Kitobni o'qish: «Три золотые монеты»

Глава 1

В Красном Бору было две достопримечательности: водонапорная башня, на которой кто-то в девяносто восьмом написал «ЛЕНА Я ЖДУ», и Зойка Ларионова. Башню, правда, давно собирались снести.

Зойка росла на книгах в мягких обложках. Там мужчины обладали стальными мышцами и глазами, в которых можно было утонуть, а женщины падали в обморок исключительно вовремя. Сначала были куклы в платьях с рюшами, потом принцессы из видеосалона, потом романы, которые мать приносила с почты целыми пачками. Дачники забывали книжки в посылках, а Нина Петровна не выбрасывала ничего, что однажды могло пригодиться. Дочери пригодилось.

К двадцати годам Зойка стала такой видной, что на лавке у магазина это слово произносили с интонацией прогноза погоды: мол, к вечеру, скорее всего, испортится. Светлые волосы до лопаток, голубые глаза, талия, которую портниха Валентина перемерила дважды, будто подозревала обман. Женихи шли один за другим. Витька Соломатин катал Зойку на «Урале» с коляской и однажды въехал в колодец, засмотревшись на неё. Агроном Пашков читал ей Есенина и подарил банку мёда. Двоюродные братья Дятловы дрались из-за неё на танцах так долго, что участковый Сомов потом уверял: за двадцать лет службы видел драки пострашнее, но ни одной настолько упорной.

Зойка пробовала встречаться со всеми. Не из легкомыслия, а по-честному: вдруг любовь начинается не с искры, а с привычки? Но Витька пах бензином и вставлял «короче» в каждую вторую фразу. Пашков на втором свидании увлёкся картофельной нематодой. А Дятловы были Дятловы, и это само по себе закрывало вопрос.

— Чего ты хочешь-то? — спросила Марька, когда они курили за аптекой, прячась от тех, кто мог доложить её отцу. — Принца на белом коне?

— Не обязательно на белом.

— Понятно. На любом. Но чтобы конь прилагался.

Марина Кукушкина работала в поселковой аптеке и знала: у кого скачет давление, кто покупает корвалол по пятницам и кто врёт про синяки. За это её считали циничной. Марьку устраивало. С Зойкой они дружили с первого класса, а потому могла не соглашаться с ней автоматически.

— Я хочу, чтобы мне было интересно, — сказала Зойка. — Чтобы человек говорил, а я слушала. А не считала в голове, сколько ещё прилично потерпеть.

Марька посмотрела на неё своим аптечным взглядом: таким она оценивала покупателей, которые просили лекарство от всего сразу.

— Это не принц, Ларионова. Это телевизор. Выключить можно, когда надоест.

Геннадий Ильич появился в их жизни, когда Зойке было девять. Пришёл чинить проводку после грозы. Починил, а потом стал заглядывать проверить, не выбило ли снова. Проверял два года, пока Нина Петровна не сказала: «Гена, ты либо живи здесь, либо меняй проводку». Он остался. Вставал в пять, рыбачил с серьёзностью верующего человека и за одиннадцать лет ни разу не повысил на Зойку голос. Папой она его не звала, правда, он не настаивал.

На Зойкино двадцатилетие он принёс коробку, обмотанную скотчем так туго, словно изнутри могло вырваться что-то живое.

— Чтоб училась, — сказал Гена, поставил перед Зойкой коробку и ушёл на крыльцо курить. Смотреть, как люди радуются, он не умел.

Зойка заочно училась в Твери на туризме, и ноутбук ей действительно был нужен. Но стоил он почти как мотор для лодки, на который Гена копил три года. Мать проговорилась: взял кредит на год. Мотор подождёт.

Учёба длилась недели две, пока Зойка не открыла для себя интернет, где весь мир помещался в ноутбуке и, казалось, только и ждал, когда с ним познакомится блондинка из Тверской области. Она зарегистрировалась на сайте знакомств, поставила фотографию с выпускного, которую Марька снимала сорок минут, скачала «Скайп» и купила гарнитуру с микрофоном на тонкой проволочке.

Первым позвонил турок Керем: зубы белоснежные, английский безнадёжный. Зойкин английский ничем не уступал, и минут двадцать они улыбались друг другу, как два экскурсовода, которых забыли предупредить об отмене группы. Потом объявился итальянец Бруно, шестидесяти двух лет, вдовец и винодел. Через неделю он прислал снимок бассейна и поинтересовался, умеет ли Зойка делать массаж. Американец, судя по ковру за спиной, жил где-то в Самаре. А следом пришёл нигериец, который представился принцем. Настоящим. С титулом. Временно без доступа к семейным деньгам из-за коварного дяди.

— Ему нужно триста долларов на билет, — рассказывала Зойка Марьке по телефону и уже задыхалась от смеха. — Он потом вернёт в десятикратном размере.

— Ну вот, — сказала Марька. — Я же говорила: принцы существуют. Просто у них вечно проблемы с наличными.

Нина Петровна заглядывала в комнату, видела на экране очередного мужчину, лицо которого камера окрашивала в оттенок недоваренной свёклы, говорила «господи» и уходила. Гена молчал. Однажды ночью он вышел на кухню за водой и остановился за Зойкиным плечом. Она, высунув кончик языка от усердия, набирала что-то по-английски.

— Ты, Зой, смотри, — сказал он. — В этом ящике все хорошие. Пока крышку не закроешь.

Она рассмеялась. Гена - нет.

Это сообщение пришло в ноябре в начале второго, когда за окном шёл мокрый первый снег и Зойка уже собиралась закрыть ноутбук.

Hе «hi beautiful», как писали остальные. Не смайлик. Не фотография торса.

«Здравствуйте, Зоя. Простите, что так поздно. У нас сейчас полночь, у вас, кажется, на час больше. Я посмотрел ваш профиль и увидел, что вы любите Паустовского. Я читал его в Ленинграде, когда учился. Можно задать вам вопрос о Мещерской стороне?»

По-русски. С правильными запятыми.

Паустовского Зойка не любила. Она внесла его в анкету, потому что в графе «любимые писатели» хотелось указать кого-то посолиднее авторов романов про стальные мышцы. Паустовский подходил: школьная программа, серьёзное лицо на портрете, звучное название. «Мещерскую сторону» она не открывала ни разу.

Она посмотрела на имя отправителя: Mohammed_Cairo. На фотографии был мужчина лет тридцати в белой рубашке, за его спиной тянулся бежевый простор, то ли стена, то ли пустыня. Он не улыбался в камеру, как прочие, как в рекламе зубной пасты.

Зойка открыла новую вкладку и набрала: «Паустовский Мещерская сторона краткое содержание».

Так началась их первая ложь. Позже Зойка не раз думала, что всё могло бы сложиться иначе, начни они с правды. Марька на это отвечала: «Ларионова, он тебе тоже не про Паустовского врал. С первой минуты вы были квиты».

Глава 2

К Новому году Зойка знала про Мохаммеда больше, чем про всех Дятловых вместе взятых, и что важнее: ей казалось, что впервые за двадцать лет кто-то знает про неё не только размер талии и цвет глаз.

Ему тридцать один. Учился в Петербурге, который он упрямо называл Ленинградом, хотя в девяносто шестом город уже пять лет как сменил имя. Инженер-строитель. Работает в фирме отца «Салех и сыновья», хотя сын у Хаджа Салеха один. «Отец назвал её так в семьдесят восьмом, — объяснил Мохаммед, — заранее. Он вообще всё делает заранее. Кроме сыновей, как выяснилось». Есть младшая сестра, Нур, ей шестнадцать, она хочет учиться в Вене и рисует комиксы, которые прячет под матрасом.

