаветном учении об ангелах выделяют три этапа²⁸. (1) «Сыны Божьи» – сверхъестественные существа, прислуживающие Яхве на небесах, его советники и придворные: иногда их отождествляют со звездами²⁹. (2) «Ангел богоявления» – особый посланник Яхве, который почти не отличим от аспекта или внешнего облика самого Яхве³⁰. (3) «Божьи посланники» отличаются от ангела богоявления тем, что совсем не похожи на Божество: их роль – прославлять Бога, следить, чтобы божественная воля исполнялась на земле, защищать хороших людей³¹ и вершить правосудие над неправедными.

Едкий комментарий Д. X. Лоуренса о том, что еврейские ангелы были полицейскими и почтальонами, во многом оправдан³². Не будучи вездесущими, они превосходно умеют совершать полеты между небом и землей, где наделены большой властью, хотя и делегированной свыше. Хотя ангелы в высшей степени добры и мудры, они в основном выглядят как люди. Исключение составляют херувимы и серафимы. Первые сходны с грифонами и грозовыми облаками и составляют колеса Божьей колесницы-престола в видении Иезекииля³³. Серафимы напоминают демонов-змеев, повышенных до ранга ангелов, где они, как правило, сохраняют свою змеиную форму: вероятно, это один из примеров «обращения регионов».

Здесь мы видим две тенденции: к разделению ангелов на статичных индивидов и чины, и к объединению их в единый динамический процесс, объединяющий все уровни. Так, ангелов, о которых говорит Филон, недостаточно: реальный посредник между Богом и человеком – Логос: менее личностная и раздробленная действующая сила, однако страдающая от абстрактности. Тем не менее автор четвертого Евангелия отождествляет Логос с Христом, Силой и Мудростью Бога. Он становится космическим принципом, деятелем внутри творения, хранителем мира. Ср. Gore, The Reconstruction of Belief, pp. 378 ff; and Inge, God and the Astronomers, p. 267.

Но подробные иерархические порядки можно встретить только в более поздних еврейских источниках, особенно в раввинистических и каббалистических сочинениях. Уже в начале христианской эры Филон Иудей говорил, что «Бог, будучи единым, имеет вокруг себя неизъяснимое число сил», которые соучаствуют в деле творения, направляют природные процессы и обладают относительной независимостью и свободой действий³⁴. В таких произведениях, как Книга юбилеев и Книга Еноха, ангелы начинают напоминать величественное космическое правление, мудро регулирующее все процессы, не касающиеся людей, от движения звезд до туманов, града и любых причуд земной погоды. Во внешней природе отсутствует простая механистичность или автоматизм³⁵. Внутреннюю природу самого человека тоже обычно толкуют в контексте этой иерархии – например, в Заветах двенадцати патриархов возникают духи безнравственных склонностей человека: скажем, дух ненасытности обитает у него в животе. Конечно, здесь сплошь и рядом встречаются выдумки и противоречия, но порой двусмысленные моменты учения имеют особенное значение. Небесные Стражи из Книги Еноха – звезды³⁶, однако в них достаточно человеческого, чтобы испытывать страсть к женщинам, сожительствовать с ними и зачинать сыновей³⁷. Опять же, ангелы явно превосходят человека рангом, однако он может стать им равным, приобщиться к их природе или даже превзойти их. Согласно Mudpauiy, тело спящего сообщает его душе о дневных делах, душа сообщает о них его духу, дух – ангелу, ангел – херувиму, херувим – серафиму, который излагает их Богу. Здесь человек «знает свое место», но в Славянской Книге Еноха описываются мириады ангелов, которые сопровождают Солнце в его движении, и сам Енох, после очищения и прославления, становится одним из ангелов, чины которых он считает³⁸.

Ибн’ Аббас выделяет семь чинов ангелов – каждый живет в собственном небе – являющихся в форме коров, орлов, стервятников, лошадей, гурий, маленьких мальчиков и мужчин соответственно: за завесой пребывают бесчисленные ангелы, восхваляющие Аллаха «на разных языках, которые отдаются громовыми раскатами». (E. R. E., iv. P. 618.) Ср. с митраической системой зооморфных небес и символами наших четырех евангелистов. Греки, а затем и римляне считали возносящуюся душу птицей, а Святой Дух в Евангелиях принимает форму голубя. Ср. Jane Harrison, Prolegomena to the Study of Greek Religion, p. 43; Denis Saurat, Gods of the People, p. 99.

В сирийском Апокалипсисе Баруха³⁹ рассказывается, как праведники после смерти обретают ангельское великолепие; они видят множество чудес; время на них не влияет; они обитают в высоких местах⁴⁰, словно ангелы, и равны звездам, становясь из прекрасных прелестными. Все эти учения достигают высшей степени сложности в каббале, которая многим обязана неоплатонизму. Ряд нисходящих из Божественного источника эманаций (сефирот) ведет к Метатрону, который руководит всеми ангелами. Ангелы делятся на десять чинов или уровней, каждый из которых связан с частью или аспектом Вселенной, вплоть до мира материи. Только на низших уровнях божественные идеи и астральная душа обретают видимое тело. И человек, хотя он встраивается в этот природный порядок, загадочным образом объединяет в себе все миры.

Ангелология ислама не только тесно связана с древнееврейскими верованиями: в некоторых отношениях она развивалась сходно. Ангелы и демоны фигурируют как в Коране, так и в более поздней магометанской литературе. Четыре великих ангела – которых называют держателями престола – заступники людей и животных; херувимы, живущие в небе, созерцают святость Аллаха; Михаэль управляет природой и покровительствует знанию; некоторые ангелы низших чинов управляют функциями тела, например, пищеварением⁴¹. Человеческий и ангельский порядки не разделяет непроходимая пропасть: это иллюстрирует древняя легенда о Харате и Маруте; эти ангелы (наподобие Стражей

Еноха) спустились на землю, и их соблазнила женщина Захара, которая выпытала у них пароль, который позволял им вернуться на небеса; произнеся этот пароль, Захара вознеслась на небеса, где теперь мы видим ее как планету Венеру. Постепенно устройство человека и ангелов начинает сильно различаться: человек выживает в любом космическом климате; чего нельзя сказать об ангелах. На магометанских небесах, состоящих из семи сфер, каждый ангел, поклоняющийся Аллаху, занимает подобающий ему чин и место; человек же, который, казалось бы, так привязан к земле, одновременно является ангелом, человеком и демоном – как амфибия, вольготно себя чувствующая во всех мирах. «Некоторые из твоих качеств принадлежат животным, некоторые – демонам, а некоторые – ангелам, – говорит аль-Газали⁴², а затем объясняет, что занятие животных – еда, сон и сражения, занятие демонов – лукавство, обман и смутьянство, занятие ангелов – созерцание красоты Бога. Человек вмещает в себя вертикаль, и ему решать, какой уровень он сделает своим домом. «Воспитание демонических, животных или ангельских качеств приводит к порождению соответствующих существ, которые в Судный день проявятся в зримых формах, чувственность проявится в образе свиньи, свирепость – в образе собак и волков, а чистота – в образе ангелов… Его (человека) высшая способность – разум, который позволяет ему созерцать Бога. Если он в нем преобладает, то после смерти он оставляет всякую склонность к страсти и негодованию и получает возможность вступить в общество ангелов». Насколько человек показывает ангельские качества, настолько он подобен ангелу и вольготно чувствует себя в их обществе; так, «в мире есть вещи не от мира сего, например, познание и добрые дела». Или, говоря более привычным языком: «Всякое добро и каждый совершенный дар приходят свыше»⁴³.

