Kitobni o'qish: «Живая корейская мифология. Дракон, проглотивший солнце, легенды о волшебных странствиях и демоны-токкэби»

Оригинальное название:

살아있는 한국 신화

На русском языке публикуется впервые

Научный редактор Наталья Чеснокова

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea).

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

살아있는 한국 신화 (THE LIVING KOREAN MYTHOLOGY) by 신동흔 (Dong-Hun Shin)

Copyright © Dong-Hun Shin 2014 All rights reserved.

Originally published in Korea by Hankyoreh En Co., Ltd., Seoul in 2014.

Russian translation edition is published by arrangement with Hankyoreh En Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Imprima Korea Agency (the Republic of Korea)

© Иллюстрации. huaepiphany, 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Предисловие

В ПОИСКАХ МИФОВ

Доводилось ли вам слышать эти имена: Чхончжи-ван, Тэбёль-ван, Собёль-ван, Тангым, молодец Канним, Пари, Вонган, Халлаккун, Хван Уян, госпожа Манмак, Пэкчутто, Сочхонгук, Квенегитто, Пэкчо, Какси, Чачхонби, юноша Мун, Камынчжан, Ансингук, Оныль, Мэиль, чиновник Ян, Кунсани, Кванчхон?¹

Это герои корейских мифов. Многострадальные, участливые боги, веками и тысячелетиями хранившие корейский народ.

Среди читателей этой книги вряд ли найдутся те, кто незнаком с богами и героями мифов Древней Греции: Зевсом, Гераклом, Афиной. Перед нами проходят сонмы богов и героев с выдающимися родословными, от Кроноса и Реи до Энея и Одиссея. Восхищаясь блестящим древнегреческим наследием и попутно бросая взгляд на не менее достойные египетские или китайские мифы, невольно задаешься вопросом: почему в Корее нет столь же богатой мифологии? Как получилось, что на этой земле с ее славной пятитысячелетней историей не найти ни одного мифа о сотворении мира?

Но так ли это на самом деле? Вовсе нет. В Корее есть невероятные, потрясающие мифы о начале времен: о том, как в бесконечном хаосе отделились друг от друга небо и земля; как из небесной энергии и земной росы появился человек; о сыновьях земной женщины, ставших правителями вселенной, – Тэбёль-ване и Собёль-ване… Да только ли истории о творении? Сколько в Корее чудесных мифов – и не счесть. Полные неистощимой фантазии, они повествуют о событиях, поражающих до глубины души. Их называют народными или шаманскими мифами, шаманскими песнопениями понпхури, и это не случайно. Они, словно река, текут в недрах народной памяти из тех далеких времен, когда еще не существовало письменности и истории передавались из уст в уста и запечатлевались в каждом сердце.

О чем же повествуют эти мифы? О принцессе Пари, которая отправилась в Западные земли под западными небесами – на тот свет, чтобы спасти отвергнувший ее мир. О девочке по имени Оныль, носившей в своем маленьком сердце целую вселенную. О Чачхонби, которая ради любви готова была даже сгореть в огне. О верной Манмак, умевшей по запаху одежды опознать своего мужа. О герое Квенегитто, покорившем и суровое море, и бескрайнюю землю. О бесстрашном губернаторе из рода Ян, который даже под угрозой смерти продолжал восставать против несправедливости… Стоит познакомиться с этими живыми народными преданиями, с их героями, чьи истории трогают сердце, – и любые сомнения относительно корейской мифологии сменяются изумлением: оказывается, в Корее есть такое богатство!

Что же такое мифы? Это священные истории, которые бережно хранились и передавались из поколения в поколение. В их героях и сюжетах отражены фундаментальные человеческие ценности. Через мифологических персонажей, воплощавших идеалы и устремления, люди пытались осмыслить бытие и заглянуть за стену, отделяющую земную жизнь от того, что после. Народные мифы, созданные за века тернистого пути, являют собой плоды этих трудов. Они принадлежат гонимым и обездоленным, но тем, кто никогда не опускал рук и шел по жизни с высоко поднятой головой. Я верю, что борьба, отраженная в корейских мифах, является истинным символом народного духа.

По характеру корейские мифы совсем иные, чем западные; отличаются они и от китайских и японских мифов. Их герои чаще всего скромные простолюдины. В корейской мифологии сложно найти роскошное величие, свойственное древнегреческим и древнеримским мифам; ей чужды экзотические вычурные образы – атрибут китайского мифологического наследия. Это не значит, что корейские мифы лишены элементов блеска и могущества, но все же акцент в них делается не на роскоши, а на скромности, не на вычурности, а на простоте, не на устрашении, а на интимности. Это касается не только женских персонажей: Тангым, Пари, Оныль, Чачхонби; простота и скромность отличает и таких борцов, как Сумёнчанчжа, Канним, Кымсан, Ян. Одним словом, во всех этих героях много человеческого.

Человеческий характер мифологических героев – отличительная черта корейских народных преданий. Это не просто умозрительные абстрактные истории – в них отражена реальная жизнь людей. Большинство героев корейских мифов одновременно и боги, и люди. Родившиеся людьми, они прошли через горнило страданий и сделались богами, которым вверены человеческие судьбы. Некоторым удалось преодолеть ограниченность земной природы, но гораздо больше тех, кто вошел в сонм божеств вопреки ей. Почему так произошло? Это связано с представлением о том, что только те, кто сам познал земную юдоль, могут заботиться о людях и направлять их. Разве божественное непременно означает что-то запредельное? Вовсе нет. Оно исходит от согбенной спины старика, оно есть даже в ветхих яслях в конюшне.

Из множества аспектов человеческой жизни: взлетов и падений, радости и горя, веселья и печали – корейские мифы особое внимание уделяют страданиям и невзгодам. Нищета, отверженность, разлука, испытания… Пари, Оныль, Халлаккун, три сына Помувана в земле Кваян, братья Кобуги и Намсэни – все они были брошены и остались одни, словно сироты, всем им пришлось испить горькую чашу. Но кому в этом мире гарантирована безбедная жизнь? Думаю, не будет преувеличением сказать, что корейские мифы – это истории об испытаниях и об их преодолении. Даже в кромешной тьме, где не видно выхода, герои мифов не теряют надежды. Они выстаивают в невзгодах, встречаются с миром лицом к лицу и находят путь. Точнее, распахивают дверь. Так наконец они понимают и воплощают свое предназначение и становятся светом для людей. Вечным светом.

Мы впали в нелепые предрассудки относительно шаманизма, заклеймив его как суеверие. Зная чужое, но не зная своего, мы погрязли в полном невежестве, и наши бесценные мифы оказались в болоте забвения. Но я верю, что боги по-прежнему оберегают нас. Стоит позвать их – они вернутся. Где им еще быть, как не в наших сердцах.

* * *

Найти настоящее лицо корейских народных мифов, истинный облик богов – задача не из легких. От прежних времен не осталось письменных источников, доступны только устные передачи. Живые и динамичные, они в то же время отличаются непостоянством. Отсутствие единого первоисточника привело к огромному разнообразию вариантов одного и того же мифа в разных регионах и у разных исполнителей. Кроме того, в процессе модернизации под воздействием новых культурных трендов старинные истории отошли в тень и потускнели, утратив оригинальный колорит. Печально признавать, но в настоящее время шаманизм значительно искажен и потерял изначальную сущность.

Однако я не теряю надежды, что восстановить подлинный характер народных преданий все еще возможно. Пускай немного поблекшие, но они продолжают жить и по-прежнему исполняются. Несмотря на значительные изменения, неизбежные при устной передаче, каркас историй не разрушен. Их оберегает само понимание того, что это священные истории, с которыми не подобает обращаться излишне произвольно. Через сопоставление и тщательный анализ многочисленных источников можно восстановить исконный облик мифов. Многие исследователи успешно трудятся над этим.

При этом не менее важная задача – определить, что сегодня являем собой мы сами. Необходимо понять, какое значение могут иметь для нас мифологические истории из далекого прошлого. Однако я никогда не испытывал сомнений на этот счет. Убежден, что корейские мифы обладают национальной самобытностью и универсальностью. Поставленные в них проблемы – вопросы, касающиеся человека и жизни, – по сути, одни и те же во все времена. Именно поэтому я очень надеюсь, что мифы помогут современным людям, потерявшим внутреннюю точку опоры, вырваться из водоворота желаний и конфликтов, познать сущность бытия и обрести душевное спокойствие.

Но как бы то ни было, всё это мифы прошлых времен, забытые мифы. Так что тут не обойтись без толкований. Трудно сказать, какой методологии стоит придерживаться при интерпретации мифов, поскольку в этой области четких методов попросту не существует. Я буду исходить из установки, что божественное качественно не отличается от человеческого, и буду искать в человеке его истинный облик – облик восходящего божества. Сопереживая героям и делясь с читателями их поразительными историями, я хотел бы попытаться отыскать божественное начало, заключенное в нас самих. Надеюсь, в этом совместном путешествии нам удастся найти общий язык.