Он говорил медленно, иногда останавливался посреди фразы и искал слово. «Как по-русски называется, когда человек притворяется, что спит, а сам слушает?» Зойка смеялась: «Подслушивает». Он записывал слово в блокнот, словно оно могло пригодиться в работе. Мохаммед запоминал мелочи. Через две недели спросил, как прошёл зачёт по географии туризма, о котором она обмолвилась однажды, а сама забыла на следующий день. От такого внимания у Зойки делалось тепло. Она не замечала, как быстро тепло стало для неё доказательством.

— В общежитии меня звали Миша, — сказал он как-то. — Мохаммеда никто не мог выговорить с первого раза, а Мишей был сразу. Можешь тоже, если хочешь. Она хотела.

Миша не пил. Совсем. Не курил. Не присылал фотографий в полотенце и не требовал прислать свои. Однажды он попросил убрать со страницы снимки с озера, где Зойка была в купальнике.

- Там на тебя смотрят чужие мужчины, - сказал он. Не сердито, скорее устало, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. - Мне неприятно.

Зойка удалила снимки в тот же вечер, а потом полночи улыбалась в потолок. Её ревновали. Её, видную Зойку Ларионову, ревновал мужчина, который читал Паустовского и помнил про её зачёт. Паустовского она к тому времени и правда прочла. Не всего, но «Мещерскую сторону» осилила. Там было про сырое сено и стоячую воду, и Зойка вдруг узнала запах за огородами, который всю жизнь был рядом, но до этой минуты словно не существовал. Она не спросила себя, почему ради незнакомого мужчины стала читать книгу, которую назвала любимой лишь для анкеты. Ей нравилось думать, что он открывает ей мир.

Марька, выслушав всё это, сказала:

— Купальник — это звоночек.

— Это забота.

- Ларионова, я шесть лет работаю в аптеке. Сначала человек объясняет, что тебе есть, потом с кем говорить, потом что надевать. И каждый раз называет это заботой. Это не забота. Это анамнез, причём плохой.

В феврале Мохаммед прилетел в лёгком пальто и ботинках, которые в Каире, вероятно, считались зимними. В Красном Бору было минус двадцать шесть. Он сошёл с электрички, вдохнул и застыл с таким лицом, будто воздух ударил его по щекам. Зойка засмеялась и шагнула к нему, но при людях они оба вдруг растерялись. Вместо поцелуя пожали руки, как главы делегаций, перед подписанием соглашений.

Гена ждал у машины. Окинул взглядом ботинки гостя, ничего не сказал. Дома поставил перед ним валенки и положил сверху тулуп. Не спросил, умеет ли Мохаммед ходить по снегу. Просто показал, как затянуть завязки.

Красный Бор, разумеется, сошёл с ума. За три дня к Ларионовым заглянули: соседка Тамара за солью, соседка Люба за спичками, фельдшерица Анна Савельевна измерить Нине Петровне давление, хотя та не жаловалась, и бабка Дуся без всякого предлога. В девяносто один год предлоги уже только мешают. Все усаживались, разглядывали Мохаммеда в валенках у печки с чашкой чая и задавали вопросы, которые, по их мнению, не считались вопросами.

— Не пьёт? — шёпотом спрашивала Тамара у Нины Петровны в сенях.

— Не пьёт.

— А курит?

— Не курит.

Тамара перекрестилась, как будто ей предъявили свидетельство о чуде.

— А чего с ним тогда не так? Нина Петровна не нашлась что ответить. Вопрос был не новый. Она задавала его себе каждый вечер и всякий раз сердилась на себя за подозрительность. Человек вежливый, работящий, дочь любит. Чего ещё требовать? Почему-то именно этот вопрос не давал ей покоя.

На третий день Гена позвал Мохаммеда на рыбалку. Зойка возмутилась: какая рыбалка, человек из Африки, у него уши отвалятся. Гена ответил, что у него есть шапка. Мохаммед сказал, что очень хочет поехать. Ушли в пять утра, в темноте, с ящиком, ледобуром и термосом. Зойка до обеда ходила из комнаты в комнату и каждый раз находила новое дело, которое можно было начать и не закончить.

Что произошло на льду, она так и не узнала до конца. Гена рассказывал скупо: клёва почти не было, Миша поймал двух окуней и ерша, но ерша отпустил, пожалел. Мохаммед говорил о другом: как скрипит снег, как рассвет медленно проступает за лесом, как солнце поднимается красное, будто его варят в мутной воде. О главном он промолчал. Только много месяцев спустя, уже в Каире, Зойка вытянула из него, что на льду он попросил у Гены её руки. Как положено, у мужчины семьи. Сказал это так буднично, будто заранее знал, что получит согласие.

— И что Гена сказал?

Мохаммед помолчал.

— Он сказал: «Её спрашивай. А меня спросишь, когда обидишь».

— А ты?

— А я сказал, что такого не будет.

В Каире он произнёс это легко, даже улыбнулся, словно вспоминал удачную рыбалку. Зойка тоже улыбнулась. Тогда ей понравилось, что Гена принял его. Позже она не раз возвращалась к этой фразе, пытаясь понять, почему обещание прозвучало так уверенно, будто решение уже было принято за двоих.

Подарки он привёз такие, что Красный Бор обсуждал их до самого лета. Зойке - тонкий золотой браслет с узором, похожим на птичьи следы на песке. Нине Петровне - шаль из египетского хлопка, которую та сразу убрала в шкаф на особый случай и больше не доставала. Гене - японскую катушку для спиннинга. Гена повертел её, сказал: «Серьёзная вещь», и убрал в коробку. Там катушка и пролежала на антресолях много лет. Иногда самые дорогие подарки оказываются не теми, к которым человек готов прикоснуться.

Предложение он сделал в последний вечер, на кухне, без колена и без ресторана. Просто взял её руку, пока Нина Петровна мыла посуду спиной к ним, и сказал:

— Зоя. Поедем домой.

Она не сразу поняла, что «домой» означает не к ней, в Красный Бор, а туда, где он вырос. Когда поняла, сказала «да» так быстро, что мать выронила тарелку. Тарелка не разбилась, только глухо стукнулась о край раковины. Зойка запомнила этот звук лучше, чем собственное согласие.

В ту ночь Зойка слышала через стенку, как Гена с матерью говорят на кухне. Слов было не разобрать, только интонации: мать что-то доказывала, Гена молчал, потом сказал одну короткую фразу, и стало тихо. Под утро мать зашла к ней, села на край кровати, как в детстве, когда Зойка болела.

— Я тоже ждала, — сказала она в темноту. — Твой отец приехал из Ленинграда на «Жигулях» и в кожаной куртке. Весь клуб на него смотрел. — Она разгладила на одеяле складку. — Уехал на тех же «Жигулях». В той же куртке.

— Мам, Миша не такой.

- Я знаю, - ответила Нина Петровна. - Они все сначала не такие. И погладила её по волосам.

Свадьбу сыграли в мае в клубе. Половина посёлка гуляла внутри, вторая половина стояла под окнами и тоже считала себя участниками. Мохаммед обещал, что большой, настоящий праздник будет в Каире, а здесь пусть всё будет по-местному. Как именно «по-местному» бывает на русской свадьбе, он, кажется, понял не сразу. С каждым часом глаза у него становились всё круглее, но он держался с таким достоинством, будто изучал неизвестный обряд ради научной работы.

Тамада, Валентина, она же портниха,- организовывала все свадьбы в округе и вела их железной рукой. Был выкуп невесты, когда жениху пришлось отвечать на вопросы о Зойкином детстве, и он ответил на все, кроме одного,- про любимую куклу, потому что куклу звали Изаура, а это имя он выговорить не смог. От конкурса с яйцом в штанине Мохаммед вежливо, но категорически отказался. Было много тостов за молодых, и даже бабка Дуся, пожелала им «чтоб не как у Соломатиных», и половина зала засмеялась, а Соломатины обиделись.