(iv) Греческая и эллинистическая вера

Система аль-Газали уходит корнями, с одной стороны, в первобытную семитскую традицию, с другой – в греческую. Как и их соседние народы, древние греки верили в многочисленных добрых, злых и нейтральных демонов⁴⁴, которые позднее стали играть роль посредников между богами – особенно богами звезд – и людьми⁴⁵. И речь не только о простых людях, но также и о таких философах, как Пифагор, Платон⁴⁶ и Аристотель⁴⁷, которые считали небесные тела живыми и божественными; древняя попытка ионийцев понимать солнце и звезды как комья мертвой материи всерьез не нарушила традицию, в которой они считались божественными⁴⁸, традицию, которая сохранялась со времен самых первых цивилизаций Месопотамии и Египта, затем в Греции и Риме, и в христианскую эпоху. Конечно же, Аристотель не повторял традиционных формул с благочестивым легковерием. Но также он не ставил задачи (как делаем мы) сводить божественный танец к вселенскому часовому механизму, приписывая лишь человеку – познающему субъекту— весь разум звезд, когда разум в небе становится просто знанием о небе; напротив, он считал, что в каждой планетной сфере существует отдельный разумный Двигатель, который для собственной планеты играет ту же роль, что и Бог – для космоса. И во многом эта аристотелевская схема вошла в нашу собственную традицию, ибо средневековые последователи Аристотеля отождествляли движущие небесными сферами разумы с ангельскими чинами⁴⁹.

Гераклит, который был приблизительно современником Парменида, учил о единстве богов и людей: жизнью друг друга они живут и смертью друг друга они умирают. Бог, «мудрый», отождествляется с Огнем, область которого связана с нижними сферами Воды и Земли «восходящими и нисходящими путями». Люди, которые умирают в огне, обретают бессмертие. (Burnet, Early Greek Philosophy, pp. 153–4, 167).

Изначально греки, как и евреи, не говорили о жизни – достойной так именоваться – после смерти. В Аиде, как и в Шеоле, в лучшем случае тянется смутное, призрачное, тщетное существование. Но уже в V в. до н. э. Эмпедокл учил:

 
«Древний божий устав, глагол неизбежности вещий
Есть во веки веков, скрепленный великою клятвой:
Если из демонов кто, долговечною жизнью живущих,
Члены свои обагрит нечестиво кровавым убийством
Или, вступивши в раздор, поклянется преступною клятвой, —
Тридцать тысяч времен вдали от блаженных скитаться
Тот осужден, возрождаясь в различных обличиях смертных,
Тяжкие жизни пути проходя одни за другими…
Ныне и сам я таков: изгнанник богов и скиталец,
Внявший Раздору безумному…⁵⁰
 

(Фрагмент 115).

Здесь о божественном бессмертии говорится как о нашем естественном состоянии, от которого мы отпадаем и к которому можем при определенных условиях вернуться. Великие грехи, говорит Платон, погружают душу в Аид или в еще более страшное место, добродетель же возносит ее в святое место, на небеса⁵¹. Но у вымученной добродетели тяжелая поступь, и она лишена крыльев: здесь требуется вдохновение, и мистические религии его дают. Почитатели – истинные вакхийцы – сливаются друг с другом, а также с умирающим и воскресающим богом, приобщение к плоти и крови которого является «эликсиром бессмертия». «Дионис – это бог экстаза, – пишет Джейн Харрисон⁵², – но это экстаз групповой, а не индивидуальный. Еврипид говорил о посвященном в вакхические ритуалы: „Его душа становится душой обгцины“. Все олимпийские боги – проекции желаний и представлений верующего; и только в случае Диониса мы ловим бога в тот миг, когда его проецирует группа, находящаяся в экстазе… Сливаясь с богом, которого он спроецировал, почитатель Диониса достигал бессмертия. Таково учение всякой мистической религии».

У древних греков существовал ряд довольно отчетливых представлений о бессмертии. Иногда оно сопровождает философскую причастность неизменному⁵³; иногда становится наградой за добродетельное поведение – хороший человек в будущем рождается на более высоком уровне, который ближе к богам⁵⁴; иногда бессмертие— следствие неразрушимости души – ее незримой и несоставной природы, человек не распадается, но уходит в невидимый мир; иногда оно связано с выходом за свои пределы – мистическим отождествлением с обществом посвященных и богом; иногда оно предполагает восхождение на небеса, где человек соединяется с солнцем или звездами⁵⁵. Платон собирает эти различные нити толкования, и Плотин сплетает их в великолепный узор, где космологический и нравственный, мистический и психологический аспекты почти обретают совершенное единство. Он считает, что небесные тела не просто живые, божественные существа, отвечающие на наши молитвы, но и что «наша личность связана со звездами»⁵⁶. Во-первых, существуют «боги духовного мира», о которых Плотин говорит, что они «все едины, или, вернее, во всех есть единство»; боги второго ранга – солнце и звезды, а этот мир – «третий бог»; демоны – это духи, сила которых ограничивается подлунными областями⁵⁷. Человек может реально стать тем, кем является потенциально, – обитателем духовного мира и причастным божественной природе; иначе говоря, он может возвратиться по тропе, по которой сошел от Божества, все больше осознавая, что «все души едины». «Полетим же в нашу светлую страну; где отец и всё»⁵⁸. Космос предстает в качестве Организма с единым центром, непрерывно питаемого божественной жизнью, которая течет из Центра к самой внешней материальной периферии и обратно, проявляясь и поддерживая всевозможных существ в их регионах; более того, эта система носит кумулятивный характер – более близкая [к Центру], или высшая ступень содержит в себе дальнюю или низшую⁵⁹.

В первые века нашей эры западное сознание глубоко волновал вопрос о том, каким образом Небеса, совершенные, божественные и неизменные, могут без потерь и загрязнений вступать во взаимодействие с подлунным миром. Нужно было перебросить мост через пропасть, не устраняя ее⁶⁰. Предлагались разные решения этой проблемы, и некоторые из них внесли свой вклад в развитие христианской ангелологии. Одно из них уже до этого описывал Платон: назначение духов – «быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью. Благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, пророчеству и чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство духов – и наяву и во сне»⁶¹. Имена меняются; духи воздуха превращаются в ангелов-вестников; благословенные боги Платона и Плотина приходят в христианство в виде небесной иерархии Ареопагита; но их роль почти не меняется. Небо и земля, Бог и человек связаны⁶², но, и это важно подчеркнуть, они являются разными полюсами и всегда должны таковыми оставаться. Лестница Иакова играет двойную роль: это не только лестница, по которой из одного места можно добраться в другое, но и балка, или колонна, которая разделяет эти места.

Альтернатива этой «социальной» вселенной, которую упорядочивают посланцы, – «физиологическая» Вселенная, которая согласуется посредством процессов. Так, Варрон, согласно бл. Августину⁶³, различает три порядка: во-первых, камни, дерево, землю и т. д.; это как бы кости и гвозди мира; во-вторых, солнце, луну и звезды, которые являются его органами чувств; в-третьих, эфир, – это его разум, который пронизывает звезды и через них нисходит на землю. Бл. Августин, естественно, с презрением смотрит на эту немного причудливую схему, но она чем-то напоминает его собственное описание Церкви в другом месте, «ангелы Божьи восходят и нисходят к Сыну Человеческому, потому что есть Сын Человеческий наверху, к которому они восходят в сердце, а именно Голова, и есть Сын Человеческий внизу, а именно Тело. Его члены здесь; Голова наверху. Они восходят к Голове, а нисходят к членам»⁶⁴.

(v) Христианская вера

Отношение миллионов христиан к учению об ангелах в Новом Завете – прекрасный пример нашего искусного неверия, которого ни мы сами, ни другие не замечают, хотя мы продолжаем повторять выражения этой веры, совсем не сознавая своей неискренности⁶⁵.