Я отдаю себе отчет, что с этой работой в одиночку мне было бы не справиться. Я благодарен всем замечательным людям, которые помогли воплотиться планам, и в первую очередь моим учителям, открывшим для меня мир литературы, и университетским товарищам. Этой книги не было бы без труда тех, кто собирал и расшифровывал материалы. Я многому учусь у своих студентов, которые всегда трудятся не покладая рук; они придают мне сил. Хочу выразить благодарность сотрудникам издательства «Хангёре синмунса», которым пришлось бороться с моей безграничной ленью. Не могу не упомянуть и тех, кто помог создать дизайн этой книги. Пусть всех их хранит божественная сила.

Сентябрь 2004 года

Часть I. Мифы и боги

Глава 1. Архаические мифы. Дыхание мифов о творении

 
В давние-давние времена
взял Майтрея² в руки два блюда – серебряное и золотое —
и воззвал к небесам.
Тогда упали с неба букашки:
пять на золотое блюдо и пять на серебряное.
Когда они выросли, золотые букашки превратились в мужчин,
а серебряные – в женщин.
Они поженились, и от них и произошли люди.
 

Ким Сандори (Хамхын) «Чхансега»

Как возник мир, в котором мы живем? Как появились люди и заселили эту землю? Вот основные и самые типичные вопросы, на которые отвечают мифы. Недаром их часто называют историями о происхождении мира. Мифологии разных народов через символы и архетипы дают ответы на эти вопросы. Такие мифы называют космогоническими, или мифами о творении. С них и стоит начать наш разговор.

Какие мифы о творении известны в Корее? Назвав «Миф о Тангуне», мы будем правы лишь наполовину. Хотя в нем и говорится о священном творении, речь идет о возникновении страны – первого корейского государства Древний Чосон. Но его появлению и заселению предшествовало рождение мира и людей. Истории, передающие эти события, представляют собой гораздо более архаичные мифы.

В Корее мифы о творении, повествующие о начале времен, имеют устную традицию. Она гораздо древнее письменной и существует несравнимо дольше истории самой страны. Ее появление можно отнести ко времени возникновения языка. Суть устной традиции представляет собой рассказ. Фундаментальные идеи и опыт, которые нельзя было предавать забвению, люди облекали в слова и передавали из уст в уста. Устная традиция весьма вариативна, но в то же время достаточно надежна. Основные мотивы и структура сюжета не слишком подвержены изменениям. Повествование может заключать в себе вековую, тысячелетнюю и даже стотысячелетнюю историю.

Корейские мифы о творении – это в первую очередь «Чхансега» («Песнь о творении») из провинции Хамгёндо, а также «Чхогамчже» («Первичная церемония призвания»)³ и «Чхончжи-ван понпхури»⁴ («Песенный сказ о небесном владыке») c острова Чечжудо. Шаманская песнь «Сирумаль» из округа Хвасон – еще один устный миф, содержание которого связано с историей сотворения мироздания. Помимо этого, космогонические мотивы присутствуют во вступительной части ритуальных шаманских песнопений, таких как «Тангым» из «Чесок понпхури». Другими примерами могут служить «Сен кут»⁵ (г. Хамхын), «Самтхэчжа-пхури» (г. Пхеньян), «Песнь о Тангомаги» (г. Каннын). Из многочисленных мифов о творении «Чхогамчже» и «Чхончжи-ван понпхури» и по сей день исполняются в селениях острова Чечжудо.

По сравнению с мифами о принцессе Пари, Тангым или Чхильсоне («Пари-тэги», «Тангым», «Чхильсон-пхури»), мифы о творении встречаются реже, их содержание лаконичнее. Недостаток источников сказывается на последовательности повествования и степени завершенности сюжетов. Ситуация становится понятной, если вспомнить, что боги в корейских мифах о творении не управляют такими аспектами земного бытия, как жизнь и смерть, благополучие и богатство, счастье и радость. Традиционное народное мышление склонно придавать большее значение реальной действительности, вследствие чего развитие получили сюжеты о божествах, имеющих глубинную связь с повседневной жизнью.

Но хотя источники выглядят несколько фрагментарными и хаотичными, каждая строка в них хранит первичные образы космоса и человека. Если отбросить недоверие к устному преданию и погрузиться в него, можно соприкоснуться с древней тайной, сокрытой в архетипических мотивах этих изумительных историй.

МИР ВОЗНИК ИЗ ХАОСА, ЧЕЛОВЕК СПУСТИЛСЯ С НЕБА

Первая часть корейского мифа о творении передает историю появления неба и земли. Любопытно, что это событие описано не как сотворение бытия из небытия, а как разделение уже существовавшего. Согласно мифу, небо и земля вплотную прилегали друг к другу или даже представляли собой общую субстанцию. Что означает подобное состояние неразделенности? Пожалуй, его правомерно назвать хаосом: небо еще не было в полном смысле небом, земля – землей, и на этом этапе рано говорить об их самостоятельном существовании. Пока не установлен космический порядок, не разделены верх и низ, свет и тьма, легкое и тяжелое, ясное и мутное. С разделением неба и земли наконец возникает космос. Момент их разъединения может считаться началом творения.

Источники передают это событие по-разному. В одних говорится, что, когда пришло время, небо и земля разделились сами собой, вследствие чего возник мир и все сущее; другие приписывают это вмешательству некоего огромного божества. Ученые сходятся во мнении, что мотив участия гигантского бога первичен. «В первый год, первый месяц, первый день, первый час шестядисятилетнего цикла небо и земля разделились». Даже если пытаться увидеть в этом пассаже отражение даосской мысли, он представляется довольно скучным. Мотив раскола имеет смысл, если с ним связан определенный нарратив. Вот как рассказывает о рождении вселенной шаманка Ким Ссандори из Хамхына в песне о творении «Чхансега» (Священные песнопения Чосона / под ред. Сон Чинтхэ. Издательство «Хянтхомунхваса», 1930):

Прежде чем возникли небо и земля,

появился Майтрея.

Небо и земля плотно прилегали друг к другу и не расходились.

Майтрея оттянул небо от земли, придав ему форму крышки от горшка,

возвел по четырем сторонам света медные колонны.

В те времена всходили два солнца и две луны.

Снял Майтрея одну луну – и превратил в созвездия на севере и на юге.

Снял одно солнце – и превратил в большую звезду.

Малые звезды отвечали за судьбы народа,

большие покровительствовали королям и министрам.

Итак, бог-исполин по имени Майтрея разделил небо и землю и установил во вселенной порядок. Содержание истории выглядит простым, однако ее смысл глубже, чем может показаться.

Согласно этому мифу, вначале небо и земля были едины. Именно тогда и появился Майтрея. Бог стал первым существом, возникшим вместе с хаосом. Бог-творец, разделивший руками небо и землю, имеет облик исполина. Если рассудить, то это вполне естественно, ведь он пребывал в мире Великого хаоса. Представление о демиурге как исполине встречается в мифах разных стран, и это не случайно.

Интересны также образы неба и земли. Когда Майтрея пытался приподнять небо, оно приняло форму крышки от горшка. Но вот зачем понадобилось воздвигать с четырех сторон колонны? Возможно, причина в том, что небо и земля стремились обрести изначальное единство. С тех пор и по сей день небо шлет земле солнечный свет, дождь и снег, а земля растит деревья и травы, посылая в небо энергию, и в этом можно видеть их тягу друг к другу. Подобный динамизм верха и низа сделал пространство между небом и землей местом невероятных перемен. Место, где каждые сутки день сменяет ночь, чередуются времена года, существует бесконечный круговорот жизни и смерти, – таков мир, в котором мы живем.

История создания вселенной в «Чхансега» впечатляет, но правда и то, что она выглядит несколько шаблонной. Особенно из-за того, что разделение неба и земли и сотворение светил приписывается богу-исполину. Хочется большего драматизма и динамики. Все это можно найти в мифе о творении с острова Чечжудо; там мы встречаем другого бога-великана – Тосумунчжана.

В начале времен взглянул Нефритовый император Тосумунчжан на мир и увидел, что земля и небо слеплены друг с другом, точно рисовая лепешка, и пребывают в полном смешении. С этого момента и начинается история неба и земли. Одной рукой поддерживая небеса, а другой отталкивая землю, Тосумунчжан приоткрыл небо с севера и северо-запада, а землю – c северо-востока. Хвост востока оказался у головы запада, а хвост запада – у головы востока. Небо и земля раскрылись, и в пространстве между ними возникли горы и воды. Из-под горы вышла вода, из-под воды вышла гора – так они и разошлись.

В мире появились тридцать тысяч тридцать три неба: три в вышине, три над землей, три под землей… Небеса были голубыми и ясными, а землю покрывал белый песок. В то время в мире царила кромешная тьма: не было ни солнца, ни луны, ни звезд. Потом стали всходить звезды. Над восточными горами зажглась Утренняя звезда, на западе – Белая земная; на юге – Звезда старика, а на севере – семь звезд Малой Медведицы. Появились великие звезды Вонсон, Чинсон, Моксон, Кансон, Кисон, Кэсон, Тэсон, а в середине неба – звезды Юксон, Соми, Чиннё, Тхагван, Нокти, Пагок, Хвантхо. После того как звезды Чиннё и Кёну встретились на Птичьем мосту и обручились, с неба стала падать роса, а с земли подниматься водяной пар – так инь и ян сообщались друг с другом.

