Kitobni o'qish: «Иерархия Неба и Земли. Том II. Часть II. Новая схема человека во Вселенной»

Name: Иерархия Неба и Земли. Том II. Часть II. Новая схема человека во Вселенной
Author: Дуглас Хардинг
ISBN: 978-5-907658-24-0

Дуглас Хардинг

Shrift:

Дуглас Хардинг (1909–2007) – английский философ, который разработал современную карту нашего места во вселенной

D. E. HARDING

THE HIERARCHY OF HEAVEN AND EARTH

A NEW DIAGRAM OF MAN IN THE UNIVERSE

A REPRODUCTION OF THE ORIGINAL

TYPESCRIPT

Перевод с английского М. Русаковой

Рисунки автора

Часть II

Человеческая душа обладает прирожденной склонностью избавляться от своей человеческой природы и на одно мгновение становиться ангелом – мгновение, которое приходит и уходит так же быстро, как и моргание глаза. Вслед за этим душа вновь принимает свою человеческую природу, получив в мире ангелов послание, которое ей нужно принести в свой собственный, человеческий род.
– Ибн Халдун, Мукаддамат

Солнце садится и имеет свою идеальную полярность в жизненной цепи, установленной между ним и всеми живыми существами. Разберите эту цепь, и разрушится солнце. Без человека, животных, бабочек, деревьев, жаб солнце бы погасло как использованная лампочка. Это именно жизненное излучение отдельных живых созданий питает его горение и создает мощное равновесие его солнечного сердца… Бытие каждого имеет отношение к бытию других. Жизнь человека зависит не только от других людей, зверей и растений, но также и от солнца, и от луны, и от звезд.
– Д.X. Лоуренс, Фантазия бессознательного, XV

«Осознай себя» означает не просто «Будь целым», а «Будь безгранично целым»… Ум не является ограниченным только потому, что знает, что он является ограниченным. «Знание ограничения подавляет ограничение». Это кричащее противоречие – что ограниченное должно знать о собственной ограниченности… Если я осознаю себя, то это должно быть в качестве безграничного.
– Ф.Г. Брэдли, Этические исследования

Человек, это сложное разнообразие Воздуха и воды, растения и животного, Твердого алмаза, бесконечного солнца.
– Эдит Ситвелл, Уличные песни, «Слезы»

Нужно знать самого себя… Порядок мыслей должен быть таков, что начинать нужно со своего «я», с его Создателя и с его кончины. А о чем думает мир? Не об этом, а о танцах, игре на лютне, пении, сочинении куплетов, игре на скачках и т. п., о сражении, о том, как стать королем, не задумываясь о том, что это значит – быть королем и быть человеком.
– Паскаль, Мысли, 66,146

Человек способен существовать на нескольких уровнях, от животного до ангельского, и именно в этом для него и кроется опасность – в том, чтобы упасть до самого низшего…
Ни животные, ни ангелы не могут изменить отведенного им места. Но человек может пасть до уровня животного или воспарить до уровня ангела… Большинство людей предпочитают оставаться на двух вышеназванных низших стадиях, и те, кто остаются на одном месте, всегда враждебно настроены по отношению к тем путешественникам или странникам, которых они сильно превосходят по численности.
– Аль-Газали, Алхимия счастья, IV

Таким образом, предназначение Иерархии – в том, чтобы, насколько возможно, достичь уподобления Богу и союза с Ним.
– Дионисий Ареопагит, О небесной иерархии

Если бы мы могли даже в одном проценте наших читателей вызвать переход от концепции Пространства к концепции Рая, мы бы уже положили хорошее начало.
– К. С. Льюис, С молчаливой планеты, с. 174.
(Эти слова произносит один из героев этого романа)

Глава IV
Вид вблизи

Если… все существа, в чьих венах течет кровь, из-за находящихся в них жизненных энергий пяти сил, тотчас начнут пожирать друг друга, тогда в теле человека, в котором столь спокойно пребывают пять органов, должно начаться пожирание одного другим.
– Ван Чун, «Нуль хэн», III.5

Чтобы голова не каталась по земле, с ее разного рода бугорками и углублениями, не имея возможности их преодолеть или с них скатиться, ей было дано тело в качестве средства для удобства передвижения… Цепляясь и поддерживая себя при помощи этих конечностей, она может пробраться через любую область.
– Платон, Тимей, 44, 45

…Я сотворен непостижимо и чудесно.
– Псалтирь, 138:14.

«Как тебя зовут?» – спросил его Иисус. «Легион», – ответил тот…
– Евангелие от Луки, 8:30

И когда все закончено, для чего все это, кроме как для всего лишь мешка с кровью и гниения.
– Марк Аврелий, Размышления, VIII.35

Мои члены и конечности, если их правильно оценить, можно сравнить с чистым золотом, которое они, однако, превосходят. Топазы Эфиопии и золото Офира нельзя с ними сравнить. Какие бриллианты сравнимы с моими глазами; какие лабиринты – с моими ушами; какие врата из слоновой кости или рубиновые листья – с двойным порталом моих губ и зубов?
– Траэрн, Сотницы медитаций, 1.66

И из тех многих мнений, что люди высказывают О ногтях и волосах, знают ли они, что хвалить? Какая у нас есть надежда познать себя, когда мы Ничего не знаем о тех вещах, которые существуют для нашего пользования?
– Донн, Вторая годовщина

Во Вселенной существует лишь один Храм, и это – Тело Человека… Когда мы прикасаемся рукой к человеческому телу, мы дотрагиваемся до Небес.
– Новалис. Цитируется Карлайлом в произведении «Герои и культ героев».

«Поистине! Даже многое из собственного достояния бывает нелегко нести! Многое внутри человека похоже на устрицу, отвратительную и скользкую, которую трудно схватить. Потому внешняя оболочка и должна быть разукрашена, чтобы выглядеть благородно, будучи как бы ходатаем за все, что внутри. Но и этому искусству надо еще научиться: надо иметь скорлупу, и прекрасную видимость, и мудрую слепоту!
– Ницше, Так говорил Заратустра, «О Духе Тяжести», перевод: В. Рынкевич

Каждый отдельно взятый человек – сложное существо, состоящее из бесконечного числа отдельных центров ощущений и воли, каждый из которых является личностным, имеет собственную душу и индивидуальное существование, собственную репродуктивную систему, разум, и память, и, наверняка также свои страхи и надежды, свои периоды недостатка и изобилия – и сильную убежденность в то, что он сам и является центром вселенной.
– Сэмюэл Батлер, Жизнь и привычка

1. Непознанное тело

Что я такое? В части I ответ был таков: я есть вид вовне из центра, и я есть вид вовнутрь, к центру. Здесь, в части II, получит свое развитие вторая часть этого ответа. То, чем я являюсь – это то, чем меня видит мой наблюдатель, а это зависит от того расстояния, на котором он от меня находится. Пришло время более тщательно изучить его данные и по возможности составить план областей моего пространства согласно тому, что он в них испытывает.

«Какая это химера – человек! Какое новшество! Какое чудовище, какой хаос, какое противоречие, какое чудо».
(Паскаль, Мысли, 434).

Начиная с того же, что и здравый смысл, мой наблюдатель заявляет, что я – человек. Что это значит? В человеке можно увидеть две вещи – то, что отличает его от других людей, и то, что его с ними роднит. Практически все и всегда (и в том числе и я) видят во мне только уникальное и игнорируют общее. Значение имеет не суть, а лишь несущественное, в результате чего я сведен к тени самого себя, парящей в теневом мире бесплотных особенностей. По сравнению с тем, что во мне обычного, необычное – ничто, однако к этому «ничто», этому ничтожному фрагменту человека, относятся так, как если бы он был всем целым. Мы недостаточно простые для того, чтобы замечать простое. Нам нужно принять совет Джалалуддина Руми – «продайте свою разумность и купите замешательство», – если мы хотим замечать что-либо, кроме мелочей¹.

Видеть самого себя и других абстрактно, то есть как нечто большее, чем просто набор ярлыков, – безусловно, практическая необходимость. Однако иногда я ощущаю более глубокую необходимость (которая, в конце концов, так же практична) – необходимость игнорировать несущественное и осознать суть своей природы. Я – человек, неважно какой. Быть этой плотью и кровью (а не механизмом, не бензином, не пламенем и не птеродактилем), иметь эти четыре конечности (вместо тысячи, или вообще никаких, или полозьев-«гусениц»), иметь эту голову, эти глаза, эти уши (которые могли бы быть циферблатами и указателями, или соцветием, или листвой, или созвездием) – это вовсе не «ничто»; это также не что-то, для чего я мог бы назвать хорошие причины. Тело очень любопытно устроено. «Человек ударяет по струнам лиры и говорит: „Жизнь реальна, жизнь серьезна“, а затем идет в комнату и запихивает инородные вещества в дырку в голове»². Шутка в том, что я веду себя так, будто это я придумал проект первоначальной модели, будто я все знал с самого начала и поэтому мне не нужно потрудиться посмотреть на законченное произведение. Людей объявляли сумасшедшими за гораздо меньшее. Как редко я отказываюсь от всех знаний о том, что я такое, чтобы по-настоящему это заметить. Время от времени мои «чудо-маскирующие одежды» спадают, и я мельком вижу самого себя. Это запоминающийся опыт. В девяноста девяти случаях из ста это полностью безопасно – смотреть на эту штуку под названием человек. Но если продолжаешь на нее смотреть, то всегда существует то, что Честертон называл «страшной опасностью увидеть ее впервые»³.

2. Непознанные внутренности

Мой здравый смысл напоминает мне, что насколько бы я ни осознавал свое тело как единое целое, моя оценка все же будет поверхностной. Наука в буквально смысле вдается в суть вещей – она верит, что самое важное в них находится внутри. Анатомия и физиология могут пролить свет на то, чем я являюсь, разобрав меня на кусочки и показав, как эти кусочки себя ведут.

Итак, каковы же основные части моего тела? В качестве грубого первого наброска, удобным разделением будет скелет, система мышц, дыхательная система, система кровообращения, система пищеварения, выделительная система, репродуктивная система и нервная система. Таким образом, целостного человека можно изобразить в виде компании людей с узкой специализацией – один дышит, другой ходит, третий переваривает пищу, и т. п. В свою очередь, каждую систему можно рассматривать как скопление органов. А орган, в свою очередь, можно разделить на различные виды тканей.

Сэр Томас Браун говорит о «всех этих редких находках и любопытных предметах, которые я нахожу в Строении Человека». (Religio Medici, I.36). Безусловно, его осознанность была больше, нежели просто профессиональной: «Мы носим с собой те чудеса, которые мы ищем вовне: в нас таится вся Африка со всеми ее чудесами; мы являемся той смелой и предприимчивой частичкой Природы, которую тот, кто исследует мудро, познает очень быстро, тогда как другие трудятся над ней беспокойно и долго».
(Цитируемое ранее произведение, I.15)

Но в этой моей телесной иерархии есть один странный факт: я в нее не верю. Конечно, я знаю о своих органах, даже довольно подробно. Иногда меня волнует то, как они функционируют, и я проявляю более чем поверхностный интерес к манипуляции, которую проводят, чтобы их исправить. Вместе с тем, мне представляется невозможным воспринимать себя как множество милей кровяных сосудов и множество ярдов кишок, как множество фунтов печени, мозгов и почек, как множество пинт крови и наполовину переваренной пищи. Мне трудно представить себе даже кости этой руки. Как часто я вспоминаю о том, сколько я ношу в себе экскрементов, даже в самой утонченной компании? Как часто я думаю о скелете, при помощи которого я совершаю каждое движение, или о беспрестанном движении живого существа в моей груди – и не об «обобщенном» сердце из учебника, а об этом, конкретном, которое находится там, под моей рукой; и не о скелете «из науки», а о тех самых моих костях, которые кто-то может откопать лет так через сто или тысячу⁴? Могу ли я сказать, что содержимое моего жилета для меня наполовину менее реально, чем сам мой жилет, или чем регулятор хода часов в его кармане?

Распространенная анатомическая схема (слюнных желез): гротеск усиливается сопоставлением человеческого и субчеловеческого.

Это не простая нехватка воображения, а нечто более укоренившееся. Как так получается, что я чувствую ответственность за свои злые мысли, но отрицаю любую ответственность за физические заболевания? Сэмюэл Батлер⁵ и (из современников) К. Г. Юнг⁶ привлекали внимание к этой удивительной несообразности. «Что делает тело как единое целое, то делаю и я», говорит У. Э. Хокинг, и добавляет в сноске, что уточнение «как единое целое» необходимо, чтобы исключить то, что делают мои органы⁷. Это так же трудно, как необходимо – представить себе, что я являюсь тем самым гигантским зверинцем, который нахожу в себе, и взять на себя ответственность за все его действия. Правда в том, что быть чем-либо кроме как однородным с ног до головы и от переда к спине, как свинцовый солдатик – это нам и не к лицу, и не есть хорошо; и потому я прячу от себя, не меньше, чем от других, те потрясающие и невероятные миры, которые находятся прямо под моим жилетом – миры, чьи очертания более необычные и нереальные, чем лунный пейзаж или глубочайшее морское дно. Если ничто не утаивается, то почему операция на человеке, когда ее видишь в первый раз, должна шокировать больше, нежели операция на паровом двигателе? Люди стараются жить на том расстоянии, которое делает из них людей. Все остальное замалчивается в большой игре – игре (в которой мы все – настоящие асы), в ходе которой мы все притворяемся, что являемся только людьми; в «игре в кожу», игре в человеческую таксидермию. Как было бы полезно отбросить всякое притворство. «Счастлив тот, кто может», – я вновь цитирую Карлайла⁸ – «посмотреть сквозь Одежды Человека… и, быть может, различить, в том или ином Грозном Властителе более или менее ослабленные Органы Пищеварения». Быть может, такой человек и счастлив, но как он редок! Даже ученый, в нерабочее время, не относится к своей науке серьезно⁹. Важным считается только ее практическая ценность.

Однако ключ к комнате ужасов найден. Многие серьезные операции уже проводятся при применении местной анестезии, и хирург может удалить собственный аппендикс¹⁰. Может настать время, когда пребывание в операционной станет частью начального образования, когда люди будут знать свои кишки так же, как они сейчас знают свои лица, когда художники покажут нам красоту, которая не поверхностная, и даже заспиртованные внутренности станут использовать в качестве декоративных элементов¹¹.

Как мало кто из нас замечает: «вся эта масса плоти, которую мы видим, вошла через рот; это тело, на которое мы взираем, находилось на наших досках для резки хлеба; короче, мы сами себя поглотили» (Religio Medici, I.37). И как мало кто находит, подобно Уолтеру де ла Мэру, что

«Это очень странно,
Что то, что мисс Т ест,
В нее и превращается».

Быть может, осознание формы принесет с собой осознание функции. В настоящий момент способности моего тела проходят незамеченными. Я довольствуюсь тем, что кладу обед в рот и забываю о нем, поднимаю что-то, находясь в полном невежестве о том, как я это делаю; и вообще словно в трансе управляю самой сложной машиной на Земле, не проявляя ни малейшего интереса ни к одной из ее частей, кроме как к маленькому участку обшивки. Более того – я на самом деле ожидаю, что этот кусочек вещества будет иметь одну и ту же температуру зимой и летом; с величайшей искусностью интерпретировать и выполнять мои самые неопределенные пожелания относительно того, как ему двигаться; сохранять ту же самую структуру и химический состав независимо от того, что я в него вливаю; чинить и перенастраивать самого себя независимо от того, как бы хорошо или плохо я с ним не обращался; сохранять всегда одну и ту же форму и не превращаться во что-нибудь совершенно другое независимо от изменений в его окружающей среде: все это, и гораздо больше, я ожидаю от своего тела, и я приберегаю свое удивление для тех моментов, когда мое тело слегка не оправдывает моих ожиданий. Это чудо, что оно вообще функционирует.

Такая моя неосознанность – не случайность, не произвольная уловка ума. Для нее есть причина. Никогда конверт не давал столь неверного представления о своем содержимом. Мир внутри меня более дикий и первобытный, чем мир чудовищ мезозойской эпохи, а мне кажется, что с тех пор мы многого достигли. В качестве самозащиты, в защиту всего человечества, я вынужден отвергать всю ту часть себя, которая не лежит на поверхности. И таким образом, как всего-навсего человек, я – пустой предмет, тонкая оболочка; станция, через которую входящий и исходящий трафик следует в незнакомые области. Если, однако, такая модель меня кажется бескровной, ненастоящей, похожей на страуса, и если мне хочется основательности, тогда мне нужно признать мою субчеловечность. Это значит променять горизонтальный вид на вертикальный¹², согласно которому я есть то, чем я кажусь в каждой из областей. Быть может, как интеллектуальное упражнение оно не трудно. Но осознать это – совсем другое дело.

Рисунок мальчика (девяти лет), на котором человек с зубной болью – пример того, что иногда называют «тактильным» излишним подчеркиванием пораженной части. См. Виктор Левенфельд, Природа творческой деятельности и Герберт Рид, Образование посредством искусства.

Однако дело в том, что моя неосознанность не только не ошибочна и не нереалистична, но является в своем роде красноречивым свидетелем областной организации всего. Ибо это факт, что, как человек, я лишен телесного содержания. Когда я функционирую на человеческом уровне, мои органы упразднены, превращены в «ничто», поглощены пустотой в центре. Как ясно из предыдущих глав, если я хочу получить опыт переживания другого человека, то этот человек должен уйти: освобождаемое помещение не может быть меньше чем гость, который в него въезжает. Он является человеком во мне, и я – человек в нем: чем бы еще мы ни являлись, это не имеет значения. Иными словами, целостные люди и части людей несовместимы. Разные уровни не смешиваются друг с другом. Я – меньше, чем человек, но только для наблюдателя, который тоже меньше, чем человек, или для себя, когда я отождествляюсь с таким наблюдателем.

3. Порядок значимости в теле

Позвольте мне признать те органы, которые находит во мне мой наблюдатель. И теперь возникает вопрос: каков же порядок их значимости? Для моего сапожника я являюсь парой ног, для шляпного мастера – головой, для бакалейщика— пищеварительным трактом, для парикмахера – шевелюрой. Мнения разошлись. Что же является моим? Могу ли я решить вопрос путем прямого обследования?

Гален рассматривал печень и вены как центр нашей растительной жизни; сердце, легкие и артерии как центр нашей животной жизни; мозг и нервную систему как центр нашей интеллектуальной жизни. См. Бенджамин Фаррингтон,
Греческая наука, II, с. 159.

«Существует единое целое из сотни костей, девяти отверстий и шести внутренних органов. Который из них тебе ближе? Все ли они тебе нравятся? Отдаешь ли какой-либо части тела предпочтение? Все ли они – твои слуги и служанки? Достаточно ли слуг и служанок, чтобы управлять друг другом? Сменяют ли они один другого, как государь и слуги? Существует ли среди них поистине государь? Найдем ли мы его или не найдем, это не принесет ему ни пользы, ни ущерба».
Чжуан-Цзы, II. Перевод Л. Позднеевой

Я закрываю глаза и пытаюсь «прочувствовать» то, что внутри моей правой кисти, затем – левой, затем – моей головы, моих ступней и т. д.¹³ Постольку, поскольку я в этом преуспеваю, кажется, что ни у одного органа нет явного превосходства над другими: я не чувствую себя больше «как дома» в одном, чем в другом. Тем не менее, в конкретном опыте (в котором визуальный и слуховой компоненты играют такую огромную роль) не может быть сомнений относительно существования телесной иерархии. Таким образом, я убежден, что моя голова – это в гораздо большей степени «я», чем моя рука, что мой мозг менее отдаленный, чем моя печень, что мое лицо – более привилегированная часть меня, чем моя стопа¹⁴. Порядок значимости: голова, туловище, конечности. Если художник не может написать портрет во весь рост, он напишет его по пояс; а если это слишком много, то одну лишь голову. Для Платона голова божественна, а грудь находится в пределах слышимости рассуждений разума, тогда как в животе привязан дикий зверь¹⁵. Существенно, что преувеличенные головы людей, которые рисует карикатурист, не выглядят гротескно, и что даже лишенные туловищ головы с крыльями херувимов и серафимов работы Рафаэля выглядят достаточно естественно¹⁶. Маленькие дети также часто рисуют людей в виде голов без тела, с ногами, растущими из подбородка. В социальном плане я – лицо. Все остальное – не многим больше, нежели просто поддержка для него. Поэтому лицевые увечья и могут быть столь ужасны по сравнению с увечьем или потерей конечности.

Какие есть веские оправдания этих интуиций или предубеждений? Во-первых, очевидно, что я наиболее уязвим в тех частях, которые больше всего считаются мною. Я скорее перенесу потерю конечности, чем серьезную травму живота, и скорее перенесу эту травму живота, чем серьезную травму головы. Заболевание мозга, скорее всего, изменит мое поведение больше, нежели заболевание легких. Более важны данные, предоставленные интеграцией тела нервной системой. Мой передний мозг – это центральная телефонная станция, где осуществляются все необычные и крупные соединения; мой задний мозг и спинной мозг – вспомогательные станции, которые занимаются рутинной работой прежде, чем она поступит на более высокий уровень. То, что осталось от моей нервной системы, в основном занимается простой передачей. Что касается всего остального тела, то иногда считается (хотя и от случая к случаю), что оно существует исключительно для поддержания и транспортировки нервной системы¹⁷.

По крайней мере, наблюдатель непременно найдет в моем теле иерархию, типа той, которую описывал Платон. И я, находясь на другой стороне забора, могу представить подтверждение обратного порядка. Критерий значимости моего наблюдателя – видимость; моя – невидимость. Я практически не вижу собственную голову; я не до конца вижу свое туловище; а свои конечности, в основном кисти и ступни, я вижу очень хорошо. У моего наблюдателя все наоборот: он концентрируется на моей голове, а все остальное описывается весьма кратко. Иными словами, чем более высокопоставленным является член телесной иерархии, тем больше он приближается к центру моих областей – к тому месту, которое я называю «здесь». Я так отчетливо вижу свою кисть, т. к. она гораздо менее центрально расположена, чем моя голова: она находится там¹⁸. Смотря из центра, я никогда не могу увидеть всего «себя», и то, что я вижу (хотя оно и показывает статус того, что я не вижу) всегда, для меня является наименее важной половиной того, чем я «являюсь».

4. Сообщество органов

Я – неделимое единое целое, ни одна часть которого не может претендовать на независимое существование. И вместе я тем я – собрание живых единиц, каждая из которых живет для себя и каждой из которых нет до меня никакого дела. Какое из этих двух несовместимых описаний меня достоверно?

Рисунок человека, автор которого – пятилетний ребенок с задержкой в развитии. Части тела неправильно скоординированы.

Они оба достоверны. Все зависит от того уровня, на котором происходит наблюдение. Иногда наблюдатель описывает меня как того, кто «глядит во все глаза» или как «рот, который нужно кормить» или как новое «лицо». Кто угодно, кто находится в нужном месте, может проверить истинность этих наблюдений и приметить (например), что у лица нет тела. И я, со своей стороны, могу подтвердить рассказ моего наблюдателя: часто я свожусь к одному-един-ственному органу, например, к ноющему зубу или холодной руке¹⁹.

Короче говоря, это не только очевидно – и мне, и моему наблюдателю, – что мои конечности живут своей собственной жизнью: это также очевидно, что я постоянно спускаюсь, чтобы жить их субчеловеческой жизнью. И жизнь, которую я проживаю в них – не что иное, как их собственная жизнь, – не копия, а самый настоящий подлинник.

Я редко думаю о тех многих жизнях, на которых непрочно балансирует моя человеческая целостность. Однако биологические свидетельства очевидны. Сердце, печень или репродуктивные органы животного могут, при подходящих условиях, жить отдельно от всего остального организма в течение недель и даже месяцев²⁰. Как ни удивительно, в лаборатории из бесформенной частички эмбриона вырастили хорошо сложенную куриную ножку²¹. На самом деле нет причин не даровать мне бессмертие, слепленное по кусочкам в какой-нибудь лаборатории, занимающейся содержанием и уходом за органами, которые поссорились друг с другом.

Гностик Василид учил, что к рациональной душе в нас прилагаются духи волка, обезьяны, льва, козла и т. д., которые порождают различные страсти и чувства. Климент так прокомментировал эту теорию: что «она представляет человека как своего рода троянского коня, в котором заключены множество разных духов в одном теле».
Джон Кей, Климент Александрийский, VI

Та разобщенная часть ничем не была бы похожа на ту жизнь целого, которая сейчас у меня есть. Однако даже сейчас у каждой части есть нечто похожее на собственную волю, и можно было бы написать автобиографию с точки зрения борьбы между разными органами. Полное подчинение интересам целого (допуская, что такой интерес существует) – отдаленный идеал, а не факт. Я попадаю под влияние сначала этого члена, затем – того. Хозяин управляется своими же слугами, и мое тело по большому счету вышло из-под контроля²². Я имею в виду не только мои неконтролируемые мышцы: мои контролируемые мышцы также еще не такие образованные и дисциплинированные, какими могли бы быть. Когда я болен, неподчинение моих членов становится еще более опасным. Валери пишет: «Я родился многими, и… я умер один. Приходящий ребенок – это неописуемая толпа, которую жизнь довольно быстро сводит к одному человеку.»²³. В этом и состоит недосягаемая цель, т. к. уровень множества не может быть упразднен. Самая целостная личность все же является множественностью: на самом деле имя ее никогда не перестает быть легион.

Джордж Гроддек (Мир человека, сс. 75, 84, 225) называет органы и клетки «Оно-формами» и приписывает каждому и каждой «свое сознание «я»»: сделать такой вывод его заставляет не столько теория, сколько клинический опыт. В момент смерти отдельные органы отстаивают свои права и стремятся поступать в соответствии с собственной волей: например, в момент смерти иногда опустошается кишечник, а у повешенных людей случается эякуляция.

Самое лучшее, на что можно надеяться – это что вертикальные процессы, связывающие уровень многих с уровнем одного, будут протекать гладко и с минимумом расточительного раздора: того раздора, например, который св. Августин называет «нечистым движением производящих частей», противоположным воле человека как целого. «Движение иногда будет настоятельно идти против воли, а иногда будет неподвижно, когда на то есть желание, и будучи пылким в уме, однако будет замороженным в теле»²⁴. На самом деле разнообразные жизни, которые проживаются в нас, так очевидны, что они признаются повсеместно, в том числе и людьми самых разных культур. Говорящие на языке йоруба туземцы западного побережья Африки, которые верят, что в человеке обитают три жильца – один в голове, другой в желудке и один в большом пальце ноги – просто по-своему выражают ту истину, которую св. Августин и Алексис Каррель выражали по-своему²⁵.

Телесное единство существует, но его легко переоценить. Муравей дерется со своими собственными отрезанными конечностями; то же самое делает и оса²⁶. Щупальца морского кальмара, после предположительно гармоничной совместной жизни, образуют две группы, каждая из которых уходит от другой – так что центральный диск, содержащий их общий рот, задний проход и желудок, оказывается разделенным посередине. Даже на человеческом уровне, когда эндокринные органы управления выведены из строя, ткани несоразмерно разрастаются – в теле царит анархия. А поражение коры головного мозга может сопровождаться движениями руки, которые пациент приписывает воле самой руки.

«Я склонен думать, – говорит Сократ в Федоне Платона, – что эти мои мышцы и кости давно бы уже ушли в Мегару или Беотию – еще как ушли бы, если бы ими двигали только их собственные идеи о том, что является лучшим, и если бы я не выбрал лучшую и более благородную участь…»

Чем примитивнее животное, тем оно менее целостное. Отсутствие целостности, которое нормальное для низкого уровня эволюции, является патологическим для человеческого. Также на человеческом уровне у самого субъекта появляются мнения о собственной целостности, которые являются важным аспектом этой целостности: он говорит, что он – одно, а не многие. Однако он это не всегда говорит. Распространенное безумное заблуждение (и это не только заблуждение) состоит в том, что некоторые части тела стали враждебными или чужыми: а безумное – это всего лишь преувеличенное нормальное. Существуют также «расчленительские» культы Осириса и Орфея (которым вторит современный интерес к случаям убийств с расчленением тела) и разнообразные мифы и детские сказки, согласно которым человек был собран из многих разных частей – при зачатии или при рождении. Например, Эмпедокл учил, что конечности тела возникли отдельно друг от друга; позже они встретились, и, если подошли друг другу, то соединились навсегда. «На ней (на Земле) появились многие головы без шеи, и руки бродили, лишенные плеч. Глаза блуждали вверх и вниз, нуждаясь в лбах… Отдельные конечности бродили в поиске объединения»²⁷.

Дьявол, с витражей из Бодлеанской библиотеки.

Дело в том, что я одновременно являюсь скоплением удивительно умелых живых специалистов, клеткой с животными и хором фурий. Неудивительно, что Марк Аврелий вопрошал сам у себя: «Чьей душой я теперь обладаю? Ребенка? Юноши?… или какого-то дикого зверя?»²⁸ Девятнадцатый век этого зверя упрятал, однако новое варварство, новая психология и новая теология (все три из которых являются просто возрожденными понятиями) делают утаивание трудным делом для века двадцатого. Сущий пустяк лишает меня всего человеческого. Моя «человечность» имеет хрупкий баланс, и ее легко разрушить. Она не является тем заданным, несомненным фактом, которым она казалась, а балансирует на неистовых субчеловеческих склонностях, для которых нет никакой гарантии того, что они будут держать друг друга под контролем. В принципе, Платон был прав – в моем животе затаился зверь²⁹, и св. апостол Павел в высшей степени правильно говорил, что стал «пленником закона греховного, находящегося в членах моих»³⁰. Самообман в этом вопросе становится все более трудным и все более глупым.

И первый шаг к мастерству – это честно признать факты, как Джордж Фокс³¹, когда обнаружил в человеческом сердце «природу собак, свиней, змей, и т. д.», и как Беме, когда он разглядел там льва, волка, собаку, лису и змея³². У Шелли фурии говорят Прометею:

«Думаешь ли ты, что мы будем
Жить через тебя, одна за другой,
Подобно животным,
И хотя мы не можем скрыть душу,
Горящую внутри, что мы будем жить рядом с нею,
Как тщеславная крикливая толпа,
Которая возмущает спокойствие самых мудрых?».

На что Прометей отвечает: «Вы уже и сейчас такими являетесь». Но немногие из нас могут затем сказать вместе с ним, что мы являемся владыкой «конфликтующего и мучающего роя внутри нас».³³

(В случае, если вышесказанное кажется слишком неясным или обобщенным, давайте я приведу один или два дополнительных примера. При функциональной анестезии пораженную конечность – как правило, избегающую травм посредством «автоматических» движений – можно уколоть или обжечь, и пациент при этом ничего не почувствует, и сам не сможет добровольно ею двигать. В некоторых случаях, когда конечность двигалась спонтанно, Мак-Дугалл обнаружил жесты, которые, видимо, свидетельствовали о намерении со стороны отдельного фрагмента личности³⁴.

Оказывается, что иногда, и до некоторой степени, при шизофрении происходит деление именно пространства тела, а не его времени, между соперничающими «личностями». Затем также есть множество случаев, когда пациент имеет частичный контроль над конечностью, и кажется, будто происходит борьба между волей целого и волей части: это всего лишь усугубление обычной тенденции. Самый знакомый пример – это нервный тик, когда один из членов явно грешит против целого. Реже бывает так, что рука и кисть пациента, хотя и потеряли всякую чувствительность, тем не менее, могут записывать четкие ответы на вопросы, которые нашептываются емунаухо, пока пациент занят разговором с третьим лицом и не знает, что это за вопросы, на которые отвечает его рука. Или руку укалывают – причем пациент не видит и не чувствует этих уколов – и она, тем не менее, правильно фиксирует число уколов³⁵. Также известны случаи, когда люди, находящиеся при смерти, испытывали распад личности на компоненты, которые ассоциируются с органами тела. Как сказал один человек, переживший нечто подобное, «я осознал, что сознание тела начинает проявлять признаки того, что оно состоит из составных частей, т. е., что оно состоит из «сознания» головы, сердца и кишок. Эти компоненты стали более индивидуальными, и сознание тела стало распадаться…»)³⁶.

5. Клетки

Вместе с тем – на что спешит указать здравый смысл – между моими страстями и моими органами нет такого точного соответствия, как пыталась утверждать примитивная психология. Если про какой-то член можно сказать, что он проявляет собственную волю, то эта воля не более автономная и самодостаточная, чем «тело» этого члена. Ни один кусочек ткани, ни один орган или группа органов не могут считаться индивидуальными в том смысле, в котором считаюсь индивидуальностью я, человек. Пока тело здорово, между ними мало четких границ и у них всего небольшая степень независимости.