Ангел у склепа: из центра аббатства Мозак: ок. 1130

Как в Евангелиях, так и в Деяниях и Посланиях апостолов встречаются множество упоминаний об ангелах разных рангов, и не приходится гадать, какой силой и значением они наделены в общем замысле. Очевидно, для Иисуса и апостолов царство, стоящее выше людей, так же реально и обитаемо, как и человеческое. Мы полагаем, что все иначе, не нисходим до грубого отрицания. Гораздо проще (и лучше) сберечь сонмы ангелов вместе с Вифлеемской звездой в замкнутом мирке рождественских гимнов, поздравительных открыток и витражей, как небесных пчел в янтаре. Мертвые ангелы – безобидные и милые существа, и мы всегда можем торжественно делать вид, будто верим в них.

Системы Оригена и Климента имели некоторое сходство с гностическими размышлениями, которые являлись любопытной смесью персидских, вавилонских, еврейских и греческих элементов – между Плеромой, или непознаваемым Божеством, и видимой вселенной существует нисходящая иерархия духовных существ, которых называют Эонами; мир материи, который полностью лежит во зле, знаменует собой крайний предел этого отпадения. (См. Harnack, History of Dogma, I. 253 ff). У Иринея (Adversus Haereses, I. xi. 4) встречается прекрасная пародия на гностические космогонии: «Есть некий Праисточник, царственный, пра-непостижимый, предсущая сила, пра-свободный скиталец; вместе с ним пребывает сила, которую я называю Тыквой; и вместе с этой Тыквой – сила, которую я называю Абсолютно пустым местом. Эта Тыква и Абсолютно пустое место, поскольку они едины, произвели, не производя, плод, во всех отношениях зримый, съедобный и вкусный; плод, который в речи именуют «Огурцом». Вместе с этим Огурцом пребывает сила, столь же мощная, что и он сам, которую я зову Дыней. Эти силы, Тыква, Абсолютно пустое место, Огурец и Дыня, произвели весь прочий сонм восхитительных валентинианских Дынь».

Смешение древнееврейской и греческой традиций в ангелологии раннего христианства по большей части происходило в Александрии, где доникейские отцы Ориген и Климент учили, что и звезды, и планеты, и солнце и земля – живые существа. Ориген описывает космос в виде гигантского животного, а небесные тела – как разумных и нравственных существ, которые, будучи наделены волей и желаниями, могут грешить; солнце, хотя и хочет освободиться от тела, довольствуется тем, что продолжает свой бег в духе служения. Но живых звезд было совершенно недостаточно. Настаивая на трансцендентной инаковости Бога, александрийцы считали, что нужно добавить «сонм меньших божеств, начиная от ангелов-хранителей и заканчивая co-вечным Логосом, в котором каждый имеет собственные обязанности и благодаря чьей постоянной деятельности Вселенная сохраняет связь с Богом»⁶⁶.

Все объединяет Логос, Посредник, который порождает и регулирует звезды, а также любые начала и силы: Ему, говорит Климент, «подчинен сонм ангелов и богов». И эти сонмы распределяются в последовательные классы, причем низшие действующие силы берут на себя задачи, которые могут осквернить высших. Человек пал к самому основанию иерархии, но может снова подняться в свой настоящий дом. Так, гностик Василид учил, что душа, обитающая в высшем небе, жаждет более материального существования и потому нисходит в планетные сферы, в каждой из них утрачивая частицу своей духовности (но приобретая в сфере Сатурна разум, в Юпитера деятельность, в сфере Марса смелость, в сфере Венеры – желание, в сфере Меркурия – речь, в сфере Луны – рост), пока не доберется до Земли. После смерти имеет место обратный процесс, и душа возвращается к Источнику, от которого ее отделило желание.

Церковь осудила более смелые размышления александрийцев, тем не менее (как показывают сочинения Афинагора и Иринея, Тертуллиана, Амвросия и Иеронима) царство сверхчеловеческих существ осталось чрезвычайно важным и интересным. Считалось, что ангелы разных чинов поддерживают природу⁶⁷, заботятся об отдельных церквях, народах и людях, вдохновляют на добрые дела, регистрируют грехи, вроде посещения театра, и выполняют особые обязанности. Иустин Мученик⁶⁸ поощрял культ ангелов, и он был одобрен на Втором Никейском соборе в 787 г. При этом святых не очень четко отделяют от ангельских воинств. Первых мучеников описывали как «уже не людей, а ангелов»⁶⁹; вместе с ними, сообщает Августин, мы составляем единый град Божий⁷⁰; а Григорий Великий полагает, что цель искупления – в пополнении рядов ангелов, которые поредели из-за падения Люцифера и его соратников⁷¹. Что до их иерархического порядка, система Псевдо-Дионисия оставалась авторитетной на протяжении всего Средневековья. В «О небесной иерархии» он делит девять чинов на три триады:

1. Серафимы, херувимы, престолы;

2. Господства, силы, власти;

3. Начала, архангелы, ангелы⁷².

Но некоторые их функции остаются отчасти неясными. Серафимы отличаются своей любовью к Богу, херувимы – своим знанием; престолы исполняют Его суд. Ангелы и архангелы – посланники.

Схема Дионисия совершенно органична: его ангельские чины позволяют человеку дотянуться до Бога, а Богу – до человека, и целое оказывается связанным в непрерывный процесс, который не отменяет необходимых различий. Но этот великолепный образ постепенно утрачивается. Ангелы все больше превращаются в отдельную ветвь творения, а затем неизбежно низводятся до украшения космоса. По своей природе они отделены от нас, недостижимы. (См. Gilson, The Philosophy of St. Bonaventure, p. 255) Хотя в борьбе с аверроизмом иерархия вроде бы не пострадала, на самом деле от нее осталось высохшее тело. Тем не менее традицию нелегко убить: еще при жизни св. Фому называли ангельским доктором; а св. Бонавентура утверждает, что искатели соответствуют чину престолов, умозрительные мистики – чину херувимов, а те, кто переживает экстаз – чину серафимов, ибо цель людей, как и ангелов, – наслаждение Богом. Так же и Рейсбрук в сочинении Семь ступеней лестницы духовной любви уподобляет созерцательную, внутреннюю и деятельную религиозную жизнь трем ангельским чинам.

Промежуточные порядки, каждый по-своему, управляют звездами, элементами и защищают земные царства. «Все небесные чины суть обнаружители и вестники тех, кто находятся перед ними, – говорит Дионисий, – высшие – Бога, движущего их, прочие соответственно – движимых Богом»⁷³. Небесная иерархия – это «орган, куда входят все священные вещи», и каждая ее ступень – это священный порядок, наука и деятельность, ставшие, насколько возможно, богоподобными и возвышенные до подражания Богу в меру божественного света, посланного ему. Серафимы непосредственно видят этот свет; они «приобщаются к Самому Единому и торжествуют в Его блаженном лицезрении, которое придает божественность всем, кто стремится ввысь, чтобы созерцать его». Божественная энергия передается серафимам и херувимам, и дальше вниз, пока «все сущее не приобщится Прекрасному». И такое посредничество необходимо, потому что «лучи Божественного Источника могут озарять нас, лишь будучи скрыты разнообразными тканями священных покровов». На Земле тоже есть подобная иерархия. Внизу небесной иерархии соответствует и продолжает ее церковная иерархия с ее девятью ступенями. Таким образом, лестница Иакова с множеством ступеней связывает самого малого ребенка с невыразимым величием в Небесах – на этой лестнице вечно происходит восходящее и нисходящее движение, и она доходит даже до неразумных существ. Все творение, от Серафима до червей, до самого праха, органично связывает Благо⁷⁴. Отсюда «промысел Вышестоящих, взаимозависимость Равных, отклик Низших, те постоянные состояния, в которых каждый сохраняет самого себя. И отсюда, опять же, взаимообщение всех вещей, отвечающее способностям каждой; их гармония и симпатии (которые не смешивают их) и слаженность всей Вселенной»⁷⁵. И прежде всего, девять небесных порядков – не только посредник, который позволяет божественному свету изливаться в низший мир, но также средство, посредством которого человек может подняться, пройдя все ступени очищения и озарения, к блаженному созерцанию, которым наслаждаются серафимы.