Кто же тогда родился? Это был Панго (Паньгу), мальчик в голубых одеждах. Он имел два глаза на лбу и два на затылке. Увидев это, Тосумунчжан забрал у Панго передние глаза и прилепил их к небу на востоке – так появились два солнца. Забрал два задних глаза и прилепил к небу на западе – так появились две луны. Солнца и луны всходили парами, и потому днем стояла нестерпимая жара, а по ночам землю сковывал ледяной холод.

В те времена появились поднебесный и подземный миры. Призраки жили в темноте, а люди – при свете. У призраков было по четыре глаза, и потому им были видны оба мира: и земной, и потусторонний. Люди же имели только два – они видели друг друга, но не могли видеть призраков. Король Тэбёль завладел красным флагом и стал править миром мертвых, Собёль-ван завладел синим флагом и стал править миром живых. На земле распространились буддизм и даосизм, появились сонмы святых, короли и обычные люди.

Такова история разделения земли и неба и появления небесных светил, представленная в «Чхогамчже». Ее поведал шаман Ко Чханхак из Андокмёна на острове Чечжудо (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). В «Чхогамчже» время, когда небо и земля были едины, описывается как небесно-земное «смешение». Это выражение как нельзя более точно отражает состояние первозданного хаоса, в котором пребывала вселенная на заре своего существования. Из хаоса мир вывел Тосумунчжан, отделив небо от земли. Судя по описанию – одной рукой поднял небо, а другой оттолкнул землю, – Тосумунчжан тоже был богом-исполином.

Под «Нефритовым императором» здесь подразумевается небо. Такое наименование исполина-демиурга отражает представления о том, что источник творения находится на небе, а не на земле. Взгляд на небо как на центр мироздания – универсальная черта корейской мифологии, она встречается не только в мифах, но и в легендах об основании страны. Однако этот миф не умаляет роли земли. Слова о том, что с неба на землю сходила роса, а с земли в небо поднимался водяной пар, благодаря чему осуществлялось их гармоничное событие, подтверждают, что земля считается полноценным партнером неба.

Любопытна история появления Панго. В зависимости от источника, он называется то по имени, то просто «мальчик в голубых одеждах», но речь идет об одном и том же персонаже. Образ бога-творца Панго (кит. Паньгу) широко представлен в восточноазиатской мифологии. Можно предположить, что вышедшее из земных недр некое «голубое существо жизни» позже под влиянием китайской традиции получает новое имя. Поскольку китайский Паньгу – бог-исполин, то и мальчик в голубых одеждах Панго, несомненно, был великаном. Это хорошо видно из сцены превращения его глаз в солнце и луну. Примечательно, что корейский миф описывает происхождение небесных светил от существа сугубо земной природы. Перед нами парадоксальная космология: получается, что свет произошел из подземельной тьмы. В некотором смысле это противоречит логике мироздания, однако, учитывая, что небо и земля изначально представляли собой единое тело, можно предположить существование света в недрах земли. На самом деле так оно и есть, ведь земля заключает в себе бесконечную энергию жизни и великое тепло.

Когда разделенные небо и земля в паре формируют основу вселенной, возникают два параллельных мира. «Тот свет» представляет собой сферу темного и красного, место обитания призраков; «этот свет» – пространство яркого и синего, мир живых людей. Примечательно, что призраки видят противоположный мир, а люди нет. Яркость и жизнь имеют ограничения, таким образом достигается принципиально важное равновесие. Возможно, сами яркость и жизнь не позволяют видеть ничего за их пределами. Управление каждым из миров поручено братьям Тэбёль-вану и Собёль-вану. Историю об этом мы рассмотрим подробнее ниже.

Мир создан, базовая структура сформирована, и в последующем повествовании раскрываются истории новых вещей. В этом отношении примечательна песнь о творении «Чхансега» из Хамхына. В ней говорится о происхождении одежды, воды и огня, появившихся сразу вслед за небом и землей.

У Майтреи не было ни одежды, ни ткани, чтобы ее сшить. Срезал Майтрея плети пуэрарии, растянувшиеся по склонам гор, очистил их и отпарил. Поставил он под небом ткацкий станок, подвесил ремизки в облаках и смастерил себе одеяние. Сделал Майтрея из плетей пуэрарии робу-чансам длиной в один пиль с рукавами в полпиля, с ластовицей в пять ча⁶, с воротом в три ча. Смастерил и колпак-коккаль: сперва отмерил ткани один ча и три чхи⁷, да оказалось мало; отмерил два ча и три чхи – тоже не хватило; только когда взял Майтрея три ча и три чхи, колпак пришелся впору.

Ел Майтрея сырую пищу. Огня не разводил, глотал твердое зерно мешками и корзинами – нелегко ему приходилось. Вот и решил Майтрея раздобыть огонь и воду. Поймал он кузнечика, стал бить его по ногам и допытывать:

– Отвечай, кузнечик, где добыть огонь и воду?

– Откуда мне знать? Ночью я питаюсь росой, а днем – солнечным светом. Спроси лучше лягушку – она родилась на год раньше меня.

Поймал Майтрея лягушку, стал бить ее по ногам и допытывать:

– Отвечай, знаешь, где добыть огонь и воду?

– Откуда мне знать? Ночью я питаюсь росой, а днем – солнечным светом. Поймай лучше мышь – она родилась на два года раньше меня. У нее и спроси.

Поймал Майтрея мышь, стал бить ее по лапам и допытываться:

– Отвечай, знаешь, где добыть огонь и воду?

– А что ты мне за это дашь? – спросила мышь.

– Отдам тебе во владения все амбары этого мира, – пообещал Майтрея.

Тогда мышь ему сказала:

– Ступай на гору Кымдонсан, возьми там кусок кремня и железа, стукни ими друг о друга – и будет тебе огонь. А на горе Сохасан найдешь ключ – там и добудешь воду.

Так Майтрея узнал, как добыть огонь и воду.

В мифах о творении мотив поиска одежды, огня и воды имеет особое значение. Рассказ о том, как люди стали одеваться и готовить пищу, – это начало повествования о цивилизованной жизни. Можно сказать, так фиксируется переход от первобытности к цивилизации.

Любопытно, как миф обыгрывает эту ситуацию: бог-исполин мастерит одежду на гигантском ткацком станке, достающем до самых небес. Здесь запечатлен грандиозный акт творения, в ходе которого устанавливается новый миропорядок, цивилизационное переустройство – при непосредственной связи с небом – земного бытия, метафорически представленного плетями пуэрарии.

Но важен не только сам акт творения. Заметим, весть о воде и огне приносит земная тварь. Смешно и подумать: бог-исполин ловил и пытал мелких, почти не заметных глазу существ, вроде кузнечика, лягушки и мыши. Наши предки были не лишены чувства юмора. Однако, если вдуматься, можно увидеть здесь глубокий смысл: миф подчеркивает, что земные твари знают этот мир лучше великих богов. Мышление древних людей было ориентировано на землю. Достаточно вспомнить среду обитания мышей, заселяющих все уголки мира, чтобы согласиться: среди прочих существ именно мыши могли быть известны источники огня и воды. В том, что она получает от бога-творца право владения всеми амбарами на свете, отражено представление древних людей, что великие космические дела тесно переплетены с малыми повседневными.

Корейские мифологические источники не содержат конкретных упоминаний о растениях и животных, об их появлении в этом мире. Из мифов можно понять лишь то, что они издревле существовали на земле, как это видно на примере пуэрарии, кузнечика или мыши из предыдущей истории. Отдельных рассказов о происхождении живых существ не встречается; это свидетельствует о том, что интереса к подобным вопросам не было. Исключение представляют только люди.

Корейская мифология знает несколько разных историй о происхождении человека. В одной говорится, что люди появились спонтанно, когда пришло время; в другой – что человека слепил из красной глины бог; третья повествует о спустившихся с неба букашках, которые выросли и превратились в людей. Последний вариант в научных кругах принято рассматривать как уникальный корейский архетипический сюжет. Он также содержится в «Чхансега».

В давние-давние времена взял Майтрея в руки два блюда – серебряное и золотое – и воззвал к небесам.

Тогда упали с неба букашки: пять на золотое блюдо и пять на серебряное.

Когда они выросли, золотые букашки превратились в мужчин, а серебряные – в женщин.

Они поженились, и от них и произошли люди.

В этом внешне простом эпизоде содержится немало заслуживающих внимания моментов. В первую очередь примечательна избранность человека. В отличие от других живых существ, люди появились в мире по воле бога, как результат его деяния. Тот факт, что прапредки людей спустились с небес и светились серебром и золотом, говорит о том, что человек – существо, наделенное высшей энергией. А значит, люди по своей природе связаны с небесными божествами. Будучи потенциально двойником бога, человек заключает в себе божественное начало. Это представление лежит в основе корейского мифологического сознания.