Витька Соломатин в отцовском пиджаке явился ко второму часу, уже в той степени веселья, когда человек путает храбрость с громкостью. Он встал посреди зала, ткнул пальцем в жениха и потребовал поговорить по-мужски. Музыка смолкла. Братья Дятловы на всякий случай поднялись. Мохаммед не стал изображать героя: подошёл, положил Витьке руку на плечо и что-то тихо сказал, -никто не расслышал что именно. Витька моргнул, будто только теперь заметил, что перед ним живой человек, обнял жениха и заплакал. Его увели курить.

— Что ты ему сказал? — допытывалась Зойка уже ночью.

— Что он прав. Что тебя нельзя отдавать человеку, который увезёт так далеко. И что я бы на его месте тоже пришёл.

Зойка смотрела на мужа, как на лотерейный билет, который вдруг оказался выигрышным. На секунду ей захотелось спросить себя, почему он так хорошо умеет говорить с чужой болью. Но музыка снова заиграла, и вопрос растворился в шуме.

Марька поймала букет, посмотрела на него, словно ей вручили чужой рецепт, и бросила обратно в толпу. Букет достался агроному Пашкову, который не понял, что с ним делать, и до конца вечера держал его, как веник.

За вечер у Мохаммеда один раз зазвонил телефон. Он вышел на крыльцо, и Зойка увидела его через стекло. Он стоял очень прямо, почти по-военному, и говорил по-арабски короткими фразами, не давая собеседнику вставить слово. Зойка не понимала ни слова, но несколько раз услышала одно и то же мягкое сочетание, похожее на «наам, я аби». Позже она узнает перевод: «Да, отец». Тогда ей показалось, что он просто волнуется перед отъездом.

Он вернулся в зал, улыбнулся ей и пошёл танцевать с бабкой Дусей.

В Шереметьеве, уже у паспортного контроля, когда мать плакала, а Гена смотрел в сторону табло, будто ждал оттуда какого-то сообщения, Мохаммед наклонился к Зойке и сказал:

- Там, дома, будет одна формальность. Небольшая. Я потом объясню.

— Какая?

- Потом, - улыбнулся он. - Это пустяки, не страшно.

Зойка кивнула. Рядом Марька, которая всё-таки приехала провожать, хотя клялась, что не приедет, громко сказала в пространство:

— Когда в аптеке говорят «это совсем не страшно», я всегда спрашиваю, почему тогда держат за руку.

Глава 3

После Зойкиного отъезда Красный Бор недели две жил, как дом, из которого вынесли пианино. Вроде всё на месте, а звук другой.

На лавке у магазина обсуждали Египет. Тамара уверяла, что там у каждого мужчины по четыре жены и каждая сидит в отдельной комнате, как в общежитии. Люба возражала, что это в Турции. Бабка Дуся сообщила, что по ночам там холодно: сама видела по телевизору. С бабкой Дусей не спорили с шестьдесят второго года. Витька Соломатин, проезжая на «Урале», сбавлял скорость, будто собирался спросить что-то важное, но так ни разу и не спросил.

Марька в разговорах не участвовала. Стояла за аптечным прилавком, отпускала корвалол, валидол, зелёнку и средство от комаров. А между покупателями прислушивалась к тишине, которая оставалась после каждого звонка Зойки.

Аптека помещалась в бывшем здании сельсовета: одна комната с прилавком, другая с холодильником и сейфом. На подоконнике жил фикус, который Марька шесть лет безуспешно пыталась извести. Над прилавком висел плакат «Грипп легче предупредить», выцветший так, что нарисованный вирус выглядел скорее уставшим, чем опасным. Марька работала одна. Заведующая Галина Сергеевна жила в райцентре и приезжала раз в месяц проверить сейф и напомнить, что фикус пора пересадить.

По утрам Марька принимала больных. Неофициально, разумеется. Анна Савельевна работала через день, а давление у людей скакало ежедневно, поэтому шли в аптеку. Марька мерила, слушала, советовала, иногда ругалась. Знала, кто из мужиков действительно пьёт сердечные таблетки, а кто только носит их в кармане для спокойствия жены. Знала, у кого синяки не от дверного косяка. Знала, что у Пашкова-агронома аллергия на пыльцу, и это по-прежнему казалось ей несправедливым устройством мира.

Циником её считали все. Марьку это устраивало: цинику редко доверяют чужие тайны, зато почти никогда не спрашивают, что у него самого на душе.

Мать ушла, когда Марьке было двенадцать. В Москву, к человеку с машиной и квартирой на Профсоюзной. Поначалу писала, звала к себе. Марька не поехала. Отец остался в доме у лесопилки, где проработал сорок лет, и вечерами сидел у окна, глядя на дорогу. Не пил. Просто ждал, хотя давно уже никто не обещал вернуться. Марька решила, что не оставит его одного, и сдержала слово, данное самой себе в двенадцать лет. С четырнадцати после уроков помогала в аптеке у Киры Львовны, которая научила её всему, от латыни до ругани на покупателей. Потом Марька окончила фармацевтический колледж в Твери и вернулась на место Киры Львовны, хотя её звали в Тверь, Москву и в приличную аптечную сеть Петербурга.

За эти годы Марька усвоила простую вещь: люди говорят «у меня всё хорошо» по двум причинам: когда всё действительно хорошо, они произносят это один раз и переходят к делу, когда плохо, повторяют снова и снова, будто надеются, что слова сработают как заклинание.

Мать, когда звонила из Москвы, говорила «у меня всё хорошо» по пять раз. Через два года она вернулась бы, если бы было куда. Но в старом доме уже не осталось места для человека, который однажды решил, что ему здесь тесно.

По субботам Марька ходила к Ларионовым. Никто её не звал. Она просто приходила к шести вечера, к тому времени, когда Зойка звонила из Каира, садилась на кухне на табуретку у холодильника и молчала. Нина Петровна ставила ей чай. Гена кивал. И все трое ждали.

Телефон звонил в шесть ноль-ноль, минута в минуту. Одно это Марьке не нравилось. Зойка за всю жизнь ни разу не пришла вовремя: опаздывала на уроки, на автобус, даже на собственный выпускной. А теперь каждую субботу звонила по часам, будто её жизнь кто-то разметил линейкой.

Нина Петровна хватала трубку на первом звонке.

— Зоенька! Ну как ты? Как там? Тепло?

Зойка рассказывала. Про жару. Про рынки. Про пирамиды, на которые они ездили с Мишей. Про то, что она учит арабский. Про золовку Нур, которая хорошая. Про то, что кормят хорошо.

— У нас всё хорошо, мам, — говорила Зойка. — Правда. Всё хорошо.

Марька сидела у холодильника и считала.

В первую субботу «всё хорошо» прозвучало дважды. В третью - четыре раза. В шестую, в середине июля, Зойка повторила это шесть раз за десять минут. Последний раз тихо, почти виновато, словно просила прощения.

Было и ещё кое-что. Марька заметила не сразу, недели через три: Зойка ни разу не сказала «я». Ни «я хожу», ни «я видела», ни «мне нравится». Только «мы». Мы ездили. Нам показали. Нас пригласили. Словно Зойка не жила там, а числилась при ком-то, кто ездил, смотрел и говорил за неё.

И паузы. Перед каждым ответом, даже на вопрос о погоде, возникала крошечная заминка. Полсекунды. Так бывает, когда ищешь слово на чужом языке. Или когда сначала надо убедиться, что можно отвечать.

Марьке давали трубку на две минуты, в конце.

— Ну, как ты там, Ларионова?

— Хорошо, Марька. Правда.

— А он рядом стоит?

Пауза. Полсекунды.

— Нет.

Марька кивала в пустой кухне и рассказывала что-нибудь про аптеку, фикус или Витьку, который опять куда-то въехал. Зойка смеялась. Смех был её собственный, знакомый с детства. Марька держалась за него, как за нитку, ведущую наружу.

В августе она поймала Гену на мостках.