В Возвращении паломника, с. 188, К. С. Льюис рисует ужасающую картину распутных людей в виде фонтанов паразитов и тел, распадающихся на многочисленных насекомых. Его описание очень напоминает марионетку, чьи конечности – к ужасу и удовольствию публики – одна за другой отсоединяются и удаляются, пританцовывая.

Все это меняется на следующей стадии. Мои клетки – отдельные, самодостаточные существа. Я представляю собой общество из примерно пятнадцати биллионов им подобных³⁷. Можно выделить около пятидесяти разных видов, каждый с собственной особой функцией или образом жизни. Например, есть нитеобразные нервные клетки, чью длину можно измерить в футах: их задача уже была достаточно описана. Существует два вида мышц клеток, чья функция – двигать различные части моего тела: они это делают, сокращая свою длину и увеличивая свой объем. Существует множество разновидностей клеток, выполняющих функцию химика – создавать и вливать в мою кровь те вещества, которые соответствуют нуждам настоящего момента, или извлекать избыточные и вредные вещества. Это те клетки, которые служат подкладкой моего дыхательного горла и своими ресничками выгоняют вторгающиеся частицы. Существуют красные кровяные тельца – круглые судна, доставляющие в кровоток кислород. Существуют белые кровяные тельца, которые пожирают вторгающихся микробов. И так далее.

Некоторые виды человеческих клеток:

1, 2, 3 – нейроны или нервные клетки;

4, 5 – неоплодотворенная яйцеклетка и сперматозоид (в том же масштабе);

6 – красные кровяные тельца; 7, 8 – клетки мышц; 9 – реснитчатые клетки эпителия.

Внешность моих клеток такая же разная, как и их функции. Зачастую она фантастическая, т. к. в этом сообществе специализация дошла до своей крайней степени. Некоторые клетки прозрачные как стекло, другие – матовые; некоторые превратили свое вещество в кость или эмаль зуба; другие практически флюидные. Но какими бы ни были ее размер, форма и род действия, живая клетка всегда является отдельным существом, которое само «дышит», питается и избавляется от продуктов отхода, которое отдельно рождается и отдельно умирает, проживая свою жизнь в клеточной мембране, не позволяющей своему веществу (цитоплазме) смешиваться с цитоплазмой других клеток.

Подпись на рис. (сверху вниз):

Частица пищи;

Ядро;

Сокращающаяся вакуоля.

Амеба в движении: две фазы. Существо перемещается, испуская несимметричные проекции своего тела.

Действительно, пища и кислород ей поставляются прямо «к двери» посредством кровотока (который также является сточной трубой клетки), тем самым позволяя ей вести сидячий образ жизни: однако то же самое можно сказать и о среднестатистическом современном человеке. Подобно членам наиболее развитых обществ, мои члены-клетки выросли вместе таким образом, что каждый стал во многом зависеть от других, и по большей части (кроме как во время болезни) они заявляют о своей индивидуальности всего настолько, насколько это угодно большинству. Мера свободы, которая все еще осталась у клетки, зависит от ее функции. Сперматозоид, который плывет при помощи сильных ударов своего «хвоста», свободен, как рыба в реке; один из видов белого кровяного тельца похож на амебу в стоячей воде (и так же движется) – ее очистительная деятельность носит ее по всему телу. Как все знают, раковые клетки, эти недисциплинированные отпрыски здоровых клеток, размножаются, невзирая на общее благополучие (их обильная энергичность – моя болезнь); однако даже самая обычная, благонравная клетка – потенциальный «фрилансер»³⁸. Специфическая окружающая среда моего тела обеспечивает, на данный момент, подчиненное положение индивидуальности клетки. Однако, когда – как живой образец в лаборатории или оплодотворенный эмбрион в матке – она выходит из-под власти ограничивающих обстоятельств, клетка размножается с такой скоростью, что (если бы ее можно было поддерживать) численность потомства клетки вскоре переросла бы солнечную систему. Моя клетка также может (как при переливании крови) переносить свою лояльность от одного сообщества клеток к другому. Короче говоря, кажется, что именно взаимное удобство, а не какая-либо безусловная необходимость, удерживает вместе эти пятнадцать биллионов существ, делая тем самым возможным существование меня, человека. Если между ними царит согласие, я живу; если они вконец разругаются друг с другом, то я умру, и они умрут вместе со мной (сохранившись разве что в пробирках лабораторий да в генах моих детей).

«Мы дышим, чтобы они могли дышать, а не чтобы мы могли это делать; нам есть дело до кислорода только настолько, насколько до него есть дело этим бесконечно мелким существам, которые бегают вверх и вниз по нашим венам… Наша воля является постановлением их коллективной мудрости… это они заставляют нас делать то, что мы делаем – это их нужно вознаграждать, если мы что-то сделали хорошо…». Так пишет Сэмюэл Батлер, (Жизнь и привычка, сс. 107, 112). Конечно, он здесь обрисовывает лишь одну сторону ситуации, но это именно та сторона, которую почти всегда игнорируют.

Я писал о своих клетках как о них: было бы столь же истинно, если бы я писал «мы». Ибо именно я и являюсь этими 15 000 000 000 000 существами. Что касается здравого смысла, и в глазах закона, и фактически, то, что делает это сборище примитивных существ, делаю и я; и то, что делаю я, делают и они. Вот я здесь пишу о клетках. Но на самом деле это значит, что посредством неописуемо обширного и сложного коллективного предприятия, мои клетки пишут сами о себе. Во всем этом есть беспорядок, стресс, постановка света, здесь сигналят, тянут и предпринимают еще невесть какие усилия – все так прекрасно рассчитано и скоординировано, что результат – сама простота. Что еще более удивительно, эти существа здесь, в этом параграфе, описывают некоторые из тех действий, благодаря которым и создается данная запись. Какой бы схематичной ни была эта запись, это выдающееся достижение. Я, человек, являюсь организацией, сформированной биллионами существ – для содействия определенным общим целям и для достижения самопознания.

«Более невежественные удивляются поразительным созданиям природы, китам, слонам и верблюдам… но в этих тесных устройствах (тела) гораздо больше любопытной математики; и любезность этих маленьких граждан более четко показывает мудрость их Создателя». Браун, Religio Medici, I.15. Здесь мудрость тела превосходит тело; Ницше, с другой стороны, делает его имманентным. «Больше разума в твоём теле, чем в твоей высшей мудрости» (Так говорил Заратустра, «О презирающих тело», перевод В. Рынкевич). «Тело – это… война и мир, стадо и пастырь», – говорит он в той же главе.

Вместе с тем я – их правитель. Я – принц страны, в тысячи раз более многочисленной, чем все мировое человеческое сообщество, но я так занят делами внешней политики, что мне все равно, есть ли у меня тысяча или миллион или биллион поданных; и как они выглядят, и какие у них профессии, и живут ли они день, или год, или столько же, сколько я. Об их существовании я услышал случайно, и потому я уделяю им, быть может, в общей сложности несколько часов размышлений за всю свою жизнь, однако при слегка других обстоятельствах я бы прожил свои дни в полном неведении об их существовании. Даже сейчас, осознавая, над какими полчищами я властвую, этот предмет представляет собой лишь преходящий интерес: мне редко приходит в голову диковин-ность ситуации, затмевающей даже истории из «Тысяча и одной ночи». Однако это именно они делают для меня все – я не могу пошевелить мизинцем или моргнуть глазом, если только они этому не способствуют. Они меня кормят и транспортируют, чинят и чистят, и все, что мир приписывает мне – это их рук дело. Итак, не является ли весьма любопытным, что я, который, проводя внешнюю политику государства, всегда остаюсь достаточно наблюдательным и любознательным, могу до такой степени игнорировать своих граждан, которые делают возможным и мою внешнюю политику, и меня самого?

Однако мои клетки гораздо ближе ко мне, чем может показаться из этого описания. Нет никакого принца, который существовал бы рядом со своими поданными или над ними. Это само государство ходит и разговаривает, бегает и присаживается отдохнуть, ложится спать и встает утром, и сейчас пишет эту книгу о самом себе. Это город-на-ножках, сообщество живых существ, бегающее по Земле в поисках каких-нибудь развлечений и постоянно игнорирующее само себя!

6. От человека к клетке; от клетки к человеку

Я наблюдаю за быстрыми и едва различимыми движениями моей руки, пока я пишу это предложение, и говорю себе, что двигаю своей рукой. Но я понятия не имею, что на самом деле значит это утверждение. Полчища существ претерпевают всякого рода изменения, но я не ощущаю себя инспектором манежа в цирке. Если они действуют по моей команде, то я не осознаю, что отдавал им какие-то команды; еще меньше я знаю о том, как мои распоряжения передаются дальше и приводятся в действие. Быть может, не далек тот день, когда будет возможным проецировать на экран изображение клетки размером с человека, пока эта клетка все еще находится в моей руке, чтобы я мог изучить то, как ее поведение исходит от моего намерения двигать рукой тем или иным образом. Но подобный опыт мог бы послужить лишь для того, чтобы я осознал загадку того, как я на самом деле «добираюсь» до клетки (и на самом деле, даже становлюсь ею). И существует та же самая загадка наоборот. Как стало ясно из главы II, весь мой чувственный опыт является клеточным прежде, чем он становится человеческим. Как переживание клетки ее ограниченного окружения становится переживанием человека его гораздо более обширного окружения? Каким образом мои клетки «добираются» до меня? Как они становятся мною?

Сэмюэл Батлер (Жизнь и привычка, с. 72) воображает себя кровяным шариком. «С другой стороны, – продолжает он, – если бы я был тем существом, составной частью которого являлся бы такой интроспективный кровяной шарик, я бы счел, что он лучше мне послужит, заботясь о моей крови и стараясь быть успешным кровяным шариком, чем размышляя о моей природе». Однако Батлер не осознал, того, что так как мы – это наши кровяные шарики, и они – это мы, наше осознание их – это их самосознание. Когда мы наклоняемся, чтобы разглядеть наши клетки, мы спускаемся до их уровня; когда они поднимаются, чтобы рассмотреть нас, они поднимаются до нашего уровня. Человек превращается в клетку, клетка – в человека: эта вертикальная метаморфоза не просто не является необычной – это сама суть всего жизненного процесса.

Я живу вертикально, а думаю горизонтально. Так же, как и мои подчиненные всех уровней (в той мере, в какой они вообще живут и думают). Если бы один из них обладал разумом высшего уровня и мог бы лицезреть своих сотоварищей, намеренных жить своей собственной жизнью, не учитывая общее благо, он бы наверняка поинтересовался, каким же образом, тем не менее, этому общему благу кто-то служит. Он мог бы затем размышлять о разуме, который управлял природой, спасая клетки, несмотря на них самих. Это было бы для моей сверхъестественно умной клетки проявлением самой смелой веры – перейти от подобных размышлений к осознанию невидимого человеческого «я», чтобы оно могло сказать о себе и своих сотоварищах: «Мы не одни в этом мире; существует Клетка, которая каким-то образом является и началом, и концом всей этой лихорадочной деятельности. И эта Клетка находится не где-то там далеко, в собственном отдаленном раю, а здесь в нас, она пронизывает нашу жизнь. Мы и есть эта Клетка, и она – это мы. Делая свои маленькие дела, мы делаем ее большое дело. Наши маленькие тела – это ее большое тело; наши маленькие жизни – ее большая жизнь: жизнь, качество которой хотя и происходит от нас, безмерно более совершенно во всем. Это правда, что ни какая клетка, путешествующая по миру, не может найти ничего, кроме других клеток и продуктов ее труда, и что ни одна клетка никогда не может надеяться постичь большую Клетку. Клетка-Лаплас, которая говорит, что она при помощи своего телескопа обыскала все небеса и не нашла ничего, кроме клеток и еще раз клеток, ищет не в том направлении. Ведь большая Клетка здесь, и у нее нет такого бытия, которого бы не было в нас. На самом деле это не я произношу эти слова, а она произносит их через нас. И загадка из загадок состоит в том, что она контролирует нас и вместе с тем зависит от нас, что она – это мы и вместе с тем не мы; что она имманентна в нас и вместе с тем неизмеримо более трансцендентна».

«Кто может сказать, где начинается и где заканчивается индивидуальность, является ли живое существо одним или множеством; это клетки присоединяется к организму, или организм распадается на клетки?». Бергсон, Творческая эволюция. Я считаю, что ответ в том, что единое существует, становясь множеством, а множество – становясь единым.

То, что для такой любопытной клетки было бы теологическим вопросом, для меня является вопросом психофизическим. И хотя наука может выдвинуть много подробных предложений, они проливают мало света на важнейшую проблему, которая является не чем иным, как проблемой моих областных метаморфоз. Мой наблюдатель, который стремится объяснить мое функционирование, вынужден искать причины на других уровнях: он приближается и удаляется, радиально перемещаясь через мои области. На самом деле он наблюдает, как человек становится клетками, а клетки становятся человеком. Когда он видит, как явления на одном уровне происходят от явлений на другом уровне, он отмечает мой распад на множественность (и участвует в этом процессе) и затем вновь мое превращение в единство. Его радиальные движения – не прихоть: он не может двигаться иначе, если он хочет видеть, что происходит. Вместо того чтобы удовлетвориться человеческими или клеточными горизонтальными моделями (которые являются всего-навсего поперечным срезом вертикального процесса), мой наблюдатель сам становится частью того, что их объединяет – чтобы понять процесс, он вынужден принять в нем участие. И он видит, что (используя терминологию главы I), хотя то заклятие, которое я, находясь в центре, напускаю на одну область, весьма отличается от заклятия, которое я напускаю на соседнюю область, обе они полностью взаимозависимы и движение между ними не прекращается. География одной области такая, какая она есть, т. к. она непрерывно связана с географией областей высшего и нижнего уровней. Сказать, что я – человек или что я – клетки, неправильно. Я – «клетки, которые становятся человеком», и «человек, который становится клетками».

Изложить факты – не значит объяснить их. В конце концов, их нужно смиренно принять такими, какие они есть, с их непреодолимой данностью. И любая попытка объяснить их или свести их удивительные качества к тривиальному толкованию будет гораздо хуже просто бесполезной. Кто говорит «Я»? Пятнадцать биллионов идиотов не умнее одного, однако этот ходячий сумасшедший дом безмозглых и слепых глухонемых также является разумом, область мысли которого – вселенная. И, что даже важнее этого парадокса, так это тот факт, что, в его наиболее здравомыслящие минуты, предмет этого парадокса способен этот парадокс осознать.

7. Клеточная сетка

Здравый смысл указывает на тот факт, что расположение клеток в теле нарушает областную схему. Согласно этой схеме, каждая клетка должна находиться в том месте, где ее соседи тоже являются клетками, сохраняя между ними ровно столько свободного пространства, чтобы оставаться для них чем-то не большим и не меньшим, чем клеткой. Вместо этого, большое множество клеток контактируют друг с другом, образуя твердую массу. Это может лишь означать, что они друг для друга являются ничем.

А (наслаивающиеся клетки эпителия) – пример клеток при контакте: отметьте, однако, что их ядра находятся на большом расстоянии друг от друга. В (клетки гиалинового хряща) – пример клеток, разделенных внешним цитоплазматическим матриксом.

В разделении клеток (описанном в предыдущей главе) важная функция цитоплазмы – обеспечивать место, в котором может проходить областная активность, и, таким образом, позволять клетке (представленной центросомами) отступать от самой себя.

Чтобы ответить на данное возражение, допустим, что мне поручили спроектировать большое тело животного, используя в качестве материала много маленьких тел животных. Части должны сохранять дистанцию, и при этом все, каким-то образом, должно удерживаться вместе. Единственный способ сочетать необходимую компактность структуры с необходимым расстоянием между частями – это поместить части в цитоплазматический матрикс, который сделает для них то, что кранцы делают для кораблей – сохранит между ними нужное расстояние. И когда я перехожу от теории к фактам, то именно такую картину я и наблюдаю. Ядро, явно самая важная структура клетки, окружено более или менее прозрачной цитоплазмой: таким образом, модель клеток моего тела обеспечивает тот факт, что ядра отделены друг от друга и сохранены областные приоритеты.

Безусловно, по-прежнему верен тот факт, что цитоплазма является неотъемлемой и необходимой часть клетки, а не только кранец или распорка. Однако она похожа на средства, при помощи которых поддерживается необходимая взаимная дистанция на других уровнях. Что делают люди при встрече? Обмениваются

рукопожатием. Между ними есть контакт, однако каждый остается в человеческой области другого. Как боксер держит на расстоянии оппонента, который его схватил? Отталкивает его на расстояние вытянутой руки и там его и удерживает. Вновь присутствуют и дистанция, и контакт. Как дети остаются на своих местах, танцуя в хороводе? Держатся за руки. И, таким образом, они образуют своего рода решетку или сетку, сеть проекции-отражения, в которой каждая единица находится там, где соседние единицы достигают статуса клетки.

Подобную «сетку» мы найдем на всех иерархических уровнях. Например, в каком-то смысле звезды имеют одинаковое протяжение в пространстве со своими гравитационными полями, и, таким образом, являются взаимопроникающими; а в привычном смысле они держатся в стороне друг от друга. Сохранение взаимного статуса всегда включает эти два кажущиеся несовместимыми требования – дистанции и устранения дистанции³⁹.

Что же тогда происходит на границе клеточной сетки? Самые отдаленные члены этого общества ассиметричны и являются основой того, что можно назвать открытой или ненасыщенной областью клетки. Когда мой приближающийся наблюдатель доходит до этой области, он присоединяется к этому сообществу клеток в месте, где оно способно принимать случайных посетителей. Он временно присоединяется к этому сообществу, заняв вакантное место. И условием его почетного членства является то, что каким бы ни был его первоначальный статус, здесь он будет считаться клеткой.

8. Пустое тело

Наблюдатель видит меня сначала как собрание клеток, а затем как одну клетку. Он подходит ближе, до тех пор, пока объект полностью не заполнит его поле зрения. Некогда бесконечно малая точка разрослась, став целым миром, огромным лабиринтом, чье содержимое струится подобно транспорту в столичном городе, увиденному сверху, в то время как вокруг полным ходом идет непрестанный снос и реконструкция⁴⁰.

Примеры молекулярной структуры, чтобы проиллюстрировать, какие формы она может принимать (на самом деле известны сотни тысяч разных соединений углерода, каждое – с собственным расположением атомов). Здесь наблюдатель перемещается по областям, где прямое видение должно уступить место более окольным методам. Электронный микроскоп, который хотя теоретически и может показывать наиболее крупные атомы, на самом деле еще не может проникать так далеко; однако при помощи рентгена можно фактически сделать фотографию структуры молекулы. И эти фотографии показывают, что диаграммы химика (из которых я привожу всего три примера), в принципе, достоверны. На самом деле химик – это молекулярный архитектор, знакомый с теми правилами планировки, которые позволяют ему сооружать бесчисленные структуры, неизвестные в природе.

Он замечает, что у клетки, в свою очередь, есть «органы» – члены внутри членов. Многое зависит от того, какую часть выбирают для более близкого рассмотрения. Предположим, наблюдатель выбирает ядро клетки, которая собралась делиться. Оно распадается на ряд нитеобразных хромосом, которые в свой черед подразделяются на факторы или гены, являющиеся носителями наследственности. Теперь он прибыл на пограничную территорию между «живым» и «мертвым», где некоторые единицы растут и воспроизводятся, тогда как другие, сопоставимого размера, этого не делают. Это сфера гигантских протеиновых молекул, про которые рентгеновский анализ показывает, что они имеют замысловатую структуру и очень разнообразны: в некоторых случаях их структура и форма напрямую связаны с макроскопическими функциями тела.

Каждая гигантская молекула оказывается огромным сообществом атомов – в основном водорода, углерода, азота и кислорода, – каждый из которых, в свою очередь, является сообществом «элементарных частиц». Однако эти частицы не заполняют атом в обычном смысле этого слова; на самом деле можно сказать, что атом почти полностью состоит из пустого пространства. В центре этой пустоты находится компактный набор частиц – некоторые с положительным электрическим зарядом, а другие (за исключением случая с водородом) незаряженные. А вокруг этого ядра, на изменяющемся и относительно огромном расстоянии, находится вращающееся облако, состоящее из отрицательно заряженных частиц (от одной до девяноста или больше), следующих по круговой и эллиптической траекториям. Все в целом чем-то похоже на солнечную систему, так как орбитальные тела имеют маленькую массу по сравнению с основным телом и вращаются вокруг собственной оси; более того, центростремительная электрическая сила, которая не позволяет им уклоняться от маршрута, подобна силе притяжения, удерживающей планеты на своих орбитах – обе они следуют закону инверсии квадратов.

Согласно физику, я являюсь атомами, а атомы – это объемы пространства, столь малонаселенные, что почти необитаемы. Неоднократно говорилось, что если атом увеличить до размера Эмпайр-Стэйт-Билдинг (или чтобы он был в два с половиной раза выше купола собора св. Петра в Риме, или что-нибудь в этом роде), тогда создалось бы впечатление, что его орбитальные электроны, и само ядро, имеют размер не больше горошины, и что если все субатомные частицы моего тела можно было бы собрать вместе в один компактный комочек, то этот комочек был бы слишком маленький, чтобы его увидеть невооруженным глазом. Эти сравнения, которые смешивают разные уровни, не нужно воспринимать слишком серьезно, однако они служат для того, чтобы донести тот факт, что, приближаясь к центру моих областей, современная физика полностью ликвидирует мою «плотность». Здесь много различной, необычайно бурной деятельности, но тот, кто действует, становится все более и более непостижимым по мере того, как он уменьшается в размерах, пока ему не грозит и вовсе исчезнуть. Оказывается, что это столь знакомое мне тело похоже на небо, редко усыпанное бессчетным числом звезд, поэтому для достаточно уменьшенного ученого я, скорее, представляю собой вопрос из области астрономии, чем из области физиологии или анатомии. С его точки зрения у меня гораздо больше общего с Млечным путем, чем с тем, как описывает меня здравый смысл – с компактной массой плоти и кости. Все, что я называю прочным и основательным – моя голова, весь мой организм, моя семья, моя страна, сам огромный земной шар, – для физика (так же, как и для Просперо) растворяется в воздухе, если и вовсе не превращается в эфемерное видение. И последняя любопытная деталь: вместе с тем этот воздух в состоянии наблюдать собственную эфемерность, а также сочинять этот абзац о самом себе.

9. Внутри атома

В начале этой главы мой здравый смысл побудил меня обратиться к науке, а не к философии, чтобы та сказала мне, чем же я являюсь. Ученый получает свои данные, проникая в суть вещей, считая, что то, что в них важно, не лежит на поверхности. Когда он исследует мою природу, его метод – в том, чтобы узнать, из каких я состою частей, и как они работают, и он может это сделать, только все больше и больше приближаясь ко мне.

Атомы 1) водорода, 2) гелия, 3) лития и 4) углерода, согласно классической модели Бора. Однако на самом деле классическая механика, с ее определенными траекториями, здесь не применима: путь электрона подвержен принципу неопределенности, и он, в сущности, становится неорганизованной структурой.

Результат нам знаком. Выходит, что сначала я являюсь человеком, затем – чем-то, напоминающим зоопарк, затем – чем-то, напоминающим галактику, и, в конце концов, чем-то, что простительно принять за вообще ничто. Более того, если закон равенства остается в силе, то мой ученый-наблюдатель претерпевает аналогичную трансформацию. Это, безусловно, гораздо больше и гораздо меньше, чем то, на что рассчитывал мой здравый смысл.

Но, как отвечает мне здравый смысл, закон равенства в силе не остается. Быть может, областная схема работает очень хорошо на человеческом уровне и вокруг него, и, быть может, она обладает некоторой долей философской вескости, но для науки она бесполезна; и (продолжает здравый смысл) чем дальше эту схему продвигать в области очень большого и очень маленького, тем меньше она на них распространяется. Например, утверждение, что только элементарные частицы способны воспринимать меня в качестве элементарных частиц, является или невероятно лестным по отношению к ним, или невероятно дерзким по отношению к ученым.

Модель электронного облака атома водорода (в том, что называется его состоянием 3s), представленная согласно принципам волновой механики.

На самом деле все как раз наоборот. Так как именно в человеческой области достоверность схемы вовсе не очевидна (заметьте, что я не осознаю, что держу свою голову там, а не здесь), и именно в областях очень маленького (и, как я покажу, очень большого) схема становится и вовсе очевидной, и неизбежной. Здесь ее не замечают только по причине ее чрезмерной очевидности. Ибо микроученый уже давно, на свой лад, работает в соответствии с принципом концентрических областей, населенных взаимными наблюдателями, которыми правят законы равенства и «где-то еще»-ости.

1) Гелий 2) Натрий.

Эти диаграммы, безусловно, схематичны и не пытаются отобразить орбиты электронов или реальное расположение частиц в деталях.

Я подхожу к конкретным примерам. Но сначала я должен предоставить, в самом маленьком возможном диапазоне, приблизительную схему структуры некоторых типичных атомов. Самый простой пример – атом водорода, у которого в качестве ядра единственный протон (или относительно тяжелая частица с положительным электрическим зарядом), уравновешенный единственным орбитальным электроном (или гораздо менее тяжелой частицей с отрицательным зарядом), который вращается вокруг него много миллионов раз в секунду. Следующий по степени сложности – атом гелия, у которого два орбитальных электрона соответствуют двум ядерным протонам. Кроме того, ядро гелия содержит два нейтрона⁴¹ (незаряженные частицы, чья масса подобна массе протонов); но не они, а, скорее, протоны или единицы с положительным электрическим зарядом, определяют большую часть приоритетов атома и его место в периодической таблице элементов. Та же общая модель наблюдается во всех более тяжелых атомах: при так называемых обычных условиях число периферических электронов – которое может достигать 92 – такое же, как и число центральных протонов, и последние, как правило, связаны с весьма большим числом нейтронов. Неудивительно, что когда число электронов выходит за определенные пределы, некоторые вытесняются, и, как следствие, более тяжелые ядра окружаются несколькими электронными оболочками. У атома натрия, например, три таких оболочки, которые содержат, соответственно, два электрона, восемь электронов и один электрон – всего одиннадцать отрицательно заряженных единиц, которые уравновешиваются одиннадцатью положительно заряженными единицами в ядре атома. Ни у всех оболочек одинаковая вместимость: таким образом, внутренняя оболочка может вместить максимум два, следующая – восемь, третья – восемнадцать, и так далее. Тем не менее, внешняя оболочка никогда не вмещает больше восьми – оставшиеся прибавляются только когда начинается образование новой оболочки. И поведение атома очень сильно зависит от того, сколько электронов содержит эта внешняя оболочка. Когда она наполнена до отказа (вмещая восемь электронов или два – в случае гелия), атом химически инертен, или удовлетворен. С другой стороны, те атомы, у которых только один внешний электрон или им не хватает одного для полной оболочки из восьми, необычайно активны. Таким образом, атом натрия ведет себя так, будто хочет избавиться от своего единственного внешнего электрона, тогда как атом хлора ведет себя так, будто он жаждет получить дополнительный электрон, чтобы прибавить к его семи. Соответственно, когда эти два атома встречаются при подходящих условиях, они удовлетворяют потребности друг друга, объединяя свои силы в виде молекулы хлористого натрия, или обычной соли.

Молекула хлористого натрия. Единственный электрон атома натрия заполняет пустое место во внешней оболочке атома хлора, где он соединяется с электронным партнером с антипараллельным спином. Атом натрия остается соединенным с атомом хлора, т. к. теперь (испытывая недостаток в одном электроне) он имеет положительный заряд, тогда как атом хлора (будучи в полной мере воплотившимся электроном) имеет отрицательный заряд: имея противоположные заряды, они притягивают друг друга.

Вот мы и поговорили об общем распределении частиц, составляющих атом в его обычном состоянии. На самом деле у одного вида атома может быть множество разных состояний. Например, если он находится в звезде или даже здесь на земле, он может быть лишен некоторых или всех его циркулирующих электронов. Также не существует какой-то одной орбиты, по которой может двигаться электрон: когда атом впитывает квант излучения, электрон смещается на более широкую орбиту, а когда квант испущен, электрон вновь проскальзывает обратно. Но число возможных орбит строго ограничено. Все так, будто в пространстве вокруг ядра есть бороздки и электроны могут циркулировать только по ним: гребни между бороздками – своего рода «без-электронная» территория.

Однако на самом деле это описание, хотя и полезное в качестве вступления, не подойдет. На данном этапе необходимо упомянуть один неловкий, но очень важный факт – физик не может в полной мере точно определить поведение электрона. Его трудность в том, что любой эксперимент, при помощи которого обнаруживается электрон, до неопределенной степени его возмущает. (В принципе, возможно описать эксперимент, который позволил бы нам измерить положение электрона или его движущую силу или его кинетическую энергию или его угловой момент; но невозможно описать тот, который бы позволил нам предоставить всю эту информацию об электроне каким он является в данный момент. Определить один размер – значит оставить все остальные неопределенными. Например, пытаясь измерить энергию электрона в определенный момент времени, мы находим, что, измеряя энергию, мы теряем представление о времени, а измеряя время, мы теряем представление об энергии). Один из результатов состоит в том, что больше не существенно говорить о «точном месторасположении и движущей силе электрона в данный момент»: та величина, которая, даже в принципе, не может быть измерена – чудовище, которое лучше забыть⁴². То, что мы можем обсуждать и намереваться определить, это вероятность обнаружить электрон в данном месте в данное время, или вероятность того, что он в данном месте обладает данной движущей силой. Как следствие, если мы вообще хотим представить себе электрон, то мы должны видеть его сливающимся со своей орбитой, а орбиту – как рассредоточенную, или рассеянную. Это правда, что остается заметно выраженная орбита классической теории – но только в качестве обозначения того места, где вероятность обнаружить электрон наибольшая. Мы можем думать, что ядро атома окружено облаками-слоями различной плотности, или системой волн, чем-то похожих на те, что образуются на поверхности пруда, когда в воду бросили камень; главное – рассматривать их как «волны вероятности», а не как физические волны. И к ядру нужно относиться так же: оно заражено той же неопределенностью.

Физик не может точно определить протон или нейтрон. Все, что он может сделать – это выяснить шансы того, что он в определенный момент присутствует именно в этом месте, а не в том.

10. Атом и областная схема: атом водорода

А теперь давайте я расскажу о том, как эта очень странная история о структуре атома согласуется с не менее странным повествованием об областях из предыдущих глав этой книги. Я предлагаю взять рассказ физика о том, что происходит во мне на атомном и субатомном уровне, и, насколько возможно, перевести его на неспециализированный язык, чтобы его можно было сравнить с тем, что происходит во мне на других уровнях. Иначе получится, что мой приближающийся наблюдатель должен потерять память (а то и разум) при входе в каждую новую область и что его описание своего путешествия в целом будет абсолютно невразумительным.

Кривые распределения электрона для 1) обычного состояния атома водорода и 2) одного из его состояний высокого уровня энергии – при разных масштабах. Кривая показывает относительную вероятность обнаружения электрона на разных расстояниях от ядра; таким образом, на схеме (1) электрон больше всего времени проводит на расстоянии 0, 5292 А, чем на любом другом расстоянии. Заметьте, что в состоянии высокого уровня энергии электрон не сходит полностью со своей первоначальной орбиты, однако проводит большую часть времени в стороне.

Предположим, что он подошел ко мне очень близко – так близко, что я для него являюсь не более чем единственным протоном, или ядром водорода. Если областная схема здесь актуальна, то чего же здесь можно ждать? На что, в общих чертах, может быть похожа ситуация? 1) Наблюдатель находится в области, в которой я сведен всего лишь к протону: то есть, он находится в месте, которое обычно населено (если вообще населено) электроном. И ничего удивительного, если бы он стал там делать то, что делал в моей человеческой области – двигаться вокруг меня, чтобы рассмотреть меня со всех сторон. 2) Если то, чем он меня считает, будет более или менее постоянным, он должен в своих движениях вокруг меня придерживаться более или менее постоянного расстояния; и это вопрос, который меня очень волнует, т. к. постоянство моих характеристик неотделимо от регулярности в привычках моих наблюдателей. 3) Но в определенных рамках мое состояние, конечно, меняется. Если моя важность увеличивается, то подобающе, чтобы мой наблюдатель тут же удалился на более почтительное расстояние; или, если я стану уменьшаться, то он станет со мной более близко знакомым и менее отдаленным. 4) Этим переоценкам меня свойственно состояться с резкой внезапностью: прибыль или убыток происходят неожиданно, путем единовременно выплачиваемой суммы, а не оплаты в рассрочку⁴³.5) Однако на самом деле бессмысленно говорить о моих изменениях и о том, как их рассматривает мой наблюдатель, как об отдельных вещах: я изменяюсь для него или не изменяюсь вообще. То, чем является каждый из нас, он является в другом. Однако каждый должен проецировать на центр другого содержимое своего собственного, поэтому между нами происходит постоянный круговорот. Мы образуем пару проекции-отражения, или двухполюсную систему; мы дополняем друг друга и вместе с тем являемся противоположностями, как положительный и отрицательный полюса клетки. 6) Хотя у нас равный статус, мы не обязательно равны. Например, нет причины, по которой масса, которую мой наблюдатель приписывает мне, сильно отличалась бы от той, которую я приписываю ему, если они одинакового общего порядка. 7) Хотя мы должны ожидать обнаружить определенные фундаментальные условия на всех уровнях, мы должны быть готовы увидеть и очень большие различия. В частности, было бы странно, если бы мой наблюдатель, став достаточно маленьким и проворным, чтобы войти в мир элементарных частиц, сохранил бы нетронутыми все свои макроскопические способности и если бы ему удалось точно определить, например, мое положение и мою скорость. У него естественным образом появилось бы очень много неведения, в соответствии с его положением. Но парадокс в том, что это неведение, или, скорее, неуверенность – это правильный вид знаний, должная степень уверенности для этого низкого уровня: здесь не может быть речи о каком-либо случайном препятствии, который более опытные наблюдатели, будучи в том же месте, могли бы преодолеть. Конечно, возможно избежать любого вида неопределенности, но только удалившись на более высокий уровень, где протонам не место. Короче говоря, неопределенность моего наблюдателя – моя; таким я ему кажусь, и таким я и являюсь…

Часть картины «Лето» (1563) Джузеппе Арчимбольдо, из Венской картинной галереи. Арчимбольдо специализируется на подобного рода фантазиях.