Уникальность данного сюжета состоит в том, что в нем показано не рождение людей сразу в идеальном человеческом облике, а их происхождение от букашек. В этой версии о постепенном превращении насекомых в людей можно видеть отражение эволюционизма, противопоставленного креационизму, согласно которому человек был сотворен по воле бога. В корейской мифологии креационизм и эволюционизм тесно переплетены.

Важен и семантический контекст, связанный с идеей «роста». Согласно мифу, вначале человек являл собой маленькую примитивную форму жизни и только впоследствии вырос и обрел свой настоящий облик. Это представление качественно отличается от идеи о том, что человек изначально был сотворен в идеальной форме. В процессе взросления его питает энергия земли; таким образом, человек не просто проекция небесного бога, а существо, рожденное из гармонии духа земли с духом неба. Вероятно, это первый случай, когда энергии земли и неба соединяются в одном существе, что делает человека особенным. Именно люди идеально подходят для жизни в динамичном мире между стремящимися друг к другу небом и землей. Стоящий ногами на земле, с лицом, обращенным к небу, человек в полной мере является главным героем этого мира.

Стоит обратить внимание на то, что появляется не одна, а сразу пять пар мужчин и женщин. Конечно, это правомерно рассматривать как способ избежать кровосмешения, но можно поискать и другой смысл. По моему мнению, таким образом миф объясняет разнообразие человеческих личностей. Каждый из нас обладает уникальной внешностью, характером, способностями, и предание о десяти первопредках естественным образом объясняет такую многообразность. Видимо, десять представлялось нашим предкам оптимальным числом, чтобы отразить идею разнообразия.

Будучи двойником бога, человек является особым существом. Как мы увидим далее, в корейских мифах многие люди превращаются в богов. Однако даже если этого не происходит, после смерти человек не исчезает. Тело умирает, но душа как вместилище божественного духа продолжает существовать. Место ее обитания – потусторонний мир. Как упоминалось ранее, «тот свет» и «этот свет» составляют пару инь и ян. Называя «тот свет» жилищем человеческой души, я хочу подчеркнуть, что это мир, тесно связанный с людьми. «Этот свет» и «тот свет» представляют собой передний и задний фасад, внешнее и внутреннее пространство человеческого мира.

После появления в мире людей трудно найти следы глубокого вмешательства богов в их жизнь. Кажется, боги совсем не участвуют в земных делах и человек предоставлен самому себе. Может быть, земная юдоль с ее нескончаемым круговоротом суток, времен года, жизни и смерти кажется им опасной? Или же боги слишком заняты устроением собственного мира? Как бы то ни было, совершенно ясно, что пространство бесконечных перемен не самое подходящее место для богов. Зато оно как нельзя лучше подходит для тех, кто родился и вырос в нем.

ЧХОНЧЖИ-ВАН И СУМЁНЧАНЧЖА, ТЭБЁЛЬ-ВАН И СОБЁЛЬ-ВАН: ВНАЧАЛЕ БЫЛА ССОРА

Был ли тот древний мир для людей раем – или наоборот? Ответ уже известен. В те времена на небо всходили два солнца и две луны. Людям приходилось терпеть невзгоды и бороться за выживание.

Вначале днем и ночью мир покрывала тьма, поэтому невозможно было различить стороны света. В то время на юге во Дворце солнца и луны явился мальчик в голубых одеждах с глазами на лбу и на затылке. С небес, из Нефритового дворца, спустился Тосумунчжан, снял с его лба два глаза, благословил восток – и взошли два солнца; снял два глаза с затылка, благословил запад – и взошли две луны. Солнца и луны осветили мир, но сделали его непригодным для жизни: днем люди изнывали от зноя, а ночью замерзали от холода.

В те времена жил на земле безжалостный Сумёнчанчжа. Держал он девять яростных лошадей, девять волов и девять собак. Животные были настолько свирепы, что людям, страдавшим от притеснений Сумёнчанчжи, никак не удавалось найти на него управу.

Однажды поднял Сумёнчанчжа взгляд на небесного короля Чхончжи-вана и заявил:

– Никому на этом свете меня не одолеть!

Его слова возмутили Чхончжи-вана, и король в сопровождении ста тысяч воинов спустился на землю. Он пришел к дому Сумёнчанчжи, сел у ворот на ветку ивы и принялся творить чудеса. Околдованная корова тут же взобралась на крышу и замычала, а из дома вышел котел и стал расхаживать по двору. Однако Сумёнчанчжа ничуть не испугался. Тогда Чхончжи-ван повязал ему на голову свой платок. Почувствовав сильную боль, Сумёнчанчжа закричал слуге:

– Ой, как больно! Скорее разбей мне голову топором!

«Вон какой дерзкий!» – изумился Чхончжи-ван и, сняв с головы Сумёнчанчжи платок, отступил.

На обратном пути Чхончжи-ван зашел в дом старушки Пэкчжу.

– Я у вас переночую, – сказал он хозяйке.

– Мы живем бедно, как мы можем принять таких гостей? – ответила та.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Чхончжи-ван и ступил на порог.

Хозяйка засуетилась: ей нечего было подать гостю на ужин.

– Ступай к Сумёнчанчже, попроси у него риса, – велел ей король.

Старушка Пэкчжу так и сделала. Вернувшись с рисом, она наварила каши и накормила Чхончжи-вана и сто тысяч воинов. После ужина небесный король лег спать. И вдруг посреди ночи слышит он шорох: кто-то расчесывает волосы нефритовым гребнем.

– Это дочь моя, – сказала хозяйка.

Чхончжи-ван позвал девушку и увидел, что она прекрасна, как фея из Лунного дворца. В ту же ночь они стали мужем и женой. На третий день король собрался возвращаться на небо.

– Как же я тут одна останусь? – спрашивает его супруга. – А если дети родятся?

– Ты будешь зваться Пагиван и станешь владычицей мира. А родятся дети – назови их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Вот залог, что они встретятся со мной: отдай им эти два тыквенных семечка, пусть посадят в день быка первого лунного месяца. Тогда ко дню быка четвертого месяца вырастут плети, и по ним мои сыновья поднимутся на небо.

Прошло десять месяцев, родила дочь старушки Пэкчжу двух сыновей и назвала их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Когда исполнилось братьям семь лет, пришли они к матери и спросили:

– Кто наш отец и где он?

– Ваш отец король Чхончжи-ван из Нефритового дворца.

– Как его найти?

– Возьмите это, – сказала мать и дала сыновьям семена тыквы.

Посадили их братья в день быка первого лунного месяца, и ко дню быка четвертого месяца выросли плети до самого неба. Братья поднялись в Нефритовый дворец, отыскали отца, и тот спросил:

– Как ваши имена и кто ваша мать?

– Нас зовут Тэбёль-ван и Собёль-ван, а наша мать – Пагиван.

В доказательство братья показали отцу гребень, кисть и нить, которые дала им мать.

– Несомненно, вы мои сыновья, – сказал Чхончжи-ван. – Как вам живется на земле?

– В нашем мире два солнца и две луны. Поэтому люди сгорают при солнечном свете и замерзают по ночам, – ответили братья.

Тогда вручил им Чхончжи-ван железный лук в тысячу кын⁸ и стрелы и сказал:

– Сбейте с неба одно солнце и одну луну.

Спустились братья на землю и пошли стрелять в небесные светила. Тэбёль-ван оставил одно солнце на небе, а другое сбил стрелой. Раскололось второе солнце и превратилось в мириады звезд на востоке. Вслед за ним Собёль-ван сбил вторую луну, и тогда засияли мириады звезд на западе. Так в мире остались только одно солнце и одна луна. На востоке зажглась Утренняя звезда, на западе – Сумеречная, на юге – Звезда старика, а на севере – семь звезд Большого Ковша. Посередине небосвода – звезды Кёну и Чиннё, новые ночные звезды и двадцать восемь лунных стоянок.

Потом Собёль-ван сказал Тэбёль-вану:

– Пускай один из нас установит порядок в земном мире, а другой – в загробном.

– Хорошо, – согласился тот.

Однако оба брата желали править на земле.

– Давай отгадывать загадки. Кто выиграет, тому достанется мир живых, кто проиграет – отправится в мир мертвых, – предложил Собёль-ван.

– Давай, брат. Тогда ответь, какие деревья сбрасывают листья, а какие нет? – спросил Тэбёль-ван.

– Деревья с полыми стволами сбрасывают листья, а низкорослые – нет.

– Эх ты, горемыка! Не говори того, чего не знаешь. Бамбук и тростник тоже полые внутри, а листьев не роняют. Тогда ответь, отчего на холме трава коротка, а в овраге высока? – снова спросил Тэбёль-ван.

– От весенних дождей земля с холма сползает в овраг, оттого на холме трава коротка, а в овраге высока.

– Эх ты, горемыка! Не говори того, чего не знаешь. Отчего же тогда у человека на голове волосы длинны, а на ногах коротки?