Гена рыбачил на старице за огородами, на одном и том же месте двадцать лет, и все в посёлке знали, что если Гену надо найти, то надо идти на старицу. Марька пришла в семь утра, в резиновых сапогах, с термосом, который он забыл дома и который Нина Петровна велела передать.

Он сидел на перевёрнутом ведре, смотрел на поплавок. Взял термос. Кивнул. Марька села рядом на мостки.

Молчали минут десять. Над водой стоял туман. Где-то крякнула утка.

— Вы тоже видите? — спросила Марька.

Гена не повернул головы.

— Вижу.

— Что?

Он долго не отвечал. Поплавок дрогнул, лёг, встал. Гена не подсекал.

- На льду, - сказал он наконец. - Зимой. Ему позвонил отец. Миша вскочил прямо с ящика. В тулупе, в моих валенках. Стоял, пока разговаривал. Пять минут. Смирно, Марин. Руки по швам. Я в армии перед генералом так не вытягивался.

Он помолчал. Подсёк. Пусто.

- Мужик, который так стоит перед отцом, - сказал Гена, насаживая червя, - жену не защитит. Не потому, что плохой. Просто не умеет. Его с детства учили слушаться, а не выбирать.

— Чего вы тогда ей не сказали?

Гена закинул удочку. Поплавок лёг на воду, покачался.

Марька посмотрела на него. На его небритую щёку, на руки в рыбьей чешуе, на старую куртку, которую Нина Петровна латала уже раз двадцать.

— Она бы вас послушала, — сказала Марька.

- Нет, - сказал Гена. - Не послушала бы. И правильно. Свою жизнь надо самой прожить. Даже если потом окажется, что ошиблась.

Он смотал леску, хотя клевало.

- Ноутбук этот, - сказал он вдруг. - Я ещё девять месяцев за него платить буду. А через него её и увели.

Марька впервые увидела, как у Гены дёрнулась щека. Он не плакал и не жаловался. От этого ей стало хуже: горе у него будто тоже не имело права голоса.

Про ноутбук она потом узнала больше. Гена брал дополнительные смены на подстанции, по ночам, чтобы гасить кредит быстрее. Мотор для лодки, на который он копил три года, так и стоял в магазине в райцентре. Марька каждый раз, проезжая мимо, видела его в витрине. Синий, японский, сорок лошадиных сил. На ценнике кто-то дописал от руки: «Скидка». Скидка была смешная, двести рублей.

А ещё она узнала про письма.

Нина Петровна работала на почте начальницей, у которой была одна подчинённая -сортировщица Зина, глухая на одно ухо. Марька зашла однажды отправить заказную бандероль с отчётностью для заведующей и застала Нину Петровну за столом, над листком. Та писала что-то быстро, мелко, и при виде Марьки торопливо сунула листок в ящик стола.

Марька сделала вид, что не заметила. Через неделю, придя снова, увидела в том же ящике, который Нина Петровна забыла задвинуть, пачку. Листков двадцать, сложенных вчетверо. Наверху крупно: «Зоенька, родная».

— Отправить не хотите? — спросила Марька тихо.

Нина Петровна посмотрела на неё. Потом на пачку. Задвинула ящик.

- Куда, Марина? - сказала она. - Адреса у меня нет. Он говорит, там почта плохо работает, письма теряются. Лучше, говорит, по телефону. По субботам.

Она тронула очки, висевшие у неё на цепочке на груди, как медаль.

Марька вышла с почты и долго стояла на крыльце, глядя на водонапорную башню, где кто-то в девяносто восьмом написал «ЛЕНА Я ЖДУ». Надпись почти стёрлась. Только «ЖДУ» ещё было видно.

Пашков пришёл в аптеку в сентябре, за антигистаминным. Пыльца, амброзия, сезон.

Он всегда приходил в сентябре, и всегда за одним и тем же, и всегда стоял у прилавка так, будто хотел сказать что-то ещё и не решался. Высокий, нескладный, в очках, в пиджаке с заплатками на локтях. Тридцать два года. Холостой. Читал наизусть Есенина и Блока. Зойке когда-то подарил банку мёда, и она её отдала Марьке, потому что не любила мёд.

— Марина, — сказал он, получив свои таблетки. — А вы… Вам Зоя пишет?

— Звонит, — сказала Марька. — По субботам.

— И как она?

Марька посмотрела на него. Он спрашивал по-настоящему. Не как Тамара на лавке, с жадностью, а как спрашивают про человека, за которого боятся.

— Говорит, всё хорошо, — сказала Марька.

Пашков кивнул. Помолчал. Поправил очки.

- У нас на кафедре в Тимирязевке был профессор, - сказал он. - Говорил: если растение уверяет, что всё хорошо, а листья желтеют снизу, верить надо листьям.

Марька посмотрела на него внимательнее. Впервые за шесть лет.

— Растения не разговаривают, Пашков.

— Это фигура речи, — смутился агроном. — Но вы поняли.

Она поняла. И почему-то разозлилась на него за то, что он сумел сказать вслух то, чего она сама боялась. Марька велела пить таблетки по одной, иначе будет клонить в сон, и добавила, что пиджак ему не идёт. Пашков ушёл, ссутулившись. Весь вечер она чувствовала себя скотиной, хотя прекрасно знала: дело было не в пиджаке.

На следующий день она купила в книжном в райцентре русско-арабский разговорник. Тоненький, в мягкой обложке, для туристов, с картинками. Открыла на первой попавшейся странице. «Помогите». «Где полиция». «Мне нужен врач». «Я гражданин Российской Федерации».

Закрыла. Поставила на полку в аптеке, между справочником Видаля и инструкцией к тонометру.

В декабре пришла открытка.

Настоящая открытка, с египетскими марками. Значит, почта в Каире работала не так уж плохо, как уверял Мохаммед. Нина Петровна принесла её сама, держа обеими руками, будто бумага могла обжечь. Открытка была адресована Марьке. Не матери. Марьке.

На лицевой стороне мечеть. Огромная, песочного цвета, с двумя минаретами, на фоне синего неба. Подпись по-английски: «Мечеть султана Хасана. Каир».

На обороте, Зойкиным круглым почерком, с наклоном влево, каким она писала шпаргалки в школе, было три строчки: «Марька! Тут красиво. Тут очень красиво. Скучаю. Твоя З.»

И всё.

Марька прочитала. Перевернула. Снова прочитала. Нина Петровна стояла у прилавка и смотрела на неё с надеждой, с какой смотрят на врача, который держит снимок.

- Хорошая открытка, - сказала Нина Петровна. - Красивая. Видишь, у неё всё хорошо.

Марька перевернула открытку лицом вниз. Ей хотелось сказать Нине Петровне правду, но правды у неё не было, только несколько пауз, одно чужое «мы» и открытка, на которой Зойка уместила целую жизнь в три строчки.

Она знала Зойку Ларионову с первого класса. Знала её почерк, её словечки, её привычку ставить три восклицательных знака там, где хватило бы одного. Зойка, которой было хорошо, исписала бы открытку вдоль и поперёк, на полях, вверх ногами, со стрелочками и сердечками. Рассказала бы про каждый минарет, про каждого верблюда, про каждую золовку. Пожаловалась бы на жару, похвасталась бы платьем, наврала бы что-нибудь смешное.

Три строчки. «Тут красиво» два раза. И «скучаю».

Когда человек два раза пишет «красиво», подумала Марька, он пишет «помоги». Просто не может написать это слово. Может, не умеет. Может, кто-то стоит рядом. Может, сам себе не признаётся.

— Хорошая, — согласилась она вслух. — Очень красивая открытка, Нина Петровна.

И поставила открытку на полку. Рядом с разговорником.

Вечером, закрыв аптеку, она достала из-под прилавка трёхлитровую банку из-под огурцов. Пустую, вымытую. Взяла маркер. Написала на боку крупными печатными буквами: «КАИР».