Люди, говорит Дионисий, получают бытие от сверхблагой Благости. У них есть «способность быть разумными, иметь само бытие в виде нетленной сущностной жизни, а притом и возможность, устремляясь к жизни ангелов, с их, как добрых наставников, помощью, быть возводимыми к Благому Началу всех благ и соответственно своему достоинству делаться причастниками изливающихся оттуда осияний…» (О божественных именах, IV, 2. – Пер. А. Ф. Лосева). Но заметьте, что апостол Павел обращает эти роли, так что церковь просвещает «начала и власти в небесных местах». Еф. 3:10.

Связь между положением в иерархии и бестелесностью хорошо показывают условности, принятые в искусстве. Ангелов изображают в полный рост; у высших чинов, как правило, исчезает тело ниже пояса; у херувимов есть лишь голова; серафимов часто изображают просто как языки пламени. Ср. знаменитое замечание о школьном учителе Агнца: «Пускай мальчики-херувимы, из одной головы и крыльев, без нижней части тела, которая упрекнула бы его в подлунных недугах, унесут его к благодати». Essays of Elia, ‘Christ’s Hospital’.

Ангелы – бестелесные субстанции, но если говорить о возможности их естественного союза с телами, временного или постоянного, мнения расходятся. Многие богословы и некоторые Отцы церкви допускают, что такие воплощения возможны, или признаются, как святой Бернар, в своем неведении⁷⁶. Ангелы св. Фомы, хотя и способны облекаться в воздушные тела и занимать положение в пространстве, – чистые умы, лишенные органов чувств и не питающиеся: их познание является не-чувственным. Бл. Августин однозначно не исключал возможности того, что солнце и звезды – ангелы⁷⁷, а св. Фома допускает, что вера в то, что небесные тела обладают душой, не противоречит традиции. Однако его собственная позиция предполагает четкое различие, с одной стороны, между бестелесными Разумами, которые движут звездами, а с другой – неразумными звездами и сферами. Здесь бифуркация почти завершается. Тем не менее он считает, что небесные тела сильно влияют на земные дела, ведь их движения – посредники между божественной природой, целевой причиной всего сущего, и процессами подлунной природы: в частности, они вызывают «зарождение» вещей – циклы эволюции и растворения – при этом сохраняя человеческую свободу воли⁷⁸.

Ангел, несущий Луну – Греция, XII в.

На многих ранних изображениях Распятия присутствуют два ангела, один из которых поддерживает солнце, другой – луну. Ср. Jameson, Sacred and Legendary Art, I. p. 73.

Данте во всех деталях отождествил девять ступеней дионисийской иерархии с интеллигенциями, движителями сфер, унаследованными от Аристотеля, тем самым объединив физику, метафизику и теологию и уподобив физический порядок духовному. Вселенная насквозь организована как система регионов; одна ее половина раскинулась от человека до высшего неба, другая – от человека до центра Земли; ценность каждого региона пропорциональна отдаленности от этого центра, и человек (по меньшей мере, потенциально) принадлежит всем регионам. Все его хорошие и плохие качества находятся на каком-то уровне; укрепляя себя дисциплиной и руководствуясь любовью, он может подняться к божественному. Здесь мы в самом деле видим космос, и трудно переоценить различие между ним и нашим космическим похоронным бюро, мыльным пузырем, расширяющимся по уравнению d²r ⁄ ds² = 1/ 3λr.

Эпоха Возрождения вовсе не разрушила этой захватывающей картины мира, но сначала попыталась исправить некоторые ее недостатки. Помпонацци, например, не считал, что нужно отделять небесные тела и их действия от ангельских стражей, такое удвоение казалось ему ненужным⁷⁹ – а у Бруно звезды были полноценно живыми существами, – а не футбольными мячами, которые гоняют неутомимые команды ангелов. Но возрождающиеся звезды не смогли пережить прогресса экспериментальной науки, которая успешна в той мере, в какой убивает. В механистической Вселенной сонмы ангелов вынуждены играть роль безработной и изнеженной аристократии, которую вскоре свергнут; ведь каждое научное достижение оставляет ангелов не у дел или вынуждает их маскироваться на своем месте под Закон Природы. Дух и материя разделяются, и вот, с одной стороны, мы видим призрак, с другой – труп: и каждый из них, бесполезный и пустой, разлагается из-за нехватки другого. С одной стороны, мы имеем область абстрактного и однородного пространства и времени, где масштаб никак не определяет ценности, и все регионы низводятся до самого низшего; с другой стороны, мы имеем неубедительные Небеса и Ад, вытесненные из пространства в не-пространство, или в некую трансцендентную и мистическую землю, которой нет на карте звездного неба. При этом следствия из физической науки в полной мере еще не проявили себя; а поэты, мистики, алхимики, астрологи и народные традиции продолжают, каждый по-своему, утверждать реальность сверхчеловеческих порядков. В какой мере ангелы таких поэтов, как Данбар⁸⁰ и Спенсер⁸¹, Шекспир и Мильтон⁸², были для них объективно живыми – открытый вопрос, но, безусловно, они проявляли серьезный и разноплановый интерес к тому, что Браун назвал «Лестницей, или проявленной Шкалой существ, выстроенной не беспорядочно, не хаотично, а в согласии с подходящим методом и пропорциями» – состоящей из неодушевленных, живых существ, людей и ангелов⁸³.

О последних он говорит: «Безусловно, это важнейшие творения и шедевры Создателя, Цветы, или (можно сказать) лучшая часть небытия; они существуют реально, суть то, кто мы есть лишь в надеждах и возможности». Человек – двойственное существо», и «нет ничего плохого в методе Школ, которые в более полной и абсолютной форме приписывают любое совершенство, которое мы неясно обнаруживаем в себе, именно им» – ангелам. Ибо, по выражению Бёме, «человек сотворен изо всех сил Бога, из всех семи духов Божьих, подобно ангелам».

«Я знал и видел в себе все три мира, – говорит он, – (1) Божественный, Ангельский или Райский мир; (2) темный мир, источник огня; и (3) внешний, видимый мир, выдох или выражение внутреннего и духовного миров»⁸⁴. А интуиция о надчеловеческих сферах порой ярко озаряла людей, которым был не чужд дух научного исследования; Сведенборг⁸⁵ писал: «Если отделить ангелов и духов от человека, он тут же упадет замертво, и, с другой стороны, они не смогут существовать, если отделить их от людей».

Д-р Роберт Эйслер указывает, что еще в конце XVI в. Диггес в своей схеме системы Коперника называл сферу неподвижных звезд дворцом блаженства. Небеса окончательно изгнали из знакомой нам Вселенной совсем недавно.

Шлейермахер обобщает учение об ангелах замечанием, что их возможное существование не должно влиять на наши поступки, и нам нельзя ожидать никаких откровений об их бытии. Сегодня К. К. Дж. Уэбб заходит еще дальше и считает, что обуздание веры в «самодостаточные проявления нечеловеческой воли, действующие в мире, «заслуга христианства». Natural Theology, p. 102. Для сравнения см. Апологию Ньюмана, III, об ангелах.

Однако, за исключением отдельных личностей, протестантские церкви обычно все реже принимают всерьез свое официальное учение об ангелах. Да, в начале XIX в. под влиянием Шеллинга протестантская ангелология немного возродилась⁸⁶ «в философском и идеализирующем смысле», а позднее такие церковные деятели, как епископ Уэсткотт⁸⁷ и Дин Рэндалл, решительно выступили в поддержку ангелов, но в целом этот вопрос перестал волновать современное религиозное сознание. Однако в богослужении Римской и Англиканской церквей веру в ангелов еще полноценно признают; им до сих пор посвящают наши церкви; в наших ежедневниках еще отмечают праздник св. Михаила и всех ангелов (хотя 29 сентября воздают честь землевладельцам, а не Архангелу); в гимнах, которые мы громко распеваем по воскресеньям, звучит непоколебимое убеждение в том, что на тверди небесной или выше обитают неисчислимые разумные существа, заботящиеся о нашем духовном процветании. И если в глубине души мы продолжаем верить, вместе со своими бесчисленными предками, язычниками и христианами, в иерархию небес, в этом нет ничего забавного и удивительного. Возможно, это убеждение устарело по форме, но не по содержанию. Быть может, дело не в том, что у нас «больше нет ангелов»⁸⁸, а в том, что мы где-то их утратили. Мы можем согласиться с Китсом⁸⁹, который говорит, что иерархии Мильтона – греза, но, похоже, мы вскоре встретим ее наследников.