Снова проиграв, Собёль-ван сказал:

– Брат, давай посадим цветы. Чей цветок расцветет пышным цветом, тому править миром живых, а чей зачахнет – миром мертвых.

– Хорошо придумал, – согласился Тэбёль-ван.

Отправились братья к королю преисподней Чибу-вану, набрали цветочных семян и посадили в серебряную, медную и деревянную чаши. У старшего брата цветок расцвел пышным цветом, а у младшего зачах.

– Давай-ка, брат, вздремнем, – предложил Собёль-ван.

– И то верно, – согласился Тэбёль-ван.

Старший брат сразу заснул, а младший закрыл внешний глаз, открыл внутренний, потом поменял местами чаши с цветами и говорит:

– Брат, давай-ка пообедаем.

Проснулся Тэбёль-ван и увидел, что младший брат забрал себе его пышный цветок, а ему подложил чахлый.

– Эх ты, горемыка! Раз так, тебе править миром живых. Наверняка при твоих законах заполонят его воры, предатели и убийцы. Будут мужья бросать своих жен, а жены – мужей и уходить к чужим супругам. А я сотворю законы для загробного мира. И будут они простыми и ясными. Берегись, если загубишь дело!

Старший брат отправился в подземное царство, а младший позвал Сумёнчанчжу и сказал:

– Много зла ты натворил, нет тебе прощения!

Собёль-ван приказал принести на передний двор дубины, а на задний соломорезку – и казнил Сумёнчанчжу. Потом он перемолол его кости и плоть и развеял по ветру. Превратились плоть и кровь злодея в мух и комаров, в клопов-кровососов, которые разлетелись и расползлись по всей земле.

Расправившись с Сумёнчанчжой, Собёль-ван исправил человеческие пороки, разграничил добро и зло и стал царствовать в мире, заботясь о счастье и процветании.

Это отрывок из «Чхончжи-ван понпхури», или «Песни о небесном владыке», c острова Чечжудо⁹. Этот миф исполняется и по сей день и был неоднократно задокументирован. Стержень повествования во всех источниках один и тот же, но детали могут отличаться. Так, Сумёнчанчжа встречается под именами Свимен или Свемен; в одном варианте король Чхончжи-ван надевает на Сумёнчанчжу свой платок, в другом – покрывает его голову железной сеткой. Земную супругу Чхончжи-ван, Пагиван, нередко называют Чхонмён-аги или Чхонмён-пуин. В описании противостояния короля Чхончжи-вана и Сумёнчанчжи, Тэбёль-вана и Собёль-вана также существуют некоторые различия. Приведенный здесь пересказ основан на версии Пак Пончхуна 1930 года (Т. Акиба, Ч. Акаматцу. Исследования корейского шаманизма. Издательство «Окхо-сочжом», 1937). Однако в этом источнике опущен эпизод о состязаниях братьев за право господства на земле. Его я позаимствовал из рассказа Чон Чубёна (Хён Ёнчжун. Энциклопедия шаманизма острова Чечжудо. Издательство «Сингумунхваса», 1980).

В этом мифе описаны несколько этапов противоборства. Сначала говорится о конфликте человека с человеком: могучий Сумёнчанчжа пытается получить господство над людьми. Пользуясь незаурядной силой, он подавляет окружающих и присваивает чужое имущество. Его правомерно считать первым на земле злодеем или прототипом всех злодеев.

Интересна природа силы этого героя. В мифе говорится, что Сумёнчанчжа держал свирепых лошадей, быков и собак, из-за чего люди не осмеливались дать ему отпор. Названные здесь животные с давних времен живут рядом с человеком и служат ему, однако так было не всегда. Вероятно, в начале времен они были дикими и непокорными, как медведи или волки. Возможно, Сумёнчанчжа – первый, кому удалось приручить их. Сделав то, что не сумел никто другой, он мог претендовать на роль властелина мира. Хотя подавление окружающих силой – несомненное зло, описанная здесь ситуация, если разобраться, не может быть оценена однозначно. В мире, представленном в этом мифе, еще нет дифференциации добра и зла; это мир, в котором ценилась сила. Необходимо помнить, что начало размежеванию добра и зла положил Собёль-ван, но случилось это позже.

Бесстрашный Сумёнчанчжа бросает вызов самому благородному существу на небе и земле – богу Чхончжи-вану, которого отождествляют с Нефритовым императором¹⁰. Получив вызов, Чхончжи-ван решает наказать дерзкого Сумёнчанчжу. Так разворачивается первое противостояние человека и бога, в ходе которого задействуется магия божественной силы. Символически выраженная в образах взобравшейся на крышу коровы и ходячего горшка, она выходит далеко за пределы реальности и существующего порядка вещей. Эта сила неподвластна человеку. Человеческому взгляду не дано проникнуть во все тайны мироздания.

Итак, Сумёнчанчжа оказывается беспомощен перед божественной силой. Однако этот герой не так прост. Он не проявляет страха и не покоряется. Вместо того чтобы молить о пощаде, Сумёнчанчжа зовет слугу и приказывает взять топор и разбить ему голову. Этот парадоксальный ход обнаруживает его гордость и силу воли. Было бы неинтересно, если бы он, будучи представителем человеческого рода, пал ниц перед спустившимся с небес богом.

Столкнувшись с такой неожиданной реакцией со стороны противника, Чхончжи-ван прекращает пытку и отступает. Это выглядит как побег, и смысл его поступка не совсем ясен. Почему Чхончжи-ван просто уходит? Неужели он подавлен мощью духа Сумёнчанчжи? Или решил, что наказание состоялось? А может, благородный бог просто не мог вынести вида человеческой крови? Сложно найти ответ, но на что хотелось бы обратить внимание, так это на воплощенное в этой сцене мифологическое представление об отношениях человека и бога. Мифы утверждают, что существует предел вмешательству богов в дела людей. В корейской мифологии не принято, чтобы боги вторгались в земной мир и убивали человека только из-за того, что чем-то недовольны. На земле все дела вершат сами люди. Пожалуй, это главная идея корейского мифологического миропонимания. Именно на земле должен родиться герой, который покорит Сумёнчанчжу и восстановит покой.

Такой герой рождается в результате союза небесного бога Чхончжи с земной женщиной Пагиван, или Чхонмён-пуин. Тот, вероятно первый, брак бога с человеком, или союз неба и земли, случился естественно, как будто они изначально были одним целым. Между тем описание очень романтично: бог влюбляется, услышав, как женщина расчесывает волосы нефритовым гребнем. Они проводят вместе всего три дня. Все же небо и земля далеки друг от друга. Тем не менее их союз приносит плод – рождаются светозарные близнецы Тэбёль-ван и Собёль-ван. Они не только кровные братья, но и соперники. Плечом к плечу они делают мир пригодным для жизни, сбивая из железного лука одну из двух пар небесных светил, а затем состязаются за право господства на земле.

В большинстве мифологических источников история о небесных светилах является ключевой, при этом ее содержание может различаться. Как мы видели ранее, в «Чхансега» из Хамхына лишние солнце и луну устраняет Майтрея. Так подчеркивается ведущая роль бога-демиурга. С другой стороны, в «Самтхэчжа-пхури» из Пхеньяна говорится, что Майтрея, передавая мир Шакьямуни, спрятал солнце и луну в рукав, а тот пытался их найти. В «Сирумаль» из Хвасона есть история о том, как братья-близнецы Сомун и Хумун, сыновья Танчхильсона из небесной страны и госпожи Мэхвы из подземелья, сев на облако, поднялись по мосту-радуге на небо, где встретились с отцом; после этого они сбили железными стрелами лишние солнце и луну и отправили их во дворцы Чесоккун и Мёнмогун. Сюжет почти полностью идентичен сюжету мифа о Тэбёль-ване и Собёль-ване.

История о солнце и луне действительно впечатляет. Особенно изумляет метод, с помощью которого в мире устанавливается желаемый порядок. Солнце и луна – божественные сущности; казалось бы, им надлежит поклоняться. Вместо этого их сбивают железными стрелами. Стрелы точно поражают цель, и небесные светила разбиваются на куски. В этом эпизоде ощущаются яростный вызов и новаторское мышление. Здесь присутствует принципиально иная установка, чем тоска по утраченному раю. Путем активной борьбы люди вырываются из близкой к антиутопии среды и прокладывают дорогу в новую жизнь. Такова историческая идея, заключенная в корейском мифе о творении.

Разобравшись с небесными светилами, Тэбёль-ван и Собёль-ван вступают в противоборство, чтобы решить, кому из них править земным миром, а кому – загробным. От того, кто встанет во главе каждого из миров, зависит порядок вселенной. Возможно, среди множества состязаний в начале времен это наиболее важное. Именно оно определило судьбу человечества.

Состязание братьев разворачивается в два этапа: разгадывание загадок и выращивание цветов. Учитывая, что на кону стоит судьба мира, такие формы соперничества кажутся не самыми подходящими, однако, если постараться увидеть в них символы, они обретают глубокий смысл. Разгадывание загадок представляет собой состязание в мудрости. Немало ее нужно, чтобы установить в мире надлежащий порядок. Что же касается цветочного состязания, то оно проверяет способность соперников взращивать и приумножать живое. Тот, под чье руководство и опеку попадет земля, должен прежде всего уметь пестовать жизнь.