Больше нет необходимости притворяться. Данное описание гипотетического наблюдателя протона, состоящее из семи пунктов, является не чем иным, как нетрадиционным описанием его орбитального электрона – электрона, который 1) вращается вокруг протона, 2) поддерживает более или менее постоянное расстояние, 3) поглотив энергию, удаляется на более широкую орбиту, 4) признает не меньше, чем целый квант энергии⁴⁴,5) имеет равный, но противоположный электрический заряд по отношению к протону, 6) имеет лишь долю его массы 7) и так же, как и протон, подвергается принципу неопределенности. На самом деле вряд ли я найду другого наблюдателя, который был бы так хорошо квалифицирован для того, чтобы подмечать, чем я являюсь на очень близком расстоянии. Подобно тому, как есть место – где-то на расстоянии ярда отсюда, – где меня принимают за человека, так же есть и гораздо более близкое место – химическая область или атмосфера⁴⁵, – где молекулы принимают меня за молекулы, и есть третье место – на расстоянии меньше чем сотой миллионной части дюйма, – где электроны считают меня не более чем протоном⁴⁶.

Мой наблюдатель-электрон является свидетелем этой последней оценки, патрулируя мою область протона – так же, как ночной сторож отмечает наличие помещения для хранения ценностей, так какходит вокруг него. Электрон не просто имеет относительно меня теорию – он ее энергично практикует. Вся манера его существования – замечательная демонстрация моего областного влияния, того, чем я занимаюсь, там, в области – отсюда, из центра. Только электрон, или что-то в этом роде, способен обнаружить, что я – протон, т. к. более наблюдательный и лучше оснащенный наблюдатель увидел бы во мне нечто большее. Причислить меня к категории бесконечно малых единиц – значит видеть меня в очень плохом свете. Важное открытие, которое может сделать только подслеповатый, состоит в следующем: только бесконечно малая частица может достичь надлежащей степени узости взглядов и незаметности.

Что же касается, тогда, самого протона, на еще более близком расстоянии, в самом центре? Чем он является по существу? Для современной физики такой вопрос лишен смысла. Частицу знают по тому, что от нее исходит, по ее областному влиянию⁴⁷, а о том, чем она является сама по себе, наука ничего сказать не может. На самом деле в центре ничего нет. Наука – по своей сути областное предприятие⁴⁸. И именно здесь, на самых низких физических уровнях, наши здравомыслящие представления о простом месторасположении наконец-то выявлены как несостоятельные, и на их место приходит областная схема, с ее принципом «где-то еще»-ости⁴⁹.

Однако у меня есть еще один источник информации – внутренняя информация. Если я являюсь этим ядром, этим протоном, который мой наблюдатель так старательно патрулирует, то я в положении сказать, каково это – быть элементарной частицей, здесь в центре. И я нахожу, что предположение физика полностью оправдано: здесь вообще ничего нет. То есть, здесь нет ничего полностью врожденного, что находилось бы только здесь. И этот вывод вовсе не является просто результатом тщательного анализа опыта. Его мне насильно навязывают. Каждую ночь мне приходится вновь обнаруживать темноту, пустоту, которая находится в самом моем центре. Я считаю, что человек, который, помолившись, ложится в постель и засыпает сном без сновидений, несколькими шагами – перешагивая через несколько ступенек за раз – спустился по всей лестнице Иакова. На этом низшем уровне нет вообще никакого мировоззрения, и наши головы абсолютно пустые. Выдающаяся картина сэра Уильяма Брэгга, на которой изображен атом в виде человеческой головы, окутанной роем комаров, гораздо менее фантастическая, чем он думал: эта штука у меня под шляпой так же поистине является протоном, как и клеткой, и так же поистине является клеткой, как и человеческой головой; и во всех этих случаях она и по сути, и по простому местонахождению является вообще ничем.

11. Атом и областная схема: более сложные атомы

Я уже указывал на тот факт, что способ электрона объявить о приросте энергии – перейти на более далекую орбиту, где, так сказать, возможна более широкая перспектива. В общем, можно сказать, что по мере того, как мои наблюдатели увеличивают свое расстояние, они, в конечном счете, видят меня в большем объеме.

Солнечная система: размеры планет, но не их относительные расстояния. Изображение приблизительное, в масштабе.

Атом урана: схематическое указание содержимого каждого из его семи оболочек.

Однако в краткосрочном плане они могут также увидеть меня в меньшем объеме. Удаляясь радиально через мои области, наблюдатель отмечает увеличение содержимого (до определенного максимального предела); впоследствии это содержимое уменьшается и, быть может, вновь исчезает, пока он не дойдет до следующей области, где возникнет новое содержимое, которое, в свою очередь, также будет увеличиваться и уменьшаться. Иными словами, между любыми двумя соседними областями существует пограничная зона, где вид становится истощенным и неотчетливым. Однако это случай reculer pour mieux sauter («отступить, чтобы дальше прыгнуть»), небольшой задержки перед большим рывком вперед. Таким образом, мой удаляющийся наблюдатель видит, как у моей головы вырастает туловище, а у туловища – конечности; затем все уменьшается до тех пор, пока я не превращусь в карлика, в гомункула, в неразличимую точку; и он, со своей стороны, также проходит через подобные метаморфозы. Таким же образом и планеты, которые являются наблюдателями солнца (каким образом – будут показано далее), своей возрастающей массой указывают на их возрастающую оценку Солнца; а затем, уже за Юпитером, своей уменьшенной массой указывают на их уменьшенную оценку.

Эта тенденция – я называю ее законом веретена – иллюстрируется расположением электронов, принадлежащих моим более сложным атомам. Первая, или внутренняя, оболочка содержит максимум два электрона, вторая – максимум восемь, третья —18, четвертая – 32, пятая – опять 18, шестая —12 и седьмая и последняя – только два. И такое расположение электронов, по форме напоминающее веретено, как правило, отражено в отдельном атоме. Например, оболочки атома железа содержат соответственно 2, 8,14 и 2, а оболочки атома ртути – 2,8,18,32,18,2. (Тем не менее, в каком-то смысле это убывание не означает, что предыдущий прирост утрачивается. Чтобы найти клетку, идите в человеческую область; чтобы найти атом, идите в молекулярную область; чтобы найти легкий атом, заберитесь в оболочку тяжелого атома. Можно сказать, что человек – это клетки, молекулы и атомы; и более высокий или сложный атом также является более низким и менее сложным; например, аргон, с 2,8,8 электронами – это неон с 2, 8, и гелий – всего с двумя)⁵⁰.

Само ядро атома – хотя его члены и относительно компактны – также не свободно от закона веретена. Его также можно рассматривать как систему оболочек, внутренняя из которых состоит из двух протонов и двух нейтронов – то есть, это ядро гелия. На самом деле это вторая и еще более ограниченная субатомная область, со своими собственными правилами. Силы, которые связывают частицу с частицей, на этом близком расстоянии не повинуются закону инверсии квадратов, который руководит движениями орбитального электрона: будучи силами совсем другого вида, эти «обменные силы» намного превосходят те силы, которые удерживают электрон на его пути. С другой стороны, они быстрее ослабевают. Таким образом, на очень близком расстоянии обменные силы, связывающие ядерные протоны, превосходят силы, которые их разъединяют. Однако по мере того, как увеличивается размер ядра, а с ним – и среднее расстояние между его частицами, отталкивающие силы дальнего действия нагоняют притягивающие обменные силы ближнего действия; и ядро в целом становится все менее и менее стабильным. Вновь установлены лимиты для роста определенного вида, на определенном уровне.

Рождение материи из энергии – это рождение близнецов противоположного пола: гамма-луч становится положительным и отрицательным электроном. Их смерть – это их рождение наоборот.

Некоторое представление о природе этих загадочных обменных сил можно получить, предположив, что протон и связанный с ним нейтрон постоянно меняют свою идентификацию, или что они, как теннисисты, бросают друг другу единицу положительного электричества. И, вновь, кажется, что закон «где-то еще»-ости и процедура проекции-отражения, которые на высоких уровнях действуют незаметно, здесь открыто преобладают⁵¹. На самом деле можно сказать, что вся структура атома, и мир элементарных частиц в целом, состоит из пар, члены которых в чем-то противоположны, а в чем-то одинаковы. Итак, кроме орбитально-ядерной пары (электрон и протон, с равным, но противоположным зарядом) и ядерно-ядерной пары (протон и нейтрон, которые активно меняются идентификацией), существует и орбитально-орбитальная пара – электроны сгруппированы по парам с антипараллельным спином⁵². Но, быть может, самая поразительная из всех этих пар – это положительный и отрицательный электрон: эти частицы, близнецы с равной массой, и равным, но противоположным зарядом, одновременно зарождаются, когда гамма-излучение прекращается, и одновременно уничтожаются, когда они сталкиваются, оставляя гамма-излучение в качестве осадка. Согласно знаменитой теории Дирака, эти положительные электроны или позитроны следует считать дырами в пространстве, оставленными определенными обычными или отрицательными электронами, вместо того чтобы считать их чем-то существующими сами по себе. Таким образом, в общем, кажется, будто физика не выносит единичной частицы – этого «нечто», что не отбрасывает тени, у которого нет ни противоположного числа, ни партнера по спаррингу, ни областного наблюдателя похожего статуса. И неудивительно, если ненаблюдаемое и ни за кем не наблюдающее физическое тело, необщительное, самодостаточное, находящееся только там, где оно находится в центре и нигде более, является безосновательным мифом и нелепостью⁵³.

Но следует ли из всего этого (настаивает мой здравый смысл), что, для того чтобы иметь дело с одной частицей (или набором частиц), мой ученый должен уменьшиться до размера другой? И каким образом такое уменьшение возможно? Ответ прост и краток. Во-первых, ученый уже является – согласно его собственным данным – электронами, протонами и т. д.; во-вторых, электроны, протоны и т. д. являются – и это его рабочее предположение – областными влияниями, а не центральными субстанциями: нет причин предполагать, что в центре у них что-то есть. Никто так хорошо не подходит для исследования субатомных уровней⁵⁴.

На самом деле нам нужно лишь его послушать. Мы можем представить себе, как Резерфорд говорит: «Я собираюсь бомбардировать ядро азота», и вскоре на них бросается поток альфа-частиц – ядер гелия. «Давайте бомбардировать уран», говорит Отто Ган, и в атаку бросаются нейтроны. Я считаю, что это не просто болтовня, а, наоборот, еще один пример точности, сокрытой в общей для нас идиоме. Много глубоких открытий ждут того, кто просто слушает то, что он говорит.

Когда у профессора Гамова мистер Томпкинс исследует атом, он сам становится электроном⁵⁵, и действительно, как иначе мог бы он внедриться в этот маленький мир? Если ядерный физик (обратите внимание на название) обычно не настолько осознает себя и не настолько откровенен, то это лишь потому, что в атомных кругах он чувствует себя как дома, и научился так бегло говорить на их языке – языке математики, и, в частности, квантовой механики, – что его состояние и местонахождение проходят почти незамеченными: он так прижился, что не замечает места своего проживания. Но на самом деле его расчеты – очень схожие своей точностью относительно поведения толпы и своей неточностью относительно поведения личности – излишне загадочные (а то и невероятные и непонятные), когда к ним относятся как к чему-то, созданному руками человека; или как к чему-то инородному по отношению к тем уровням, к которым они относятся; или как к чему-то, навязанному им сверху. Нет, во вселенной, кроме электронов и протонов с определенной массой, зарядом и скоростью, существует также осознание этих электронов и протонов с определенной массой, зарядом и скоростью; и я не вижу никакого оправдания тому, чтобы отделять факты от осознания, низводя их в те области, где электроны и протоны неуместны. Там, где здравый смысл насчитывает два, я насчитываю лишь один; и на здравом смысле лежит ответственность показать необходимость в дупликации.

Таким образом, электрон не перемещается вслепую. Но утверждать, что физике, которая наделила его глазами, место исключительно на уровне электрона, было бы, очевидно, абсурдным. Ибо сама физика, как и предмет ее изучения, отвергает простое местонахождение. Ему место там, у основы иерархии, отсюда, с повседневных уровней здравого смысла и будничных дел. Инструменты наподобие циклотрона и генератора Ван де Граафа и сопутствующий им математический процесс являются лестницей Иакова, при помощи которой физик спускается на подвальный этаж вселенной, и все ее ступени необходимы. На самом деле, чем дальше мы отваживаемся вверх или вниз от человеческой плоскости, тем больше вероятности обнаружить, что никакое место не является чем-то само по себе или отдельно от вертикальных опор всей структуры в целом⁵⁶. Чтобы попасть в ядро, физик должен продвигаться радиально через все его области, придерживаясь правил каждой из них по очереди; однако значение имеет именно история его путешествия 6 целом, которая и определяет исход его приключения. Изменив эту метафору, можно сказать, что наконечник стрелы ни на что не годен без ее древка, хотя, в свою очередь, без него древко не долетит до цели.

12. Горизонталь и вертикаль

В этой главе я выявил несколько основных черт, которые мой обозреватель находит в его спуске с уровня человека. Неизбежно, я их описал так, будто они являются независимыми, реальными сами по себе, самодостаточными. Однако мне необходимо вновь и вновь напоминать себе, что автономия отдельных слоев – выдумка и что горизонтальная плоскость – лишь один поперечный срез того процесса спуска и подъема, который объединяет все побочные поперечные срезы, поддерживая их и делая их тем, чем они являются⁵⁷. Взятые по отдельности, единицы любого одного уровня – это остатки мертвой плоти, оторванные от многоуровневого живого целого. Мой портрет, который не учитывает эту цельность – вовсе не портрет, а схема вскрытия трупа. Древо знания – знания собственной природы – вырастает из семени этого «ничто» в центре и тянет свои ветви в самые отдаленные области; однако ветви, ствол и семя – едины. Бесчисленные наблюдатели, которые его составляют, являются одним единым наблюдателем. Более того, в определенном смысле этот вездесущий наблюдатель, в конечном счете, – не что иное, как то, что он наблюдает.

Однако здесь я должен быть более конкретным. Наука неизбежно состоит из отраслей, процесс же является межотраслевым. Наука поделена горизонтально, а процесс – вертикально⁵⁸. Из этого следует, что в этом исследовании собственной природы я должен прорезать целый пласт наук и искать основные принципы той науки, которая их объединит. Пытаться сделать меньше – значит быть нереалистичным. Ибо реальное течение природы не пытается нам угодить, ограничивая себя руслом, установленным нашими планами – это неиссякаемый источник, который свободно льется от самого глубокого до самого высокого уровня, и так же свободно убывает. Безусловно, было бы глупо возражать против горизонтального порядка специальных наук – ведь только таким образом можно собрать данные для Науки вертикали – при условии, что мы понимаем, что законы природы диктуют движение в обратном направлении. Недостаточно сделать поперечный срез здесь и поперечный срез там; также недостаточно сделать неограниченное их число, расположив их рядом друг с другом, чтобы их сходства и различия отчетливо проявились. Нужно ухватить вертикальную непрерывность и вертикальный поток.

Это столь иерархическая наука, что если я хочу знать, чем же я являюсь на самом деле, то я должен искать. Ибо мою природу не обнаружить в одной из моих областей и на определенном расстоянии – не существует никакой уникальной точки зрения, с которой открывается истинное «я», тогда как остальные открывают слишком много или слишком мало⁵⁹. Ее также не обнаружить во всех моих областях и на всех расстояниях: галерея картин, даже галерея, состоящая из бесчисленных шедевров, не в состоянии полностью передать все мои особенности. Скорее, ее можно найти в кинофильме, кадрами которой они являются. Едва ли подойдет и бесконечное число бесконечно наблюдательных наблюдателей, размещенных во всех моих областях и подобластях. Если кто-то хочет знать, чем нужно обладать, чтобы быть человеком, он должен подниматься и спускаться, подобно ангелам на лестнице Иакова, чтобы он мог следовать за тем двунаправленным потоком (или, скорее, в нем участвовать), который и является настоящей жизнью человека.

Все это туманно. Таким образом, я завершаю эту главу разделом, иллюстрирующим тот иерархический подход, который я имею в виду.

13. Вертикальный и горизонтальный режимы развития

Я развиваюсь двумя способами: (а) вертикальным, когда мой наблюдатель удаляется, и (б) горизонтальным, когда он придерживается того же самого расстояния, но при этом часть своего внимания отдает второму объекту, таким образом, связывая меня с ним.

Характерной структурой (а) является расширяющаяся сеть концентрических кругов; а (б) – удлиняющаяся сеть смежных кругов. У каждого из моих иерархических уровней есть собственная манера развития, в которой (а) и (б) находятся в разном соотношении; и целью иерархической науки должно быть не только обнаружить, во всех его деталях, метод в отношении (а) и (b) на каждом уровне, но также прояснить вертикальные связи. Здесь я могу лишь осторожно предложить некую программу.

(i) Атомы

Как я показал, атомная физика – примечательный пример вертикального режима развития. Если мы подумаем о том, как атом наращивается от более легких до более тяжелых видов, мы обнаружим, что новые частицы объединяют свои усилия с атомом – ив центре, и на периферии – таким образом, что изначальная концентрическая сеть расширяется, а не дублируется. Вместе с тем существует и горизонтальный процесс, который подчинен вертикальному – здесь каждая оболочка электрона должна наращиваться, прежде чем это начнет делать следующая. Таким образом, удаляющийся наблюдатель, который смотрел только вовнутрь, по направлению к центру, упустил бы важную часть фактов.

(ii) От атомов к молекулам

Сила Ван-дер-Ваальса. Атомы соединяются разными способами, образуя системы с двумя или тремя центрами. Например, частицы жидкостей и твердых веществ, как правило, удерживаются вместе относительно слабым физическим притяжением, известным как сила Ван-дер-Ваальса. Эта сила возникает благодаря электрическому притяжению, при помощи которого ядро одного атома притягивается к электронной оболочке соседнего атома – притяжению, которое полностью не нивелируется силой отталкивания, имеющей место между соответствующими ядрами атомов и между их соответствующими электронными системами. Здесь имеет место некоторая деформация формы атома, но его химические свойства остаются неизменными. В плане областной схемы, наблюдатель одного ядра позволяет ему рудиментарный вид расширения, уделяя какое-то внимание соседним ядрам.

Металлические связи

Ковалентные связи. Схемы молекул (i) кислорода, (ii) четыреххлористого углерода, (iii) воды. Я добавил пунктирные линии для обозначения «двойного гражданства» общего электрона.

Металлические связи. Кусочек металла состоит из решетки атомов, чьи внешние электроны не прочно удерживаются вместе, а свободно перемещаются через массу. Они притягиваются всеми ядрами, которые встречаются им на пути, и, можно сказать, хранят верность многим; и именно в качестве корпуса перемещающихся наблюдателей они очень крепко удерживают вместе свои ядра.

Электровалентные связи. В этом случае периферийный электрон (или электроны) атома, чья внешняя оболочка только начала формироваться, оставляет ее ради другого атома, которому этот электрон нужен для завершения своей собственной внешней оболочки. В результате обнаженный атом, который теперь уже является положительным ионом, притягивается к пополненному атому, являющемуся отрицательным ионом. Хотя атомы не смешиваются, имеет место настоящий атомный союз, и результирующая частица обладает химическими свойствами, которые отличаются от свойств обеих составляющих ее атомов. Рост такого вида происходит, когда электрон-наблюдатель одной системы обращает свое внимание на другую систему, при этом полностью не игнорируя первую.

Ковалентные связи. Во многом самый эффективный метод – это когда электрон-обозреватель (вместо того чтобы постоянно перемещаться от одного ядра-объекта к другому или смещаться лишь к одному из них) одновременно распознает пару ядер и смотрит, подобно Янусу, одновременно и вперед, и назад. Таким способом устанавливаются ковалентные связи, когда атомы так объединяют электроны, что их внешние оболочки комплектуются до восьми – или, в случае с водородом, до двух. Результатом этих поистине совместных усилий вновь становится атомный союз, но особенно тесный и плодородный, в результате которого появляется бесчисленное множество веществ, каждое с уникальными химическими свойствами. Молекулы, образованные таким способом, и особенно те, что содержат атомы углерода, способны расширяться, пока не достигнут очень больших размеров и сложности; и именно этим гигантским молекулам клетка и обязана большинством тех свойств, которые ассоциируются с жизнью.

Смешанные связи. Таким образом, здесь представлены четыре способа, посредством которых электроны могут, распространяя свое членство в одной концентрической системе на другую, вызывать более или менее тесный союз атомов; и два таких способа порождают молекулы, которые принадлежат новому иерархическому порядку. Однако нужно заметить, что эти четыре связи не взаимоисключающие: силы Ван-дер-Ваальса могут быть связаны или с ковалентными, или с электровалентными связями, а ковалентные и электровалентные связи могут сочетаться.

(iii) Клетка

История жизни типичной клетки животного прекрасно иллюстрирует и горизонтальный, и вертикальный режим развития. Когда пара гамет, или половых клеток, объединяется, чтобы образовать оплодотворенную яйцеклетку нового организма, их ядра сливаются: две независимые системы становятся единой концентрической системой.

Стадия в митотическом делении животной клетки (схематично). Хромосомы, составляющие метафазную пластинку, с одной из двух сторон сцеплены с центросферой, посредством ядерной оси.

По мере того, как клетка растет, эта концентрическая модель сохраняется – до определенных пределов в размере. Затем следует другой режим роста – горизонтальный. У клетки появляется два центра, и ее ядерный материал обнаруживает, что находится на общей границе двух систем, каждую из которых он должен признать. Но эта неопределенная ситуация не длится долго: двуликий областной обозреватель, помещенный на полпути между двумя центрами, вынужден проецировать свое содержимое на обоих, и в результате каждый обзаводится собственным ядром и становится независимым от другого. Клетка выросла не как атом или молекула, присоединив к себе другую, а разделившись пополам – и удвоившись. (Некоторое грубое предвкушение этого метода моно обнаружить уже среди частиц клетки, некоторые из которых прибавляют к себе молекулы, пока не достигнут определенного критического размера, а затем делятся).

(iv) Многоклеточное

Два режима роста, которые я называю горизонтальным и вертикальным, приблизительно совпадают с тем, что на биологических уровнях известно как агрегация и индивидуация. Первое понятие обозначает размножение единиц одного и того же порядка, второе – их объединение в одну систему, члены которой отказались от большей части своей самодостаточности. Таким образом, тело животного состоит из многих слоев клеток, каждый из которых, похожий по своей структуре и функции, обращается за пределы себя, к тому большему целому, которому он служит. Все признают общий центр; однако этот центр можно найти в каждой клетке, каждую из которых можно рассматривать и как ту, которой служат все остальные, и как специализированную слугу всех. Таким образом, животное растет путем «вертикальной» индивидуации, которая следует за «горизонтальной» агрегацией. Однако вновь очень быстро достигается предел, и единственный способ его превысить – это путем «горизонтального» метода воспроизведения себе подобных: путем создания и признания новых центров, а не путем накопления большего материала вокруг данного центра. Теперь наблюдатель одним глазом наблюдает за мной, а другим – за моим дитем.

(v) Общество

Большая часть вышеупомянутого еще более детально просматривается в человеческом обществе, которое иногда рассматривается как совокупность отдельных эгоцентричных существ, живущих вместе в целях взаимного удобства; а иногда как живое и органичное целое, членами которого все они являются⁶⁰. Очевидно, что при росте общества эти два режима развития – горизонтальный режим, при котором наблюдающая единица линейным способом прибавляется к наблюдающей единице, и вертикальный режим, при котором каждая единица видит в своей форме и поведении потребности целого – неразрывно связаны: они чередуются, являясь двумя способами восприятия одного и того же набора фактов.

Множественное членство. Два сына из семьи А женаты, соответственно, на дочерях из семей В и С; две дочери из этой семьи вышли замуж и подобным образом вошли в семьи D и Е. Таким образом, численность семейного круга А доведена до восьми членов, каждый из которых, будь то посредством брака или происхождения, является членом еще одной семьи. И, таким образом, пять семей объединены браком. И это не простое совпадение (а также не обман), что данная схема в равной мере могла бы относиться и к молекуле четыреххлористого углерода!

Каждый член организации – семьи, клуба, церкви и т. д. – сформированной с определенной целью, также принадлежит и к другим организациям: его не удовлетворяет смотреть только в одну сторону, принадлежать лишь одному кругу и придерживаться лишь одного набора правил. И именно эта множественность членства, это признание наблюдателями различных центров внутри общества, и объединяет его в одно целое – так же, как и осознанная верность самому этому целому. Вновь вертикальный режим зависит от горизонтального, и подъема на новый уровень не будет без больших приготовлений на старом⁶¹.

(vi) Заключение

Получается, что, подходя к каждой новой области, мой удаляющийся наблюдатель (если он действительно намерен увидеть картину в целом и то, как она создается) должен оглянуться. Время от времени ему нужно признать множественность центров и приписать им свои переживания. Ибо я не могу развиваться от одной стадии к другой, сохраняя в нетронутом виде мою концентрическую модель или путем одного только вертикального метода. Иными словами, нет такого уровня, на котором я мог бы использовать себе равных в качестве лестницы на более высокий уровень, если я не готов быть подобным образом использованным ими. Прежде чем они образуют часть моей концентрической схемы, я должен признать их центрами, независимыми от меня, отдельными и нерушимыми: мы с ними способны слиться не больше, чем бусинки на нитке. Агрегация должна предшествовать индивидуации, горизонтальный рост готовит почву для вертикального, двунаправленное наблюдение чередуется с однонаправленным. На самом деле можно сказать, что настоящий иерархический рост является результатом беспокойства о других на этом уровне, а не сильного стремления получить следующий уровень для себя.

Глава V
Вид вблизи, продолжение

Предположим, человек сделает из золота разного рода фигурки и будет непрестанно придавать им новую форму, преображая их: тогда, если вы покажете на одну из них и спросите, что это, самым верным ответом было бы сказать «золото», а не называть ее треугольником или любой другой фигурой… То же самое можно сказать и о той природе, которая вмещает в себя все тела. Ее нужно всегда называть одинаково; т. к. она никогда не отступает от собственного характера… По своей природе она является матрицей для всего, что есть; ее меняют и разнообразят те вещи, которые в нее поступают, и из-за них кажется, что она обладает разными свойствами в разное время.
– Платон, Тимей, 50.

В начале он видел обнаженную Материю;
Он обладал ею голой, одинокой,
Прежде чем на ней появился единый лоскут Формы.

– Батлер, Гудибрас, 1.1

То, что абсолютная Субстанция существует беспричинно и одновременно не существует, для нас является чудом из чудес.
– Эдуард фон Гартман, Учение о категориях, с. 528

Если бы не точка неподвижности,
Не было бы и танца, а существует один лишь танец.
– Т.С. Элиот, Верит Нортон

Зрите вовнутрь; внутри находится источник всего хорошего. Этот источник таков, что его воды никогда не иссякают, поэтому ройте все глубже и глубже.
– Марк Аврелий, Размышления, VII. 31

Вокруг того раскинулся Патмос,
Чьи глаза одарены духом,
Кто может приспосабливать свой счастливый взор
И к великому, и к незначительному.

– Э.М. Томас, Патмос

Мертвые формы покрывают бессмертную жизнь;
В маленьком облачке находится безграничное море.
– Роберт Саутвелл, О святом символе алтаря

Когда Бог поклялся всем своим паладинам
Собственным великолепием,
Что сотворит лицо, прекраснее рая,
Из пыли, и ничего более.

– Г. К. Честертон, Во славу пыли

Что касается пространственных измерений материи или того измерения, которое кажется временным, материю нельзя делить на части частей, до бесконечности. А материя, так, как она обычно характеризуется… не имеет никаких других измерений. Таким образом, ее нельзя делить на части частей, до бесконечности. И, таким образом, она не может существовать.
– Дж. М.Э. Мактаггарт, Природа существования, 362

1. Физическая основа

Я кажусь человеком. Науку это не удовлетворяет, и при ближайшем рассмотрении оказывается, что я являюсь сообществом существ. Но они на самом деле – молекулы, а молекулы на самом деле – атомы, а атомы сведены к системам электронов и протонов. Чем же тогда являются электроны и протоны? Являются ли они, в свою очередь, системами чего-нибудь еще? Мой наблюдатель ищет то, из чего я сделан, но пока он в каждой области обнаружил только определенную структуру и активность. Компоненты структуры и то, что проявляет активность, оказываются – в области, находящейся под ними – структурой из еще более тонких материалов и активностью еще более крошечных агентов. Таким образом, в своих поисках моей физической субстанции исследователь постоянно отсылается вниз. Доходит ли эта ссылка до своего логического конца на уровне электронов и протонов?

Подпись на рис.:

«Человек

Клетка

Молекула»

Сколько ящиков существует в группе ящиков, которой я являюсь, и что содержит самый маленький – если он вообще существует?

«Питательно только зерно;

Где же тот, кто станет сдирать шелуху

для тебя и меня?»

(Уитмен, Песня большой дороги, перевод К. Чуковского)

Наука – это предприятие вчерашнего и сегодняшнего дня, и невозможно сказать, какие более глубокие уровни во мне могут обнаружить дальнейшие тысячелетия исследований. Вопрос в следующем: каковы же свойства пространства (если таковые вообще имеются) между моим электроном-наблюдателем и центром, на который он проецирует свое содержимое? Что бы наблюдатель, который смог бы сбросить достаточно лишнего груза, чтобы проделать такой путь, увидел в этой промежуточной области? Быть может, в ней не обитает даже самый мелкий из наблюдателей, и она совершенно не подвержена моему влиянию, и, как следствие, является фактически несуществующей? Вполне возможно, что ученые будущего подберутся ко мне достаточно близко, чтобы обнаружить целый мир (довольно бедный) в протоне. На самом деле вполне вероятно, что, как считали Анаксагор и Лейбниц, материю можно делить до бесконечности и существует безграничное число миров внутри миров⁶². Однако современная физика говорит, что это не так. Видимо, мой наблюдатель должен рано или поздно завершить свой поиск, обнаружив мою сущность. На что она может быть похожа?

Вопрос непрерывности физического субстрата связан с вопросом делимости пространства. Важные современные труды на эту тему: Бергсон, Творческая эволюция и Бертран Рассел, Наши знания о внешнем мире, от с. 132.

Она непрерывна или разделена на разные единицы? Если верно первое, то является ли эта непрерывность лишенной характерных черт? Если верно второе, то различимы ли эти единицы? Как может единство порождать двойственность, а одинаковость – прийти к разнообразию? Подобные вопросы занимали философов всех времен, начиная с Фалеса, Анаксимандра и Гераклита (которые, соответственно, свели все вещи к «воде», «бесконечной субстанции» и «огню») до Шанкары (с его тончайшей материей, являющейся Брахманом)⁶³ и алхимиков (с их квинтэссенцией), до Спинозы (с его единой субстанцией)⁶⁴, Геккеля (с его всемирным эфиром)⁶⁵, Спенсера (с его нестабильной гомогенностью)⁶⁶, Оствальда (с его универсальной энергией)⁶⁷, Сэмюэла Александера (с его первичным пространством-временем)⁶⁸ и, наконец, Уайтхеда⁶⁹ и Рассела⁷⁰ (с их минимальными явлениями). Большинство из тех, кто размышлял над этим вопросом, считали, что не может быть изменений без того, что не меняется, и что в качестве предпосылки для движения должно быть то, что движется. Мало кто так ударяется в одну крайность, как Парменид, вовсе отрицающий всякие изменения, или в другую крайность, как Бергсон⁷¹, заявляющий, что лишь только изменения и существуют. И мало кому удается обойтись без того единого, которое является основой для множества⁷². «Я понимаю Субстанцию», говорит Спиноза, «как нечто, что является собой в самом себе и что порождается через само себя: я имею в виду, что ее порождение не зависит от порождения другой вещи, из которой она должна быть образована»⁷³. Однако вопрос в том, действительно ли подобная субстанция (как бы она ни называлась), когда ее обнаружат или постулируют, стоит того, чтобы ее иметь. Она не может быть собой, несокращаемой, если она лишена качеств, и она не может сообщать информацию, потому что лишена качеств. Она полностью бесплодна и нерентабельна. Короче говоря, философ, постулировав субстанцию, которая объяснила бы устройство мира, затем лишает ее всех качеств, которые могли бы придать ей интерпретационную ценность, оставив лишь голое существование; и затем у него появляется проблема, как же объяснить разницу между бытием, лишенным качеств, и небытием.