Положила в банку тысячу рублей. Всё, что было в кошельке.

Потом подумала и положила ещё горсть мелочи из кассы для сдачи. И честно записала в тетрадку, что должна кассе сорок семь рублей.

Банка встала на полку под прилавком, за коробками с бинтами, где её никто не видел. Каждую неделю Марька кидала туда что-нибудь. Пятьсот. Тысячу. Двести. Иногда ничего, когда отец болел и надо было покупать лекарства. Потом снова.

Она не знала, зачем. Не знала, поедет ли когда-нибудь. Не знала, позовут ли.

Знала только: если позовут, она не будет копить три сезона. Как Гена на свой мотор.

На водонапорной башне, мимо которой она шла домой, в темноте белела стёртая надпись. Из всех слов осталось одно. Марька посмотрела на него, подняла воротник и пошла дальше, к отцу, который сидел у окна и ждал её с ужином.

Глава 4

Каир встретил её так, как встречает открытая духовка.

Зойка вышла из самолёта, и воздух лёг на лицо горячим полотенцем. Пахло керосином, пылью и чем-то сладким, жжёным, будто где-то рядом всё время пригорала карамель. Мохаммед шёл впереди с паспортами, оборачивался, улыбался. Она улыбалась в ответ и не могла понять, почему ей хочется сесть прямо на ступеньки трапа. Улыбка у него была прежняя, знакомая по экрану. Всё остальное оказалось слишком большим: воздух, шум, небо, расстояние до дома.

В зале прилёта их ждала высокая женщина в чёрном. По ее лицу её невозможно было определить сколько ей лет. Она взяла Зойкины руки в свои, сухие и горячие, поцеловала её трижды и заговорила длинно, почти певуче. Потом достала из сумки сложенный светло-голубой платок, точно под цвет Зойкиных глаз и протянула ей.

- Это Умм Халед, - сказал Мохаммед. - Она в нашем доме с тех пор, как я родился. Говорит, ты красивая, как луна в четырнадцатую ночь. И просит покрыть голову, пока мы едем.

— Сейчас?

— Так будет спокойнее.

Зойка не поняла, кому станет спокойнее, но платок взяла. Умм Халед сама повязала его ловко, в три движения, отступила и оглядела результат с удовлетворением портнихи, которая наконец добилась правильной посадки воротника.

Таксист гнал по мосту так, словно опаздывал на собственную свадьбу. Внизу текла широкая коричневая вода, и Зойка не сразу поняла, что это Нил. Тот самый, из учебника пятого класса, со стрелочками разлива и рисунком папируса. Вблизи он оказался просто рекой, мутной и уставшей, с лодками у берега и пластиковыми бутылками в заводях.

Дом Салехов стоял в старом районе Хелмия, на узкой улице, куда машина въехала, едва не касаясь стен. Снаружи он был ничем не примечателен: облупленная охра, деревянные ставни, железная дверь с кольцом. Внутри оказался двор с пересохшим фонтаном, лимонным деревом, галереями в два яруса и тишиной. Уличный гул оборвался за дверью так резко, будто его выключили.

На втором этаже окна закрывала резная деревянная решётка, тонкая, как кружево.

- Машрабия, - объяснил Мохаммед. - Чтобы женщины видели улицу, а улица не видела женщин.

- Удобно, - сказала Зойка. Она хотела пошутить, но шутка застряла где-то между языком и зубами. Мохаммед не засмеялся, а она впервые заметила, как быстро здесь её слова перестают быть её собственными.

Хадж Салех принял их в комнате с низкими диванами и вентилятором под потолком. Вентилятор вращался так медленно, что казался частью мебели. Старик был сухой, лет семидесяти, в белой галабее, с аккуратно подстриженной седой бородой. Он не встал. Окинул Зойку одним внимательным взглядом, без любопытства и без неприязни, словно оценивал не человека, а решение, уже принятое за него. Сказал сыну несколько слов. Мохаммед ответил. Старик кивнул и перебрал чётки.

— Отец рад, — перевёл Мохаммед.

Зойка позже выучит арабский и вспомнит эти слова. Отец сказал: «На фотографии она ниже. Завтра в Аль-Азхар, до полудня».

Формальность оказалась не такой уж маленькой.

- Ты же знала, что я мусульманин, - сказал Мохаммед вечером, когда она наконец спросила прямо. Он выглядел искренне удивлённым, будто она забыла, что в Египте жарко.

Она знала. Конечно, знала. Мохаммед, Каир, мечети на фотографиях. Но это знание лежало в голове примерно там же, где знание о разливах Нила: правда, любопытно, к её собственной жизни отношения не имеет. Он никогда не просил её ни о чём. У Нины Петровны ел пельмени, не спрашивая, что внутри. Хотя теперь Зойка вспомнила: ел только с картошкой.

- Для брака здесь это нужно. Для отца. Для документов. Для детей потом. Это несколько слов, Зоя. Ты можешь верить во что хочешь, у себя в сердце. Никто туда не заглядывает.

Он сказал это так, будто предлагал ей подарок: произнеси несколько слов, и никто не станет заглядывать тебе в душу. Зойка хотела спросить, почему тогда нельзя просто оставить её в покое, но Мохаммед уже взял её за руку и поцеловал пальцы.

Наутро, в маленьком кабинете при Аль-Азхаре, пожилой шейх в белой чалме посмотрел на неё поверх очков и что-то спросил. Переводчик, молодой человек с влажными ладонями, перевёл:

- Шейх спрашивает, по своей ли воле вы пришли.

Все ждали. Мохаммед ждал, переводчик ждал, двое свидетелей у двери ждали, и ждал вентилятор под потолком.

- Да, - сказала Зойка.

Шейх смотрел на неё на секунду дольше, чем требовалось. Потом кивнул и продиктовал короткую фразу. Зойка повторила её по слогам, как в детстве повторяла за бабушкой «Отче наш», не понимая половины слов. Ей выдали бумагу с печатью. В бумаге стояло новое имя, а рядом с ним чужими буквами была записана её прежняя жизнь, которой здесь никто не знал.

— Зухра, — сказал Мохаммед в машине и взял её за руку. — Это значит «сияющая». Тебе очень идёт.

В тот вечер она сняла бабушкин серебряный крестик с тонкой цепочки и долго держала в кулаке. Потом зашила в подкладку косметички. Выбросить не смогла. Надеть тоже.

Вторую свадьбу готовили неделю, и всю неделю Зойку почти ни о чём не спрашивали.

В нее снимали мерки, натирали, примеряли, кормили финиками, учили кланяться и сидеть. Женщина с пастой из хны три часа рисовала на руках узоры, похожие на виноградные лозы. Зойка боялась пошевелиться: даже почесаться без посторонней помощи было невозможно. Потом ей выщипали брови нитью, которую держали в зубах. Больнее, чем у поселкового стоматолога, который всё делал под честное слово вместо наркоза.

Единственным человеком, который говорил с ней, а не о ней, была Нур. Сестра Мохаммеда оказалась тоненькой, остроносой, в очках, с пальцами, вечно испачканными тушью. Она говорила по-английски быстро, с американским акцентом из сериалов. Зойка понимала через слово, но им обеим этого хватало. В первый же вечер Нур пробралась к ней в комнату с пачкой печенья.

- Ты не бойся, - сказала Нур, усевшись на подоконник с ногами. - Здесь все выглядят страшно, а на самом деле страшный только папа. И Умм Халед, когда у неё болят колени. Остальные просто громкие.

— А Миша?

Нур посмотрела на неё странно.

— Ты зовёшь его Миша?

— Он сам предложил. Его так в общежитии звали.

Нур откусила печенье и долго жевала.

- Понятно, - сказала Нур и слишком быстро перевела разговор на сериал «Друзья».