В обоих состязаниях превосходство остается за Тэбёль-ваном. По сравнению с мудрым и великодушным старшим братом младший предстает ограниченным и небрежным. Однако именно Собёль-вану достается победа. Он одерживает верх уловками и подлостью. Заполучив земной мир, Собёль-ван наказывает злодея Сумёнчанчжу и разграничивает на земле добро и зло. Однако установленный им порядок далек от совершенства. Как и предсказывал Тэбёль-ван, в мире распространяются коварная алчность и сумятица – их порождает сам человек, воплощенный в образе Собёль-вана. Отчасти это происходит из-за выбранного им пути уловок и подлости, отчасти – из-за насилия, к которому он прибегнул. Стерев кости Сумёнчанчжи в порошок, Собёль-ван рассчитывал избавиться от царившего в мире хаоса, однако последовали «побочные эффекты». Превращение праха злодея в кровососущих насекомых прямо свидетельствует об ущербности и несостоятельности правления Собёль-вана.

В истории расправы над Сумёнчанчжой и упорядочивания вселенной показан исторический переход от первобытной жизни к цивилизации. Когда-то миром правил человек, обладавший могучей звериной силой, но его царствование не могло длиться вечно. Мир переходит к тому, у кого есть мудрость и власть. Таким образом, Собёль-вана, положившего начало новой эпохе, можно назвать богом цивилизации и вторым творцом. Но, как уже было сказано, проблема заключалась в том, что его творение было несовершенным. Человеческая цивилизация, покорив природу, ступает на долгий путь распрей и противоречий. Такова историческая правда, выходящая за рамки мифа.

Чрезвычайно важной представляется фигура Тэбёль-вана (или Майтреи). Истинный мудрец, способный проникать в суть вещей и спасать жизни, он не смог взять на себя ответственность за мир живых. Можно об этом сожалеть, однако это не значит, что его роль сведена на нет. Он становится светом для людей в другом, незримом мире, который мы называем загробным. Завершив свой путь в печальной земной юдоли, человек попадает в иной мир, где царит закон, установленный Тэбёль-ваном. Там все просто и ясно. На том свете любая кривизна исправляется и все раны исцеляются.

Передав земной мир брату и удалившись в загробное царство, Тэбёль-ван становится для людей спасителем и источником надежды. Произнесенные им напоследок слова «Берегись, если загубишь дело» можно истолковать как обещание вмешаться, если безумие переполнит землю. Он – будущий спаситель, его второе имя – Майтрея. Из этого мы можем понять, почему в «Чхасега» богу-демиургу дано это имя. Оно связывает творца мира с будущим спасителем.

Любопытно было бы узнать о последующих деяниях Тэбёль-ванаи Собёль-вана как правителей двух миров. Но мифы об этом умалчивают, даже их имена встретить непросто. В некоторых источниках попадаются краткие упоминания вроде «владыка неба Чхончжи-ван», «владычица земли Пагиван», «владыка мира мертвых Тэбёль-ван», «владыка мира живых Собёль-ван», но не более. Возможно, эти боги важнее как символы, чем как акторы. Это значит, что в мифе следует смотреть не на то, кто и как правит вселенной, а на то, в каком состоянии она пребывает. Отец-небо и мать-земля. Свет и тьма в пространстве между ними. Это и есть наш мир – мир удивительной и бесконечной гармонии. Так что боги всегда рядом.

В ПОИСКАХ СЛЕДОВ БОГИНИ ТВОРЕНИЯ

Наполненные необычными символами понпхури о создании мира можно считать прототипами мифов о творении. Однако, знакомясь с источниками, невольно задаешься вопросом: почему все без исключения божества, которым отводятся главные роли в сотворении вселенной, мужского пола? За исключением супруги Чхончжи-вана Пагиван (Чхонмён-пуин), родившей ему сыновей-близнецов, все остальные герои: Майтрея, Тосумунчжан, Сумёнчанчжа, Собёль-ван, Тэбёль-ван, – мужчины. Как это следует трактовать?

Если источники предлагают подобную картину мира, пожалуй, правильнее будет принять ее и постараться понять. Важнее изучать символы и значения, заложенные в тексте, а проблему пола можно оставить за скобками. Однако именно из-за источников я и выношу этот вопрос на обсуждение. Дело в том, что существует сказание о богине творения.

Во время визита на Чечжудо и встреч с местными жителями я столкнулся с одним любопытным фактом. Местный миф-понпхури из шаманского обряда ясно называет Тосумунчжана богом-творцом, разделившим небо и землю; мальчика в голубых одеждах Панго – явившимся из земли первосуществом; Тэбёль-вана и Собёль-вана – установителями порядка во вселенной. Однако среди жителей Чечжудо немногим известны эти имена. Если спросить людей, кто является божеством острова, большинство назовут легендарную Сольмун-тэхальман – великую старуху Сольмун, создательницу горы Халласан и холмов, островов и скал. Существует множество историй о ней (другие варианты ее имени – Сонмун-тэхальман, Сольмён-тухальман). Вот несколько отрывков из книги Хён Ёнчжуна «Легенды острова Чечжудо» (издательство «Сомундан», 1976).

В давние времена жила на свете старуха по имени Сольмун-тэхальман. Усевшись на горе Халласан, поставив одну ногу на остров Квантхаль, а другую – на остров Чигвисом (или Марадо), что напротив уезда Согвиып, она стирала в кратере вулкана Сонсанбон и складывала белье на остров Сосом (Удо).

В старину Сосом не был отдельным островом. Как-то раз старуха Сольмён-тэхальман мочилась, уперевшись одной ногой в пик Сиксанбон, что близ деревни Очжори в волости Сонсанмён, а другой – в пик Ильчхульбон у деревни Сонсанни. Струя ее была так сильна, что рассекла землю. Так с одной стороны суши появились река Тонган и остров Сосом. Моча старухи превратилась в море между тем островом и горой Сонсан. Мощная струя пробила огромную впадину, и теперь там глубокие воды, где живут киты и тюлени. С того самого случая появились сильные течения, из-за которых терпят крушение корабли. Если в тех местах разбивается корабль, волны уносят обломки прочь, так что найти их невозможно.

На острове Чечжудо много холмов. Говорят, это старуха носила в подоле землю и та понемногу сыпалась сквозь дыру.

Старуха была такой огромной, что не могла найти себе подходящей одежды. Она пообещала построить мост до материка, если ей смастерят исподнее. Но для этого требовалось сто корзин шелка (в каждой корзине по пятьдесят мотков). Люди на острове сделали все возможное, чтобы найти нужное количество шелка, но набралось только девяносто девять корзин. Так что одежду для старухи так и не сшили, и мост остался недостроенным. Говорят, что скалистый гребень в море напротив деревень Чочхонни и Синчхонни уезда Чочхонмён – остатки того моста.

Старуха Сонмун решила проверить, есть ли на острове Чечжудо водоем, в который она уйдет с головой. Она прослышала об озере у водопада в районе Йондамдон города Чечжу, но вода в нем едва покрыла ее ступни. Потом ей рассказали об озере Хоннимуль в деревне Сохынни уезда Согвиып, но вода в нем достала ей только до колен. Так Сонмун дошла до озера Мульчжанори на горе Халласан, вошла в него – и утонула. Старуха не знала, что в озере провалилось дно.

Во всех этих историях подчеркивается, что Сольмун-тэхальман – настоящая великанша. Восседающая на горе Халласан, уперевшись обеими ногами в морские острова, она представляется не меньше самого Чечжудо. Примечательно, что Сольмун-тэхальман причастна к акту творения: старуха носит в подоле землю, и та, просыпаясь сквозь дыру, превращается в бесчисленные холмы на острове; старуха мочится – и ее обильная струя отделяет часть суши – остров Сосом. Все это истории о творении и изменении природы. Каждое движение этой гигантской женщины сотрясает и трансформирует окружающий мир.

Следует уточнить, что легенда повествует не столько о первичном создании мира, сколько о видоизменении уже существующего. Деяния Сольмун-тэхальман отличаются от деяний Тосумунчжана, который путем отделения неба от земли положил начало космосу. В фокусе истории о старухе не вселенная целиком, а только единственный остров, сотворение и модификация его природы, что отличает эту легенду от космогонических мифов. Она имеет характер топонимической легенды. Трагический финал – смерть переоценившей свои способности Сольмун-тэхальман в озере – также характерен для легенды, но не для мифа. Эта история дошла до нас иными путями, чем мифы о творении, входившие в состав шаманских ритуалов.