2. Центр областей: его единство и пустота

Мой наблюдатель обнаруживает, что, хотя он еще не достиг центра, и маловероятно, что он туда прибудет, его путешествие, тем не менее, выявило тенденции, которые намекают на то, что находится в его конце. Во-первых, существует факт того, что на каждом следующем более низком уровне число единиц увеличивается, а их разнообразие уменьшается.

Две клетки моей печени во многом более схожи, чем два человека одной и той же профессии. Два моих атома углерода наверняка более похожи, чем любые две мои клетки, и подразумевается, что все электроны абсолютно одинаковы. Как бы то ни было, нет сомнений, что существует тенденция к все более возрастающей схожести между все более увеличивающимися по численности единицами⁷⁴. Так как любые оставшиеся различия лишь требовали бы дальнейшего исследования⁷⁵, исходные единицы предположительно так похожи, что неразличимы даже для совершенного ученого. Но, в таком случае, что же останется, чтобы их разделять? Разве, согласно принципу идентичности неразличимого, они не одно единое целое⁷⁶?

Субстанция – это одна из концепций, которую логические позитивисты отметают (и, как я считаю, правильно) как метафизическую чепуху. Как пишет г-н Айер, «Так уж получается, что в нашем языке мы не можем сослаться на чувственные свойства вещи, не вводя при этом слово или фразу, которые бы указывали на саму вещь, в противоположность тому, что может быть о ней сказано». И потому мы ошибочно начинаем думать о вещи как о «простой сущности», которую нельзя определить в плане тотальности ее внешностей. Язык, истина и логика – в этой книге также содержится подобная критика личности.

Подобный вывод поддерживается вторым фактом, подмеченным моим наблюдателем: на самом деле наиболее мелкие единицы являются далеко не мелкими. Достаточно просто указать на границы моего человеческого тела, или моей клетки, однако единицы физика отказываются быть подобным образом ограниченными. Они имеют всемирный масштаб, хотя их центр и находится здесь; считается, что каждый электрон – это организация электромагнитного напряжения через все пространство. Похоже, что мой наблюдатель, наконец, приближается к области, где пересекающиеся единицы, наконец, сливаются в одно однородное поле и множество, на пределе своей множественности, растворяется в едином.

Однако этот вопрос, наконец, подтверждается и разрешается тем наблюдателем, который уже находится у цели, в центре, и который на самом деле никогда его не покидал – это я. В качестве испытывающего переживания субъекта я являюсь не множеством, а одним. Миллионы жизней, которые во мне проживаются – одна жизнь. Миллионы миллионов миллионов отдельных молекул, атомов и электронов – миры в мирах непостижимой сложности – появляются в качестве простого факта: меня. В центре – единство. Но это не единство какого-то загадочного реального «я». Как раз и навсегда показал Юм⁷⁷, я могу до бесконечности искать в своем переживаемом опыте, так и не найдя то «я», которое этот опыт переживает. Здесь имеется в виду единство пустого вместилища и его содержимого. «Бог, который поистине меня знает, знает, что я есть ничто», говорит сэр Томас Браун⁷⁸. Я являюсь свободным местом для мира, вместилищем, которое само нереально. Таким образом, вид вовне и вид вовнутрь сходятся в том, что в центре множество становится единым, а единое само по себе является ничем. «Вещь в себе является ничем»⁷⁹. До сих пор наблюдатель, который смотрит на центр, и я, который смотрю из него, сходимся во взглядах. Чего он не видит, так это расширение – взрыв – этой точки. «Я становлюсь прозрачным глазным яблоком; я есть ничто; я вижу все».⁸⁰ Существует древняя персидская притча о соревновании между некоторыми греческими и китайскими художниками: тогда как китайцы рисовали изысканно, греки удовлетворялись тем, что только полировали выделенные им поверхности – до тех пор, пока они не стали отражать картины китайцев, а также и весь остальной мир⁸¹. Итак, следуя путем отрицания к «ничто», находящемуся в центре, они пришли ко всем вещам. «Просто отнимайте от полноты тел» (я вновь цитирую Брауна⁸²), «или идите глубже внешней оболочки вещей, и вы обнаружите место обитания Ангелов… вездесущую сущность Бога».

У Обезьяны У Чэнъэня (в русском переводе называется Путешествие на Запад – прим. пер.) очень забавная, однако очень значительная развязка: свитки Трипитаки, прибыв, наконец, к Святой Горе Будды после десяти лет необычайно опасного путешествия за священными писаниями, оказываются чистыми листами. Смягчившись, Будда сказал, «На самом деле именно такие чистые листы и являются истинными писаниями. Но я понимаю, что жители Китая слишком глупы и невежественны, чтобы в это поверить, поэтому ничего не остается, кроме как дать им экземпляры, на которых что-то написано».
См. перевод (на английский – прим. пер.) Артура Уэйли стихотворения на стене монашеской кельи (около 828 г. н. э.): «Когда нет никаких Писаний, тогда Учение истинно» (170 китайских стихотворений, с. 159).

И, в конце концов, эту пустоту в центре вполне можно было предвидеть. У меня должно быть место, чтобы я мог быть собой или чтобы быть чем – либо. Я являюсь в высшей степени областным: отберите мое пространство, и вы меня упраздните. Центр моих областей – это то единственное место, где (т. к. у меня нет свободного пространства) меня вынуждают исчезнуть. Для меня уменьшиться – дело очень серьезное, «т. к. все может закончиться тем», сказала Алиса сама себе, «что я и вовсе погасну, как свеча». На самом деле этим бы все и закончилось, если бы в последнюю минуту роли не поменялись. Когда все потеряно, тогда все и спасено. Если на него посмотреть с другой стороны, то отсутствие пространства является также и всем пространством⁸³.

3. Центр и причинность

Центр – не просто теоретический предел для того воздействия, которое я оказываю на пространство. Сказать, что он необходим и что он действительно работает – не преуменьшение; на самом деле есть множество хороших причин, почему мой наблюдатель должен рассматривать его как свою цель – как саму мою суть. Две из этих причин касаются меня. Во-первых, в этом центре сходится все, что на меня воздействует. До меня нельзя добраться никаким другим способом: цепочка явлений, которая не приходит на эту конечную станцию, для меня не существует. Во-вторых, из этого центра я действую. Я бессилен напрямую вызывать движение в области моих клеток или молекул или «человечности»: возбуждение должно начинаться в центре и продвигаться через каждую область по очереди, развиваясь по мере продвижения.

Здесь, в центре, я действительно действую, и действительно воздействуют на меня⁸⁴. Здесь я хозяин, здесь находится мое внутреннее уединенное убежище – остальное лишь пристройка. И я нахожусь дома: те, кто считает, что они застали меня на улице, странствующим по другим областям, ошибаются. Они видят мои тени, безграничные по численности и разнообразию проявления, но сами по себе слабые. Они видят внешности этой центральной реальности, которая, хотя и неизменна, вместе с тем является инициатором и объектом изменений; которая, хотя и единственная, тем не менее, порождает бесконечное множество; которая, хотя и является ничем, вместе с тем является источником и вместилищем всего.

Для Парменида идея изменений была немыслимой: как может вещь возникнуть из того, что является отличным от нее? Гербарт придерживался схожей точки зрения: изменение вызывается или внутренней причиной, или внешней причиной, или оно беспричинно – и ни один из этих трех вариантов не логичен.

Я здесь действую – но как? Я двигаю это пресс-папье. Так как оно цилиндрической формы, оно катится по письменному столу. Вместе с тем пресс-папье является самим собой, а я являюсь самим собой. Мы – две разные вещи. Никто не смог бы нас перепутать; между нами нет никакой тайной договоренности; то, что мое, принадлежит мне. И его нельзя спутать с тем, что принадлежит этому куску металла. Как же тогда я его двигаю? Каким образом «движение» может меня покинуть, выпрыгивая каким-то невообразимым способом с кончиков моих пальцев и поселяясь в пресс-папье? И каким образом пресс-папье, который теперь уже откатился обратно, в свою очередь может подарить моей руке частичку своего движения⁸⁵? Как показал Юм, этот переход от одного состояния к другому, этот переход от причины к следствию не является полностью естественным: он просто распространенный⁸⁶. Я страдаю от заблуждения, что если сто раз наблюдать определенное явление, вызванное определенными причинами – это значит понять, как и почему оно это делает и обнаружить некую лежащую в его основе необходимость. Мне кажется, что я знаю, почему мое пресс-папье двигается, когда я его толкаю, но на самом деле я не знаю, почему бы ему не пройти сквозь мою руку или взорваться или превратиться в сотню маленьких пресс-папье или даже начать со мной разговор на тему того, что ему делать. Я не могу объяснить, каким образом возникает какое-либо явление и, тем более, почему определенное явление регулярно вызывается определенной причиной.

Причинность – глубокая загадка, тем не менее, это загадка, которая находит себе место в общей схеме. Два круга соприкасаются, но какими бы большими ни были их диаметры, область контакта бесконечно мала: то место, где они едины – это то место, где они – ничто. Если я и мое пресс-папье воздействуем друг на друга, то это потому, что мы встречаемся на общей почве нашего «ничто».

Мы не просто сходимся во взглядах: мы топим наши разногласия – или, скорее, мы сами тонем, оставляя наши разногласия плыть по поверхности, пока не доберемся до того самого низкого уровня, где все мы идентичны⁸⁷. В центре нет «моего» или «твоего», нет «того» или «этого», нет «здесь» или «там»: я и мое пресс-папье неотличимы друг от друга⁸⁸. Точно так все обстоит и с моим наблюдателем: он может добраться до меня, лишь приблизившись, но приходит он на моих условиях. Когда он добирается до моей области клеток, я отказываюсь признавать его чем-либо большим, кроме как клетками; в моей области молекул он – всего лишь молекулы, а в центре он – ничто. Я упразднил его так же, как он упразднил меня. Ничто не может меня затронуть (быть может, я должен сказать, что только ничто и может меня затронуть), т. к. воздействовать на меня или терпеть мое воздействие – значит, прийти сюда и разделить мое «ничто»-жество⁸⁹. Любое действие – это опускание с целью завоевания, причем это опускание является полным самоуничижением. Как бы мало у нас ни было общего, человек всегда может добраться до меня, и я всегда могу добраться до него, при условии, что мы избавимся от каждой личной особенности, которая нас разделяет. Независимо от характера наших отношений – один дотрагивается до другого или думает о нем или ест его – действует одно и то же правило: «я» должно переварить «не-я», полностью его расщепить, прежде чем оно может быть ассимилировано.

Подпись на рис.:

Наблюдатель Я

Центр⁹⁰ имеет первостепенную важность. Все зависит от – ничто! Однако существует две разновидности этого «ничто»: то «ничто», которое предшествует чему-либо и независимо от него, и то «ничто», которое сопровождает что-либо и контрастирует с чем-либо. Из этих двух видов первый практически бессмысленный, тогда как второй заимствует столько определенности от своего окружения, что (подобно дырке в носке) является чем-то вполне конкретным. Центр принадлежит второй категории. Он очень далек от того, чтобы быть просто «ничем». Он одновременно и неотделим от системы областей, и является для нее незаменимым. Он настолько же далек от того, чтобы быть для меня «ничем», насколько неподвижный центр вращающегося колеса не является необходимым для его поворотов. У всемирного сферического организма, которым я являюсь, нет органа столь важного, как эта пустая сердцевина. «Тридцать спиц соединяются в одной ступице (образуя колесо), но употребление колеса зависит от пустоты между (спицами)… Вот почему полезность (чего-либо) имеющегося зависит от пустоты»⁹¹.

Эта центральная пустота, из которой берет начало все, что я делаю, и в которую втекает все, что делают со мной, эта первоначальная основа моего бытия – самая завораживающая загадка. Это то, о чем Уильям Лоу говорит: «твой корень или глубина, из которой появляются все способности, как линии из центра или как ветки из ствола дерева». Это то, что лежит в основе буддистских мандал⁹².

Это недифференцированный и безграничный «принцип» Чжу-ан Чжоу. Однако литература о Центре поистине огромна: во все времена и во всех странах человек не находил ничего другого, что стоило бы так страстно искать. Имя, по которому его знают, различается в зависимости от эпохи и жизни мыслителя. Для Парменида это неизменная, неподвижная, непрерывная однородность; для Анаксимандра это Безграничное; для Платона это вместилище, «кормилица всего становления»; для Аристотеля это первоначальная материя; для алхимиков это философский камень; для Бруно это вселенский эфир, который сам и является душой мира; для Лейбница это голые, спящие монады; для Беме это Uvigruvid; для более современного мыслителя это «зияющая пропасть небытия в его (человека) природе»⁹³. В своих разнообразных аспектах это Атман Упанишад; синтерезис Александра Гэльского, Бонавентуры, Альберта Великого и св. Фомы; Funkelein Экхарта⁹⁴; несотворенный свет, крупица, божественная искра – некоторых мистиков; малость или разреженность Псевдо-Дионисия («И малость, или разреженность, приписывается природе Бога, т. к. Он находится вне любой плотности и расстояния и пронизывает все вещи, не зная преград или препятствий. На самом деле малость – изначальная причина всех вещей; т. к. любая часть мира лишь разделяет это качество малости… Эта малость не имеет количества или качества; она безудержная, безграничная, бесконечная, и, хотя она сама понимает все вещи, сама является непостижимой»)⁹⁵. Я нисколько не приравниваю друг к другу все эти очень разные понятия, однако полагаю, что все они нацелены на Центр. И все они, постольку, поскольку являются описанием чего-то, промахиваются, попадают мимо цели.

(В этом Центре кроется и загадка причинности⁹⁶ – будь то вопрос воздействия ума на тело, тела на ум, тела на тело или ума на ум.

И так как Центр (как я докажу в одной из последующих глав) также в каком-то роде является и Единым Целым, то учение, которое я здесь пропагандирую, в своей основе совпадает с окказионализмом Гейлинкса и Мальбранша⁹⁷. Бог – реальная и действенная причина каждого явления; стимуляция моего глаза является не причиной, а обстоятельством моего зрения, которое Бог заставляет проявляться во мне).

4. Возможно ли действие на расстоянии?

Воздействовать на меня – значит (по крайней мере, для инициатора действия) мною стать. Не существует действия, осуществляемого одним лишь контактом – что бы ни подразумевалось под «контактом» – и тем более не существует действия на расстоянии.

Однако (заявляет здравый смысл) это категоричное противоречие одному из ранних выводов этой книги. Я неоднократно заявлял, что секретом силы является расстояние, взаимное расстояние – и чем его больше, тем лучше. Если я хочу воздействовать на человека и хочу, чтобы он воздействовал на меня, то я должен удалиться в то место, где он является человеком. Данностью является факт нашей деятельности: ее качество мы создаем сами, при помощи нашего интервала, силы нашего рычага. Чем длиннее плечо рычага, тем больше механическое преимущество⁹⁸. Разве это не действие на расстоянии, или, точнее, не действие путем наложения, когда не Центр встречается с Центром, а Центр одной из своих сторон совпадает с окружностью другой?

Чтобы добраться до человека, нужно отойти от него. Возможно, это высказывание звучит странно, т. к. оно не учитывает половину фактов. Как бы далеко я ни отошел, мое действие всегда направлено на него; каждый из нас действует по направлению друг к другу. Каждый в собственном Центре запускает цепочку явлений, которая действует вовне пока она не достигнет Центра другого: пока они не достигнут пункта назначения, мы взаимно изолированы. Как будто каждый из нас зажег запал, который должен вызвать взрыв в центре системы защиты другого. На самом деле действие на расстоянии является замедленным действием. Это проецируемое действие от Центра к Центру.

Подпись к рис. (сверху вниз):

Я, Здесь, Там, наблюдатель

Рискуя повториться, я хочу прояснить этот момент. Я нахожусь в своем Центре, где я – ничто, а мой наблюдатель находится на моей окружности, где я – человек. Однако мы проецируем то, что замечаем, и каждый утверждает, что знает, что же находится на месте другого; мой наблюдатель говорит, что я в своем Центре являюсь человеком, а я говорю, что на моей окружности я являюсь ничем. И мы не ошибаемся. Проекция (как я детально доказывал) всегда действенна. Итак, то место, где я являюсь человеком, находится там, на окружности, и здесь, в Центре; и то место, где я перестаю быть чем-либо, находится здесь, в Центре, и там, на окружности. Благодаря действенности проекции, это так же верно, что я являюсь человеком здесь, который распадается до состояния «ничто» там, чтобы дать место моему наблюдателю – как и то, что я являюсь ничем здесь, наращиваясь до состояния человека там, где находится мой наблюдатель, чтобы вытеснить его. Ведь действие путем наложения является не просто воздействием

Центра на область или области на Центр: это действие происходит между Центрами. Скорее, это осуществление их единства.

Секрет моей способности к действию состоит в том, что, во-первых, Центры, хотя их и много, едины; и, во-вторых, что мой Центр находится не только здесь, но, потенциально, повсюду. Я обнаруживаю его в моем объекте⁹⁹. Наше взаимодействие является не чем иным, как уже знакомой игрой проекции-отражения, в которой мы обмениваемся Центрами и обмениваемся содержимым Центров. Это та раздвижная до бесконечности рука, которая одним движением извлекает бытие из колпака небытия волшебника и кладет его обратно.

5. Модель вертикального процесса

Вопрос в том, как же я создаюсь и уничтожаюсь? В чем секрет моего роста? В некоем неописуемом достоинстве Центра или в какой-то непроизвольной особенности окружающего его пространства или в каком-то творческом усилии со стороны моих наблюдателей или в некоем сочетании всего этого? Содержимое моих областей процветает, пока то, что было ничем, не станет человеком. В чем основная причина такого развития¹⁰⁰?

Посмотрите, что нужно объяснить: не только развитие все больших и больших деталей и большего контраста там, где раньше была однородность, а появление совершенно новых качеств. Вид на меня с близкого расстояния – это вид на мир, который ни горячий и ни холодный, на вселенную без малейшего шепота, без самого бледного оттенка, без зарождения малейшей мысли или чувства. Как такой мир – слишком тусклый, чтобы быть кошмаром, и слишком невыразительный, чтобы быть тусклым – может породить человека и его мир – мир, который не только красочный, шумный и полон запахов, но также ужасающе богатый в своей красоте и уродстве, в своем добре и зле, в своей комичности и трагичности? Что такого есть в электронах, что порождает эту конкретную ссылку на них? Как желание физика изучать атомы появляется из атомов? Латимер представлял собой клетки, а клетки – это примитивные организмы, равнодушные к соображениям морального плана, однако рука Латимера не отдернулась от пламени. Почему?

Быть может, здесь может помочь мой наблюдатель. Предположим, он подходит ко мне и отмечает не какие-то конкретные свойства, а общие характеристики, которые, как он обнаруживает, повторяются от области к области. Его поле зрения содержит единицу (а) уровня А. Сначала она недифференцированная, но затем, по мере ее роста, появляются признаки структуры. Со временем эта структура распадается на крошечные, но отчетливые части уровня В. Тем временем единица (а) разрослась до такой степени, что ее границы находятся за пределами поля зрения наблюдателя: для него (а) больше не существует. Ее место захватывают единицы (b). Они делают три вещи: они все больше и больше растут; они рассеиваются так, будто находят друг друга отталкивающими или будто им нужно пространство для себя; и они проявляют индивидуальные особенности. Единицы, которые были крошечными похожими объектами, теперь являются большими, различными друг от друга объектами, которые продолжают увеличиваться и удаляться. Но наблюдатель уже больше не может воспринимать их всех, и ему нужно выбрать какой-то один, за которым наблюдать. Выбрав, более или менее случайно, единицу (b’), он изучает ее поведение. Как будто бы она оттолкнула все остальные единицы к их погибели, чтобы наполнить мир собой. В этом случае цель обречена на провал, т. к. опять объект подает признаки структуры и его границы выходят за поле зрения. Образуется новый порядок…

Поле зрения моего приближающегося наблюдателя – это прокрустово ложе, на котором я претерпеваю ряд ампутаций, но ему нужно лишь удалиться от меня, чтобы восстановить мою целостность. Как только он увеличивает свое расстояние, поведение объекта (b’) становится во всех смыслах противоположным. Вместо того чтобы увеличиваться, он уменьшается; вместо того чтобы вытеснять своих коллег, он, видимо, привлекает их к себе; вместо того чтобы акцентировать то, чем он от них отличается, он становится все больше и больше на них похож. Как прежде, в результате (b’) теряет себя, но в этот раз имеет место высший уровень А, а не низший уровень С.

Подпись к рис. (сверху вниз):

(i) Приближающийся наблюдатель

Поле зрения наблюдателя

(ii) Удаляющийся наблюдатель

Наблюдения можно расположить подобным образом:

(i) По направлению к Центру: переход от уровня А к уровню В включает:

1) присутствие единицы (а) уровня А;

2) формирование однородных частей уровня В и исчезновение (а);

3) их рост и взаимное отталкивание;

4) их превращение в непохожие единицы (b), (b’), (b”)…

5) (b) вытесняет всех остальных.

(ii) По направлению от Центра; переход от уровня В к уровню А включает:

1) присутствие единицы (b’) уровня В;

2) введение различных единиц (b), (b”)… того же самого уровня В;

3) их уменьшение и взаимное притяжение;

4) потеря ими различий и появление единицы (а);

5) их полное исчезновение в (а).

Таковой, согласно моему перемещающемуся наблюдателю, является общая модель¹⁰¹ процесса, при помощи которого я создаюсь и уничтожаюсь. И я предлагаю отнестись к его версии серьезно (учитывая, что он получает эти сведения, лично принимая участие в процессе), подвергая ее подтверждению любыми другими имеющимися данными.

На самом деле в подтверждениях нет недостатка. Во-первых, отметьте, что рассказ перемещающегося наблюдателя служит примером «закона веретена», выдвинутого в предыдущей главе. Приближается он или удаляется, его объект поочередно вырастает или уменьшается.

Во-вторых, отметьте, что рассказ перемещающегося наблюдателя служит примером законов проекции и равенства. Когда он удаляется от объекта, то видит, как он творит из ничего (на самом деле видит, как он проецирует) другие равные по статусу объекты, становится все меньше на них непохожим, все меньше и меньше отдаленным от них и все меньше и меньше отстаивает свои права – в этом случае проекция приводит к появлению высшего порядка вещей. С другой стороны, когда он приближается к объекту, то видит, как он проецирует себе равных, лишь для того чтобы их вытеснить и разрушить – этот вид проекции ведет к распаду и появлению низшего порядка вещей. Итак, чтобы подниматься по лестнице бытия, необходимо (I) проецировать снаружи, из-за пределов поля зрения, равные себе единицы, которые очень отличаются от самого себя; (II) отзывать проекцию, все больше и больше осознавая их сходство и единство с собой; (III) вообще перестать проецировать, достигнув идентичности с объектом. Чтобы спуститься по лестнице бытия, необходимо (I’) проецировать изнутри равные единицы, которые поначалу являются лишь продолжением самого себя и относительно однородными; (II’) увеличивать проекцию, все больше и больше осознавая их особенности, находя их все более и более несовместимыми; (III’) создавать их чрезмерную проекцию и, таким образом, и вовсе от них избавиться. Этот парный «вертикальный» рассказ удивительно хорошо соответствует тому, что происходит на каждом уровне. Здесь у сетки проекции и отражения выявляются две противоположные тенденции: во-первых, становиться тоньше, по мере того как проекции отзываются, и, во-вторых, становиться грубее, по мере того как проекции увеличиваются. Первый – это восходящий, анаболический, творческий аспект проекции; второй – это нисходящая, катаболическая, разрушительная тенденция.

Подпись к рис. (сверху вниз):

1) Наблюдатель поднимается

Центр

Мои области

2) Наблюдатель спускается

Центр

Мои области

Здравый смысл просит эмпирических подробностей. Таким образом, чтобы обнаружить, похожа ли горизонтальная картина на вертикальную, пусть мой наблюдатель остановится в регионе В, где я являюсь клетками. Может ли он обнаружить в их поведении на этом уровне намеки на их двойное вертикальное движение – в восходящем направлении Айв нисходящем направлении С?

Безусловно, может, и чем дольше он ищет, тем больше сведений находит. Я начинаю в качестве одиночной клетки (оплодотворенной яйцеклетки), которая проецирует из себя самой какое-то число очень схожих клеток. Однако со временем эти проецируемые клетки становятся все более и более дифференцированными. Такое ощущение, что в борьбе за существование им приходится разбираться и в формах, и в образах жизни. Несомненно, что организм, который начинал как единое целое, теперь является сборищем потенциально безжалостных врагов. Когда внутренняя борьба превосходит определенный предел (как это происходит при ряде заболеваний), наступает смерть, вытеснение клеток в целом и спуск на более низкий уровень бытия.

Ранние стадии в развитии эмбриона, до того, как явно начинается дифференциация клеток.

Нетрудно увидеть, что эта горизонтальная картина представляет собой повторение вертикальной картины (т. е. ее центростремительной половины). Основные стадии: проекция самого себя, дифференциация, отторжение или чрезмерная проекция и переход на более низкую плоскость – повторяются. Но также существует и вторая, центростремительная половинка вертикальной картины, которая является полной противоположностью первой половины. Проявляется ли это также в горизонтальном плане?

Противоречие, которое является сутью вертикального процесса, не отсутствует и в его поперечных срезах. Моих клеток много; они в высшей степени специализированные; они вовсе не альтруистичные. Однако даже если бы они представляли собой сборище святых и мучеников, вдохновленных единственным идеалом взаимного служения и самоотречения, у них вряд ли получилось бы лучше. Их огромные различия соединяются в единстве, которое тем прочнее из-за того, что оно разнородное. Их единство высшего порядка— человеческого. Что это, как не второй аспект вертикального процесса, включающий стадии: обнаружение дифференцированного другого; преодоления этой непохожести и этой разницы, слияние и переход на более высокий уровень¹⁰²?

Наконец, существует и пример человека (к данному моменту достаточно очевидный). Жизнь общества состоит из постоянного умирания и восстановления, оба из которых необходимы. Первое становится очевидным, когда я обращаюсь с другими мужчинами и женщинами как с собственными инструментами, как с проекциями моей личности и инструментами моего расширения. Это очевидно, когда, обнаружив, что они все же отличаются от меня и имеют другие интересы кроме как мое благополучие, я проецирую их еще дальше от себя и стремлюсь расти без их помощи. В этом направлении находится моя собственная смерть, не меньше, чем и их собственная. Противоположный путь – путь обновления и созидания – состоит в том, чтобы обнаружить в мужчинах и женщинах то, что является отличным от меня, уникальным, восхитительным, ценным ради себя же, и затем осознать парадокс, что наслаждаться этими разнообразными достоинствами в других – значит по-настоящему обладать ими самому. Изначальная непохожесть объекта является мерой его конечного вклада в мое «я». Тогда как самопроекция заканчивается самоотчуждением и разрушением, проекция чужеродного объекта заканчивается самореализацией и обновлением. Само общество состоит из этих двух тенденции¹⁰³. Опять же, эти различия не столько упраздняются, сколько сочетаются: получившееся в результате сверхличностное целое обязано своим единством специализации и взаимопомощи всех его частей.

6. Социальность и ее результаты

Короче говоря, суть восходящего движения – социальность, тогда как суть социальности – различение, приводящее к единству. С другой стороны, сутью нисходящего движения является антисоциальность, тогда как сутью антисоциальности является единство, приводящее к различению. Удаляясь от меня, мой наблюдатель отмечает иерархию социального творчества, возникающую из обнаружения и преодоления непохожести; приближаясь, он отмечает разрушение иерархии путем повторного подтверждения и антисоциального увеличения непохожести.

Важно заметить, однако, что характер «социальных связей», и в не меньшей степени их сложность, коренным образом меняется по мере восхождения по иерархии. Уайтхед верно подметил (см., к примеру, Modes of Thought (Методы мышления), стр. 32), что опыт низших организмов должен описываться в терминах «чувствования», «выражения» и «эмоций», а не «мышления».

Эти правила действуют на каждом уровне. Атом является «обществом», состоящим из электронов и протонов, молекула – из атомов, клетка – из молекул, человек – из клеток. В каждом случае есть члены, различающиеся по структуре и функции, которые задействованы в поддержании модели социального поведения, свойственной данному уровню. В каждом случае существует нисходящая тенденция к распаду общества на толпу всего лишь индивидов, уравновешенная восходящей тенденцией к дальнейшей интеграции общества, и его вытеснение еще более высокими социальными формами. И в каждом случае новый социальный уровень проявляет новые и неожиданные характеристики. Как правило, они кумулятивные¹⁰⁴. Итак, на очень низком уровне проявляется «материальность», на более высоком – добавляется «жизнь»¹⁰⁵ и на еще более высоком – «ум». Вдобавок к этим крупным проявлениям существуют и бесчисленное число более мелких. Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода, но химические и физические особенности воды очень отличаются от особенностей и водорода, и кислорода, и смеси обоих. В этом предложении есть нечто большее, нежели просто большой набор частиц чернил, большее, чем набор отдельных букв, большее, чем набор отдельных слов: оно является единым целым, чей смысл не принадлежит его частям, взятым по отдельности. На самом деле случаи эмерджентности бесконечны. Там, где есть «социальность» – близость различных единиц одного уровня, различия которых соединяются или являются дополняющими – есть и новое целое, которое является большим, нежели просто суммой своих частей.

Этот творческий синтез (под такими названиями, как «эмерджентная эволюция» Ллойда Моргана, «холизм» генерала Смэтса и «эмерджентный витализм» Ч. Д. Броуда)¹⁰⁶, хотя он и является одной из доминирующих черт философии недавнего прошлого, сегодня склонны игнорировать. К сожалению, часто (несмотря на отречение самих философов) приходили к выводу, что, во-первых, эмерджентность, или холизм, или социальность, каким-то образом объясняют эмерджентные признаки и отделываются от них, и, во-вторых, что учение о творческом синтезе являлось всей правдой, а не, в лучшем случае, полуправдой. Натурализм слишком охотно предполагает, что часть предшествует целому, низкий уровень – высокому, жизнь – уму, материальность – жизни. Слишком часто, даже сегодня, считается само собой разумеющимся, что прогресс неизбежен, что эволюция не уравновешивается регрессом, что всемирный процесс является односторонним. Но на самом деле нисходящая тенденция так же реальна, как и восходящая¹⁰⁷. Не более очевидно, как же так получается, что я, со всеми своими человеческими качествами, могу пасть так низко, чтобы стать сворой диких существ и скоплением невыразительных частиц, чем очевидно, как эти частицы и существа могут, благодаря социальности, подняться до уровня человека во мне. На самом деле в каком-то смысле это не высшие, а низшие уровни, с их увеличивающейся нехваткой качеств, нуждаются в объяснении. Высшие уровни – яркие, пронзительные, богатые всеми видами контрастов – открыты для моего немедленного рассмотрения; они, несомненно, реальны. Чего не скажешь о мире электронов, атомов и молекул – невыразительная и непонятная страна, в которую проникают только те, кто оснащен специальным оборудованием. Именно мое постоянное спускание в этот более низкий мир – не меньше, чем и моем постоянное поднимание оттуда – и является проблемой.

Иерархию качеств и ценностей нельзя просто объяснить или интерпретировать: ее необходимо открыть для себя эмпирическим путем и принять ее в духе естественного смирения. Однако можно сказать следующее: что иерархия носит социальный характер, что ее градуированными свойствами пользуются, что они поддерживаются в качестве социальных отношений на каждом последующем уровне и что там, где эти социальные отношения терпят неудачу, эти свойства исчезают. То, что социальность сохраняет, антисоциальность разрушает, и они являются неразлучными партнерами. Постоянно появляются новые структуры, получаемые путем наращивания сырья; сырье постоянно производится разрушением старых структур. Мои электроны настолько же являются моей лежащей в руинах «человечностью», как моя «человечность» – реализацией и апофеозом моих электронов. Самое главное – видеть многоуровневое целое как единый организм, кровь которого – восходящий и нисходящий поток социальной активности. Во мне сосуществуют все уровни функционирования; ничто не делается раз и навсегда. Индивидуализм во мне меня убивает; социальность меня возрождает; а жить – значит объединять их. То есть, я живу благодаря убийственной неспособности моих частей примирить свои разногласия, так же, как и благодаря их жизнеутверждающей успешности в социальной организации¹⁰⁸.