3. Подход современной интуиции

Человеческая природа и потребности не меняются в одночасье. Меняются термины; переделываются образы; традицию начинает поддерживать другой социальный класс; но основа традиции остается неизменной⁹⁰. Такие фокусы с исчезновением – нам не в новинку, и едва ли мы можем позволить себя одурачить. Например, бл. Августин, положив свои интеллектуальные и моральные силы на уничтожение языческих богов, а также посвятив этому девять великих трудов, в десятом начинает вдохновенно излагать свое учение об ангелах. Проходит тысячелетие, и наука, уничтожив в свою очередь ангелов, ненавязчиво воскрешает их в качестве Сил, Принципов и Законов – неясных энергий, которые (никто не знает как) подчиняют себе бездушную материю, в то время как сонм Способностей, Инстинктов и Склонностей, и прочих плохо замаскированных демонов правят живым миром. И когда их изгонит более сложная наука, разве надчеловеческой сфере придет конец? Ничуть. Не все верят в этот вялый фокус. Подобно магу, который сосредоточивает внимание публики на руке, не занятой выполнением фокуса, традиция надчеловеческих порядков выживает и даже процветает в самых неожиданных местах. Ее хранителей больше не уважают за их интеллект; ее рассказы изобилуют фантазиями и часто перемешаны с откровенной глупостью; она совершенно не в состоянии защитить себя от меткого оружия борцов с надчеловеческим. Мудрецы беспристрастно умертвили Вселенную, простым же людям остается, по возможности, оживлять ее тело самыми нетрадиционными снадобьями⁹¹. Для них мир еще жив: возможно, выманить ангелов на свет божий сможет лишь какая-нибудь гора Монс, Марафон или озеро Региллус, но они точно существуют.

Не стоит удивляться, что коллективное воображение начинает буйствовать: пустые выбеленные просторы научной Вселенной компенсирует или нейтрализует астрологическая, спиритическая, теософская, антропософская мишура в стиле рококо и бесчисленные культы Старого и Нового Света. Чем яснее становится научная картина мира, тем более чудовищно изощренной делается ненаучная; и бесчеловечность первой неотделима от слишком человечной экстравагантности второй. Конечно, легко показать, что эти современные мифологии, если рассматривать их подробно и по факту, – не что иное, как претенциозное ребячество. Но общая тенденция сохраняется, не исчезает, будучи живой и ценной, как дар человечеству, – а именно его настойчивое стремление видеть живую, священную вселенную, великолепие которой гораздо ярче наших самых смелых фантазий⁹².

Чистый монотеизм, как буквально и говорит Ренан, бесплоден. Как и чистый атеизм. Может статься, что вместе они, по словам Олдоса Хаксли, будут «прелюдией – как почти отчаянная реакция – к новому и более совершенному политеизму, который сам будет символическим выражением нового и положительного отношения к тем божественно-загадочным силам Жизни, которые мы теперь так неблагодарно поносим». Do What You Will, One and Many.

Прежде всего, нужно исцелиться, – пишет профессор Сора⁹³, – от раскола между высоким и низким в человеке. В нашем мире мышление разделено: мы имеем высокообразованный класс, который занимается наукой, и низкую необразованную массу, которая занимается примитивной магией во всех ее формах». Наука соорудила – очистив и продезинфицировав – большой санитарный кордон между Богом и человеком, бесплодную землю, не принадлежащую ни людям, ни ангелам, которую простой человек по-тихому вознамерился перейти любыми доступными средствам. Пропасть, говорит Сора, «слишком велика, чтобы ее можно было пересечь в качестве человека. Поэтому человек призывает разнообразных духов, ангелов и фей, чтобы те заполнили небеса над ним, отделяющие звезды от гор». И вот начинает являться «картина нового объединения, которую мы видим сегодня среди массовой публики, среди мечтателей, поэтов – и поэты всегда об этом знали».

Примеры мы можем видеть среди любопытных сект и религиозных общин, созданных в Америке в XIX в. Сайрус Р. Тид, пророк секты корешанов, верил, что существует сложная «клеточная космогония» и практиковал ритуал, в основе которого лежало движение звезд и планет. Томас Лейк Харрис, знаменитый первосвященник Братства новой жизни, объявлял, что «ангелы занимаются тем, что приводят избранных в архи-естественное состояние, где те будут готовы ко Второму пришествию. Они очищают внутреннее пространство и оставляют одну человеческую оболочку, а все более грубые части отдают грешникам»⁹⁴. Джозеф Смит удостоился видеть добрых и злых ангелов, а в его Книге Мормона есть много их описаний⁹⁵. Некоторые из этих сект⁹⁶основали неграмотные люди, чьи «вдохновенные» учения не имеют явной связи с древней традицией: тем важнее то, что в них сохраняется преемственность этой традиции. Другие знают о своих предшественниках и говорят на языке прошлого, одновременно заботясь о современных потребностях⁹⁷. Одна из таких людей – Анни Безант, провидица и теософ, которая пишет: «На ментальном уровне, в двух его великих отделах, существуют бесчисленные разумы… Сияющие, которые направляют процессы естественного порядка, не обращая внимания на сонмы более низких сущностей… в нескольких своих иерархиях они подчинены своим великим правителям семи Элементов. Их легко представить – это творения, обладающие обширными знаниями, огромной силой и великолепнейшим видом, лучезарные, сверкающие существа бесчисленных оттенков, подобные радугам изменчивых небесных цветов, которые держатся величественно и по-имперски, будучи самим воплощением энергии спокойствия, неодолимой силы»⁹⁸. Роберт Робертс, христадельфианин, учит о бессмертных и совершенных ангелах, которые свободно рассекают пространство, занимаясь делами Бога. Умирая, верующий присоединяется к ним. Бог телесно присутствует как в солнце, так и в великом Солнце, тайном центре космоса: Его свет созидает и поддерживает все сущее. Выдающийся провидец Рудольф Штайнер⁹⁹ утверждает, что с помощью медитации и тренировки воли можно покинуть тело и войти в «духовный мир души», а также во всевозможные сверхчувственные миры. И так далее, до бесконечности.

Такие культы, процветающие в основном среди относительно образованных людей, никак не влияют на огромные массы населения. Последние утоляют свой голод по надчеловеческим сферам иначе – например, через астрологию¹⁰⁰. Очевидно, ни популярная наука, ни тщательные разоблачения в духе д-ра Эйслера, ни предательская двусмысленность и туманность астрологических прогнозов в воскресных газетах, ни тот факт, что в 1939 г. они уверенно предсказали мир вместо войны, не в состоянии поколебать распространенное убеждение, что факты человеческого существования некоторым образом связаны с событиями космоса, человеческие надежды и судьбы в некотором роде написаны на небесах, и в каком-то смысле человек подобен звездам, а звезды – человеку¹⁰¹. Но несомненные нелепости и неудача астрологии – в каком-то отношении ее сильная сторона: явление, способное так процветать, невзирая на опровержения, поистине, имеет глубокие корни и заслуживает более серьезного отношения. Вы можете показать, что астрологическое предсказание – фальшивка, более того, такая неграмотная, что больше точности в умной догадке, и человек с вами согласится – скорее всего, отметив про себя, что в астрологии все-таки что-то есть. Мне кажется, лучше проявить уважение к этой вечной интуиции и показать, что она имеет более глубокий смысл, чем тратить время на поиск совершенно очевидных изъянов, которыми испещрена ее поверхность.