Таковы были мои прежние соображения по поводу старухи Сольмун-тэхальман. Аналогичное мнение распространено и в академических кругах. Но однажды я наткнулся на источник, который заставил меня усомниться. Это была легенда «Сольмун-тэхальман», рассказанная в 1980 году Сон Гичжо из Орадона в городе Чечжу (Библиотека корейского фольклора, 9–2. Академия корееведения, 1981). На просьбу рассказать историю о создании Сольмун горы Халласан Сон Гичжо поведал следующее: «В давние времена небо было прилеплено к земле, но явился большой человек и разделил их. В море он жить не мог, поэтому зачерпнул с одного края землю и сделал остров Чечжудо». Велика вероятность, что под «большим человеком» имеется в виду старуха-великанша.

Выходит, небо и землю разделил не Тосумунчжан, а Сольмун-тэхальман?

Скоро я перестал сомневаться и согласился с этим. У меня зародилась гипотеза относительно истории о создании мира. Не исключено, что изначально существом, разделившим небо и землю, была именно богиня-женщина. Великая мать, воплощение идеи первичного творения, рождает мироздание. Это очень естественное архетипическое представление. В греческой мифологии богиня земли Гея породила великих богов и сделала возможным создание вселенной. Не исключено, что и в корейской мифологии у истоков творения стояла женщина. Но по мере развития истории и культуры все прочнее утверждалась доминирующая мужская роль. Мифологическая система также претерпела изменения, и на место богини-женщины пришел бог-мужчина. И все же, как сказал мифолог Ко Хегён, «вначале была старуха» (Ко Хегён. Вначале была старуха. Издательство «Хангёре», 2010).

В дошедших до наших дней шаманских песнях о творении мира мы не встретим образа богини. Он сохранился в легендах. Но это весьма негативный образ. Не найдя себе места в этом мире, Сольмун стала для людей обузой. Об этом ясно говорит тот факт, что старуха вынудила жителей острова искать пять тысяч мотков шелка, чтобы сшить ей одежду. Не находя себе применения, она бродяжничала, пока однажды не утонула в бездонном озере Мульчжанори. Так богиня творения великая старуха Сольмун исчезла с лица земли.

Подобные сказания не ограничиваются островом Чечжудо. В материковых районах Кореи также можно обнаружить немало следов легенд о гигантской богине творения. Истории о великанше по имени старуха Маго, или Ного, или Кеян, или Кенгу и так далее известны в разных уголках страны. Почти все они рисуют образ гигантской богини, причастной к делу творения мира и матери-природы: она воздвигает горы, прокладывает долины, создает моря и перемещает острова. Добравшись до самых истоков, мы наверняка встретим там и историю сотворения неба и земли.

Следы богини, обычно именуемой Маго, постепенно теряются. Если ее образ и встречается в шаманских мифах, то ему отведена далеко не главная роль. Как мы увидим позже, в мифе «Пари-тэги» Маго-хальми предстает как старуха-прачка, которая испытывает героиню и помогает ей. Этот образ ближе к второстепенному образу волшебного помощника. Однако ее присутствие в мифе – случай исключительный. Образ богини творения незаметно стирается из памяти людей. Взять хотя бы известную в Порёне Кенгу-хальми. Я пытался найти связанные с ее именем места, но даже обрывки сказаний отыскать было непросто. В легендах Маго утратила изначальную божественную сущность и была низведена до уродливого призрака-изгоя. Возможно, превращение Маго в старуху-ведьму Магви является ключевым моментом в истории нашей культуры¹¹.

Конечно, все это лишь предположения и гипотезы. Существование богинь творения, их статус в мифологии – вопросы, которые надлежит исследовать путем широкого привлечения источников. Над этой задачей уже работают. Однако чрезмерное внимание к полу богов представляется излишним. Бог – изначально космически открытое существо, поэтому не будет ошибкой видеть в Тосумунчжане или Майтрее не мужское, а женское начало. Можно утверждать, что, только выходя за пределы подобных ограничивающих категорий, миф и становится мифом. В те времена, когда небо и земля были одним целым, мужское и женское тоже существовали в единстве.

Глава 2. Мифы как истории о жизни и судьбе

 
Бросились мать и дочь друг к другу в объятия, обливаясь слезами.
В это время из каменной пещеры раздался детский плач.
Заглянула мать в пещеру – и увидела трех младенцев
и трех белых журавлей.
Каждый одно крыло на землю подстилал,
другим дитя укрывал.
Каждый журавль младенца обнимал.
 

Ким Юсон (Йониль) «Тангым»

Как простыми словами объяснить, что такое миф?

Читая лекции по мифологии, я часто спрашиваю об этом моих слушателей и обычно слышу в ответ, что мифы – это истории о богах. Такое мнение вполне правомерно: мифы действительно повествуют о многочисленных божествах. Но если взглянуть глубже, картина меняется. Не все истории о богах являются мифами. Боги также выступают героями народных сказок или романов. Кроме того, не все мифы повествуют о богах – во многих ведущую роль играют люди, а божеств как таковых и нет.

В научных кругах миф обычно определяется как «священная история». Когда-то мифологический сюжет наделялся особой ценностью и сакральностью. Небрежное отношение к мифам расценивалось как акт неуважения. К примеру, если житель Когурё не принимал легенды об основателе государства Чумоне, то он переставал считаться представителем своего народа. Точно так же человек, не признававший существование и божественность Афины или Зевса, не мог стать гражданином Греции. Иногда мифы ценились выше самой жизни. Если люди отрицают божественное, история перестает быть мифом.

Так что же такое божественное? По этому вопросу существует несколько различных точек зрения. Есть мнение, что сфера божественного находится где-то за гранью бытия. При таком подходе оно рассматривается как великая сила, к которой человек не смеет приблизиться. Иначе говоря, божественное и человеческое наделяются качественными различиями. Согласно другому взгляду, божественное существует не где-нибудь в неведомой дали, а совсем близко, даже внутри нас самих. Оно проявляется в необыкновенных способностях человека, в добродетели и т. д. Получается, что божественное и человеческое сообщаются друг с другом.

Мне сложно решить, какой из этих двух подходов справедливее. Божественное – это нечто находящееся и за пределами, и в то же время внутри нас. Если уподобить божественное животворному свету, то это свет, пронизывающий все вокруг. Любую силу или ценность, которая пробуждает и возвышает человеческий дух и помогает ему реализоваться, можно считать божественной.

Однако было бы неверно приписывать это свойство всем положительным явлениями нашего мира. Божественной может считаться только та светлая и глубокая сила, которая непосредственно касается основ существования человека и мироздания и взывает к фундаментальной истине бытия. Истории, несущие в себе подобную силу, истории, к которым относятся с трепетом и которые воспринимают как священные, и являются мифами. Они преодолевают границы пространства и времени и становятся светом для всех людей.

Именно такими видятся мне корейские мифы. Они заставляют нас столкнуться лицом к лицу с самими собой и озаряют возвышенным божественным светом.

ОНЫЛЬ ИЗ ВОНЧХОНГАНА ОТКРЫВАЕТ ДВЕРИ БЫТИЯ

Среди богатого наследия острова Чечжудо есть шаманская песня «Вончхонган понпхури». Этот полузабытый миф больше не исполняется, остались только записи семидесятилетней давности. Однако лежащая в его основе история, похожая на сказку, слишком прекрасна, чтобы предавать ее забвению¹². Это также на удивление архетипический миф.

Изначально Вончхонган было именем китайского пророка. Оно часто встречается в шаманских песнях, например в выражении «гадание Вончхонгана». Однако в этом понпхури так называется далекая таинственная страна, куда отправилась главная героиня. Это пространство, связанное с истоками бытия. Само его название ассоциируется со словом «вончхон» – «исток». Хотя это не более чем предположение, вероятность, что название было выбрано по созвучию, очень велика. Вончхонган в этой истории предстает действительно уникальным местом.

Итак, Вончхонган – это загадочная страна, исток бытия. Туда отправляется юная героиня – девочка по имени Оныль родом из Каннимдыля, выросшая одна в пустынном поле.

Давным-давно в пустынном поле появилась девочка, прекрасная, как нефрит. Нашедшие ее люди спрашивали:

– Кто ты такая? Откуда ты взялась?

– Я из Каннимдыля.

– Как тебя зовут, как твоя фамилия?

– Я не знаю своего имени, не знаю своей фамилии.

– Как ты тут жила до сих пор одна-одинешенька?

– С тех пор как я появилась на свет, ко мне прилетал небесный журавль: одно крыло на землю подстилал, другим от ветра укрывал и волшебные жемчужины дарил. Потому я жила и бед не ведала.

– Сколько же тебе лет?

– Этого я тоже не знаю.

Тогда люди сказали:

– Раз ты не знаешь, сколько тебе лет, будем считать, что ты только сегодня и родилась. Так и станем тебя звать – Оныль, «сегодня».

Прошло время, и девочка отправилась к госпоже Пэк, матери Пагиван.

– Ты ведь Оныль? – спросила женщина.

– Да, верно.

– А ты знаешь, где твои родители?

– Не знаю.

– Они в стране Вончхонган.

– А как туда попасть?

– В краю Белого песка есть высокая башня, в ней сидит юноша и читает книги. Спроси у него – он скажет, – ответила женщина.