В день свадьбы Зойку одели, как куклу на чайник. Платье весило больше, чем она сама, золотом звенело всё, что могло звенеть: запястья, щиколотки, лоб, уши. Лицо накрасили так, что, посмотрев в зеркало, она сначала обернулась, ища, кто стоит у неё за спиной.

Потом её усадили в кресло, обитое красным бархатом, четверо мужчин подняли его на плечи и понесли.

В узком переулке гремели барабаны, кто-то бил в бубны, женщины на балконах кричали «у-лю-лю-лю», пронзительно и радостно. Кресло качалось. Зойка вцепилась в подлокотники и думала только о том, чтобы её не уронили. Впереди, в таком же кресле, плыл над толпой Мохаммед, весь в белом, торжественный. Он тоже, кажется, держался за подлокотники, хотя делал вид, что так и задумано.

Её вдруг разобрал смех. Что дальше? Их поднесут друг к другу, и надо будет перепрыгнуть? Со спортом у неё всегда было не очень. На физкультуре в восьмом классе она застряла на козле, и физрук снимал её, как кошку с забора.

Прыгать не пришлось. Всё закончилось короткой церемонией: мужские голоса, подписи, чей-то торжественный речитатив. Потом Зойку взяли под руки и увели. Мохаммед остался внизу с мужчинами, во дворе, где играл оркестр. Её отвели наверх, за решётку-машрабию, на женскую половину, где праздновали отдельно.

Другая свадьба шла в двух шагах, внизу. Она её видела сквозь кружево деревянной решётки: свет, музыка, мужчины танцуют с палками, отец сидит в центре, как гора. И муж, которого она видела отсюда маленьким и белым, как фигурку на торте.

— Я схожу к нему, — сказала она Нур. — На минуточку.

— Не надо, — сказала Нур.

Но Зойка уже шла.

Она успела спуститься по лестнице, пересечь галерею и поймать взгляд Мохаммеда. На миг он испугался, как мальчик, которого застали с сигаретой. Потом две пожилые женщины, чьих имён Зойка так и не запомнила, взяли её под локти. Мягко, без грубости, но так, что вырваться было невозможно, и повели обратно. Всю дорогу они цыкали. Цыкали наверху. Потом ещё два часа, по очереди, говорили на языке, которого Зойка не понимала, но смысл улавливала без перевода.

- Да, милая. Нелегко, когда никого не понимаешь, кроме мужа. А мужа сейчас рядом нет.

Зойка подняла голову.

Напротив неё, на низком диване, сидела женщина в тёмном покрывале. Зойка не заметила, когда та появилась. Женщина говорила по-русски, не старательно, как Мохаммед, а свободно, с лёгкой петербургской протяжностью, которую Зойка слышала по телевизору.

— Вы русская?

- Была когда-то, - улыбнулась женщина. - Ничего. Я помогу, если ты не против.

- Какое там против! - Зойка едва не расплакалась от облегчения. Она пододвинула к гостье поднос с нетронутыми пирожными. - Угощайтесь. Как вас зовут?

— Тебе русское имя или здешнее?

— Русское, — сказала Зойка. — Пожалуйста.

Женщина откинула покрывало. Лицо оказалось неожиданно милым, немолодым, с тонкими морщинками у глаз, какие бывают у людей, которые много смеялись, а потом надолго разучились.

— Александра Вячеславовна.

— Вы здесь живёте или в гостях?

— Живу. Давно.

Она не притронулась к пирожным. Зойка заметила это, а потом заметила ещё кое-что: остальные женщины вели себя так, будто дивана напротив не существовало. Ни одна не поворачивалась к незнакомке. Ни одна не подходила. Девочка лет пяти остановилась рядом и уставилась на Александру Вячеславовну, приоткрыв рот, пока мать не дёрнула её за руку.

Зойка решила, что это какая-нибудь семейная история. В Красном Бору тоже имелись такие: Соломатины с Дятловыми не здоровались с восемьдесят шестого года из-за забора, и никто уже толком не помнил, с чего всё началось.

— Я ведь ничего не знаю, — пожаловалась она. — Как себя вести, что можно, что нельзя. Миша ничего не объяснял.

Александра Вячеславовна посмотрела на неё, и в глазах что-то дрогнуло.

- Ты тоже зовёшь его Мишей. Как мило.

Зойка покраснела.

— А кто ещё его так звал?

Но ответить Александра Вячеславовна не успела. Подошли трое женщин, нарядных и торжественных, взяли Зойку за руки и повели. Пора. Её ждали в спальне.

На пороге Зойка оглянулась. Диван напротив был пуст. Поднос с пирожными стоял нетронутый, и только одно пирожное с краю выглядело надкушенным.

Зойка посмотрела на него. Она сама откусила это пирожное, ещё когда плакала от облегчения, и теперь не могла вспомнить, до или после того, как женщина улыбнулась. От этой мелочи ей стало холоднее, чем от всего остального.

Глава 5

В спальне пахло розами так густо, что поначалу хотелось открыть окно. Лепестки лежали на постели, на полу, на подоконнике, даже в ванной плавали в чаше с водой. Кто-то потратил на это полдня и, видимо, все розы Хелмии.

Мохаммед ждал её на краю кровати, без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки. Вид у него был такой, будто экзамен сдаёт он. Это её успокоило. Она засмеялась, он тоже, и дальше всё было хорошо. Лучше, чем хорошо. Позже, когда можно будет вспоминать без боли, Зойка признается себе честно: та ночь была как в книжках. Без стальных мышц, но как в книжках.

Часа через два оба поняли, что не ели с утра. Мохаммед позвонил куда-то, и через десять минут в дверь постучали. На подносе были: мясо, рис, лепёшки, виноград, персики, финики и чашка с чем-то белым, похожим на кисель.

Зойка решила поухаживать. Это была её первая ночь замужней женщины, и ей хотелось сделать что-нибудь правильное, домашнее, как мать подавала Гене чай, ставя кружку ручкой к нему.

— Что будешь, милый? Персик или виноград?

— Персик.

Он смотрел на неё с кровати так, как никто на неё не смотрел. Ни Витька, ни Пашков, ни турок Керем с его зубами.

Поднос стоял на комоде у стены. Зойка подошла, выбрала персик покрупнее и уже взяла нож, когда заметила фотографию.

Старинная рамка из тёмного дерева. Женщина в светлом платье на фоне колонн, лет сорока пяти, с аккуратной причёской и умными, чуть насмешливыми глазами. Без покрывала.

Зойка постояла с персиком в одной руке и ножом в другой.

— Миш, — сказала она. — А почему у тебя в спальне портрет Александры Вячеславовны?

Он не ответил сразу. Она обернулась.

Мохаммед сидел совершенно неподвижно. Улыбка не исчезла, но словно перестала иметь к нему отношение, как вывеска над давно закрытым магазином.

— Откуда ты знаешь, как зовут мою мать?

— Твою… что?

- Я не говорил тебе о ней. Ни разу. Откуда ты знаешь её имя? Кто тебе сказал?

Он спрашивал всё тише, и Зойке стало не по себе от этой тишины.

— Она сама сказала. — Зойка положила персик. — Сегодня, наверху, на женской половине. Мы разговаривали. Она обещала мне помогать. Миша, почему ты не сказал, что твоя мама русская? Почему ты вообще ничего…

Он встал, подошёл, взял у неё из руки нож, положил на поднос. Сел на кровать и показал ей место рядом с собой. Она села.

- Это очень больная тема, Зухра, - сказал он, глядя на свои ладони. - Я до сих пор не могу пережить. Пять лет прошло. В июле будет годовщина.

Зойка смотрела на него и не понимала слов, которые он говорит. Они были русские, все до одного, но не складывались.

— Она… умерла?

— Да, милая.

— Но несколько часов назад… Она сидела напротив меня. Совсем живая. Я ей пирожные двигала. — Голос сорвался куда-то вверх. — И она сказала, что тоже звала тебя Мишей!