«Иногда – пишет Дени Сора, – великий человек устанавливает связь с народом»¹⁰². Пророчества и поэзия (изначально единые и объяснявшиеся контактом со сверхъестественными силами¹⁰³) отчетливо выражают спутанные верования масс и, быть может, предвосхищают интеллектуальные открытия завтрашнего дня. Шиллер определял гения как бессознательно-сознательное существо: «Поэты, по его словам, – это жрецы непонятого вдохновения, зеркала, где отражаются гигантские тени, которые будущее отбрасывает в настоящее». Если это так, вполне вероятно, мы довольно скоро переоткроем этот многоуровневый надчеловеческий мир, космос, где жизни не меньше, чем в человеке, а даже больше. Ведь среди его пророков – Вордсворт¹⁰⁴ и Шелли, Теннисон¹⁰⁵ и Браунинг¹⁰⁶, Элизабет Барретт Браунинг¹⁰⁷ и Ковентри Патмор¹⁰⁸, Кристина Розетти¹⁰⁹, Гюго и Мередит, Фрэнсис Томпсон¹¹⁰ и Рильке, А. Э. Йейтс и Джеймс Стивенс, Эдит Ситуэлл… но среди современных поэтов легче будет отметить тех немногих, которые не являются свидетелями, священниками, восхваляющими новое бракосочетание небес и земли, разлученных здравым смыслом.

Поэты напоминают, что в глубине души, на уровне интуиции, мы верим в существование иерархий и находимся на стороне ангелов, не подозревая об этом; и жалоба¹¹¹ Джона Каупера Поуиса – на повсеместное «отрицание бытия Сверхъестественных существ, которое не только наивно и глупо, но и злобно, высокомерно, фанатично» – отнюдь не отражает картину в целом. Иногда мы, по правде говоря, находимся в таком же состоянии озадоченности, как собака-философ¹¹² Франца Кафки, для которой существа, стоящие выше собак, были такими же непостижимыми, как для нас – существа, стоящие выше людей. (В опыте этой собаки людей не видно, не слышно, они не имеют запаха, и, в сущности, их вовсе нет, они являются гипотезой, которую она никак не может озвучить. «Ведь что существует реально, кроме нашего собственного вида?» – спрашивает она. «К кому еще взывать в просторном и пустом мире? Всякое знание, все множество вопросов и ответов содержится в собаке». Однако собаки делают самые странные вещи, скажем, парят в воздухе, получают из воздуха пищу с помощью песнопений и заклинаний, и даже ходят, мучительно и неестественно, на задних лапах. Несомненно (рассуждает животное- философ), что раз собаки часто поливают землю, земля производит пищу, которая попадает в воздух, а затем вновь попадает к собаке. Но каким образом?..) Можно не только воодушевляться мыслью, что мы не одиноки и не заброшены во Вселенной, но и, подобно Кафке, мучиться от мысли, что мы не понимаем намерений трансцендентных и загадочных вершителей наших судеб. Весь жизненный труд Кафки вращается вокруг одной проблемы: как жить в гармонии с волей надчеловеческих существ. Его гениальность, скорее, состояла в его особой чувствительности к их существованию, чем в открытиях относительно их природы¹¹³.

4. Теоретический подход

Ангелология – заброшенная, но многообещающая наука.

Рассмотрим основные стадии нашей оценки солнца. (1) Оно противостоит первобытному человеку как нераздельное «Ты»; (2) но постепенно раскалывается на одушевленное тело и одушевляющий дух. (3) Раскол углубляется, пока мы не получаем, с одной стороны, как бы светящийся воздушный шар, а с другой – ведущего его ангела, назначенного Богом. (4) Однажды мы понимаем, что можем отпустить того, кто держит шар: Божественного надзора достаточно. (5) И шар тоже можно отбросить, если предположить, что Он сотворил физическую Вселенную как самоуправляющееся устройство. (6) Теперь просто сделать последний шаг: нужно лишь отбросить бесполезную гипотезу (бесполезную, поскольку она создает больше проблем, чем решает) о Боге-творце и сказать, что Солнце «просто возникло», как случайное порождение слепого природного закона.

Это еще не все. Не остановившись на убийстве, мы начинаем расчленять труп. То есть мы понимаем, что все те чувственные качества, которые прежде наивно помещали туда, в солнце, на самом деле присутствуют в нас, и даже его видимое движение – наше собственное. Наконец, мы отбираем его последнее жалкое имущество: голое вещество растворяется в современной физике – этой ванне с кислотой.

В романе К. С. Льюиса Переландра Властелин планеты Венеры передает паре своих обитателей управление навигацией и внутренними делами планеты; и все же они просят Архонта помогать им (p. 236–8). Отличное соглашение! Никакого «пожирающего Ты» людоедского «я».

Мы медленно убили наше солнце и успешно избавились от трупа. Но, как часто бывает в таких случаях, у истории есть продолжении. Жертва объявляется в самом неожиданном месте – в нас самих. Словно свирепый воин, который съедает сердце врага, чтобы перенять его храбрость, мы приобрели все, что забрали у своего предмета¹¹⁴. Наше «Я» теперь заявляет права на движение, теплоту, яркость и цвета, понимание, астрономический разум, науку звездной навигации, которой прежде обладало «Ты». Да, ничто не исчезает: просто переносится. И даже не за границы Солнечной системы. Ведь при переходе от объектного к субъектному полюсу мы выяснили одну вещь: что Человечество, Жизнь и Земля не вторгаются в Солнечную систему, как парашютисты или вредные паразиты, но являются важнейшими солнечными органами. В конце концов, «Я» – представитель «Ты», а не его соперник: его рост за счет другого – только средство, которое позволяет другому расцвети более пышным цветом.

И вот мы вернулись в начало – «Я» противостоит солнечному «Ты»; отличие в том, что Солнце, претерпев медленную смерть и расчленение от наших рук, теперь гораздо живее, чем прежде. То же самое происходит и в надчеловеческой сфере в целом – в сфере Жизни, Земли и Солнца, звезд и самого космоса; все наши боги погибают, чтобы возродиться в нас, и наше общественное наследие— одновременно орудие убийства и необходимый результат этой смерти. М-р Кристофер Доусон¹¹⁵ и прочие абсолютно справедливо указывают на религиозные истоки светской культуры; но позитивисты так же оправданно настаивали долгое время, что наука расширяется за счет аннексии территорий, принадлежащих вере. Как рождение культуры связано с живыми богами живой религии, так и ее развитие сопряжено с их медленной смертью. Человек не может обойтись без богов, ибо он живет благодаря бого-убийству. Его прогресс – это их регресс¹¹⁶. Он расширяется, вбирая в себя объект, устраняя свои проекции, заменяя трансцендентное имманентным. Наконец, в окружающей Вселенной становится почти пусто, а человек надувается так, что готов лопнуть. Сейчас мы находимся в таком рискованно взрывоопасном состоянии. Все или почти все, что можно было получить за счет временного переноса божества из небесных в земные и человеческие обители, мы получили, и пришло время восстановить в правах божественный объект. Теперь нам нужно признать свою одержимость¹¹⁷, ведь то, что мы считали просто своей наукой, – на самом деле наука ангелов – не только добрых, – которые обитают в нас. Вредно вытеснять их дальше. Проекция стала необходимой: этому учит новая ангелология. «Наша душа должна вмещать Небо и Землю, Ангелов и Людей, Бога и все сущее; так мы станем славными личностями», – говорит Траэрн¹¹⁸; но проблема в том, что в таких рамках они начинают тяготить нас и обычно проявляются, скорее, как демоны, чем как боги, и в итоге мы избавляемся от них¹¹⁹.