7. Члены сообществ: панпсихизм или духовный плюрализм¹⁰⁹

Однако чем же на самом деле являются (хочет знать здравый смысл) электроны, атомы и молекулы? В предыдущей главе я назвал электрон наблюдателем протона, а в этой главе я настаиваю на социальных отношениях между подобными единицами, их притяжении и отталкивании, и т. д. Не грешу ли я здесь ошибочным антропоморфизмом? Есть ли у меня лучшая причина для приписывания характеристик жизни или ума атомам, чем у дикаря – для приписывания подобных характеристик камням, рекам и деревьям?

Если здравый смысл прав, то, по крайней мере, я могу сказать, что нахожусь в большой и уважаемой компании антропоморфистов. Согласно Эмпедоклу, именно любовь и ненависть приводят элементы в действие¹¹⁰. Бэкон, предсказатель современного духа науки, писал: «Это точно, что все тела, какими бы они ни были, хотя не обладают разумом, однако обладают восприятием: так как когда одно тело взаимодействует с другим, оно выбирает принять то, что допустимо, и исключить или отбросить то, что неблагодарно»¹¹¹. Беркли нашел причины верить, что единственными настоящими причинами являются действия духов, а Шопенгауэр распознал, что внутренняя природа того, что ученый называет силой – это воля. Лотце обнаружил, что «за безмятежной поверхностью материи, за ее строгими и регулярными привычками поведения мы вынуждены искать сияние скрытой духовной активности»¹¹². Для многих мыслителей «полная порочность неодушевленных вещей» (цитируя Гейл Гамильтон) была лишь вымыслом¹¹³.

Я в хорошей компании, но каковы мои причины, чтобы присоединиться к ней, несмотря на все здравомыслящие возражения? Во-первых, давайте я рассмотрю то, что относительно очевидно – мой опыт того, что это такое – быть мною. Как человек, я осознаю некоторые особенности этого места: т. е. те, у которых есть общественный интерес и которые важны для моего практического функционирования на этом уровне. Я осознаю их как имеющие некую систему, непрерывность, эмоциональную важность и «тамость». Система развивается, и я не являюсь ничем, кроме как этой системой: я обнаруживаю в ней и себя, и того-кто-отличен-от-меня. Все это происходит на человеческом уровне. Однако я – не только человек. Вопрос в том, что же происходит на других моих уровнях? Я являюсь огромной иерархией личностей, которые все ведут себя с должным уважением к их личным обстоятельствам, и если бы они потерпели в этом неудачу, то я бы немедленно исчез. Как, на этих уровнях, мне удается реагировать подобающим образом? Например, как я, в качестве молекул, учитываю местоположение и массу всех других молекул, составляющих планету, и идеально приспосабливаю свои действия к ним всем? Наука меня уверяет, что именно это я, по сути, и делаю на молекулярном уровне; но дело науки – отмечать подобные действия, а не объяснять, каким образом они возможны¹¹⁴.

Как это возможно? В качестве человека, я беру то, что находится здесь, где нахожусь я, а не что-то, что находится где-то еще; в качестве молекулы я вряд ли смогу улучшить это положение дел. Я могу лишь предположить, что молекула воспринимает ситуацию там, где она (молекула) находится, поскольку ситуация является «молекулярной», удерживая вместе ее аспекты в едином целом и активно проецируя их на свое окружение¹¹⁵. Молекула ведет себя соответственно ситуации, т. к. ситуация стала частью существования молекулы. Так обстоят дела и со всеми моими вспомогательными единицами: каждая, сама по себе, является тем, чем является для себя; и каждая, для себя, является тем, чем являются для нее другие. Каждая существует, приобретая определенные качества того места, где она находится, и это «приобретение» имеет два аспекта – пассивное получение и активное отдавание. Как говорит Уорд, «то, что является ничем для себя, действительно является вообще ничем… Таким образом, природа сводится к многочисленным мотивационным индивидуумам; и масштаб и сложность соответствия между данным индивидуумом и его окружением обозначает стадию, на которую он продвинулся в своем взаимодействии с остальными»¹¹⁶.

Нет бытия вне опыта. Этот факт больше известен в буддистских сообществах, чем на Западе, с его верой (пока еще не поколебленной современной физикой) в не-ментальную реальность материи. Например, в Тибете верят, что человек, который может полностью остановить свою ментальную деятельность, становится невидимым для других. См. Александра Дэвид-Нил, С магами и мистиками Тибета, c. 274.

Если это кажется сомнительным, посмотрите на альтернативные варианты. Первый состоит в том, что, благодаря какому-то чуду, молекула в моем теле информирована о том, что происходит по всему миру, во всех его непостижимо сложных деталях. Каким образом она получает эту информацию, по масштабу и точности во многом превосходящую информацию, доступную науке, абсолютно необъяснимо. Неужели молекула посылает к другим молекулам бессчетное число разведчиков, получает подробные отчеты и соответственно просчитывает свои собственные действия? Идея абсурдна. Второй вариант альтернативы состоит в том, что какая-то загадочная мистическая Сила или Разум постоянно делает для молекул то, что сами для себя они сделать не могут, регулирует их поведение, рассчитывая каждое движение с бесконечным терпением и точностью. Такая гипотеза лишь заменяет одну загадку другой. Третья альтернатива, наверное, наименее разумная из всех (и, безусловно, самая распространенная). Она состоит в том, что существует некая темная Неизбежность или Сила, некая Судьба или имперсональный Механизм, некий нерушимый Закон или Порядок Вещей, который правит миром молекул средствами, которые являются такими же необъяснимыми, как и далеко идущими. Существуют и другие альтернативы, но они уводят еще дальше в сферу мифов и фантазий, и здесь их можно спокойно проигнорировать.

Сэр Чарльз Шеррингтон говорит: «Небезопасно даже предполагать, что разум повсеместно присутствует в животных. В основном жизнь, как я считаю, лишена разума, хотя поведение является целенаправленным (The Listener, 5 мая, 1949, c. 755). Не знаю, как может существовать цель без разума; но, не считая этого вопроса, разница между поведением животных высшего и низшего уровней (или, если на то пошло, между поведением животных, атомов и электронов) наверняка никогда не бывает достаточно большой, чтобы оправдать гипотезу, что они являются абсолютно разными формами бытия – что может быть более фундаментально непохожим, чем психофизический объект и просто физический? Прибавьте к этому соображению тот факт, что лишенная разума материя – которая является ничем для себя, лишена Центра, у которой нет места для других – является чем-то, для чего у нас нет вообще никаких реальных доказательств, тогда как у нас есть информация из первых рук о материи, обладающей разумом; и результат (для меня) в том, что панпсихизм кажется наиболее разумной альтернативой. Сомневаться в этом – значит уподобиться посетителю кинотеатра, который, по пути к своему месту в последнем ряду, резко останавливается и жалуется, что он видит лишь пустую стену; или, подойдя к стене, жалуется, что вообще ничего не видно. Никто не может уговорить его обернуться, и он начинает громко требовать вернуть ему деньги за билет.

Таким образом, я делаю вывод, что я функционирую на молекулярном уровне так же, как и на человеческом; что я являюсь другими молекулами, а они – мною, и что, как следствие, не стоит вопрос об обнаружении того, какие они; что мои сверхъестественные знания об их поведении – самая естественная вещь на свете, учитывая, что сам я и являюсь очагом их поведения; учитывая, что они действуют не в себе, а во мне и в других своих наблюдателях. Более того, я делаю вывод, что точка зрения, поддерживающая идею о загадке, которая сначала кажется столь обманчиво прозрачной, а на самом деле является трудной для понимания (если и не вовсе бессмысленной), на которой лежит непосильная ноша доказательств – это вовсе не описываемый в этой книге панпсихизм, а материализм (или механизм, или энергизм, и т. д.) его оппонентов. Материя или энергия или явления или субстанция любого вида, существующие сами по себе, без всяких наблюдателей – вот безумная гипотеза, вот фантастическое предположение, вот что является мифическим, оккультным, чудовищным¹¹⁷.

Я уже описал себя в качестве вида вовне (я называю это своим умом) и в качестве вида вовнутрь (я называю это своим телом). Безусловно, вернее всего будет продвигаться вперед от этого известного положения вещей к относительно неизведанным нижним уровням: поступать иначе означало бы идти от неизвестного к неизвестному. Несомненно, на низших уровнях вид вовне очень ограниченный и абстрактный – это вполне понятно, когда вид вовнутрь в равной степени бедный. Чем более убого тело, тем более убога и душа. (Правда, Блаженный Августин придерживался противоположного мнения: «Более убогое тело может содержать лучшую душу, и более совершенное – худшую»¹¹⁸. Однако разница всего лишь вербальная. Ни одна лишь масса, ни даже одна лишь сложность строения не являются критериями телесного совершенства – к ним нужно прибавить высокое качество и гармонию организации и функционирования). Бессмысленно ждать от атома адекватного понимания реальности. Однако какое-то понимание у него быть должно¹¹⁹. Когда мой взгляд на мир атомный, я являюсь атомом – мой взгляд на себя атомный; когда мой взгляд на мир человеческий, я являюсь человеком – мой взгляд на себя человеческий. Гете говорит нам, что «Человек, собственно говоря, является единственным объектом, который интересует человека», а Поуп – что «Правильным предметом изучения для человека является человек». Так же дела обстоят и с второстепенными единицами в человеке: они заняты своими ближними, по той очень хорошей и простой причине, что они заполнены ими. От самого низкого уровня до уровня человека моя история – это история возрастающего гостеприимства по отношению к вселенной. Однако вселенная является единой вселенной, и ее, по существу, поддерживают одним и тем же способом на каждой плоскости моего бытия.

Как и Ллойд Морган¹²⁰, я считаю, что «не существует физических систем целостного статуса, которые также не являлись бы психическими системами, и психических систем, которые не являлись бы физическими. Все системы явлений в своей мере психофизические». Хотя это нельзя доказать, это вовсе не настолько является лишь догадками, как мог бы предположить здравый смысл. Ибо у меня есть секретные сведения, информация внутреннего пользования. Все обсуждаемые единицы – мои, или полностью представлены во мне. Как считал Лейбниц, интроспекция может дать знание субчеловеческого. Мои вспомогательные единицы – это я, низведенный на более низкую ступень; это я, еще не в самой лучшей своей форме; и они похожи на меня, так как мною являются. У них разногласия – ничего не достигнуто; они в какой-то мере согласны – появляются высшие уровни; они спокойно сотрудничают – и результатом является живое целое. Это целое является примирением во мне разнообразных тенденций, обнаружением общей цели. Все стадии этого обнаружения сосуществуют во мне; оно постоянно создается и уничтожается. Сутью жизни, по словам Уайтхеда, является «соответствие цели»¹²¹, а сутью смерти – разногласие. Я живу, потому что убеждаю животных, овощи и минералы – мою пищу – соглашаться. Часто у меня разногласия с самим собой, и как человек я умираю. Итак, совсем просто (даже слишком просто) изучить мою низшую или обнаруживающую разногласия природу и проникнуть в самую суть субчеловеческого мира.

В Человеческой ситуации, в которой версия панпсихизма излагается редким для философии очарованием, У. Макнил Диксон пишет: «Вы не перешли pons asinorum философии, пока не поняли необходимость ума; того, что на его действиях… все держится, что в мысли содержится конец и цель и обоснование природы».

Противоположная точка зрения гласит, что существует разрыв, или фундаментальное нарушение непрерывности, и в моей природе, и в природе в целом. В какой-то момент в эволюции «материи», который невозможно определить, появляется «разум», и появление его внезапно, бессмысленно и безрезультатно. (Или, если разум может перемещать материю, существует неразрешимая проблема того, как показать то, как он находит на ней твердую опору). Некоторые части материи, меня составляющей, имеют разум, другие его лишены, однако моему наблюдателю трудно, а иногда и невозможно, различить эти два вида – на самом деле это устойчивое правило настоящей науки, что они не должны быть различены. Прибавьте к этому тот факт, что ученый, как ученый, ничего не может сказать о внутренней природе материи (которая вполне может оказаться и замаскированным умом), а также тот факт, что ученый, как человек, может все сказать о внутренней природе той частицы материи, которой является он сам (он говорит, что это «ментальный» опыт других частиц материи) – и вера в трудные для понимания, односторонние, физические единицы выявляется как то суеверие, которым она и является. Если то, что для меня находится здесь – в общей для всех исходящих и входящих событий конечной точке – всегда является ощущением, или умственным образом, или чем-то в этом роде; если это явление, которым я являюсь, неизменно ментальное, тогда предполагать без ясных доказательств, что другие «здесь» и другие явления являются абсолютно другими – т. е. материальными, или не-ментальными, или нейтральными – значило бы променять разум на слепую веру и отказаться от научного подхода¹²². Все было бы иначе, если бы мы знали, что мы имеем в виду под «бесчувственной материей» и «слепым механизмом»¹²³. У нас больше не остается отговорки (какой бы слабой она ни была), что поведение мельчайших составных частей природы происходит с регулярностью механизма. Ибо, как показал

Гейзенберг, возможно, что абсолютная точность и предсказуемость отсутствуют даже на самом низком физическом уровне. То, что похоже на суровую необходимость или на жесткое единообразие естественного права, вполне может оказаться не более чем статистическим явлением, сглаживанием индивидуальных различий в поведении при рассмотрении только среднего поведения очень большой численности. И, в любом случае, старое понятие о принудительном праве, вынуждающем материю испытывать притяжение, согласовываться или замерзать, сегодня абсолютно дискредитировано. Короче говоря, если забираться в ее дебри достаточно далеко, то сама наука неизбежно приводит к панпсихизму.

Посмотрите, какой вырисовывается выбор. С одной стороны – иерархия целеустремленных индивидуумов, у каждого из которых имеется то, что можно неопределенно назвать социальными отношениями со своими сотоварищами; с другой – иерархия непостижимых вещей-в-себе, перемещаемых непостижимыми внешними факторами. Выбор, как столь четко видел этот великий, но обделенный вниманием гений, Фехнер¹²⁴ – между «дневной точкой зрения», гласящей, что рядом с нашим сознанием есть еще одно сознание, которое простирается над нашим сознанием и под ним, ранг за рангом, от самого низшего или наименее включающего существа до наивысшего или наиболее всеобъемлющего – между этим полуденным миром и полуночным миром мертвого, бессмысленного и непознаваемого механизма. Зачем выбирать второе, когда оно не только неразумно, но еще и уродливо? Мистификация – это и без того плохо, но когда она ведет нас прямиком в адскую вселенную, то это уже опасная форма безумия. Результаты анти-антропоморфизма не нуждаются в акцентировании: мы с ними постоянно сталкиваемся.

«Неподвижный столп веса горы —
Это активный живой дух. Каждая песчинка
Наделена сознанием и как единое целое, и по частям,
И мельчайший атом понимает
Мир, полный Любовей и ненавистей».

Так писал поэт, вторя учению Фалеса о том, что «Все вещи наполнены богами»¹²⁵.

Если, как говорит Сведенборг, не было бы «чего-то аналогичного свободной воле в почве, в посеянном в нее семени и во всех частях растения… не было бы вообще никакой растительности. То же самое касается и каждого металла и камня…»¹²⁶.

Быть может, я должен здесь добавить несколько слов на тему антропоморфизма. Каждый уровень бытия является местом социальных отношений, возникающих между единицами, которые переживают опыт себя в выражении друг друга, но качество этих отношений пропорционально их уровню. Наивный антропоморфизм, не осознающий эту пропорциональность¹²⁷, приписывает человеческие качества субчеловеческим и сверхчеловеческим уровням. Просвещенный антропоморфизм, с другой стороны, учитывает все необходимое. И он в состоянии это делать не потому, что человек как человек может превышать пределы самого себя (очевидно, что не может), а потому, что человек в своей тотальности находится на каждом уровне и имеет право говорить от имени их всех. То есть, его антропоморфизм развивается в осваивающий мир полиморфизм, основанный на великом законе равенства.

8. Пирамида сообществ

Я – пирамида, в основании которой – пустота, которая становится более прочной, оживленной и интересной ближе к верхушке; структура, которая сохраняет себя в этом состоянии, постоянно разрушая себя вниз от верхушки и восстанавливая себя вверх от основания.

Не недоступность, а бедность содержания делает этот низший уровень трудным для описания. В поэме Браунинга Джузеппе Капонсаччи видит, как Гвидо падает все ниже и находится уже

«в печальном конце,
У горизонтальной черты, границы
творения,
Между тем, что существует, и тем,
что есть абсолютное небытие».

Я уже обрисовывал архитектуру пирамиды. Она поделена на горизонтальные стадии или этажи, т. е. на электроны¹²⁸, атомы, молекулы, клетки и человека. К ним нужно прибавить, в основание, слой единиц, соответствующих minima Бруно, голым монадам Лейбница, точкам-мгновениям Александера и «приматам» (или примитивным явлениям, или примитивным случаям) Уайтхеда. Я буду называть их субэлектронами – элементарными и неделимыми психофизическими единицами, которые подобно морским волнам во множестве кишат наверху, а внизу являются единым морем и отличаются друг от друга разве что гребешками. Они представляют собой ту заключительную стадию распыления реальности, где крайность множественности заканчивается абсолютным единством, так как все отличительные характеристики исчезли. Они – это то, что я до сих пор называл Центром, или центральной пустотой, пойманной при попытке стать чем-то. Таким образом (как сама пирамида и все, что в ней есть), они являются двунаправленными, спускающимися и поднимающимися: они являются одновременно небытием, которое приобретает минимальное количество бытия, и минимальным количеством бытия, которое теряет себя в небытии. Однако необходимо сделать две оговорки. Во-первых, я не хочу сказать, что эта картина – нечто большее, чем символ, она больше похожа на миф (но на необходимый миф), чем на гипотезу, или что она объясняет то, что, в конце концов, необъяснимо.

Во-вторых, я не подразумеваю, что между электроном и самым низшим уровнем нет никаких уровней организации; чего доброго, наука когда-нибудь обнаружит еще несколько. Вопрос нужно оставить открытым, и в любом случае это не имеет очень серьезного значения для данного исследования.

Сравнить с Царством целей Уорда, от с. 254, о голых монадах, которые достигают нижней границы и ментальных, и физических характеристик. Эти монады обеспечивают однородную среду для взаимодействия более высоких монад.

Следующая примечательная черта этой пирамиды: в рамках основных этажей в ней находится неопределенное число промежуточных этажей, полуэтажей, или подуровней, четко не разграниченных. Таковы органы и ткани, которые находятся между моим человеческим уровнем и моим клеточным уровнем; таковы хромосомы и коллоидные частицы, которые лежат между моим клеточным уровнем и моим молекулярным уровнем¹²⁹. Эти псевдо-индивиды (или, используя термин Нидхэма, мезоформы¹³⁰) подобны комитетам и подкомитетам в рамках одного клуба: они необходимы для функционирования целого, но им не хватает автономии, постоянства и определенности, которые отличают клуб как целое на его уровне и членов клуба – на их уровне. В любом случае детали иерархии нужно рассматривать как условные: достижения науки могут потребовать модификаций. Более того, в некотором роде это спорный вопрос – что же составляет отдельного индивида или монаду или конкретную стадию в развитии. Вероятно, останется лишь общая модель, и только общая модель и важна для данного исследования.

Тем не менее, у меня должно быть некое рабочее руководство о том, что составляет истинную монаду или индивида. Строго говоря, на свете не существует такой вещи. Ибо истинный, или совершенный, индивид – это тот, чьи внутренние конфликты разрешены, который неделим, не теряя при этом в качестве; который независим от своего окружения, внутренне непоколебим, находится вне досягаемости случайностей¹³¹, четко определенный, самодостаточный. То, до какой степени объект обладает этими свойствами, является мерой его индивидуальности¹³². Самый самодостаточный из людей явно не дотягивает до этого идеала – так же, как клетка, молекула или атом. С другой стороны, по сравнению с моей ручкой, письменным столом и облаком, которое я вижу из своего окна, их индивидуальность высокого уровня. Из всех них облако больше всего приближается к состоянию всего лишь совокупной величины: его половина так же «облакоподобна», как и все целое; его границы неясные, условные и меняющиеся; его поведение в большей степени является функцией его окружения, чем его самого; его части вообще едва различимы¹³³. Однако даже облако не полностью лишено индивидуальности: на это указывает тот факт, что я вообще могу его распознать и описать. Быть – значит быть в какой-то степени индивидуальностью. Как сказал Локк, principium indwiduatonis является самим бытием. В одной крайности находится неорганизованная совокупная величина, в другой находится человек, которым я хотел бы быть – созданием поистине подлинным, преследующим одну абсолютно адекватную цель при любых обстоятельствах, невозмутимым, одинаковым в успехе и поражении, самодостаточным, многогранным и изобретательным, не разделенным сам в себе. Но даже этот образец человека в стиле Киплинга был бы далек от того, чтобы достичь совершенной индивидуальности. Он все же полностью зависел бы от наиболее крупных аспектов своего окружения, был бы подвержен крупным случайностям, постоянно был бы обязан меняться вместе с меняющимися обстоятельствами, практически бессильным в самых важных вопросах и, в конце концов, обреченным умереть. Если степени бытия и индивидуальности связаны между собой так, чтобы о создании, полностью лишенном индивидуальности, можно было сказать, что его нет, а о том, у которого в полной мере есть индивидуальность – что он есть, тогда я нахожусь где-то посередине. «Человек существует лишь частично», говорит Теннисон, «и надеется существовать полностью». (На самом деле не Теннисон, а Роберт Браунинг, «Смерть в пустыне». – Прим. пер.)

Planaria lugubris (а), разрезанный пополам, восстанавливается (b, с) при помощи собственных тканей, пока утерянная половина не возместится (d). В результате получается завершенный организм более маленького масштаба. Делимость такого рода, в отличие от делимости облака, указывает на значительный уровень индивидуальности.

Таким образом, получается, что индивидуальность одной из моих единиц – всего-навсего вопрос того, как высоко она находится в пирамидальной структуре? Очевидно, что нет. У моего сердца статус гораздо выше, чем у моих атомов, тем не менее, в очень важных аспектах, он является в меньшей степени индивидуальностью, чем они. В системе частей и единых целых моя рука находится на более высоком уровне, чем одна из ее молекул, однако на шкале индивидуальности она стоит ниже. Очевидно, что архитектура пирамиды крайне замысловатая. И одна из сложностей состоит в том, что хотя от основания к верхушке наблюдается общий рост индивидуальности (особенно в аспектах самоопределения и независимости), это рост колеблющийся и не однородный. Каждый этаж (что является распространенным архитектурным приемом) склонен повторять некоторые качества всего фасада в целом. У основания типичного этажа находится истинная единица или индивид этой стадии; немного повыше какое-то число этих единиц удерживается вместе в неплотных соединениях, члены которых не неразличимые; еще выше – и появляются более включающие и объединенные соединения, или мезоформы; и, наконец, на самом верху этажа (где карниз одной из стадий превращается в плинтус следующей) появляется не мезоформа, а истинный индивид более высокого порядка. Итак, в некотором смысле каждая стадия – это целое в миниатюре; она опять с самого начала запускает задачу достижения единства; это иерархия внутри иерархии. По этой причине недостаточно сказать об индивиде, что он принадлежит такой-то области или ступени: так же важны и область внутри области и ступень внутри ступени. Иными словами, чтобы точно определить свойство, нужны две подробности: его этаж и его уровень внутри этого этажа.

И, в конце концов, так я просто иными словами описываю факты, отмеченные моим удаляющимся наблюдателем. Для него между каждой отдельной и заметно выраженной единицей существуют промежуточные стадии, на которых некоторые такие единицы соединяются, образуя группы, которые изменяются по размеру и целостности. Основой того единства, которым обладает промежуточная группа или мезоформа, является, во-первых, присутствие группы, как единой модели, и, во-вторых, взаимодействие (т. е. притяжение и отталкивание) частей группы, проведение между ними различий и их соединение. Согласно наблюдателю, как правило, необходимо несколько предварительных и кумулятивных попыток в объединении, прежде чем может появиться новый индивид, имеющий статус целостного. И потому так получается, что, хотя в общем, когда наблюдатель удаляется, то в наблюдаемом объекте обнаруживаются положительные изменения, при этом также обнаруживается и много временных потерь. Это «эффект веретена». То есть, критерий индивидуальности – это не просто статус частей объекта, но также и качество их социальных отношений. Таким образом, мой наблюдатель находит во мне таких хорошо объединенных индивидов низкого уровня, как атомы углерода, и таких неплотно объединенных индивидов высокого уровня, как кости и волосы.

Периодическая система элементов. В ней указаны их атомные номера и то, какие элементы в семи группах являются родственными. Каждая группа – это новое усилие в достижении «индивидуальности», увенчавшееся такими самодостаточными или инертными атомами, как гелий (2), неон (10), аргон (18) и т. д. Первый атом группы, например, натрий (11) и калий (19), очень нестабильны.

В моей архитектуре есть еще дальнейшие тонкости, которые выявятся в последующих главах. Здесь мне нужно лишь добавить, что так же, как этаж отражает весь фасад, так и определенные детали в рамках этажа отражают ту же модель: даже антаблемент является всем зданием в миниатюре. Когда мезоформы не берутся в расчет и учитывается только единица, обладающая абсолютным статусом целостности, также проявляются и ритмы увеличивающейся и уменьшающейся индивидуальности. Например, стабильность и самодостаточность чередуются с нестабильностью и отсутствием самодостаточности в периодической системе элементов, которая является своего рода грубой моделью (размером где-то в семь этажей) всей структуры. К тому же на человеческом уровне интеграция личности не проходит гладко по мере того, как человек набирается опыта. Скорее, существует тенденция чередования периодов накопления, включающих потерю единства, с периодами ассимиляции и интеграции. На физическом, ментальном и духовном уровнях рост представляет собой ритм глотания и переваривания, потери и приобретения индивидуальности. Большую часть времени человек является мезоформой самого себя.

9. Наблюдатель на вершине пирамиды

Чем, конкретно, является пирамида, представляющая собой тему данной главы? Она, почти в буквальном смысле, является воздушным замком. У основания нахожусь я, центральная пустота, фундамент субэлектронов; на вершине находится мой наблюдатель. Между нами пролегает пространство – пространство, которое «распространяется от нас к предметам», как столь кстати сказал Рильке. Основное в пирамиде – ее пустота.

Ценность аэрофотосъемки в археологии была доказана более 20 лет назад О. Г. С. Кроуфордом в «Аэрофотосъемке и археологии». С тех пор с воздуха было обнаружено много неожиданных мест раскопок и разъяснены детали многих известных. Аэрофотосъемка представляет собой огромную ценность в градостроительстве (см. статью г-на Фрэнка Скарлетта в Журнале королевского института британских архитекторов, июнь, 1946), картографии, сельском хозяйстве, при поиске геологических ископаемых, регулировании транспорта и т. п. Дело в том, что авиация поставила человека в то положение, где он сам является своим собственным поднимающимся и спускающимся наблюдателем, и практические, интеллектуальные и эмоциональные последствия этого уже имеют огромную важность. Итак, мое сравнение с летающим археологом – гораздо больше, чем сравнение: он является частью моего воплотившегося перемещающегося наблюдателя.

По мере того, как мой наблюдатель перемещается вверх и вниз, пирамида соответственно увеличивается и уменьшается. Он может выбрать свою точку обозрения, но не тот вид, который из нее открывается. Чтобы охватить взглядом большую часть меня, он должен переместиться наверх, таким образом, увеличивая пирамиду; чтобы охватить взглядом меньшую часть меня, он должен сместиться вниз, уменьшая ее. Иными словами, охватывать взором большую часть меня – значит меня преувеличивать, а охватывать взором меньшую часть меня – значит меня преуменьшать. Когда я говорю, что я – человек, то я имею в виду, что человеком является определенная область основания – в находящемся при вершине наблюдателе и для него. Когда я говорю, что я – клетка, я имею в виду, что клеткой является определенная крошечная частичка этой области – в менее отдаленном, находящемся при вершине наблюдателе, и для него. Когда я говорю, что я – ничто, я имею в виду, что в тот момент, когда снижающийся наблюдатель достигает основания, я и вовсе исчезаю, т. к. он больше не в положении ни охватывать меня взором, ни как-либо меня оценивать.

Короче говоря, построив пирамиду, теперь необходимо сровнять ее с землей. Дело в том, что она никогда не была не чем иным, кроме как планом конструкции, выставленном во всех его деталях – подобно каркасу здания, в котором еще не начались работы. И, безусловно, у меня нет права говорить о пирамиде, которая является мной, или о моих высших уровнях, или даже о моем существовании. Чтобы что-то построить, нужны двое. Моя иерархическая структура, по крайней мере, настолько же принадлежит моему наблюдателю, сколько и мне. Все обстоит так, будто он – современный археолог, а я – беспорядочные очертания какого-то давно забытого древнего памятника. На земле не видно и следа чего-либо интересного, но при аэросъемке план виден отчетливо. Чем выше пролетает археолог, тем меньше масштаб этого плана и тем больше его видно. Поднявшись, наблюдатель не просто восстанавливает строение: он сам является его вершиной. Это также правда, что как бы высоко он ни забирался, объект его изучения никогда и на дюйм не поднимется от уровня земли. Как бы он его ни оценивал, объект, сам в себе, там, внизу, является вообще ничем.

Я не знаю лучшего описания основания пирамиды, чем то, что было написано в Китае двадцать веков назад: «Итак, раскройте дао, и оно окутает все пространство: и вместе с тем как оно мало, его недостаточно даже чтобы наполнить им руку! Такое ограниченное и вместе с тем способное увеличивать: такое темное, и вместе с тем способное делать светлым: такое слабое, и вместе с тем способное делать сильным: такое мягкое, и вместе с тем способное делать твердым. Оно связывает вместе все пространство и является вместилищем инь и ян… Такое нежное и обильное, такое тонкое и мелкое!»
(Хуайнань-Цзы, Китайская философия классических времен)

Что такое план пирамиды без того, кто может его оценить; что значит ценить его, но при этом быть в нужном положении и в состоянии стать им; что такое это становление, как не единственное истинное осуществление и выполнение плана? Итак, мне далеко не безразлично, наблюдают за мной или нет: нет обозревателя – нет вершины; нет вершины – нет пирамиды и даже самого приблизительного ее плана. Все, чего я достигаю, я делаю в другом и для другого. И потому по мере приобретения новых качеств эмерджентная эволюция становится богаче просто прогрессирующего синтеза разнородных индивидов: в ней на каждой стадии должен быть находящийся на вершине наблюдатель, чтобы быть свидетелем этого синтеза и оценить эти качества. Без него они не существуют. Однако учтите – для него существует лишь сам процесс наблюдения, а не эмерджентность. Все, что он делает – это ставит себя в положение обнаружить, что же действительно существует на уровне земли, обнаружить, чем действительно являются субэлектроны¹³⁴. Каждое так называемое эмерджентное качество или ценность, все краски, звуки и ароматы мира, вся его красота и уродство, все его добро и зло – все опирается на Центр. Там им всем место. Нет никакого развития, есть лишь обнаружение – альпинист не считает, что равнина меняется по мере того, как он взбирается наверх. Все мои описания себя в этой книге, весь мой опыт чего-либо – наблюдение за основанием, за Центром, который является ничем и вместе с тем содержит в себе все.

10. Принцип численного и пространственного ограничения

У моей пирамидальной структуры есть определенные дополнительные особенности, которые нужно здесь отметить. Сначала, что касается числа единиц на каждом уровне: мой наблюдатель занят одной, максимум несколькими, и не может воспринимать многих. В этой книге я ставлю за правило принимать «трудности» и «ограничения» наблюдателя всерьез: я рассматриваю их не как случайности его природы, а как основы природы его объекта.

Так как объект является не чем иным, как своим проявлением в своих наблюдателях, любые так называемые дефекты этого проявления – его собственные. Итак, это не случайность, что мой наблюдатель не может принять больше небольшого числа моих единиц за раз. На каждом уровне существует лишь один «я» (или, самое большее, несколько), а неслыханное число клеток и молекул, которых, как говорят, я вмещаю, являются неслыханным в буквальном смысле слова. То есть, восходящая пирамида с раскидистым основанием и все более многочисленными кирпичами – это фантазия, полуправда или даже четверть правды, вторичная и теоретическая конструкция, запоздалая мысль. Это экстраполяция – за пределами поля зрения наблюдателя – определенных линий, которые он находит внутри него. Но исходным фактом является то, что когда число единиц (b) в его поле превышает наблюдательный лимит, их место занимают мезоформы В/А и в конце концов одиночная единица (а). Для него единицы уровня В не существуют на уровне А: они здесь неуместны.