Он вздрогнул. Едва заметно, плечом, как от сквозняка.

- Тебя кто-то из женщин разыграл, - сказал он ровно. - Тётки любят такое. Новенькая, языка не знает. Кто-то рассказал, что мама была русской. Вот и всё.

— Она говорила по-питерски. Как по телевизору.

— Зоя.

И это был первый раз с приезда, когда он назвал её не Зухрой, а Зоей. Её имя прозвучало как точка в конце разговора.

- Пожалуйста, - сказал он. - Не говори об этом никому. Особенно отцу. Он не любит, когда о ней говорят.

— Почему?

Он выключил ночник.

Персик так и остался на комоде. Утром его не было: прислуга убирала рано и тихо, пока молодые спали. А может, спал только один из них. Среди ночи Зойка проснулась и увидела, что Мохаммед сидит у окна спиной к ней и смотрит в узкую щель между ставнями. Он не шевелился. Она лежала, глядя на его неподвижную спину, пока страх не уступил место усталости.

Событие, конечно, быстро забылось.

Домочадцы, по крайней мере внешне, забыли случившееся: никто ничего не слышал, Мохаммед не сказал, Зойка смолчала. Наутро он был весел и нежен, привёз с рынка букет жасмина на нитке и показал, как его носят на запястье. Зойка тоже старалась забыть. Днём почти получалось.

Ночью ей начали сниться лестницы. Не страшные, не бесконечные. Обычные деревянные лестницы с резными перилами, и кто-то наверху, кого она никак не могла разглядеть.

На душе у неё скребли представители семейства кошачьих, причём, судя по ощущениям, крупные и некормленые.

В Красном Бору бабка Дуся говорила: покойник просто так не приходит. Приходит предупредить или попросить. Зойка бабке Дусе не верила. Никто не верил, кроме коз. Но лёжа в чужой спальне под чужим потолком, Зойка вдруг поняла, что не знает, во что верит сама. Крестик был зашит в косметичку. Бумага с печатью и новым именем лежала в ящике у мужа. А где-то между ними оставалась она, Зойка - Зухра, которая разговаривала с мёртвой женщиной и не могла доказать даже себе, что та была жива.

На третий день она поймала Нур на лестнице.

— Расскажи мне про маму.

Нур замерла. Огляделась по сторонам, как воровка. Потом взяла Зойку за руку и повела не к себе, а на плоскую крышу, где сушилось бельё и где ветер с пустыни раскачивал простыни, как паруса.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я видела фотографию. Миша сказал, что она умерла.

— Миша, — повторила Нур с непонятной горечью. — Так его звала только мама. Больше никто. Ни в каком общежитии, Зоя. Когда он сказал тебе, что его так звали в общежитии, я поняла, что он соврал. Он не хотел говорить тебе про неё.

— Почему?

Нур сняла очки и протёрла их краем рукава, хотя они были чистые.

— Мама была русская. Из Ленинграда. Познакомилась с отцом в семьдесят шестом, когда он учился там в институте. Приехала сюда, как ты. Приняла ислам, как ты. Получила имя, Сафия. Отец никогда не звал её Сафией. Он вообще редко её звал.

— Отчего она умерла?

— Сердце. Так сказал доктор Абасса. Он наш семейный врач, друг Мохаммеда. Нур надела очки. — Ей было сорок девять. Она каждое утро ходила пешком до Цитадели и обратно. Она никогда ничем не болела.

Простыни хлопали на ветру. Внизу, во дворе, Умм Халед ругала мальчишку-посыльного, и её голос поднимался к ним, как дым.

— Нур, — сказала Зойка очень тихо. — Ты что-то знаешь.

Девочка посмотрела на неё. Семнадцать лет, тушь на пальцах, сериалы, Вена. И глаза такие взрослые, что Зойке стало стыдно за свои двадцать.

— Накануне того дня, — сказала Нур, — мама собрала чемодан. Я видела. Маленький, синий. Поставила его под кровать. А утром её не стало. И чемодана тоже.

Она повернулась и пошла к лестнице. У самого спуска остановилась и сказала, не оборачиваясь, по-русски, медленно, с ужасным акцентом, явно чужими, давно заученными словами:

— Не пей ничего… что тебе даёт… доктор.

И ушла.

Зойка осталась на крыше одна, среди мокрого белья, на ветру, который пах пылью и жжёной карамелью. И тут до неё дошло то, что должно было дойти ещё вчера, ещё в спальне, с персиком в руке.

Нур не знала русского. Совсем. Ни слова. Нур говорила только по-арабски и по-английски.

Кто-то научил её этой фразе. И очень давно.

Глава 6

Доктор Абасса пришёл знакомиться в первую же пятницу, с коробкой пирожных из «Гроппи» и с улыбкой, которую, казалось, тоже купил там.

Лет сорока, полноватый, в очках без оправы, в льняном костюме, который на любом другом человеке выглядел бы мятым, а на нём смотрелся элегантно небрежным. Говорил по-английски медленно, чтобы Зойка понимала, и сам смеялся над своими шутками раньше, чем она успевала их понять, отчего шутки становились смешнее. Целовал руку Умм Халед, и та ворчала, но краснела. Хаджу Салеху мерил давление и называл его «наш лев». Мохаммеда хлопал по спине и звал «братом».

Зойку он рассматривал с профессиональной нежностью, как ветеринар рассматривает породистую кобылу.

— Вы бледная, мадам Зухра. Это климат. И, простите, северная кровь. Я пришлю вам витамины. Очень хорошие, швейцарские. Для женщин, которые… — он деликатно улыбнулся в сторону Хаджа Салеха, — которые готовятся.

Старик кивнул, не отрывая глаз от чёток.

Витамины прислали на следующий день: белая баночка без надписей, только с наклеенной от руки этикеткой по-арабски. Принимать по одной утром. Зойка вертела баночку в пальцах и вспоминала голос Нур на крыше, её чудовищный акцент: «Не пей ничего, что тебе даёт доктор».

Она чувствовала себя дурой. Героиней сериала, который показывают на «Домашнем» в три часа дня, между рекламой стирального порошка и средством от изжоги. Нормальный человек, врач, друг мужа, прислал витамины. А она стоит и подозревает его в отравлении: увидела привидение, послушала семнадцатилетнюю девочку, которая рисует комиксы, и теперь, выходит, совсем потеряла голову.

Каждое утро она брала таблетку, шла в ванную и смывала её в раковину. Когда Умм Халед начала проверять, сколько осталось в баночке, Зойка стала выносить таблетки во двор и закапывать в кадку с лимонным деревом. Другого тайника у неё не было.

К августу лимонное дерево сбросило половину листьев.

— Жара, — сказала Умм Халед, покачав головой. — Каждый год одно и то же.

Зойка посмотрела на голые ветки и промолчала. Она уже ни в чём не была уверена.

Внук. Это слово она выучила одним из первых.

Хадж Салех говорил ей в лицо немного, раз в несколько дней, за ужином, и почти всегда об одном. Через Мохаммеда, который переводил всё короче и мягче, чем звучало в оригинале. Отец спрашивал, как здоровье. Отец спрашивал, хорошо ли она ест. Отец говорил, что в его возрасте ждать тяжело.

Дома Мохаммед становился другим. Не злым, не грубым. Просто тихим, словно в этом доме он был не хозяином фирмы «Салех и сыновья», не инженером, читавшим Паустовского, а мальчиком, который вот-вот принесёт домой плохую оценку. Когда входил отец, Мохаммед вставал. Когда отец говорил, смотрел в пол. Когда отец молчал, молчал и сын. Последнее было хуже всего.

Зато в машине, вдвоём, он оттаивал. Возил её и Нур по воскресеньям за покупками в Замалек, устраивал пикники в саду аль-Азхар, однажды повёз на пирамиды, где верблюжатник содрал с них втридорога, а Мохаммед ругался с ним по-арабски так вдохновенно, что Зойка чуть не упала с верблюда от смеха. В такие дни ей казалось, что всё можно поправить. Что дом этот просто тесный, а человек в нём хороший.