Вообще, дуализм тела – разума, который возник за многие столетия до того, как Декарт выразил его в явной форме, имел гораздо более существенные последствия, чем мог предположить Декарт: этот дуализм разорвал Вселенную на части, от звезд до червей.

Подпись на рис. (сверху вниз):

Физический мир

Сознание

Бессознательное

«Вне времени»

«Вне пространства»

Пространственно-временной

На мир спустился непроницаемый железный занавес с острым краем, оставив на той стороне мертвый физический мир, многоуровневое кладбище богов, а на этой – многоуровневый человеческий разум. А затем, примерно через три столетия, будто человек еще недостаточно отделился от природы, появился второй предохранительный экран: Фрейд окончательно разделил, с одной стороны, явное объективное содержание разума— его «явные идеи о внешней реальности», а с другой – его тайные операции, его субъективные механизмы и смыслы. За этим вторым экраном находится сознающий ум; на этой стороне лежит бессознательное. Итак, мы имеем не единый мир, а три псевдомира – внешнее царство природы, город разума и сокровенную цитадель скрытых психических процессов.

В принципе, мы видим три иерархии. Во-первых, лишенную разума иерархию в пространстве; во-вторых, бестелесную иерархию, которая, хотя в разделах ее науки и отражается первая, сама находится вне пространства; в-третьих, иерархию, одновременно бестелесную и неразумную в обычном смысле, индивидуальное и коллективное бессознательное; она, казалось бы, частично (а то и целиком) отражает первую и вторую иерархии, но сама находится не только вне пространства, но в некотором роде вне времени¹²⁰. Неудивительно, что, когда мы таким образом разделили Вселенную натрое, у нас остается три абстракции, просто воспоминания о целостности, ее останки. Грубо говоря, первая часть – чистая материя без сознания, вторая – чистое сознание без материи, третья – ни материя, ни сознание. Все три, оставаясь разделенными, – фантомы и нелепости. Несомненно, гильотине пришлось упасть, и она упала дважды, но сейчас важнее исцелить нанесенные ею раны. Ведь существует одна иерархия, в которую входят «Я» и «Ты», субъективное и объективное, здесь и там, разум и тело, бессознательное и сознание; в зависимости от того, как посмотреть. Чтобы увидеть реалистичную Вселенную, эти три иерархии нужно наложить друг на друга. А это требует коперниканской революции, беспрецедентно масштабной и подробной. Во-первых, нужно признать, что каждый раздел науки – разум собственного предмета; тогда астрономия на самом деле станет наукой о звездах, биология – наукой о Жизни и т. д. Во-вторых, наше искусство должно вырвать из своей человеческой тюрьмы в большой мир, чтобы красота вновь получила космический статус; тогда мы вновь сможем слышать в своей приятнейшей музыке ангельские голоса¹²¹, сыновей Бога, кричащих от радости, гармонию сфер; и каждого настоящего художника будут реально – а не метафорически – почитать как инструмент божественного вдохновения. В-третьих, структуру религиозного опыта нужно вновь присоединить к структуре космоса, объединив Небеса с небом, ангельские чины со звездными системами, нравственный порядок с научным; тогда звездные нимбы святых больше не будут только очаровательными украшениями, Вознесение – просто мифом, а мистическая лестница Иакова – пожарным выходом во фрейдистском сне.

Канта наполняли изумлением две вещи: небосвод, усыпанный звездами, и внутренний нравственный закон. То, что они разделились, стало трагедией и для него, и для нас¹²². Но другого выхода не было. Порядок сознающего ума – это порядок природы, но и тот, и другой порядок можно осознать, лишь если этот факт забудут, их разделят, а природу станут изучать так, словно она совершенно чужеродна разуму. Опять же, порядок бессознательного – это порядок сознания, но если их четко не различать, все останется туманным. Звездный интеллект раскрывается не в процессе самоанализа, а при изучении неразумных звезд; ангельское искусство реализуется не во внутренних фантазиях, а во взаимообмене со строгими данными физики; внутренний нравственный закон отделяется от ночного неба, и тем самым приближается к нему. Естественная история ангелов показывает, что такова их суть.

5. Теоретический подход: наука об ангелах

С тех пор, как мы перестали думать об ангелах, наша ангелология сильно продвинулась вперед. Возьмем, к примеру, то, что Фехнер называл их сравнительной анатомией. «Философия подрежет ангелу крылья», – сообщает Китс¹²³; и (нужно добавить) также руки и ноги.

Херувим: Рафаэль

Ведь ангельские сонмы в философии природы сияют лишь как сферы, диски и спирали, лишенные конечностей. Однако по этой причине они восхищают сильнее, чем великолепные, но бесплодные конструкции Псевдо-Ареопагита, а их эмпирическое исследование почти во всех отношениях полезнее. Анатомия небесных начал и сил, их физиология, их объемы и вес, оттенок и температура тела, возрастные группы и продолжительность жизни, систематика и виды, их естественная история – всем этим занимается наука, которая незаметно для себя говорит об ангелах, при условии их мнимой смерти. Что касается психологии этих существ, то у нас есть строгая ватсоновская наука, небесный бихевиоризм, такой непреклонный, что не возникает соблазна приписывать ее предмету «разум», «сознание» или «жизнь». Кому (кроме Фехнера и автора этой книги) пришло бы в голову применять интроспективный метод психологии к звездам¹²⁴?

В некотором важном отношении любая наука, независимо от ее иерархического уровня, – наука психологическая. Она опирается и на бихевиоризм, и на интроспекцию, в зависимости от точки зрения¹²⁵. Когда внимание направляют на объект, а деятельность ученого-наблюдателя (которая соответствует статусу объекта) игнорируют, мы видим бихевиористскую психологию соответствующего уровня; когда внимание направляют на саму научную деятельность, мы видим интроспективную психологию этого уровня. Но чтобы стать по-настоящему интроспективной, психология считает себя чисто бихевиористской. И этот метод не-самосознающей объективности, несомненно, работает. Тайком перенося любые следы жизни, разумности и ценности из объекта там в субъект здесь¹²⁶, в процессе сводя или возвышая эти накопленные богатства до своего, чисто человеческого уровня, мы собрали здесь огромные (хотя и горючие) запасы – содержание новой ангелологии. Теперь встает проблема не производства, а распределения: по вертикали и горизонтали, в пространстве и во времени¹²⁷. Нам нужно распределить этот материал вертикально, вернув его на подобающие уровни иерархии; нужно распределить его горизонтально, вернув от субъекта объекту; в пространстве, вернув его из Центра здесь в каждый регион Там; во времени – из Центра сейчас в каждый регион Тогда. Точнее, нужно признать двойственность его положения: в вертикальном плане этот материал – одновременно человеческий и дочеловеческий, человеческий и надчеловеческий, человек-от-ангела и ангел-от-человека; в горизонтальном плане он одновременно объективный и субъективный, обладающий тем и другим свойством, поляризованный, я-от-другого и другой-от-меня; в пространстве он располагается не просто здесь или там, а здесь-оттуда и там-отсюда; во времени – не просто теперь или тогда, а теперь-из-тогда и тогда-из-теперь. В терминах III главы проблема ангелов – это проблема их проекции¹²⁸, но проекции предельно сложной и многообразной; ангелы должны облететь все уголки Вселенной, не покидая нас. Ибо нами владеет такой несметный Легион, что только вся пространственно-временная природа может стать его воплощением.