Конечно, возможно (для некоторых целей это обоснованно и даже необходимо) подсчитать, сколько (b) – единиц «на самом деле должна содержать» (а), однако нужно четко понимать, что слово «содержать» используется здесь в необычном смысле. Когда говорят, что спичечный коробок содержит спички, то коробок и его содержимое сосуществуют; для наблюдателя они присутствуют вместе. Если бы спички исчезали каждый раз, когда он замечал коробок, и если бы коробок исчезал каждый раз, когда он замечал спички, то он вряд ли смог бы, без каких-либо осторожных оговорок, описать коробок как вместилище спичек. Точно так же, когда говорят, что я, человек, содержу клетки и молекулы, то острожный наблюдатель не может согласиться, т. к. нет такого времени, когда отношения вместилище-вместимое были бы для него очевидны. Если вместилище должно быть уничтожено прежде, чем то, что оно вмещает, обретет существование, то в каком смысле оно вместилище? И наоборот, если содержимое уничтожается своим вместилищем, то в каком смысле оно является содержимым¹³⁵?

Это не неразумно – это просто неудобно: признать, что дорога имеет ширину всего в несколько дюймов, и что по мере того, как я по ней еду на машине, она расширяется, чтобы принять меня – как горло страуса, проглотившего крупный предмет.

Это лишь еще один способ сказать то, что я уже сказал несколько раз: уровни не смешиваются. Индивид, принадлежащий к одной области, находит другие области непригодными для жизни и мгновенно уничтожается, когда в них попадает. Как следствие, население моих областей удерживается на удобном минимуме и нет перенаселения. Вселенная не так переполнена, и я не такой многочисленный, как готов предположить здравый смысл, не имея на то хороших доказательств. Хотя оно и непостижимо сложное, по своей сути бытие очень простое и его центры опыта и переживания не затеряны в огромной толпе. Я всего один, от самого низшего до самого высокого уровня. Индивид имеет первостепенную важность, и он не может укрыться в множественности. Сообща действовать вовсе не безопаснее.

Рональд Нокс (Бог и атом, c. 138) считает, что наша нынешняя увлеченность атомом может, по крайней мере, иметь то достоинство, что она делает нас «менее подверженными иллюзии размера».

То, что относится к числу единиц относится, в общих чертах, и к их размеру. На низших уровняхя не являюсь ни более многочисленным, ни более протяженным: мои размеры постоянны. Можно сказать, что пространство моего наблюдателя расширяется и сокращается таким образом, что я для него остаюсь неизменного размера. «Пространство раздулось», так Де Квинси описывает свой опыт в опиумном сне, «и расширилось до предела непередаваемой бесконечности». Это видение не было столь фантастическим, как он думал, т. к. эластичность пространства такова, что атом не меньше клетки и человек не больше молекулы¹³⁶. Моя атомная область такая же просторная, как и моя человеческая область, и ее обитатели созданы в человеческом масштабе. Существует лишь одна значимая единица измерения, которая охватывает все уровни, и это неизменное поле моего наблюдателя. В одно время и на одном уровне существуют, конечно, различия в размере и расстоянии между объектами, так же как существуют и различия в численности. Но эти различия очень ограниченны, и они не могут переноситься с уровня на уровень. Человек, которого мой приближающийся наблюдатель больше не видит, не продолжает расти ненаблюдаемым, до колоссальных размеров; так же, как и клетка, которую мой удаляющийся наблюдатель потерял из виду, не продолжает уменьшаться после того, как человек появился в поле зрения. Когда какой-то аспект меня вышел за границы поля или потерял себя в каком-то высшем аспекте, было бы просто суеверием предположить, что он продолжает жить какой-то не воспринятой секретной жизнью, как своего рода чудовищный паразит моего наблюдателя, увеличиваясь и уменьшаясь с каждым его движением¹³⁷. Или единица появляется в поле зрения моего наблюдателя – в этом случае он может быть очень большим или очень маленьким или она там не появляется – в этом случае мой наблюдатель не может говорить о ее размере. Сравнение возможно только в рамках единого поля. И, таким образом, ножка клеща Беркли¹³⁸ в ее собственной области такая же большая, как ступня самого Беркли в ее области: в тех областях, где она не появляется, она не слишком маленькая, чтобы ее увидеть – она несуществующая. Мои бробдингнеги не больше моих лилипутов, т. к. нет Гулливера, который свел бы их вместе; или, скорее, Гулливер, будучи подвержен закону равенства, не может увидеть разницы. Там, где сам наблюдатель полностью следует меняющемуся масштабу своего окружения, там, на самом деле, нет никакого изменения масштаба.

«„Нет ничего великого или малого“, – сказал один из нынешних поэтов, чей голос все еще будет раздаваться после вечернего звона церквей и не затихнет со звоном заутрени – да, действительно ничего, повторяю, ничего малого!»
Элизабет Баррет Браунинг, Аврора Ли

Ибо наблюдатель сам является пирамидой, перевернутой и наложенной на мою. Пирамиды всегда «ходят» парами – вершина одной совпадает с основанием другой. Таким образом, знакомая схема повторяется: мой наблюдатель и я – равны, каждый проецирует свое содержимое на Центр другого – содержимое, которое становится более насыщенным (но не более протяженным) по мере того, как мы удаляемся, и более скудным (но не менее протяженным) по мере того, как мы приближаемся. В общем, каждый из нас является для другого единичным объектом, но в нашем взаимном удалении и приближении бывают стадии, когда это единство теряется и каждый из нас становится небольшой группой предметов. И, в общем и целом, во время этого путешествия каждый из нас сохраняет постоянный размер (с значительными, но упорядоченными колебаниями от стадии к стадии), по той простой причине, что мы равны. Наблюдатель, чьи инструменты уменьшаются и увеличиваются с каждым объектом, который он видит – это тот, для кого все объекты единого размера.

11. Ответ на возражение здравого смысла

Здравый смысл указывает на тот факт, что мысль превосходит ограничения зрения и что, в любом случае, на низших уровнях видение невозможно. Не слишком ли я полагаюсь исключительно на особенности этого одного чувства в частности и на особенности чувственного опыта (или, скорее, безыскусного вида восприятия) в целом?

Я отвечу, что для меня взаимное наблюдение в системе областей – это нечто гораздо большее, нежели вопрос одного чувства или всех чувств вместе взятых: это отмечание объекта в его конкретности и живой реальности, с каждым оттенком его эмоциональной окраски, с его настоятельным динамизмом и творчеством, с его бессчетными незаменимыми отношениями с другим объектами¹³⁹. Объект создает себе дом в своих наблюдателях; он нигде больше не существует; его реальность и актуальность не имеют другого места, кроме как в них. Совершенно ясно, что даже самое сложное описание наблюдения является абстракцией от его завершенности. Любой описательный прием не отдает должное всей совокупности фактов, и столь желанная ясность неотделима от столь нежелательного несовершенства. Философия – это действительно упрощенчество: если бы это было не так, то она была бы заменителем жизни, всем бытием в целом, а не лишь его малой частью. Единственный вопрос в том, работает ли избранный режим упрощения, является ли предлагаемый им образец опыта обличительным, есть ли в нем жизнь, какой-то принцип роста.

Покойный профессор Шарль Эжен Гие верно утверждал, что обнаруженное зависит от масштаба наблюдения: когда мы изменяем масштаб, мы встречаемся с новыми феноменами. Так то, что является зеленым порошком при одном масштабе, является набором синих и желтых комочков при другом, без тени намека на зеленый цвет. Однако не стоит утверждать (как это делает Лекомт де Нуи в Человеческой судьбе, с. 19), что «Именно масштаб наблюдения создает феномен. Масштаб наблюдения зависит от человека; это он его создает. В природе разных масштабов наблюдения не существует. Есть лишь один огромный гармоничный феномен в масштабе, который, в общем, ускользает от человека из-за структуры его мозга, структуры, которая неизбежно влечет за собой разделение на условные отсеки и разрезание на отдельные кусочки». Я считаю, что ничто не может меньше соответствовать истине, чем это заявление. Для меня природа – это не что иное, как иерархия «разных масштабов наблюдения», к которым ученый имеет полное право доступа.

Учитывая эти общие соображения, давайте я постараюсь ответить на возражение здравого смысла более подробно. Первое, что нужно отметить, что точно так же, как наблюдатель – это не просто пара глаз, так и его поле – не просто поле зрения. На некоторых уровнях нет прямой визуальной информации, и там, где она появляется, она никогда не делают это в одиночку. У наблюдения есть много разновидностей. Тем не менее, всегда существует то, что я называю полем. Возьмите, например, атомы. Как же они представляются наблюдателю, как не в виде написанных или напечатанных слов или произнесенных слов или математических символов и формул или диаграмм и моделей или чувственных эффектов атомических явлений или образов, соответствующих одному или всем этим способам подачи? Во всех этих формах информация обнаруживается в поле, в пространственно-временных рамках ограниченной емкости. То, что называется «видимым настоящим» (т. е. периодом, длиной обычно в максимум несколько секунд, в течение которого некоторые события происходят немного раньше, а некоторые – немного позже, однако все присутствуют), является просто временным аспектом этого поля, посредством которого продолжительность его содержимого ограничивается так же, как ограничены их число и протяженность. Очень медленные и очень быстрые так же нереальны, как очень большие, очень маленькие и очень многочисленные. Темп изменений, как число и протяженность, являются приблизительно постоянными на всех уровнях. Все это так, независимо от того, воображает ли наблюдатель или воспринимает и подходит ли он к этому вопросу через символы или действует более прямо. Условия видения, во многих важных аспектах, типичны для условий «наблюдения» в целом. Таким образом, мой наблюдатель так же не может представить биллион объектов по порядку, как и не может увидеть их; у него не получается лучше размышлять о громадности или малости вселенной, чем их воспринимать. Неважно, является ли он историком, ведущим отсчет в тысячелетиях, или физиком, рассматривающим колебания желтого света, исходящие от натрия (510 биллионов в секунду), он не ощущает никакой необычной медлительности и никакой жуткой спешки. Все единицы времени для него более или менее одинаковы: нет никакого накопления медлительности или стремительности от уровня к уровню, так как каждый новый уровень начинает с нуля, на той же основе, что и все другие.

Мысль и восприятие нельзя отделить друг от друга, и неудивительно, что они так хорошо согласуются. Несмотря на то, что мысль может бесчисленными способами манипулировать данными восприятия, она не может создать структуру, материалами которой они бы не являлись¹⁴⁰ или которая оскорбляет их основные свойства. Например, мой наблюдатель не может представить себе новый основной цвет или куб, чьи шесть граней видны одновременно, или сотую тысячную дюйма (не говоря уже о «размере атома) или сто тысяч миль (не говоря уже о «размере Сириуса»). Если, размышляя об атоме, он использует математические символы, они располагаются в поле, и, индивидуально или в виде групп, они ограничены по размерам и сложности. Если, с другой стороны, он думает об атомах в выражении модели или диаграммы, он придает ей удобный размер – диаметра шара, используемого в его любимой игре. Нам пора понять, что это не человеческая слабость, а иллюстративный пример одного из фундаментальных законов природы.

Метод, применяемый в этой книге, предполагает двигаться от относительно известных уровней (где зрение имеет первостепенную важность) к относительно неизвестным уровням (где зрение затруднено или непрямое), идя на такие уступки, каких требует принцип пропорциональности. Этот метод предполагает непрерывность, отсутствие сильных разрывов в вертикальной структуре природы – наука всегда предполагала горизонтальную непрерывность, но я считаю, что этого недостаточно. В таком случае, пока я не найду доказательства обратного, я предполагаю, что общие принципы моего функционирования являются такими же на уровнях, где данные скудные и неотчетливые, как и на уровнях, где они обильные и ясные. Этот метод и эти предположения остаются или отпадают не благодаря каким-либо присущим им достоинствам, а благодаря их успеху или провалу на практике. Эффективны ли они в координировании огромной массы более или менее отрывочной научной информации, скопившейся за последний век? Является ли результат эстетически удовлетворительным? Удовлетворяет ли он потребностям сердца так же, как и ума? Поддерживает ли и проясняет ли он наши предчувствия относительно самих себя и вселенной? Подтверждается ли он традицией? Прежде всего, появляется ли большое количество накопленных фактов, части которых согласованны – члены, которые, как бы непродуктивны они ни были сами по себе, оказывают друг другу всю необходимую взаимную поддержку?

Я не могу быть одновременно и человеком, и молекулами, хотя бы потому, что моему наблюдателю требуется время, чтобы добраться от моей человеческой области к моей молекулярной области – время, за которое человека убивают и расчленяют. Л. Сьюзан Стеббинг была права, когда ругала Эддингтона за то, что он описал стол как пустоту, в которой мечутся электрические заряды, как нечто, не имеющее плотности, твердости и непрерывности, которые обычно приписываются столам. (См. Природу физического мира Эддингтона и Философию и физиков Стеббинг, глава III). Ибо столы и молекулы – вещи несовместимые, которым не место в одном и том же поле; и электроны не существуют там, где место плотным вещам. Современная физика ни в коем смысле не подрывает знакомые чувственные свойства предметов, и говорить о столах как о по-настоящему неосновательном – бред. Однако Эддингтон (несмотря на все его неточности описания) хорошо это осознавал.

Еще слишком рано, чтобы с какой-то уверенностью отвечать на эти вопросы. Однако я думаю, что здесь можно сказать, что теоретические взгляды этой главы, и в особенности принцип числового и пространственного ограничения, уже стали вставать на свои места в рамках большего целого. Нужно гораздо больше фактов, чтобы они были полностью убедительными, однако им место в дальнейших главах. Здесь я буду придерживаться следующего примера того, какого рода факты я имею в виду.

Пирамида, которой я являюсь, организованная: это настоящее чудо организации. И сутью организации является (А) то, что каждый чиновник (кроме тех, кто занимает самый высокий и самый высокий пост) имеет дело с одним непосредственным начальником и с ограниченным числом непосредственных подчиненных, вместо того чтобы иметь дело со всеми в равной степени, и (В) что работа организации разделена и подразделена между чиновниками, так что каждый занимается своим делом так, будто оно является всем делом. То есть, в основе организации лежит, во-первых, принцип числовой ограниченности и, во-вторых, принцип пространственной ограниченности, постоянного поля, не-существования очень большого и очень малого и не-смешиваемости уровней.

Давайте я изложу это более подробно. (А) Всем известно, что настоящую работу любой человеческой организации делают отдельные люди и маленькие группы, работающие в рамках этой организации, а не большая численность людей как таковых. Это не бюрократическая методика, а практическая необходимость. Тот генерал, который мыслит понятиями многих отдельных солдат, а не нескольких бригад, и который отдает приказы напрямую рядовым, а не нескольким старшим офицерам, и не генерал вовсе. Так же дела обстоят и со мной: неописуемая сложность моей психофизической организации возможна только потому, что в каком-то смысле она не существует. От основания до вершины я представляю собой эссе на тему бессмысленности многочисленности. Дикарь, который не умеет считать дальше десяти – реалист довольно экстремального вида; а здравомыслящий человек, который отказывается верить, что представляет собой несметное число клеток, мудрее, чем он думает. Клетки существуют лишь на своем уровне, и то только как индивиды или небольшие группы, т. к. организация не терпит множественности. (В) На самом деле она не терпит любой чрезмерности, будь то быстрота или медлительность, обширность или малость, важность или незначительность. Divide et impera («Разделяй и властвуй») – практическое правило универсального применения, т. к. оно обнажает ошибочность размера¹⁴¹. Участковый полицейский управляет не меньшей территорией, чем губернатор провинции. Подразделение не уменьшает, а объединение не увеличивает. Часть такая же большая, как и целое, и целое так же мало, как часть – вот в чем секрет организации. Каждый чиновник, по своему, так же важен, как и любой другой, и независимо от его служебного положения он должен относиться к своей работе как к широкомасштабной макроскопической задаче, как к Задаче с большой буквы¹⁴².

Если по ошибке он считает ее мелкой и незначительной, неважной по сравнению с целым, тогда само целое начинает распадаться. Организм превосходит орган только потому, что он так не поступает. Эффективный член исполняет свою роль так, будто эта роль является всем целым; и это вовсе не просто удобный вымысел, один из вымыслов из области «как будто…» философии Файхингера¹⁴³. Это трезвый факт (который, к тому же, постоянно подтверждается), что вид раскрывается, когда наблюдатель спускается, и вновь сужается, когда он поднимается, так что на нижних уровнях столько же места, сколько и на верхних. Бесчисленные аксиомы о важности непосредственной задачи и самого скромного долга¹⁴⁴; тот очевидный факт, что важность задачи не меняется с ее уровнем; наши обычные взгляды на то, почему одни организации терпят неудачу, а другие имеют успех; и, наконец, открытие моего перемещающегося наблюдателя относительно постоянства размера и численности объекта – все указывает на один вывод: что на вертикальной плоскости пирамиды, так же, как и на каждом ее уровне, действует закон равенства, и что в важном смысле пирамида – вовсе не пирамида, а куб¹⁴⁵. Ясно, что двойной принцип ограничения – больше, нежели просто ошибка зрения, больше даже чем основа всего наблюдения. Это принцип, согласно которому организован я, а также и все прочие иерархии наблюдателей.

Глава VI
Вид из середины

Ведь природу улучшают
Тем, что самой природою дано…
Искусство также детище природы…
Над естеством наш разум торжествует,
Но с помощью того же естества.

– Зимняя сказка, IV.3., перевод: В. Левик

Искусство – это природа во всем своем совершенстве… Короче, все вещи искусственные, т. к. Природа – это Искусство Бога.
– Браун, Religio Medici, 1.16

Искусственный город стал для него природой, и он ощущал бордюрные камни и газовые фонари как что-то, столь же древнее, как небо.
– Честертон, Наполеон из Ноттинг-Хилл, III.1

И города могут стать такими, чем они когда-то были: поселковыми домишками, выросшими из хлопотливых людских тел.
– Д.X. Лоуренс, Анютины глазки

Крепок, строен, обнажен!
Недрами земли рожден!
С деревом металл скреплен!
Но один и стук и звон!

– Уолт Уитмен, «Песня о топоре», перевод: М. Зенкевич

Эти храмы росли подобно траве.
– Эмерсон, «Проблема»

Однако если… даже на несколько мгновений вы через Завесу Одежды, как через волшебный туннель, заглянете в область Изумительного и увидите и почувствуете, что ваша повседневная жизнь наделена Чудесами и основана на Чудесах и что даже ваши одеяла и брюки – это Чудеса, – тогда вы получите выгоду, которую не измеришь деньгами».
– Карлайл, Sartor Resartus, III. 9

Что такое человек без черных бархатных штанов?
– Брэмстон, Человек вкуса

Цивилизация поверхностна: она не то, что не затрагивает нашей души – она не идет дальше одежды.
– Ф.К.С. Шиллер, Тантал, с. 39

Когда куплю я шесть коней лихих,
То все их силы – не мои ли?
Я мчусь, как будто б ног таких
Две дюжины даны мне были!

– Гете, Фауст, 1.4., перевод: Н. Холодковский

Тот, в ком есть здоровая энергия человеческой природы, в том есть и инстинктивное ощущение того, что, в идеале, он не имеет границ.
– Тагор, Религия человека, с. 120

Не умеем чтить
Мы в человеке просто человека:
Мы почитаем лишь его почет,
Его богатство, славу, положенье…

– Троил и Крессида, III.3., перевод: Т. Гнедич

1. Область здравого смысла

Мой наблюдатель вновь в том месте, где я – человек, в том месте, где, предположительно, здравый смысл вступает в свои права. Его путешествие в области, чей пейзаж фантастичен, загадочен и непонятен, подошло к концу; и он теперь должен быть в состоянии дать прямые ответы на следующие вопросы: «Кто я, и где я?». Здесь, как нигде, на этом безопасном и удобном расстоянии, должна быть возможность нарисовать портрет меня, который был бы отчетливым, самодостаточным и похожим.

«Если бы те, кто так часто заявляют, что человек – ограниченное существо, указали бы на его границы, это могло бы привести к лучшему пониманию». Сэмюэл Батлер, Жизнь и привычка, с. 104.
У Уильяма Джеймса, Основания психологии , от с.176, встречается отличный отрывок о невозможности проведения какой-либо четкой линии между «мной» и «моим».
Сравнить: Уайтхед: «В истории философской мысли нет ничего более удивительного, чем то, как наивно мы ассоциируем себя со своими человеческими телами. Единство человека и его тела считается само собой разумеющимся. Где же заканчивается мое тело и начинается внешний мир?» Способы мышления, с. 155.

Первая задача моего наблюдателя – в общих чертах дать мне, своему объекту, определение, различая между тем, что я в себя включаю и что исключаю; он должен убедиться в моей общей форме, в моих основных узнаваемых свойствах, прежде чем приступать к более подробному исследованию. Однако он сразу же сталкивается с трудностями. Ибо он обнаруживает, что у меня нет никаких неизменных границ, никакой постоянной формы, никакого стандартного набора органов. Даже на этом обычном, здравом, расстоянии, мое тело эластично и мои конечности несметны. Трудно сказать, каким только монстром – крылатым, многоногим, могущественным, обширным, быстрее ветра – я мог бы стать. Маленькое ядро из плоти и крови – только частица (не отчетливая и не самодостаточная) гораздо большего и совершенного другого вида человеческого тела¹⁴⁶.

2. Спор о моих границах

Однако у моего здравого смысла нет никаких сомнений относительно того, где заканчиваюсь я и начинаются другие, или о том, как распознать эту границу. Во-первых, существует критерий чувствительности. Дырка в пальто не причиняет мне боли. По этой причине я говорю, что мое пальто находится за пределами моего тела.

Подпись к рис.:

«Обонятельная область

Зрительная область».

Развитие зрительной области мозга:

1) Землеройка 2) Долгопят 3) Игрунка.

Скорее всего, они аналогичны стадиям эволюции человеческого мозга.

Я отвечу, что если чувствительность является квалификацией для членства в моем теле, то очень многое из того, что находится под моей кожей, нужно исключить, и очень многое из того, что находится за пределами моей кожи, нужно допустить. Мой мозг так же нечувствителен к боли под ножом хирурга, как и мои волосы под ножницами парикмахера, а аскет или мазохист может испытывать удовольствие от того, что, по мнению здравого смысла, является телесным повреждением. С другой стороны, даже самый случайный наблюдатель не согласился бы, что я нечувствителен к повреждению пальто. Я обнаруживаю все признаки того расстройства, которое ощущаю¹⁴⁷.

Что касается чувствительности в целом – способности к различению, способности реагировать по-разному в ответ на различия в окружающей среде, – то естественный орган из плоти и крови в большинстве случаев очень сильно уступает искусственному органу из металла, дерева и стекла. Например, посмотрите, как обычно измеряют предметы. Первобытный способ – в том, чтобы использовать естественные органы и вычислять, соответственно, в длине шага, длине предплечья и руки с расправленными пальцами. Следующий орган – измерительная рейка – по качеству сильно превосходит старый. Действительно, у него нет нервов и обычных органов осязания, но это все только к лучшему. Ибо сегодня действует улучшенный вид чувствительности, более визуальный и менее тактильный¹⁴⁸, и человек точно знает, какие части его стандартной и градуированной измерительной рейки соответствуют измеряемому предмету. Отрастив множество подобных органов, человек за несколько тысяч лет стал несравненно более разборчивым организмом, чем раньше. Теперь он – великан, сверхчувствительный ко всякого рода условиям, которые раньше для него не существовали.

3.: Если я порву свое пальто, то не буду ощущать боль в самом, пальто, как я ощущаю ее в пальце, если его порежу.

Ф.: Хотя между двумя этими видами переживаний существуют явные различия в качестве, в их изначальном местонахождении нет разницы. Оба они имеют место здесь, в Центре, и оба включают в себя областную проекцию. Что касается «тамости», я нахожу, что мало что отличает порезанный палец и порванное пальто.

3.: У меня нет контроля над моим пальто, но когда моей руке больно, я могу отнять ее или нанести ответный удар.

Подпись к рис.:

Неподконтрольные области

Области под контролем

Неподконтрольные внутренние области

В этом и состоит настоящее различие между тем, что есть мое тело и тем, что им не является.

Ф.: Получается, что мои неконтролируемые мышцы находятся за пределами моего тела? Что больше поддается моему контролю – биение моего сердца или тиканье моих часов? Если моим настоящим телом является только то, чем я могу двигать, то тогда я представляю собой пустую сферу, в которой не место большей части моих естественных органов и место большей части моих искусственных органов. И последние не являются просто придатком. Они – полноправная часть меня, поскольку вся моя модель поведения формируется на их основе. Они являются органами моей жизни, так как я живу с ними и через них и посредством их, и, живя таким образом, я становлюсь более живым.

3.: Но эти так называемые органы – мое пальто, и ручка, и стул – мертвы.

Ф.: Так же, как и минеральные соли, выделяемые моими костными клетками, жидкая часть моей крови, моя слюна, соляная кислота моего желудка, желчь моей печени. Однако без этих мертвых вещей я и сам мертв. Каждое живое существо является сообществом мертвых членов: вместе они живы, по отдельности они умирают. Мое пальто – один из мертвых членов сообщества, которым я являюсь. В совокупности оно живо. Когда я его ношу, я его оживляю. Так же, как и чай, который я только что выпил, он принимает участие в моей жизни.

«Часто, если что-то происходит с ногами человека, то их можно вылечить; но если подобное случается с его брючинами, то это уже никак нельзя починить… Мы знакомы лишь с несколькими людьми, однако знаем очень много брюк и пиджаков. Оденьте пугало в вашу новую сорочку, а сами встаньте рядом без сорочки, и не будут ли, скорее всего, здороваться с пугалом? Проходя недавно кукурузное поле, мимо шляпы и пальто на столбе, я узнал владельца фермы. Он был всего лишь немногим более потрепанным, чем когда я видел его в последний раз». Торо, Уолден, Экономия.

3.: Тем не менее, между ним и всем остальными отсутствует целостность. Настоящее различие между моим пальто и моими конечностями – в том, что я должен удалять первое и не могу удалить второе.

Ф.: Поврежденные кариесом зубы удаляли, пломбировали и вновь приживляли в челюсть, после того как зубную ячейку обработали пенициллином. Кость вновь формируется вокруг корня зуба, и он годится еще на многие годы.¹⁴⁹ Возможно, к тому времени, как я буду умирать, я смогу оставить свои здоровые органы друзьям, которые в них нуждаются. В скором времени у больниц, возможно, будут запасы внутренних органов, так же как сегодня у портных, поставщиков мебели и инженеров есть запасы внешних органов.

Кератопластику, или пересадку роговицы, при которой часть прозрачной роговицы берут у трупа (или у глаза, который пришлось удалить у пациента) и пересаживают в живой глаз, проводят уже несколько лет, с некоторым успехом.

Как бы то ни было, одно точно – отсутствие целостности не является более смертельной, чем целостность – животворной. На самом деле одна из самых примечательных свойств моих клеток – именно их отсутствие целостности: они являются отдельными индивидами, чья субстанция не смешивается. Общеизвестно, что многие из моих внешних органов менее компактно расположены, чем мои внутренние; общеизвестно, что легче реконструировать периферию организма, чем его ядро, и ампутация превращена из «большой» операции в «малую»¹⁵⁰. Но именно эта эластичность, эта «разболтанность суставов» моих внешних органов и есть их основное преимущество. Они являются гораздо более эффективными инструментами моей жизни, гораздо более оживляющими, гораздо лучше организованными, чем если бы они были постоянно присоединены к ядру. Они в большей мере являются частью меня именно оттого, что являются частью меня в меньшей мере¹⁵¹.

3.: Не учитывая все тонкости дискуссии, простая, практичная правда – в том, что все, что заключает в себя моя кожа, является мною, а все, что находится вовне – это то, что мною не является; быть может, оно и мое, но не я сам.

Ф.: В таком случае паразиты и желчные камни, искусственные зубы, швы, металлические пластины и прочие ортопедические устройства, которые могут во мне находиться – это поистине я. С другой стороны, если мою кровь пропустить через аппарат-облучатель, то она станет уже не мной¹⁵².

3.: Короткого периода за пределами моей кожи недостаточно, чтобы лишить мою кровь ее членства в моем теле – членства, которое у нее было с самого начала. Но любой вторженец, все, что не росло вместе с остальными, должен быть, разумеется, исключен.

Ф.: Существует эмбриональная болезнь¹⁵³, при которой жизнь организма может спасти только полное переливание крови. Что же является по-настоящему чужеродным – первоначальная кровь, которая убивает, или новая кровь, которая сохраняет жизнь? В любом случае, разве это не глупая и бессмысленная задача – пытаться различить в младенце, чью жизнь спасли подобным образом, «родные» части от «чужих»? Это исключительный пример, однако нет ничего исключительного в бактериях, населяющих кишечник человека. Многие из этих гостей не являются ни вредными, ни полезными, однако есть и другие, которые оказывают своему хозяину огромную услугу, снабжая его витаминами¹⁵⁴. Эти благотворные микроорганизмы, безусловно, не были частью его, когда он начинал свою жизнь в виде единой оплодотворенной клетки. Тем не менее, не являются ли они частью целого, участвуя в его жизни?¹⁵⁵

3.: Тогда настоящим критерием является постоянство вместе с зависимостью: то, на что я положусь, то, без чего я не могу обойтись и что не могу обменять, и есть я. Ясно, что мои инструменты и одежда, хотя и являются необходимыми (по крайней мере, частично), непостоянны и легко заменимы. И по этой причине их нужно считать внешними.

Ф.: Наоборот, мне не нужно (честно говоря, я и не могу) менять обстановку своего дома каждый год или пять, тогда как я могу сохранить свою плоть и кровь, только постоянно избавляясь от нее.

Материал моего тела постоянно меняется, но темп изменений склонен ускоряться ближе к центру моих областей. Итак, в каком-то смысле мое запястье является менее постоянно моим, чем мои наручные часы¹⁵⁶.

3.: Вместе с тем, нет сомнений в том, какой из этих двух мне нужен больше. В этом и состоит настоящая проверка – необходимость. Я могу обойтись без моих часов и пальто, но не без содержимого этого пальто.

Ф.: Вообще без всякой одежды – я умру; без одежды какого-то общего вида я не смогу жить человеческой жизнью; без одежды какого-то особого вида я не могу зарабатывать на жизнь в обществе. Разве эти оболочки не так же мне необходимы, как моя кровь и мои нервы? Если я этой ручкой зарабатываю себе на пропитание, то она, по крайней мере, так же высоко котируется среди моих органов, как и ноготь, без которого я вполне могу обойтись, или как аппендикс, который может стать активной угрозой. На самом деле я един, представляю собой единство органов как естественных, так и искусственных, «родных» и «чужых», центральных и областных, необходимых и неважных. Говорить об облаке или о камне как о чем-то едином и в то же время о человеке и его пальто как о двух разных вещах – нелепо¹⁵⁷. И на практике все признают свое единство. Одежда «создает» человека.

3.: Но все признают существенное различие между человеком и его нарядом.

Ф.: Но кто этот человек? Является ли он внутренними органами, которые были ему навязаны, которые по большей части им не управляются, о которых он мало что знает и о которых ему еще меньше дела, которые он не хотел, не планировал, не заработал и не сделал – является ли он ими или он является внешними органами, которые он хотел, ради которых работал и которые выбирал; теми органами, без которых он чувствует себя потерянным, неестественным, сам не своим; теми органами, которые выражают его индивидуальность, которые, возможно, он сам и сделал, и, в любом случае, которыми он умеет пользоваться – намеренно и правильно¹⁵⁸? «Не умеем чтить мы в человеке просто человека»¹⁵⁹. Если он находится там, где проживает свою жизнь, то он в большей степени присутствует и в больше степени живой в своих внешних или искусственных органах, чем в плоти и крови, которые они облачают¹⁶⁰. Поэтому люди, которые не ставят вам в вину цвет ваших волос, будут критиковать ваши носки и галстук. Одежда «создает» человека, т. к. человек создает одежду. «Пожалуй, обыкновенному двуногому, из любой страны и любого поколения, ни разу в жизни не приходит в голову… что его одеяния и его „я“ не являются чем-то единым и неделимым»¹⁶¹. Однако с человеческой точки зрения обыкновенное двуногое право, и презрительный тон высказывания Карлайла вовсе не оправдан.

Число писателей, которые рассматривали одежду и инструменты человека как продолжение его тела, довольно велико. Например, кроме Карлайла, есть еще Лотце (Микрокосм), Сэмюэл Батлер (Записные книжки, 1915, cc. 50–51), Бергсон (Творческая эволюция, c. 148; Мораль и религия, c. 267), Джулиан Хаксли (Индивид в царстве животных, c. 29) и Джеральд Херд (Нарцисс, анатомия одежды, I и II).
Наверное, самую поразительную дань целостности человеческого тела и его одежды отдает фетишист, чьи сексуальные желания полностью удовлетворяются туфлей или предметом нижнего белья. См., например, Фрейд, Введение в психоанализ, cc. 257, 292, 293.