Она старалась изо всех сил.

Выучила, что он любит молохию, зелёный суп, похожий на щавелевый, только скользкий, и научилась его варить под надзором Умм Халед, которая при каждой ошибке закатывала глаза к небу, как будто жаловалась непосредственно Аллаху. Записалась на арабский к старому учителю, бывшему лектору университета, который преподавал по своим конспектам шестидесятых годов, и поэтому первые сорок слов, которые выучила Зойка, были «народ», «прогресс», «плотина», «трудящиеся» и «империализм».

И записалась на танец живота.

Студия мадам Фатен помещалась над ювелирной лавкой в Шубре, на третьем этаже без лифта. Сама мадам Фатен была армянкой шестидесяти с лишним лет, с огненно-рыжими волосами, о происхождении цвета которых можно только догадываться. Она не расставалась с сигаретой даже во время показа движений. В молодости Фатен танцевала в «Мена Хаусе» перед шахом Ирана и, по её словам, перед Брежневым, хотя последнее никто, включая её саму, не принимал всерьёз.

По-русски мадам Фатен знала около двадцати слов, все неприличные, выученные от советских инженеров, строивших Асуанскую плотину.

— Бёдра! — кричала она, хлопая в ладоши. — Не попа, Зухра. Бёдра! Попа есть у всех. Бёдра надо заслужить.

После занятий они курили на балконе. Вернее, курила мадам Фатен, а Зойка стояла рядом и дышала Каиром, который отсюда, с третьего этажа, был виден до самой Цитадели: бурый, гудящий, бесконечный.

— Ты несчастна, — сказала однажды мадам Фатен, глядя не на неё, а на крыши.

— Неправда.

— Я сорок лет смотрю, как женщины двигаются. Счастливая женщина танцует бёдрами. Несчастная танцует плечами. Ты танцуешь плечами, как будто несёшь кого-то на спине.

Зойка ничего не ответила.

— Мужья здесь, — продолжала мадам Фатен, — как погода. Бывают хорошие, бывают плохие. Но дом мужа, девочка, это не погода. Это климат. — Она стряхнула пепел вниз, на ювелирную вывеску. — От погоды можно спрятаться под зонтиком. От климата надо уезжать.

Чего не хватало Зойке больше всего, так это улицы. Не магазинов, не экскурсий с мужем, а права идти куда хочется. Остановиться у лотка с жареным бататом. Постoять у стены мечети и послушать молитву. Посидеть на ступеньках в Городе мёртвых, где среди могил жили целые семьи, а дети гоняли мяч между мавзолеями. Увидеть Каир не из-за спины мужа, который шагал быстро и никогда не предупреждал, что пора идти дальше. Половину города она до сих пор видела на бегу.

— Без мужа женщина не должна ходить по городу, — повторял Мохаммед, будто читал надпись на стене. — Так и до греха недалеко.

— Я же буду не одна. С Нур. Или с Умм Халед.

— Нет.

— Миша, мы живём в старом городе, а я его почти не видела!

— Ты видишь его каждое воскресенье.

— Из машины.

Он не сердился. Просто не отвечал. В этой семье молчание умело заменять любой разговор.

Когда Зойка в очередной раз заикнулась о маме и Марьке (он обещал пригласить их через месяц, который прошёл ещё в июне), он сказал:

— Приедут когда-нибудь. Но не думай, что им будет с тобой интересно. Ты стала другой. Другая вера, другая жизнь. Не думай, что им это понравится.

Она не поняла тогда, что это значит и носила в себе эти слова как занозу. Решила, что он плохо подобрал русские слова. Это ведь всё та же она, Зойка из Красного Бора. Если она скучает до того, что по ночам плачет в подушку, как могут не скучать они?

Звонить домой разрешалось по субботам, на десять минут, с его телефона. Мать спрашивала, тепло ли там и хорошо ли кормят. Гена брал трубку, говорил: «Здорово, Зой», молчал и отдавал телефон обратно. Однажды Марька спросила прямо: «Он рядом стоит?» Зойка ответила: «Нет». Он стоял рядом.

Смекалки ей было не занимать. Это говорили ещё учителя в школе, правда, обычно в контексте списывания.

В сентябре, когда жара стала невыносимой, она пожаловалась мужу, что на втором этаже душно, что она не спит, что у неё болит голова. Абасса, вызванный по этому поводу, подтвердил: сосуды, климат, северная кровь. Рекомендовал прохладу. Мохаммед, посоветовавшись с отцом, распорядился перенести их спальню на первый этаж, в бывшую комнату для гостей, выходившую одним окном не во двор, а в глухой переулок за домом.

Окно было закрыто ставнями и старой решёткой. Решётка держалась на четырёх болтах, и два из них проржавели насквозь.

Гена однажды полдня учил её менять розетку. Сказал, что женщине в жизни надо уметь три вещи. Какие две другие, так и не объяснил. Сейчас он мог бы ею гордиться. Отвёртку Зойка одолжила у мальчика-посыльного за коробку «Гроппи». Два оставшихся болта выкручивала целую неделю, по полчаса в день, пока муж был на работе, а дом считал, что она спит после обеда.

В первый раз она вылезла в переулок в начале октября. Сказала Умм Халед, что ляжет отдыхать, что голова. Заперла дверь изнутри. Отодвинула решётку, которая теперь просто стояла в проёме, как дверца шкафа. Поставила ногу на подоконник.

И остановилась. Сердце колотилось так громко, что ей почудилось: сейчас выглянут из окон и спросят, кого она собралась убивать.

В переулке было пусто. Кошка спала на мусорном баке. Где-то за углом кричал продавец газа, ударяя ключом по баллонам: дзынь-дзынь-дзынь.

Зойка спрыгнула.

На углу стояло такси, чёрно-белое, древнее, как сам Каир. Таксист дремал, положив ноги на приборную панель. Когда она постучала в стекло, он открыл один глаз, увидел светлую прядь, выбившуюся из-под платка, и широко, во весь золотой зуб, улыбнулся.

— Наташа! — сказал он по-русски с непередаваемым восторгом. — Давай-давай! Хургада? Шарм? Пирамида? Не дорого, Наташа!

— Я не Наташа, — сказала Зойка и, сама не зная почему, засмеялась впервые за много недель. — Я Зоя.

— Зоя-Наташа! — согласился таксист. — Я Ашраф. Хургада семь лет работал. Всё русский знаю. Садись!

Русского Ашраф знал примерно столько же, сколько кошка знает о налоговом законодательстве: цифры, «давай-давай», «очень хорошо», «мама дорогая» и одно выражение, которому его, видимо, научили туристы из Челябинска. Его он произносил при каждом удобном случае, включая молитву.

За пять часов Ашраф показал ей Хан аль-Халили, мечеть султана Хасана и лучший, по его словам, фуль во всём Каире, в забегаловке размером с лифт. Денег за еду не взял. За дорогу взял по-честному, то есть в два раза дороже, чем с местных, и в пять раз дешевле, чем с туристов.

— Город тысячи минаретов, — сказала Зойка вслух, стоя на ступенях мечети и задрав голову. — Не зря так называют.

— Мама дорогая, — согласился Ашраф.

Домой она вернулась через то же окно, за полчаса до прихода мужа. Вернула решётку на место, легла в постель прямо в платке, с пылью на ногах, и уставилась в потолок. Улыбка не сходила с лица, пока во дворе не послышались шаги Мохаммеда.

Она не знала, что в тот первый день её заметили. Не Мохаммед. В переулке, напротив окна, жил старый сапожник в доме с вечно закрытыми ставнями. У сапожника был племянник, а племянник работал водителем.

У доктора Абассы.