Огромное внутреннее столпотворение деклассированных (нераспределенных по вертикали¹²⁹) бестелесных духов быстро дает о себе знать: оно во многом стало причиной растерянности и богатой почвой для уловок и нелепостей. Рассмотрим, например, центральное понятие нашего времени, которое едва не боготворят, – бессознательное. Что еще имеет такие прочные эмпирические основания, как эта надстройка в виде бессознательных мотивов, бессознательных мыслей, бессознательных эмоций, и одновременно (в нынешнем виде) содержит в себе такое вопиющие внутреннее противоречие¹³⁰? И бессознательные психические процессы часто (мы уверены в этом) разумнее сознания: мысль без мыслящего – настоящее чудо, чудо людей, которые якобы не верят в чудеса! И все мы верим в действия, называемые бессознательными: нас интересуют не факты, а их интерпретация. А интерпретация, которой они требуют, которая неявно (и даже частично явно) в них присутствует, предполагает иерархию. Мой тезис состоит в том, что, только распределяя так называемое бессознательное (1) по всем уровням иерархии, (2) во всем времени и (3) во всем пространстве, мы сможем осмыслить впечатляющий массив данных, который обеспечивает современная психология¹³¹.

(1) Я имею веские основания утверждать, что с моим сознающим умом связан ум, которого я не сознаю. Но если я стану говорить, что раз я не осознаю его содержания, его не может осознать никто, что это содержание не принадлежит никакой системе доступного опыта, меня уличат, во-первых, в терминологическом противоречии, а во-вторых, в глупом самовосхвалении. Но (можно спросить) каким же другим умам, способным взаимодействовать с моим сознанием, я могу приписать свои бессознательные процессы? Эта книга сразу дает ответ – иерархии моих дочеловеческих подчиненных и надчеловеческих начальников¹³². Здесь мы в избытке видим посредников, идеально приспособленных для того, чтобы вместить все мои бессознательные психические содержания. Более того, у меня в избытке есть то, что им нужно: мои призраки встречают их трупы, и Вселенная вновь оживает. Более обобщенно можно сказать, что сейчас в мире нет непривязанного, или бесконтрольного, сознания – и a fortiori¹³³ непривязанного, или беглого, бессознательного; также, с другой стороны, ни на каком уровне нет никаких совершенно слепых иерархических единиц¹³⁴. С учетом некоторых оговорок, которые мы обсуждали в XII главе, каждая душа обладает телом, а каждое тело – душой. Все ангелы и демоны психоаналитика, все его загадочные фантомные механизмы – сознание, предсознание и бессознательное, Эго, Ид и Супер-Эго, коллективное бессознательное с его архетипами, автономными комплексами, Цензором, либидо, рационализацией, регрессом и смещением, сублимацией и многим другим – теперь парят в воздухе, и их нужно вернуть на Землю; этот сугубо психический ряд нужно в каждой точке надежно привязать к чисто физическому ряду, который описывают физические и биологические науки. Конечно, чтобы в принципе изучать эти два порядка, их пришлось изолировать, и, конечно, их повторный синтез – долговременная (и даже бесконечная) задача, но с каждым днем такая задача становится все неотложнее.

Иерархический характер психологических построений аналитика довольно очевиден – обратите внимание на ряд Ид, Эго, Супер-Эго. Ид – это бессознательное царство инфантильных, примитивных, животных склонностей и в особенности полового инстинкта; здесь преобладает «принцип удовольствия», аморальный и нелогичный.

Эго – это преимущественно сознательная сфера текущей объективной реальности, в меру логичная, подчиненная нравственным стандартам, арена, на котором инстинктивные влечения Ид находят определенный компромисс с запретами Супер-Эго.

Подпись на рис. (снизу вверх):

Ид → Эго → Супер-Эго

Супер-Эго представляет собой преимущественно неосознанную область того «высшего авторитета», который играет по отношению к Эго ту же роль, что суровый родитель – по отношению к допустившему промах ребенку, это нравственный критик, или совесть, куда более требовательная, чем привычный нам род совести; из этой «высшей природы» в нас возникли все религии. И эти три отдела (с некоторыми незначительными оговорками) совпадают с нашим членением целостной личности на три части – дочеловеческий, человеческий и надчеловеческий уровни. Конечно, психолог выбирает для исследования конкретный аспект этих трех отделов, другие аспекты принадлежат сфере искусства, мистицизма и физической науки; однако сами иерархические уровни – общие для всех подобных предприятий, которые стремятся различным образом осознать содержания нечеловеческих порядков и объединить его с человеческим¹³⁵. И, конечно, при всем объеме и сложности фрейдистского и юнгианского убранства, его пока еще недостаточно, чтобы обустроить все этажи иерархической структуры; и все-таки работа началась: Земля и Солнце – важные фигуры юнгианского коллективного бессознательного¹³⁶, и Фрейд тоже стремился объяснить отношение между нашим инстинктом смерти и инстинктом продолжения рода с точки зрения инстинктов наших клеток¹³⁷.

Более того, Фрейд решительно настаивал на силе связей, объединяющих Супер-Эго и Ид: учение о симметричных парах (в моей терминологии) для него фундаментально, и эти регионы в некоторой степени обратимы. Управляя Ид, Супер-Эго обходит стороной Эго; или, как говорю я, наши подчиненные напрямую общаются с начальством и даже почти сливаются с ним. Фрейд¹³⁸ говорит: явления из самых глубин каждого отдельного сознания превращаются «через такое формирование идеала (Эго-идеала, или Супер-Эго) в то, что мы ценим как высочайшее в человеческой душе». Что до сложных правил или механизмов, которые регулируют иерархию аналитика, то они либо целиком совпадают с иерархией этой книги, либо уже обсуждались здесь под другими названиями. Например, зловещие рассказы аналитика о комплексах, скрытых конфликтах и психической динамике вполне естественны внутри иерархии, являющейся по сути социальной организацией; двойная определенность сознания, со стороны глубинного и управляющего бессознательного, точно описывает те условия, в которых находится служитель иерархии из главы XIV; восходящие «инстинкты жизни» и нисходящие «инстинкты смерти» – лишь разные имена главных вертикальных процессов внутри иерархии, ее основного «обмена веществ»; сублимация животных порывов, вытеснение, направленное как против Ид, так и против Супер-Эго, рационализация (в терминах, приемлемых для сознания) результатов вторжения из других регионов, неоднородный аппарат символов и мифов, драматизации, сгущения, вторичной обработки и т. д. – именно такие техники естественно применяет служитель иерархии, поскольку целиком полагается на своих подчиненных и начальников, пусть и не теряя своей идентичности. Соглашаемся мы с Фрейдом или нет, но прояснение процессов внутри иерархии, предложенной в этой книге, требует подобного ряда понятий. Физическая иерархия нуждается в психической так же, как психическая— в физической¹³⁹.

(2) Одноуровневую дофрейдистскую психологию сознания вытеснила глубинная психология, которая взяла на себя задачу распределения человеческого разума по всей иерархии. Но такого вертикального распределения недостаточно. Как указывают бесчисленные факты, требуется латеральное распределение во времени, чтобы разум человека сейчас смог переноситься в другие эпохи и (в конечном итоге, в принципе) во всякое время. К нему помогли подобраться распространенные проявления памяти и предвосхищения, а также исторические исследования; и сегодня, как показывает анализ, наш психический аппарат содержит в себе не только самое раннее детство, но и всю нашу коллективную историю. Аналитик не сможет приблизиться к пониманию текущего состояния своего пациента, пока не посмотрит на него как на одного из бессмертных, жизнь которого – жизнь древних эпох¹⁴⁰. Это распределение, или проекция во времени, имеет четыре аспекта – оно направлено в прошлое и будущее, на низшие и высшие ряды. Так, Фрейд, обращаясь в прошлое, связывает Ид с «органической» и до-индивидуальной историей, а Супер-Эго – с «культурной» и надиндивидуальной историей; и указывает, что эти две истории тесно переплетаются¹⁴¹. Так же и Юнг, обращаясь в будущее, считает середину жизни временем подготовки к смерти – и не просто смерти, ведущей вниз, в царство материи, но и ввысь, в «коллективную психику, из которой в детстве он некогда с большим трудом вышел»¹⁴². Как ясно показывает это исследование, на этом уровне у нас почти нет истории: все дороги, которые ведут из настоящего, восходят на вершину иерархии или спускаются вниз, к ее основанию. Психоанализ и возникшие из него течения только приступили к их изучению.