Сверток с книгами или мешок с углем рассматривают как некое число книг или количество угля в некоей таре, но человека не рассматривают как голое тело, на которое надета одежда. То, что на него надето, для меня является истинным качеством самого человека. Если, распрощавшись с рассудком, он бы разделся посреди улицы, эффект был бы таким же шокирующим, как если бы его переехала машина. К тому же почему бы в виде исключения не ориентироваться на внешность? Почему бы просто не принять человека в том виде, в котором он есть, составляющим со своей одеждой одно единое целое? Только искушенный наблюдатель сможет увидеть его как отчетливый объект какого-либо рода, выделяющийся на чужеродном фоне. Четкий контур сделанного пером рисунка не отражает истину: человек – это виньетка, незаметно сливающаяся с творением. И даже самый отчетливый черно-белый эскиз человека не показывает его со спины: несмотря на все указания эскиза на обратное, он там вполне может составлять единое целое со своим окружением.

(Антропологи показали, как люди по всему миру рассматривают одежду в качестве части личности того, кто ее носит. Итак, Законы Ману предписывают купаться в одежде¹⁶²; во многих общинах одежда человека представляет его в его отсутствие; согласно ирландскому поверью, одежда мертвеца снашивается с необычайной скоростью¹⁶³; на Фиджи считают, что человек, надевший одежду вождя, заражается определенной болезнью¹⁶⁴. Снять одежду – значит уменьшить индивидуальность, отсюда и ритуальное разжалование, при котором у солдата отбирают оружие и лычки; отсюда также происходит и европейская традиция снимать шляпу и азиатская – снимать обувь¹⁶⁵. Ношение бедной или очень простой одежды в качестве траурной имеет такую же значимость. Хотя мы больше не хороним вместе с человеком его утварь или оружие, мы считаем само собой разумеющимся, что труп должен быть одет в приличный костюм¹⁶⁶.

Как Пьяже говорит о маленьком ребенке: «Боль в ноге не сразу привлекает внимание к ноге. Она воспринимается скорее как блуждающая боль, которая не локализована и которую разделяют все. Даже когда она локализуется, маленький ребенок, несомненно, еще долго воспринимает ее как общую для всех; он не может спонтанно осознать, что это он один ощущает эту боль». Детская концепция мира, c. 126.

Спор между индейцами Британской Колумбии был разрешен путем уничтожения одеял, при котором каждая из сторон пожертвовала равным числом: оскорбление действительно ощутимое, учитывая, что одеяла – не только покрытие, но и валюта¹⁶⁷. Этих нескольких примеров, взятых из обширной литературы на эту тему, достаточно, чтобы показать, каким общим и многосторонним является мнение о том, что человек и его одежда являются единым целым¹⁶⁸.

«Люди никогда не устают повторять, что человек – лишь мельчайшая точка, – говорит Бергсон. – Однако, даже физически, человек не просто занимает отведенное ему крошечное место… Ибо если наше тело является материей для нашего сознания, … то оно охватывает все, что мы воспринимаем, достает до самых звезд». Однако по разным причинам «появилась привычка ограничивать сознание одним маленьким телом и игнорировать большое»

И здравому смыслу бесполезно убеждать нас, что, в конечном счете, я живу в своем теле и следовательно (в отличие от наблюдателя) нахожусь в положении сказать, насколько оно протяженно. Рассматривая свою левую руку, которая лежит сейчас на этой книге, я не могу обнаружить ничего, что бы отделяло ее от других вещей, никаких свидетельств о привилегиях, никаких признаков собственности. Она могла бы быть и необычайно хорошо сделанной восковой моделью. Зачастую это является для меня настоящим шоком – обнаружить, что то, что кажется такой непосредственной и неоспоримой данностью – форма, границы, природа и бытие моего тела, – вовсе таковой не является. Лежа неподвижно в постели в темноте и уделяя внимание тому, что в это время присутствует, до меня доходит, что у меня нет никаких свидетельств относительно моей формы и протяженности¹⁶⁹: я мог бы быть всего лишь точкой или бестелесной головой на подушке или огромной многоножкой или планетой, плывущей в темном пространстве, или самой вселенной или любой другой из миллионов вещей. Нет ничего, что бы указывало на то, где заканчиваюсь я и начинаются другие вещи. Я не могу, путем прямого осмотра, сосчитать свои пальцы: я не уверен, что они у меня есть.

Мораль и религия, cc. 221–222. Однако я не согласен с Бергсоном в отношении деталей. Когда я вижу звезду, то мое тело становится более протяженным для того, чтобы включить не ту звезду, а эту звезду, т. е. солнечную систему.

Является ли это просто, с моей стороны, неспособностью узнать то, что на самом деле существует? Вовсе нет. Это опыт, который нужно принимать каким он есть и с предельной серьезностью. Пока продолжается это состояние внимания к тому, что является непосредственной данностью, нет такого смысла, в котором я был бы человеком или любого рода воплощенным существом. Мои границы на самом деле исчезли. Я уже больше не являюсь отдельным созданием. Такого рода слияние не необычно – на самом деле это самая распространенная вещь на свете. Ибо временные и искусственные границы не могут поддерживаться. Каждую ночь они должны тихонько сами себя уничтожать. Человек, который не может спать – который не может разрушить ежедневные барьеры, которые он воздвигает между собой и вселенной – сходит с ума. Ради своего здоровья и счастья, не менее чем по интеллектуальным причинам, я должен вновь обрести то младенческое незнание границ, которое у меня было до того, как моя изоляция стала определенной и я пришел к решающему выводу: «Я не то, что я вижу, и отличаюсь от того, до чего дотрагиваюсь»¹⁷⁰.

3. Рост и удаление

Мое тело – это собрание орудий и инструментов. Например, моя рука – это тиски, мои ноги – пропеллеры, мои глаза – оптические инструменты. Однако инструменты из плоти и крови, которые я вырастил у себя на теле, абсолютно непригодны для той жизни, которую я привык вести.

«Человек – это животное, пользующееся орудиями», писал Карлайл. «Без орудий он – ничто, с орудиями он – все»
(Sartor Resartus, I.5).

Трудно назвать хотя бы одно человеческое дело, с которым я мог инструменты из плоти и крови, которые я вырастил у себя на теле, абсолютно непригодны для той жизни, которую я привык вести. Трудно назвать хотя бы одно человеческое дело, с которым я мог бы справиться этими голыми руками. На самом деле мое «естественное» тело – и не тело вовсе, а лишь фрагмент такового, т. к. оно не может добывать средства к существованию или вообще даже выживать без многих дополнительных органов. Единственный способ мне жить жизнью человека – это расти и использовать тело человека полностью – тело, которое гораздо больше и гораздо более сложное, чем тело любого другого существа на земле.

«Что касается вашего тела, которое окружает вас подобно сосуду или чехлу, и многих и любопытных инструментов, которые оно к себе присоединило – пусть они не тревожат ваши мысли. Так как они есть то же самое, что и топор плотника, за исключением того, что они родились вместе с нами и естественным образом втыкаются в нас».
Марк Аврелий, Размышления, Х. 38

Итак, я расширяю то тело, с которым родился. Чтобы написать эту книгу, я отрастил новый орган, шестой палец на правой руке. Когда я хочу что-то разбить, то для этой цели я приобретаю особенно твердый и тяжелый кулак – молоток. Когда я хочу что-то очень подробно рассмотреть, я наращиваю на мое глазное яблоко новые линзы и называю их своим микроскопом. Как только я ощущаю холод, я удваиваю плотность своей кожи, а как только мне становится жарко, я сбрасываю один слой. Когда мои зубы уже больше не поддаются лечению, я выращиваю себе новый набор, путем более нового и быстрого метода. Итак, мое тело можно приблизительно разделить на два отдела – на ту часть, которую я не могу запросто изменить по своему желанию, и ту часть, которую я могу выращивать и сбрасывать по желанию (при условии, что у меня есть деньги). Органы первой части я всегда ношу с собой; органы второй я оставляю разбросанными по всему дому: на моем письменном столе, в моем шкафу, на моем верстаке, в кладовой, на кухне и в ванной – как множество неупакованных, готовых к росту анатомических частей. Чтобы жить жизнью человека, нужно обитать в комнате Синей Бороды или в анатомичке, т. к. невозможно за один раз объединить все необходимые органы, и вместе с тем невозможно и обойтись без них¹⁷¹.

«Палка и карманы являются частью человеческой физиологии, – говорит персонаж одного современного французского романиста. – Моя палка продлевает мою осязательную и мышечную чувствительность на целый ярд, продлевая и трансформируя все мои чувства кроме ощущения жары… она также представляет собой факультативную антенну, нечувствительную к боли, которую можно заменить при несчастном случае». Затем следует описание преимуществ наших карманов перед нашими естественными резервуарами, которые слишком восприимчивы к нашим эмоциям: карман – это орган-контейнер, свободный от неудобств, связанных с необходимостью контроля сфинктера (Жорж Дюамель, Сесиль среди Паскье, Лондон, 1940, c. 64).

Когда я сел писать в это кресло, у меня выросло четыре дополнительных ноги.

Сравнить: Тагор, Религия человека, с. 33.

На данный момент очень удобно иметь столько же ног, сколько у насекомого. Но тогда как я оставляю четыре ноги, когда встаю, муха должна носить все свои шесть лапок постоянно, хотя они для мухи так же бесполезны, когда она в воздухе, как ножки моего стула – для меня, когда я хожу¹⁷². Когда я сверлю дырку в куске дерева, то нет большой разницы между мной и личинкой жука – мы оба являемся живыми буравчиками. Существенное различие видно, когда, удалив буравчик и отрастив пилу, я подвергаюсь метаморфозе, в которой отказано личинке. Быть привязанным, прикрепленным к своим инструментам – штука опрометчивая и травмирующая. Клешня лобстера, копыто лошади, крыло птицы, когти орла, столь эффективные для выполнения своих специализированных задач, в каком-то роде являются не менее чем деформациями, чудовищными наростами, от которых животное страдает профессиональными заболеваниями. Специализированное животное является излишне успешным: оно опрометчиво на всю жизнь связало себя с очень эффективным набором орудий и с ограниченным образом жизни, который с ними связан. Человек, с другой стороны, своим успехом обязан своей неудаче. Так как он ни в чем не является экспертом, то он становится экспертом во всем, т. к. он усовершенствовал искусство удаления. Он может отрастить и удалить, безболезненно, немедленно и без потерь энергии все антенны, крылья, копыта, меха, плавники, панцири и клешни животного мира.

Ради своего здоровья, а также из эстетических соображений, желательно, чтобы человек выбрасывал свои отходы в место, которое для этого и предназначено – городские очистные сооружения. Существует три возможных способа это сделать. Он может ходить туда каждый день. Он может отрастить естественную кишку, ведущую от своего дома к очистным сооружениям, проложив ее под тротуаром – природа в свое время делала и более удивительные вещи¹⁷³. Или он может отрастить искусственную кишку, известную как канализация, которую он может отрезать и вновь себе прививать так часто, как пожелает. Превосходство третьего метода не нуждается в рекламе: удивительно то, что природе понадобилось столько времени, чтобы его для себя обнаружить.

1.Основная трудность в том, что человеческих тел так много, и в результате «Чудесное, путем простого повторения, перестает быть Чудесным». Но, как продолжает Карлайл, «Должен ли я смотреть на Потрясающее с глупым равнодушием потому, что я видел его уже дважды или двести или два миллиона раз?» Sartor Resartus, III.8.

2.Наполеон из Ноттинг-Хилл, III.3. См. также стихотворение Руперта Брука «Мысли о форме человеческого тела» (Полное собрание стихотворений) и Тело и душа г-на Джона Брофи. «Если на него смотреть извне», пишет г-н Брофи, «тело можно сравнить с мешком кожи, растянутым его наполнителем до состояния округлости и поддерживаемым в причудливой форме жестким каркасом костей и сцеплением мышц, которые противостоят или отводят земное притяжение и предотвращают водяночное стекание содержимого к ногам».

3.Цитируемое ранее произведение, 1.2. Дело в том, что мы видим человеческое тело очень примитивным образом – наверное, это похоже на то, как видят мир животные. Критическое, аналитическое отношение, которое мы применяем к созданиям человека, еще не распространяется на него самого. Об этом см. Джеральд Херд, Нарцисс: анатомия одежды, с. 126.

4.Джон Каупер Поуис обнаружил «любопытное успокоение» в осознании собственного скелета, «движимый невидимым духом» – так же, как стоики находили моральную силу в представлении тела как трупа, который носит душа. Философия одиночества, от с. 199.

5.Едгин, XI.

6.Психология и религия, с. 12.

7.Личность: ее тело и свобода, с. 48.

8.Sartor Resartus, 1.10.

9.Джон Макмарри верно говорит, что «несмотря на наше хвастовство, мы на самом деле не верим в науку, кроме как поскольку она служит нашим ненаучным желаниям. Это обычно называют корыстной любовью». Свобода в современном мире, сс. 40, 41.

10.См. эссе д-ра Л. Дж. Уиттса «Изгнание боли» в Изменении наследия человека, сс. 68, 69.

11.Конечно, моя неосознанность относительно собственных органов вполне предсказуема: я наслаждаюсь не пищеводом, а своим обедом; не корой головного мозга, а ощущением; не легкими, а свежим воздухом; не железой обонятельной области, а ароматом мимозы. Для меня здесь весь этот телесный аппарат и вправду мифический, невозможный. Я «развоплощен» в качестве самого себя, и воплощен – в качестве других.

12.Секс – прекрасный пример того, что я имею в виду под «вертикальностью». Сначала секс – человеческий и визуальный: партнеры сохраняют свою общую для них обоих человечность, сохраняя дистанцию. Следующая стадия – субвизуальная, «животная», речь идет уже не о целых человеческих существах, а об органах, т. к. расстояние сократилось. Затем секс становится клеточным, речь уже больше не идет о мужских и женских существах или органах, а о мужских и женских клетках… Затем эстафету перенимают гены… Таким же образом сознательно могут быть подключены уровни, которые выше чем просто человеческий. Это Беатриче – идеализированная человеческая любовь – проводит Данте наверх, через многие области, к самим небесам.
Сравните с стихотворением А.Э. о «зажигательном стекле женщин».
«Только до сих пор; я должен оставаться здесь:Ближе – и я пропущу весь свет, весь огонь;Я должен терпеть мучительный светСо всей красотой и со всем желанием». (Собрание стихотворений)

13.Некоторые индийские йоги и тибетские ламы упражняются в переносе своего «сознания» из одной части тела в другую. Например, человек становится своей кистью, ощущая себя имеющим форму кисти, тогда как все остальное тело является отдаленным движущимся объектом. См., например, Александра Дэвид-Нил, Мистики и маги Тибета.

14.Сравните: Шопенгауэр, Мир как воля и представление, i. с. 230.

15.Тимей, 44,45, 69, 70. Сравните: Псевдо-Дионисий, Божественные имена, IX.5; Фрейзер, Золотая ветвь.

16.Самые высокие ангельские чины (херувимы и серафимы), которые ближе всего к Богу и дальше всего от людей, обычно изображались в виде одних только голов; архангелы находятся ниже рангом, и соответственно их иногда изображали в виде одних лишь бюстов – часть тела ниже пояса либо отсутствовала, либо скрывалась облаком.

17.«Я – мозг, Ватсон. Вся остальная часть меня – всего лишь приложение», – говорил Шерлок Холмс. Сравните: Бергсон, Творческая эволюция, сс. 129, 265 и Чжуан Чжоу: «Существует единое целое из сотни костей, девяти отверстий и шести внутренних органов. Который из них тебе ближе? Все ли они тебе нравятся? Отдаешь ли какой-либо части тела предпочтение? Все ли они – твои слуги и служанки? Достаточно ли слуг и служанок, чтобы управлять друг другом? Сменяют ли они один другого, как государь и слуги? Существует ли среди них поистине государь? Найдем ли мы его или не найдем, это не принесет ему ни пользы, ни ущерба».

18.Здесь я, конечно, имею в виду то, что можно назвать «обычным визуальным центром»; я могу сделать более «отдаленные» части моего тела, и всего его в целом, центральными (и делаю это).

19.В больнице я могу стать, для персонала, «печенью в койке № 9» или «сердцем в койке № 5». Древние египтяне персонифицировали голову, живот и язык. Парацельс и другие его современники считали, что тело содержит множество второстепенных демонов, которые контролируют его функционирование. Однако подобных примеров бессчетное множество.

20.См., например, Человек, непознанное, автор Алексис Каррель. В 1912 году в Рокфеллеровском институте медицинских исследований в Нью-Йорке д-р Каррель вырезал маленькую часть сердца куриного эмбриона и поместил его в эмбриональный куриный сок. Благодаря тщательному питанию, санитарной обработке и подрезанию, в этом фрагмете поддерживают жизнь уже более 35 лет.

21.К.Х. Уоддингтон, Как развиваются животные, с. 81.

22.Как настаивает Матиас Александер в произведении Величайшее наследие человека и других известных книгах.

23.Эти слова вложены в уста Сократа в диалоге в произведении Эвпалинос.

24.0 граде Божьем, XIV.16. У Платона (Тимей, 91) также есть любопытное описание пениса и матки как несдержанных живых существ.

25.А. Б. Эллис, Говорящие на языке йоруба народы, 1894.

26.* Васманн, Инстинкт и разум. (Цитирует Л.Т. Хобхауз, Эволюция разума). Психические больные иногда считают части своего тела враждебными иди чужыми, и левая рука может драться с правой.

27.Барнет, Философия ранних греков, с. 214.
  Джоанна Филд обсуждает этот вопрос в ее захватывающем произведении Эксперимент с досугом, с. 164. См. также Проблемы мистицизма и его символизм, Зильберер.
  П.Д. Успенский, в Tertium Organum и других работах, высказывает мнение, что органы и конечности «мыслят» отдельно друг от друга, особенно во время сна.
  Грэм Уоллас, Искусство мысли, с. 37, рассматривает организм как сочетание сотрудничающих друг с другом элементов, каждый из которых оставляет за собой достаточно большое право на инициативу.

28.Размышления, V.11.

29.Об учении Платона о членах тела, нуждающихся в дисциплине души, см. Федон, 94.

30.Послание к Римлянам, VII. 23. Сравните: Послание к Римлянам, VI.13, VII.5; Послание к Колоссянам, III.5; Послание Иакова, IV. 1.

31.Дневник.

32.Три принципа, XVI. 31 и далее. Сравните с исламской традицией, согласно которой в сердце («кальб») борются за власть множество добрых и злых существ. Здесь, по словам Руми, «уколы ангельского вдохновения и сатанинского соблазна исходят от тысяч». (Р.А. Николсон, Руми: поэт и мистик, с. 96)

33.Освобожденный Прометей, I. Мы не можем избавиться от этой концепции «конфликтующего роя» – мы можем просто ее переименовать. См., например, Вклад в психоанализ, 1921–1945, г-жи Мелани Кляйн о том, как отлученный от груди младенец включает в себя представление о «плохой груди, и, в целом, об автономной жизни, в подсознании, различных «хороших» и «плохих» объектов и объектов-частей тела – вопиюще суровых «внутренних чудовищ», подавляющих маленького ребенка.

34.Энергии человека, с. 266. Шелдон выделил 3 типа людей: это висцеротоники (любители комфорта, чья жизнь сосредоточена вокруг пищеварительного тракта, соматотоники (любители власти, с центром в опорно-двигательном аппарате) и церебротоники (мыслители, с центром в нервной системе). Но в каждом из нас все три «системы» активны и стремятся к власти. В соответствии с тем, какая из трех доминирует, нас можно назвать «эндоморфными», «мезоморфными» или «эктоморфными».

35.См. Мак-Дугалл, Психология, с. 194. Конечно, я не хочу сказать, что второстепенная личность населяет только руку и кисть: очевидно, в ее распоряжении есть еще много чего; ее можно сравнить с квартирантом, у которого одна часть дома находится в его распоряжении, вторую часть дома он делит с семьей хозяина, а в третью часть дома ему закрыт доступ. Множество историй, древних и современных, об отделенных от тела сердцах, руках и других органах, обладающих разумом (на основе одной из этих сказок был снят фильм «Зверь с пятью пальцами»), хотя и признают важную общую истину, в деталях полностью фантастичны. Постольку, поскольку органы вообще обладают собственным разумом, он – очень низкого уровня.

36.Случай был упомянут сэром Оклендом Геддесом в обращении к Королевскому медицинскому обществу 26 февраля 1927 года.

37.Т.е. 15, 000 000 000 000, а не американских миллиардов. (Слово «million» в Европе переводят как биллион (миллион миллионов), а в Америке – миллиард (тысяча миллионов) – прим, пер.)

38.Как показал Ру, борьба за пищу между различными тканями очень напряженная, и Лоэб применил учение о естественном отборе к слоям клеток. Когда я соблюдаю пост, мои клетки занимаются каннибализмом в большом масштабе. Кеннет Уокер пишет: «Жизнь так же безжалостна к ослабленной клетке, как к престарелому животному в джунглях. Блуждающие клетки тела нападают на нее, инстинктивно чувствуя, что она не может себя защитить. Наконец ее поглощают, и она представляет собой пропитание для своих сотоварищей». Диагноз человека, с. 30.

39.Похожий принцип действует в 1) расположении молекул (или атомов, или ионов) в растущем кристалле – внутренняя решетка «наблюдательных пунктов» заполнена, но на поверхности существуют незанятые места, которые находятся в процессе заполнения; и в 2) магните, который можно рассматривать как собрание крошечных магнитиков, чьи полюса N и S нейтрализуют друг друга везде – кроме как на двух концах планки, где приветствуются новоприбывшие: это не простое совпадение, что силовые линии магнита похожи на областную систему «перемещающегося наблюдателя» данной книги.

40.Для захватывающего описания химических процессов в клетке среднестатистическому читателю можно порекомендовать произведение Человек о своей природе сэра Чарльза Шеррингтона.

41.При определенных условиях нейтрон испускает электрон и становится протоном. Соответственно, некоторые физики, включая Эддингтона, рассматривали нейтрон как соединение электрона и протона (удерживаемые вместе тем, что называется параллельным спином), а не как элементарную частицу. В этом случае атом можно свести к равному числу протонов и электронов, при этом некоторые из последних являются ядерными, а остальные – орбитальными).

42.Современный физик в большой степени отказался от идеи о совершенно объективном физическом мире, независимом от него, его исследователя; и он начинает видеть свою функцию в том, чтобы получать и координировать разные виды опыта, с целью предсказывать подобные переживания в будущем. Непостижимая по своей сути Природа, которая является скрытой причиной опыта, но не его объектом, становится мифом и пустым местом. Соответственно, тогда как для физиков старого поколения принцип неопределенности предполагал бы ошибочные методы наблюдения и ничего бы не рассказал нам о Природе, для физиков нового поколения этот принцип имееттакую же вескость, как и «закон природы». Ибо предметом обсуждения физики является наблюдение за тем, что находится здесь, а не за естественными объектами там; и законы физики являются полезными описаниями этих наблюдений. Любые неизбежные ограничения, которым подвергается наблюдатель, должны найти выражение в «законах природы», которые он формулирует: «природа» в данном контексте подразумевает и его собственную природу. Важно не то, чем объект является, а какое он на нас производит впечатление; хотя, несомненно, то, какое он на нас производит впечатление, во многом зависит от того, с какого места он его на нас производит.

43.Возьмем макроскопический пример: предположим, мне показывают картинку-головоломку и говорят, что на ней, в том числе, изображена голова. Я внимательно ее изучаю и обнаруживаю только кучу предметов, не имеющих друг к другу никакого отношения. Затем я отвожу ее на какое-то расстояние, и в мгновение ока проявляется более масштабный рисунок. Нет никаких промежуточных видов, никакого накопления мелких корректировок, в результате которых произошла бы эта большая перемена. Реакция относится к типу «все или ничего», подобно тому, как до нас вдруг доходит смысл анекдота. Примером послужит приведенный ниже рисунок.

44.Согласно квантовой теории, атом отказывается поглощать или излучать меньше чем стандартный минимум количества энергии, известный как квант: впоследствии между различными состояниями энергии атома водорода нет промежуточных положений. Число кривых распределения электрона очень ограничено.

45.Термин принадлежит сэру Чарльзу Шеррингтону: «Частицу окружает, так сказать, химическая атмосфера, разная для разных химических видов частиц». Человек о своей природе, сс. 101, 102.

46.В ответ на вопрос, почему протон отличается от электрона, Эддингтон сказал, что на самом деле у них схожая структура, но что они соотносятся друг с другом как правша с левшой. Философия физической науки, сс. 123, 124.

47.Здесь физик согласен с Платоном: «Я утверждаю, что все то имеет истинное бытие, что обладает любого рода силой – либо повлиять на что-либо еще, либо испытывать влияние, в какой бы то ни было малой степени, самого незначительного фактора, пусть только один раз. Я предлагаю, в качестве критерия различения истинных вещей, тот факт, что они являются не чем иным, как силой. Софист, 247.

48.Цитируя удачное сравнение Бертрана Рассела, ученый похож на таможенника, чьи знания об отраслях промышленности страны ограничены тем, что пересекает ее границу.
Частица «полностью перестает иметь свойства „вещи“ в понимании здравого смысла; это просто область, из которой может излучаться энергия… Основной момент в современной теории для философа – это исчезновение материи как „вещи". Ее заменили эманациями из какого-либо места…». «Что касается того, что находится там, откуда исходят излучения, мы ничего сказать не можем, и с научной точки зрения необязательно строить об этом предположения». Проблемы философии, с. 112.

49.«Как это собрание обыкновенных атомов может быть думающей машиной?», – вопрошает Эддингтон. «Какими знаниями мы обладаем о природе атомов, которые бы делали нелепым тот факт, что они являются составляющими думающего объекта?… Науке нечего сказать о сложной природе атома. Физический атом, как и все остальное в физике, является расписанием снятия показателей стрелки измерительного прибора. Мы согласны, что это расписание связано с какими-то неизвестными данными. Почему бы тогда не привязать его к чему-то, что имеет духовный характер, выдающейся характеристикой которого является мысль? Довольно глупо предпочитать привязывать его к чему-то с так называемой «конкретной» природой, несовместимой с мыслью, и затем размышлять, откуда же исходит эта мысль» (Природа современного мира, с. 259). Или, как я бы сказал, отказаться от внутреннего знания об элементарных частицах – значит, по сути, свести к ним все вещи, кроме меня.

50.Наверное, я должен здесь добавить, что так же, как мы подходим к более большим и сложным атомам, так и внутреннее электронное облако сильнее притягивается к ядру и соответственно уменьшается в размерах. И это как раз то, чего и следует ожидать согласно нашей теории: это правило перспективы, что пространство должно смыкаться на дороге удаляющегося наблюдателя и вновь расширяться в области, к которой он приближается. Вновь получается, что если мы хотим получить четкие примеры и увидеть воплощение эпистемологических принципов, лучше всего – проконсультироваться с физиками.

51.В 1934 году Юкава заявил, что вещество, связывающее протон и нейтрон, является отрицательно заряженной частицей, которую они делят между собой. Мезон, как называется эта связующая частица, имееттотже заряд, что и электрон, но ее масса во много раз больше. Два года спустя такого рода «тяжелый электрон» был обнаружен исследователями космических лучей.

52.Принцип Паули гласит, что не более чем два электрона в атоме могут одновременно иметь один и тот же вид движения, и в этом случае у них антипараллельный спин.

53.Часто говорилось, что если два электрона А и В одновременно исчезнут из одного места и одновременно появятся в другом, то будет невозможно определить, кто из них – А или В – стал А'; и на самом деле не будет смысла утверждать, что того или другого из первой пары можно отождествить с тем или другим из второй. Мы не знаем ничего «у самого ядра», что могло бы служить отличительным знаком.

54.Физик пишет: «Наши представления о мире определяются тем положением, который человек занимает во вселенной, и наше воображение бессильно помочь нам, когда мы пытаемся покинуть это место. Представления человека о физическом мире и его взгляды на причинность были бы совершенно другими, будь он гораздо больше или гораздо меньше, чем есть». (К. Мендельсон, Что такое атомная энергия? с. 75). Но откуда бы мы знали, что это так, если бы наша картина мира и наши взгляды на причинность не были бы иногда полностью непохожими на человеческие? Или если бы мы иногда не забывали о том, каково наше место и рост?

55.Г. Гамов, Мистер Томпкинс исследует атом — хорошо известное красочное введение в предмет. Однако подобные работы, с философской точки зрения, часто являются самыми показательными. Ибо технический жаргон, хотя и незаменимый на своем месте, склонен вуалировать основополагающие предположения любого исследования. Я считаю, что 1) ни один ученый не может избежать употребления языка, который приписывает жизнь и ум частицам; 2) у нас нет причин предполагать, что это просто случайность и что возможно существование полностью «неанимистической» науки; 3) лингвистические условия науки нужно воспринимать так же серьезно, как и другие ее условия, и не отделять их от научных исследований «естественного мира». Я считаю, что если мы будем более честными относительно науки, как она есть на самом деле, мы, скорее всего, придем к той точке зрения, которую я здесь предлагаю.

56.Когда мы говорим, что какая-то вещь меняется, мы подразумеваем, что перемещаемся через все ее области отсюда до центра, отмечая в каждой области сопутствующие изменения; иначе, если наблюдаемое здесь изменение не поддерживается связанными с ним изменениями в ближних областях, то это всего лишь видимость – например, то, что мы называем атмосферными эффектами. Подобным, и многими другими, способами, мы подразумеваем вертикальную или иерархическую систему, сами того не осознавая.

57.Существует огромная разница между тем, когда нас использует этот двухсторонний процесс, и нашим разумным участием в нем. Как гласит эксперт по дао III века до н. э.: «Каждую вещь, созданную либо разрушенную, снова объединяет единство. Но лишь постигший путь понимает, как объединяются вещи в единстве, видит в них общее и обычное, не используя их для собственного «я». Чжуан-Цзы, II. Перевод: Л. Позднеева

58.Примером на эту тему является вертикальный процесс, посредством которого моя человеческая деятельность по созданию данного предложения возникает из моей субатомной деятельности в окружении частиц этой руки – таким образом, что данные слова могут быть написаны. «Наш опыт физических действий нашего тела, следующих за решимостью воли, – говорит Уайтхед, – наводит на мысль о модификации молекул в теле, как результат общей модели. Возможно, существуют физические законы, выражающие модификацию элементарных основных организмов, когда они образуют часть организмов более высокого уровня… Мы должны предполагать процесс передачи. Таким образом, модификация общей модели передавала бы себя посредством серий модификаций нисходящей серии частей, так что, в конце концов, модификация клетки меняет свой аспект в молекуле – или в какой-нибудь более тонкой сущности». Наука и современный мир, с. 186.

59.«Биологические закономерности, – пишет д-р Джозеф Нидхэм, – могут навсегда оставаться бесспорными», однако «если их рассматривать в одиночку, они навсегда останутся бессмысленными. В наши знания о мире смысл может быть привнесен только одновременным исследованием всех уровней сложности и организации. Только таким образом мы можем надеяться понять, как один связан со всеми другими. Только поняв, каким образом один связан со всеми другими, мы можем надеяться увидеть осмысленную интеграцию развивающегося мира, в котором организация добивалась все новых и новых побед». Философия Альфреда Норта Уайтхеда, с. 269.

60.Определенные общие социальные законы управляют всеми иерархическими уровнями, тогда как их подробное применение меняется от уровня к уровню. Проблемы социальных отношений, которые очень трудноразрешимые и неопределенные на средних уровнях, упрощаются и проясняются на очень высоких и очень низких уровнях. Для чего и подобало, чтобы «социальная психология» Троицы предшествовала психологии человеческой и подготавливала к ней. Олаф Стэплдон, в своем труде Из смерти в жизнь, очень верно обращается к противоположному полюсу иерархии – к электронам – за помощью в его воображаемом описании жизни после смерти. Он уподобляет нечеткий электрон в атоме духу, растворенному в составном, или композитном, существе, а свободный электрон – тому же духу, обретшему независимость. Электрон, связывающий атомы, уподобляется духу, помогающему объединить двух составных существ, обладая членством в них обоих.

61.Здесь хотелось бы указать на тот факт, что хотя, как правило, более низкий уровень иерархии является основой для более высокого, свое завершение он получает только в более высоком. Таким образом, до тех пор, пока хотя бы частично не наполнится оболочка внешних электронов, оболочка электронов, расположенных на внутренней орбите, не в состоянии наполниться целиком; трансурановым элементам (плутонию и всем остальным) пришлось ждать человека. Таким образом, молекула достигает большой степени сложности и разнообразия только под руководством клетки, а позже – человека. Таким образом, во многом клетка, являющаяся членом тела животного, способна на действия, невозможные для одиночной клетки. И, таким образом, человек в обществе биологически лучше адаптирован и более успешен в качестве отдельного организма, чем он когда-либо мог быть в одиночку.

62.Анаксагор: «У малого не существует мельчайшего, и всегда есть нечто более мелкое; ибо не может так быть, чтобы то, что есть, перестало существовать, будучи разрезанным». (Барнет, Философия ранних греков, с. 258). Лейбниц: «Каждую частичку материи не только можно делить до бесконечности… ее, на самом деле, можно безгранично подразделять». (Монадология, 65)

63.Макс Мюллер, Индийская философия, с. 204.

64.Этика, I.

65.Загадка вселенной, XII.

66.Первые принципы, 127.

67.Естественная философия.

68.Пространство, время и божество.

69.Например, Наука и современный мир, с. 87, 129.

70.Например, Проблемы философии, от с. 287.

71.Цитируемое ранее произведение, с. 317.

72.Многие, в том числе и Гете, утверждали, что материя непрерывна. Сегодня, однако, непрерывность обнаруживают скорее в пространственно-временной сфере, для которой материя является, так сказать, не более чем местным нарушением.

73.Этика, I.

74.Лейбниц считал, что не существует двух существ, которые были бы абсолютно одинаковыми и в которых невозможно было бы обнаружить внутреннее различие (Четвертое письмо к Кларку).

75.Как отмечает Мейерсон (Об объяснении в науках, с. 205), научные объяснения – это, в идеале, сведение различий к кажущимся различиям между лежащими в основе идентичностями.

76.См. Джеймс Уорд, Царство целей, от с. 195, о недосягаемой нижней границе множественности – о неопределенном бытии, еще не дифференцированном на отдельные единицы. См. Эддингтон, Расширяющаяся вселенная, II.б, об однородной среде в качестве основы физических явлений.

77.«Что касается меня, то когда я глубже всего вхожу в то, что я называю своим «я», я всегда натыкаюсь на то или иное ощущение – жары или холода, света или тени, любви или ненависти, боли или удовольствия. Я никогда не могу поймать себя без какого-либо ощущения и никогда не могу увидеть ничего, кроме этого ощущения». Трактат о человеческой природе, I. iv. б

78.Religio Medici, II. 4.

79.Эдвард Керд, Гегель, с. 162.

80.Эмерсон, «Природа» (1836).

81.Эта притча есть в произведении «Аль-Ихья» Аль-Газали, и она вновь появляется в Мас-нави Джалалуддина Руми.

82.Цитируемое ранее произведение, I, 35.

83.«Здесь формы, здесь цвета, здесь все образы каждой части вселенной сведены к точке. О, есть ли другая точка, которая столь прекрасна!.. Эти чудеса… уже утерянные формы, смешанные вместе в столь маленьком пространстве, она может воссоздавать и возрождать, расширяясь». Записные книжки Леонардо да Винчи, с. 117, 118.

84.О непосредственности взаимодействия «голых монад» см. Уорд, Царство целей, от с. 255.

85.См. Паулсен, Введение в философию, от с. 211.

86.Причинная эффективность (согласно Юму) существует не в объектах, а в уме. Когда я вижу, что связь между двумя объектами постоянно повторяется, я понимаю, что один из них является причиной другого. Ибо, после частого повторения, я нахожу, что, при появлении одного из объектов ум (согласно установленному обычаю) должен считаться с его привычным сопровождающим и рассматривать его в более сильном свете из-за его связи с первым объектом. Именно это ощущение, или установление, и подает мне идею о необходимости». Трактат о человеческой природе, I.iii.14

87.Приведенная здесь точка зрения – разновидность учения Лотце, описанного в его «Микрокосме» – о том, что взаимодействие возможно, только если взаимодействующие элементы являются фазами какой-либо лежащей в их основе субстанции. См. Р. Б. Пери, Философия недавнего прошлого, с. 90, и Уорд, Царство целей, от с. 215.

88.«Когда вы достигаете состояния своей изначальной бесцветности, Моисей и фараон находятся в мире друг с другом». Руми

89.Иными словами, контакта нет, т. к. в месте и моменте контакта контактирующие тела исчезают. Это соответствует современным научным взглядам на тему контакта между материальными частицами. См. Бертран Рассел, Основы относительности, стр. 7, 12, 197.

90.С этого момента Центр, который теперь уже достаточно описан, чтобы расцениваться как специальный технический термин, будет писаться с заглавной буквы, чтобы отличать его от «центров» в общем.

91.Дао дэ цзин, XI (перевод Ян Хин-Шуна). В древней даосской литературе много отрывков, которые относятся к данному вопросу. Например, последующие отрывки из того же произведения: «Поэтому совершенномудрый, совершая дела, предпочитает недеяние…». «Дао пусто, но в применении неисчерпаемо. О глубочайшее!». «Если сделать дух мягким, можно ли стать [бесстрастным] подобно новорожденному? Если созерцание станет чистым, возможны ли тогда заблуждения?» «Нужно сделать [свое сердце] предельно беспристрастным, твердо сохранять покой». «Возвращение к началу называется покоем, а покой называется возвращением к сущности».

92.«В центре квадратного дюйма обитает великолепие. В пурпурном зале жадеитового города обитает бог предельной пустоты и жизни. Конфуцианцы называют это центром пустоты, буддисты – террасой жизни, даосы – страной предков, или желтым замком, или темным переходом, или пространством бывшего рая… Будто в центре нашего бытия есть небытие… «Центр посереди состояний» – очень хорошее выражение. Центр вездесущий; в нем содержится все; он связан с запуском всего процесса создания». Секрет золотого цветка.

93.Николай Бердяев, Судьба человека в современном мире.

94.«В душе есть нечто, – пишет Экхарт, – что находится выше души, что-то Божественное, простое; чистое „ничто"; скорее безымянное, чем наделенное именем, скорее неизвестное, чем известное… Иногда я называл это силой, иногда – несотворенным светом, а иногда – божественной искрой». Сравнить с «центром души» Плотина – Эннеады, VI. ix. 8.

95.Псевдо-Дионисий, Божественные имена, IX. 3.

96.Я считаю, что реалисты, которые приписывают чувственную информацию физическому ядру, роль которого является причинной, а не чувственной (сравнить с Восприятием Прайса, от стр. 283), и феноменалисты, которые отрицают потребность в подобной гипотезе, оба правы. Ибо Центр является одновременно ничем и всем (на самом деле, в конечном счете, он является всеми вещами); и если бы он был только ничем или только всем, то у него не было бы причинной эффективности, его характеризующей.

97.Декарт предположил, что шишковидная железа является тем посредником, который позволяет взаимодействовать уму и телу, но, согласно Гейлинксу и Мальбраншу, эта задача передается Богу. В принципе, оба были правы. Ибо если смотреть на него, Центр является ничем, а если смотреть из него, то он является всем. Причинность – это дело одновременно бесконечно мелкого и бесконечно большого.

98.Рычаг является областным устройством: я имею большее влияние, когда удаляюсь от точки опоры (F) моего действия; когда я там (т. е. в Центре), я полностью безрезультатен. Влияние данного груза и/ равно нулю в F, wd в A, 2wd в В, 3wd в С и т. д.

99.То есть, я делаю это до той степени, до которой я осознаю, чем являюсь; до той степени, до которой я «реален». Мы все недотягиваем до подобного осознания. Уильям Лоу говорит: «Все расстройства, порочность и недуги нашей природы кроются в определенной сосредоточенности нашей воли, воображения и желаний, в отношении которых мы живем сами в себе, являемся сами себе центром и окружностью и действуем полностью сами из себя…» (Христианское возрождение, сс. 25–26). Но, в конце концов, полный эгоцентризм – это небытие.

100.Более конкретно, существует три основных альтернативы: я могу приписать иерархию 1) потенциальности Центра, 2) «появлению» «эмерджентности» или 3) целому. Пример каждого из них: 1) В своем знаменитом обращении к Британской Ассоциации Тиндалл сказал: «Бруно… заявляет, что материя является не «всего лишь пустым вместилищем, которым ее изобразили философы, а универсальной матерью, которая порождает все вещи, как плод своего лона»… Я распознаю в той материи, которую мы… до сих пор покрывали позором, надежды и силу всей земной жизни». 2) Ллойд Морган уверяет, что существуют «новые и характерные правила игры на каждой стадии развития эмерджентной эволюции» и что «ни один атом не мог бы сказать, какими должны быть правила молекулярной игры, которая еще не состоялась». Гипотеза состоит в том, что:
«Пока оно не случилось, его нет» (Ум на перепутье, с. 17). 3) В Федоне (98) Платон ищет реальные причины в интеллекте целого, а не в эффективности частей, и высмеивает тех, кто утверждает, что «причины состоят в воздухе, эфире, воде и многих других столь же абсурдных вещах».

101.Я говорю «общая модель», т. к. существует много разновидностей деталей от уровня к уровню. Таким образом, различение может произойти рано или позже; и между исчезновением единицы одного уровня и появлением единицы следующего уровня может или быть большой интервал, или такового может не быть вообще.

102.0 сущности непохожести см. Свобода в современном мире, Джон Макмарри, VI. Люди, которых он называет «ненастоящими» – это те, кого по-настоящему интересуют они сами, а не мир вокруг: они не любят красивые вещи – они любят обладать красивыми вещами. «Потеряв внешний мир, они теряют себя, их внутренняя жизнь умирает и распадается, и они становятся тенями и призраками».

103.Уильям Моррис писал: «Братство – это жизнь, а отсутствие братства – смерть» (Сон о Джоне Болле, IV). С другой стороны, Сенека говорил, что от человека он получал человека преуменьшенного, а Руссо говорил, что дыхание человека смертельно для человека. Обе школы мысли правы, поскольку каждая личность и каждое общество существует благодаря одновременной социальной интеграции и социальной дезинтеграции.

104.Однако никакого настоящего «переноса» нет. Отметьте, что беспорядочный социальный раздор на каждом уровне приводит к миру и единству – на следующем уровне. В качестве людей, занятых друг другом, наши внутренние клеточные разногласия разрешаются дружески; в качестве тех, кто занят более высокими единицами, наша человеческая борьба пришла к концу. Это успокаивающая мысль: что на каждой новой иерархической плоскости наступает новое начало, в качестве простого вместилища, свободного от разделения и беспорядка. Конечно, при этом не отрицается, что история раздора в одной плоскости тесно связана с аналогичной историей на других уровнях.

105.0 биологическом аспекте иерархической организации см. Дж. Г. Вуджер, Биологические принципы, от с. 311. Д-р Вуджер указывает на тот факт, что клетка, порвав свои многочисленные отношения в телесной иерархии, уже не является собой, той самой клеткой.

106.К. Ллойд Морган, Эмерджентная эволюция; Я.Х. Смэтс,/ол1/зм; Ч.Д. Броуд, Восприятие, Физика и реальность, Научная мысль и Ум и его место в природе. Другие философы, чьи учения имеют много общего с эмерджентной эволюцией – это Сэмюэл Александер (Пространство, время и божество), Р.В. Селларс (Эволюционный натурализм) и Джеймс Уорд (Царство целей). Уорд применяет термин «эпигенез», который он определяет как «возникновение, путем интеграции, новых качеств в целом – качеств, которыми его составляющие, по отдельности, не обладают… То, что создается подобным образом, является не новыми существами, а новыми ценностями; и им свойственно не только сохраняться, но также делать возможным более высокие единицы и более достойные идеалы». Цитируемое ранее произведение.
Уайтхед также рассматривает природу как иерархию «организмов», являющихся сообществами сообществ, но он отрицает, что цвета, звуки, запахи, геометрические характеристики и т. п. происходят от природы. Он называет их «вечными объектами», элементами, которые, хотя и необходимы природе, принадлежат другой сфере. См. Наука и современный мир, X.

107.Проявив удивительную проницательность, Гераклит понимал единство восходящего и нисходящего пути и тщетность игнорирования последнего: «Гомер был неправ, сказав: «Пусть раздор исчезнет среди богов и людей!» Он не понимал, что молится за разрушение вселенной, т. к. если бы его молитва была услышана, все бы исчезло… Люди не знают, каким образом то, что находится в противоречии, соглашается само с собой. Это настройка противоположных видов натяжения – как в случае смычка и лиры». Барнет, Философия ранних греков, с. 136.

108.В своем поклонении Кали, Дурге и другим жутким формам божества, так же, как и его благожелательным формам, индуизм отдает должное двум противоречивым аспектам природы. Вполне подобающе, что Ауробиндо с благодарностью писал о Гераклите. (Гераклит)

109.Панпсихизм, который описывается здесь в общих чертах и более подробно в последующих главах, происходит от длинного ряда философов, в числе которых Лейбниц, Фехнер, Паулсен, Лотце, Вундт, В.К. Клиффорд, Ренувье и, в наши дни, Уайтхед и С. Н. Ричардсон (правильно – С.А., Сирил Альберт – прим. пер.). Пожалуй, книга, которой я обязан больше всего – это Царство целей Уорда.

110.См. Уайтхед, Символизм, с. 53: «Гнев, ненависть, страх, ужас, влечение, любовь, голод, рвение, огромное наслаждение – все это чувства и эмоции, близко связанные с примитивным «отступлением от» чего-либо и «расширением до» чего-либо.

111.Естественная история, IX. Даже Гоббс был вынужден признать, что был некий смысл в утверждении, что «все тела наделены разумом». (Элементарная философия, iv. 25) А Гассенди приписывал своего рода восприятие атомам.

112.Микрокосм, i. с. 408. Сравнить с Обзором философии религии, с. 54.

113.Другой яркий пример – Спиноза, который считал, что все вещи живые («animata»), хотя и в разной степени (Этика, II. 13 и III. 6), и, конечно, Лейбниц, чьи монады вплоть до самого низкого уровня живут жизнью, полной «восприятия». (Монадология, от с. 66). Сравнить с Парменидом Платона, в котором он обсуждает дилемму: или «все вещи думают», или «они являются мыслями, существующими вне какого-либо ума, который их думает». Тем не менее, противники панпсихизма (которые, как материалисты, отрицают наличие «души» у частиц; или, как картезианцы, отрицают ее наличие у животных; или, как бихевиористы, отрицают ее наличие у людей) в важном смысле абсолютно правы. Ни у одного индивидуума нет души, которую он мог бы назвать своей собственной: «воодушевлена» только социальная матрица, и, в конце концов, существует лишь одно сообщество – Единое. Таким образом, если вообще будем говорить о конкретных умах или душах, стоило бы взять пример с Лотце и называть их частями ума, а не умами.

114.Мне кажется, что настолько, насколько наука вообще имеет отношение к учению панпсихизма, она это учение поддерживает. У таких потрясающих работ как Душа атома У. Д. Верчойля (в которой утверждается, что у атомов есть память, «половые полярности» и жизненные истории), среди достоинств которых – осознание того, что атом является чем-то для себя самого, имеется и серьезный недостаток – они предполагают, что современная наука говорит обратное.

115.Уайтхед использует термин «схватывание». Вещи «схватываются в осознанное единство, здесь и сейчас», но «вещи, собранные таким образом в схваченное единство, имеют неотъемлемое отношение к другим местам и другим временам» (Наука и современный мир, с. 87). «Связанность вещей является не чем иным, как близостью вещей в обстоятельствах переживаемого опыта» (Приключения идей, XV. 12).
Шопенгауэр (Мир как воля и представление, i. с. 136) делает двоякое знание, которым мы обладаем, о наших телах – внутреннее и внешнее знание – ключом ко всей природе.

116.Царство целей, с. 21.

117.Дело не только в том, что не признается психическая основа материальных явлений: тому, что является откровенно психическим, отказывают даже в небольшой роли в устройстве природы. Уайтхед говорит: «Научной мыслью полностью управляет предположение, что ментальные функционирования не являются, строго говоря, частью природы». В другой крайности находится учение самого Уайтхеда о том, что «энергетическая активность, изучаемая в физике, является эмоциональной силой, имеющей место в жизни». Природа и жизнь, с. 70, 96.

118.0 граде Божьем, VIII.15.

119.В этой книге я отвергаю понятие «бессознательного ума» (я имею в виду абсолютную, а не относительную бессознательность) – понятие, которое для меня, как и для многих других, является внутренне противоречивым. Вслед за Лейбницем, Клиффордом (Лекции и эссе. ii. От с. 61) и Уордом я читаю, что не существует абсолютного бессознательного.

120.Эмерджентная эволюция, с. 26. Вундт (как Клиффорд и Геккель) связывал свои элементарные физические единицы (атомы) с элементарным физическим фактом (волей), называя результат «волевым атомом» – фундаментальной единицей бытия. Ренувье (Новая монадология) также настаивал, что зачатки сознательной жизни присутствуют с самого начала и раскрываются как того позволяют обстоятельства. Ренувье относится к числу тех философов, которые утверждают, что путем волевого акта мы получаем истинное проникновение в суть природы причинности, которая иначе необъяснима. См. также Персонализм (1903), с. 500.

121.Приключения идей, XIII.6. Ранее в этой же книге Уайтхед пишет: «Видимо, в телах, являющихся очевидно живыми, была достигнута координация, которая выдвигает в выдающееся положение некоторые функции, присущие конечным явлениям». Для Джеймса Уорда (Царство целей, с. 148) эволюция – это когда у волевых существ, сначала взаимодействующих по воле случая, появляются общие цели. Однако не удастся ничего достичь, пытаясь, вместе с Дж. С. Холдейном (Механизм, жизнь и личность, сс. 101, 143; Новая физиология, с. 19), распространять вниз, на материю, понятия, присущие жизненным уровням. Вместо этого мы должны вместе с Босанке рассматривать физическую природу как постижимую в механистическом духе; как говорил Хобхауз, там, где все духовное, нет ничего духовного. Действительно, на этих низких уровнях есть нечто, похожее на ментальность, однако она является субвитальной и находится сильно во власти привычки.

122.Подобный довод приводит Дж. У.Н. Салливан, Основы современной науки, XII.

123.Реальность каноника Стритера замечательно защищает просветленный антропоморфизм и выступает против механоморфизма «научного» мышления. Он без труда показывает, что интерпретировать вселенную как механизм, а не как личность, является антропоморфизмом вдвойне. Ибо механизмы – это «антропоморфы», продолжение человека. Ампутировать удаленный орган и (игнорируя целое) использовать его как модель мира может быть обоснованным в практических целях, но с философской точки зрения это хуже, чем если взять в качестве модели всего человека (вместе с его механизмами и всем остальным).

124.«Первая мысль, – говорит Фехнер, ссылаясь на эти взаимоисключающие версии видения мира, – уводит нас в сторону от любого опыта и от всего, что мыслимо в плане опыта… следовательно, она уводит нас в темноту, т. к. понятие „вещи-в себе“ за пределами сознания… не имеет подтверждения опытом… Вторая мысльуводит нас от света обычного опыта к более высокому свету, так как наше собственное сознание… дает нам ключ к более универсальному, обширному, высокому и более яркому сознанию и предоставляет нам средства, чтобы мы пришли в отношении него к какому-то заключению». Религия ученого, с. 158.

125.Барнет, Философия ранних греков, с. 48.

126.Истинная христианская религия, 499. Сравнить с Руфусом Джонсом (Социальный закон в духовном мире, с. 64): «Наш мир – это тот, который мы знаем. Это тот мир, который неподвижно покоится на основе социального опыта… Разрушьте социальную структуру, и все то, что мы сейчас называем природой, исчезнет».

127.Томизм очень тонко применяет учение о пропорциональности, или аналогии, к иерархии бытия. Свойства какого-либо предмета являются для его существования тем же, чем свойства другого предмета – для его существования, и аналогия, если ее правильно применять, является важным инструментом познания.

128.В подобном контексте, дабы избежать повторений, я использую термин «электрон» в его общем смысле, включающем любые другие частицы (например, позитроны, мезоны и нейтроны), которые ученые могут посчитать элементарными.

129.Сама концепция молекулы представляет собой ряд трудностей. Например, атомы кремния могут образовывать стандартную систему, в которой каждый атом совместно использует каждый из своих четырех внешних электронов с соседом, и целое составляет кристалл; сколько бы атомов этот кристалл ни содержал, он, по сути, является единственной молекулой. К тому же это произвольно, стоит или нет называть определенные частицы, чьи составляющие молекулы не имеют настоящего атомного единства, сверхмолекулами. Многие, если не большинство, уровней иерархии проявляют подобный вид вертикального смешивания.

130.Время: освежающая река, от с. 234. «Если мы внимательно посмотрим на ступени между последующими уровнями организации, мы обнаружим, что четкие линии разграничения становятся еще более четкими благодаря встречающимся между ними „мезоформа"», говорит Нидхэм.

131.См. Платон, Республика, 380–381. «Не являются ли самыми совершенными те вещи, которые меньше всего изменяются и затрагиваются какими-либо внешними влияниями?»

132.Литературы, имеющей отношение к этому вопросу, очень много. 0 биологическом аспекте индивидуальности особый интерес представляет Индивид в царстве животных Джулиана Хаксли. Вуджер приводит важное обсуждение отношений частей и целого в Материалах Аристотелевского общества, 1932, xxxii, с. 117. См. также Л.Т. Хобхауз, Эволюция разума, от с. 413 и Бергсон, Творческая эволюция, от с. 13.

133.Половина облака – это более маленькое облако, но половина человека – это уже труп – это та цена, которую он платит за индивидуальность. Но (благодаря способности, которая есть у многих низших организмов восстанавливать утерянные члены) индивидуальность и неделимость – вовсе не одно и то же. Половина стула – не табуретка, но половина плоского червя Planaria это (в ближайшем времени) – целый плоский червь Planaria.

134
Как писал Джозеф Нидхэм в Скептическом биологе, с. 247, если бы мы знали все об атомах, то мы знали бы и все о животных, но, чтобы знать все об атомах, нужно, среди прочего, изучать животных. Я бы пошел еще дальше и сказал, что вся наша наука, не исключая и теологию, является изучением субэлектронов, и что знать, чем они являются на самом деле, означало бы знать все. Как сказал Теннисон о цветке в потрескавшейся стене:
«Если бы я мог понять,Что ты такое, корень, и все остальное, иВ общем и целом,Я бы знал, что такое человек и что такое Бог».

[Закрыть]

135.Профессор Дж. Б. С. Холдейн (Возможные миры, с. 6) доказывает положение о том, что ученый – из-за того, что ответы на его расчеты подтверждаются на практике – должен верить в неимоверную численность, посредством которой эти ответы были получены. В каком-то смысле это, конечно, правда. Однако отметьте, что математик совершенно неспособен иметь дело с числами без сокращений: он должен свести их к рабочим символам, принцип которых с легкостью понимают в его области. Итак, говорят, что во вселенной около 10⁷⁹ электронов; что масса вселенной около 10⁵⁵ грамм, а радиус атома водорода – около 10'⁸ см. (Эддингтон, Расширяющаяся Вселенная, III).

136.Гераклит и Эпикур считали, что видимый размер солнца и есть его настоящий размер. (См. Хит, Греческая астрономия). Сравнить с Проблемами философии Бертрана Рассела, с. 311: «Нет нужды рассматривать себя как бессильных и маленьких, контролируемых громадными космическими силами. Все измерения условны, и возможно разработать абсолютно работоспособную систему измерения, согласно которой человек был бы больше, чем солнце».

137
И поэтому, к счастью, нижеприведенная тревожная и знаменитая иерархия оказывается в корне ошибочной:
«У больших блох есть маленькие блохи,которые кусают им спины,А у маленьких блох есть еще более маленькие блохи,И так до бесконечности».

[Закрыть]

138.Три разговора между Гиласом и Филонусом, Первый разговор.

139.Игнорирование чувств – недостаток философии в целом и интеллектуальных философий в частности. Как говорит Уайтхед, мы склонны не придавать значения основным свойствам чувственного опыта – его «огромной эмоциональной значимости. Было внедрено ошибочное представление о всего лишь рецептивном развлечении, которое без какой-либо очевидной причины, благодаря размышлению, приобретает эмоциональный тон. Однако истинным объяснением является прямо противоположное». Приключения идей, XIV. 7. То, что он называет перспективой, это «мертвая абстракция всего лишь факта от живой важности ощущаемых вещей». Способы мышления, с. 15.

140.Итак, Локк сказал: «Первой способностью человеческого интеллекта является то, что ум приспособлен принимать оставленные на нем впечатления – или внешними объектами, посредством чувств, или его собственными действиями, когда он размышляет о них. Это первый шаг, который человек делает к открытию чего-либо, и фундамент для создания всех тех представлений, которые у него когда-либо будут в этом мире. Все те возвышенные мысли, вздымающиеся над облаками и достигающие самих небес, имеют свое начало и свою основу здесь: во всем тот огромном пространстве, в котором странствует ум, во всех тех расплывчатых размышлениях, которые его возвышают, он ни на йоту не выходит за пределы тех идей, которые чувства или размышление предложили для его изучения». Эссе о человеческом понимании, II. i. 24

141.«В предрассудке размера ум – всего лишь жертва своего собственного обмана». Амьель, Дневник, 1 февраля, 1876

142.Для Платона «справедливость» – принцип, который, среди прочего, способствует превосходству города – это принцип «один человек – одна задача», когда каждый занимается своим собственным делом. Люди, вмешивающиеся не в свои дела – смерть для города. Республика, 433

143.Философия «как будто», Лондон, 1924.

144.Подобные аксиомы особенно нравились Гете. Например: «Если каждый выполняет свой долг как индивид и если каждый правильно работает по своей профессии, то все будет в порядке и с общим целым». Внешне это сама банальность, но лежащий в ее основе принцип отнюдь не банален.

145.Можно сказать, что числитель и знаменатель моей дроби (представляющие собой число и размер моих частей) друг друга уравновешивают. Карлайл ошибается, когда говорит: «Дробь Жизни можно увеличить в ценности, не столько увеличив Числитель, сколько уменьшив Знаменатель» (Sartor Resartus, II. 9). Дробь приблизительно постоянна.

146.И вновь наш язык содержит намеки на правду – я «вкладываю в работу свою душу»:
«И женщина племени навахо, которая ткет свой коверСогласно узору своего сновидения,В конце работы умышленно делает пробел в узоре,Чтобы ее душа могла выйти и вернуться обратно к ней». (Д.Х. Лоуренс, «Все, что создает человек», Анютины глазки, с. 39)

147.Как Тагор говорит о наших вещах: «Они будто принадлежат самой нашей природе, и мы кровоточим, отсоединяя их». Садхана, с. 77. И, наоборот, существует практически универсальное мнение о том, что то, что происходит с одеждой, происходит и с человеком (см. Золотая ветвь, с. 43). Конечно, мы, как и Декарт (Размышления, VI) проводим различие между телесным повреждением, которое летчик ощущает в своем теле, и повреждением, которое, как он видит, было нанесено его самолету; но в обоих случаях может быть чувство «личного повреждения».

148.Во многих областях прогресс – вопрос увеличивающегося господства зрения. В общем смысле, чем «выше» существо, тем больше зрение принимает на себя от других чувств. Подобным образом, чем более человек развитый, тем он менее алчный – ему достаточно просто наслаждаться удаленным объектом. Постепенно мы понимаем, что верный способ что-то потерять – прижать это к себе.

149.Эта операция была проведена в 1945 году в больнице св. Марии, на Пред-стрит в Лондоне. См. Дэйли телеграф от 27 июня, 1945.

150.Тот факт, что инструменты отсоединяются от тела пользователя, является основой нашего «отстраненного» к ним отношения. Почти невозможно рассматривать руку, держащую эту ручку, так же как я рассматриваю ручку: психологическое отличие гораздо больше логического. Это не случайно: цена власти человека над материей – в его отделении от материи. Сравнить: Г. Уилдон Карр, Меняющийся фон религии и этики, от с. 182.

151.То же самое можно сказать и о песчинках, которые некоторые мелкие ракообразные подбирают и кладут в свои органы равновесия: давление и движение песчинок вызывает рефлекторные действия, благодаря которым ракообразное не падает. (Ракообразное использует и железные опилки, если сможет таковые найти; затем оно плавает вверх животом, когда проплывает под магнитом).

152.Случаи перитонита и послеродового сепсиса удачно вылечивали, пропустив кровь пациента через аппарат, подвергающий ее воздействию ультрафиолетовых лучей.

153.Эмбриональный эритробластоз – заболевание, которое приписывали несовместимости групп крови родителей.

154.Особенно витамина В1. Организмы многих людей не содержат микроорганизмов, способных снабдить их этим витамином: таким людям нужно получать необходимое количество В1 из пищи.

155.Пищеварительный тракт жвачных животных содержит большое количество микрофауны и микрофлоры. Функции последних сэр Джозеф Баркрофт описал как 1) синтез витаминов, 2) переваривание углеводов, 3) формирование протеина («Новости науки», III). В этом случае, как и в многих других, то, что функционально является необходимой частью животного, является генетически «чуждым».

156.Примечательно, что слово «мое» применимо, без всякого различения, ко всем органам моей жизни, от моих почек до моих часов, и от моих часов до моей страны. Г-н К. С. Льюис (Письма Баламута) находит, что такое применение вводит в заблуждение: дело в том (по его словам), что нам не принадлежат даже наши тела. Я согласен, что они не принадлежат нам перманентно. Я считаю, что 1) нам этот мир принадлежит (и мы им являемся) ровно настолько, насколько мы с ним себя отождествляем, 2) что размеры нашего суммарного тела соответственно колеблются в пределах между «ничто» в Центре и всеми вещами и 3) что нет никакой четкой границы между частью из плоти и крови и всеми остальными частями.

157.Миф о предмете одежде, которая (после того, как ее пропитали кровью Нессуса) стала частью плоти Геркулеса, когда он ее носил, по своей сути правдивый.

158.Принимая во внимание исчерпывающие эксперименты д-ра Дж. Б. Райна в области психокинеза, также нельзя с уверенностью сказать, что мы всегда двигаем нашими телесными удлинителями путями, которые являются наименее прямыми, чем те, посредством которых мы двигаем нашими телами: ядерное тело не всегда должно воздействовать на удлинитель или контролировать его каким-либо явным способом.

159.Троил и Крессида, III. 3 (перевод: Т. Гнедич).

160.Обсуждая отождествление человека с его одеждой, Уильям Джеймс заходит настолько далеко, что заявляет, что мало кто из нас без сомнений предпочтет иметь прекрасное тело в вечно потертой одежде, вместо того чтобы иметь некрасивое тело в чистой одежде (Основания психологии, с. 178). В других местах он находит, что «то реальное, чем мы являемся» — это то усилие, которое мы прикладываем; то, что мы носим с собой, гораздо в меньшей степени является в истинном смысле «нами» (Принципы психологии, ii, с. 578)

161.Sartor Resartus, 1.8.

162.Традиции купаться в своей повседневной одежде индусы в основном следуют и сегодня.

163.Эрнест Кроули, Социальная психология одежды.

164.Фрейзер, Золотая ветвь.

165.Сравнить: с время от времени предоставляемой привилегией оставаться с покрытой головой в присутствии королевских особ.

166.В США отдают предпочтение дневной одежде (факт, который Олдос Хаксли использует самым ужасающим образом в Обезьяне и сущности); в Англии (что, быть может, более уместно) хоронят в ночной одежде. Но, в любом случае, раздевание трупа приравнивается к нанесению емуувечий.

167.Эрнест Кроули, цитируемое ранее произведение.

168.Психология одежды Дж. С. Флюгеля – пожалуй, самое важное современное произведение на эту тему.

169.Интересный вопрос: до какой степени чувство физической обособленности зависит от контраста между температурой тела и температурой своего окружения? Сравнить: Рильке, Дуинские элегии.

170.Теннисон, In Memoriam,)<A-\l.

171.Поначалу кажется любопытным, что так мало искусственных органов носят так, как одежду или часы. Полупостоянные наушники, способные усиливать и приглушать звук (тем самым создавая идеальную тишину в железнодорожных вагонах, а также идеальные условия для прослушивания лекций), казалось бы, должны быть бесценными. Их можно было бы совмещать с подобным устройством для регулировки голоса, с телескопическими-микроскопическими очками и расположением зеркал, которое, по сути, давало бы тем, кто их носит, глаза на затылке. Однако пока человек мудро предпочитает несколько съемных инструментов одному постоянному.

172.Не так давно немецкий крестьянин наложил бы шину на ножку стула, если бы одна из его овец сломала ногу – безусловно, это гомеопатическая магия, однако не лишенная смысла.

173.Подходящий пример – крайнее удлинение многих наших собственных нейронов. Если на клеточном уровне я могу за несколько недель удлинить свое тело в несколько миллионов раз, почему бы мне также этого не сделать на человеческом уровне?

Bepul matn qismi tugad.