Оныль пошла вдоль реки Сочхонган и нашла башню в краю Белого песка. Целый день она простояла у дверей, а когда настал вечер, вошла и промолвила:

– Доброго здоровья! Пустите странницу.

Ей навстречу вышел юноша в голубых одеждах и спросил, кто она такая.

– Я Оныль, – ответила девочка. – А вы кто будете?

– Меня зовут Чансан. Мне велено сидеть здесь и читать книги. Что же привело тебя сюда?

– Мои родители живут в стране Вончхонган. Я ищу туда дорогу.

Услышав это, юноша в голубых одеждах любезно сказал:

– Уже поздно. Переночуй здесь, а на рассвете отправишься в путь. Впереди есть лотосовый пруд, у пруда растет лотосовое дерево. Оно тебе поможет.

Потом Чансан добавил:

– Когда придешь в страну Вончхонган, узнай, отчего я должен день и ночь читать здесь книги. Почему никуда не могу выйти из этой башни.

Когда рассвело, Оныль отправилась в путь. Скоро в самом деле показался лотосовый пруд, а возле него – лотосовое дерево.

– Дерево-дерево, как дойти до страны Вончхонган? – спросила Оныль.

– А зачем тебе туда?

– Меня зовут Оныль, я иду в страну Вончхонган, потому что там мои родители.

– Вот и славно! Тогда исполни мою просьбу. Зимой в моих корнях появляется сок, в первый месяц наливается соками ствол, во второй – ветви, в третий – распускаются цветы. Только расцветают они на самой верхней ветке, а другие остаются голыми. Когда дойдешь до страны Вончхонган, узнай, отчего у меня такая доля.

– Непременно узнаю, – пообещала Оныль.

– На берегу синего моря Чхонсу увидишь большого змея. Спроси у него дорогу.

Простившись с лотосовым деревом, Оныль продолжила путь. Долго ли, коротко ли, она дошла до синего моря Чхонсу. На берегу его лежал большой змей. Девочка поведала ему обо всем, что с ней приключилось, и попросила:

– Укажите мне путь в страну Вончхонган!

– Указать путь – дело нехитрое. Но тогда и ты окажи мне услугу, – ответил змей.

– Какую услугу?

– Другие змеи, имея лишь один камень-самоцвет, становятся драконами и возносятся на небо. У меня же их три, а в дракона я до сих пор не превратился. Узнай в стране Вончхонган, что мне делать.

Оныль пообещала ему помочь, и тогда змей посадил ее на спину, вошел в воду и переплыл море.

– По пути ты встретишь девушку по имени Мэиль. Спроси у нее дорогу.

Оныль простилась с большим змеем и пошла дальше. Она шла и шла, пока не встретила девушку по имени Мэиль. Та сидела в башне и читала книги, точно как юноша Чансан. Оныль поприветствовала ее и задала свой вопрос. Пообещав ей помочь, Мэиль попросила:

– Когда дойдешь до страны Вончхонган, узнай, отчего у меня такая судьба – почему я должна вечно сидеть здесь и читать?

Оныль переночевала в башне, а когда наутро собралась уходить, Мэиль сказала:

– По пути ты встретишь у колодца королевских служанок. Они исполнят твое желание.

Оныль шла все дальше и дальше и наконец увидела у колодца девушек. Они горько плакали.

– Мы родом из небесной страны Окхван. За провинность, за то, что пролили воду, нас сослали на землю. Пока все не вычерпаем, не можем вернуться домой. Да вот ведро прохудилось, а потому, как мы ни стараемся, все напрасно. Помоги нам!

– Если сами небожители не могут справиться, разве это под силу немощному человеку? – удивилась Оныль.

Однако она тут же кое-что придумала. Девочка велела служанкам нарвать травы. Связала ее, заткнула дыру в корзине и замазала сосновой смолой, а потом вознесла горячую мольбу небесам. Совсем скоро вся вода из колодца была вычерпана. Служанки бросились кланяться Оныль, радуясь так, будто она спасла их от смерти.

– Мы проводим тебя!

Небожительницы повели Оныль в страну Вончхонган. Когда вдалеке показался дворец, они благословили Оныль и пошли своей дорогой. Оныль же направилась ко дворцу. Он оказался окружен высокой крепостной стеной. У входа стоял страж.

– Ты кто такая? – спросил он.

– Меня зовут Оныль. Я из мира людей.

– Что привело тебя сюда?

– Здесь мои родители – я пришла увидеться с ними.

– Я не могу тебя впустить, – холодно ответил страж.

У бедняжки земля ушла из-под ног. Убитая горем, она упала перед воротами и разрыдалась:

 
Из далекого мира людей, что лежит за миллионы ли,
через горы и реки, одна-одинешенька,
в кровь ноги стоптав, пришла Оныль
в край, где живут ее родители.
Как ты жесток, суровый страж!
Там, за воротами, мои отец и мать,
а я стою здесь и не могу войти.
Обещала Мэиль, что мое желание сбудется,
да божества Вончхонгана не ведают жалости.
Девочка, плакавшая в пустынном поле,
бедняжка, преодолевшая десять тысяч гор,
безнадежно стоит у ворот.
Видели ли меня отец и мать?
Все ли я сделала, что надлежало?
Зачем возвращаться в родные земли?
Лучше здесь умереть.
Как же мне выполнить все просьбы?
Как отплатить за полученное добро?
Жестокосердный страж! Жестокие боги!
Любезный отец, любезная мать,
как я стосковалась по вам!
 

Так стенала бедная Оныль, и ее горькие слезы растопили каменное сердце стража. Он доложил родителям Оныль о случившемся, и те тот же час велели ее впустить. Оныль поверить не могла своему счастью. Когда она предстала перед родителями, отец спросил:

– Кто ты такая и зачем ты здесь?

Оныль поведала обо всем, что с ней случилось: как она жила в поле под опекой журавля, как скиталась в поисках отца и матери.

– Чудесная малышка! Ты и вправду наше дитя! – воскликнули родители. – В тот день, когда ты появилась на свет, Нефритовый император призвал нас охранять страну Вончхонган. Разве могли мы ослушаться повеления свыше? Пришлось повиноваться. Но мы всегда были рядом и оберегали тебя.

Вдоволь наговорившись с дочерью, отец и мать сказали:

– Раз уж ты пришла сюда, не желаешь ли получше познакомиться со страной Вончхонган?

Оныль отперла одну за другой двери в крепостной стене и увидела за ними четыре времени года: весну, лето, осень и зиму.

– А теперь мне пора возвращаться, – сказала девочка.

Перед тем как уйти, она поведала родителям о просьбах ее новых знакомых, и отец с матерью рассказали, как им помочь.

– Если Чансан и Мэиль встретятся, они станут супругами и будут жить долгие годы в довольстве и радости. Лотосовое дерево пусть подарит цветущую ветку первому встречному, тогда на других его ветвях тоже распустятся цветы. У змея должен остаться только один камень-самоцвет – с тремя ему не превратиться в дракона. Пускай отдаст два камня первому встречному. А ты, если будешь иметь цветок лотоса и камни-самоцветы, станешь небесной феей.

На обратном пути Оныль снова проходила мимо башни, где жила Мэиль. Она передала девушке слова родителей.

– Но я не знаю, где искать Чансана, – сказала та.

– Я отведу тебя к нему, – пообещала Оныль.

Они пошли вместе и на берегу моря встретили змея. Услышав предсказание, змей тотчас отдал два камня-самоцвета девочке. В следующее мгновение он обратился в дракона и с шумом взвился в небо.

Оныль открыла лотосовому дереву, как ему исполнить заветное желание. Как только дерево подарило ей свою единственную цветущую ветку, вся его крона покрылась прекрасными благоуханными цветами.

Наконец девочка привела свою спутницу к Чансану. Молодые люди поженились и с тех пор зажили в довольстве и радости.

Один из камней-самоцветов Оныль в знак благодарности отдала госпоже Пэк. Девочка стала божественной феей в небесной стране, ей было доверено запечатлевать Вончхонган во всех концах земли.

Таково содержание «Вончхонган понпхури». В приведенном здесь тексте почти нет сокращений и добавлений. Имена героев – Оныль, Мэиль, Чансан – также взяты из исходного источника. Под большим змеем имеется в виду змееподобный безрогий дракон имуги, который не умеет летать, а под камнем-самоцветом – волшебная жемчужина, но и тут я не стал менять оригинал. Заключительная фраза не совсем понятна. Что значит «запечатлевать Вончхонган»? Возможно, имеется в виду передача миру принципов и сакрального опыта той неведомой страны. В мифологическом контексте это может означать, что Оныль стала богиней Вончхонгана.

Даже тем из корейцев, кто не знает названия «Вончхонган понпхури», эта история не покажется совсем незнакомой. Остается впечатление, будто где-то ее уже слышал. Дело в том, что подобный сюжет встречается в народных сказках. По содержанию миф «Вончхонган понпхури» очень похож на известную сказку «Путешествие за счастьем», герой которой странствует в незнакомом мире в поисках благополучия и, помогая различным существам в их бедах, обретает искомое. По структуре эти два произведения практически идентичны. Особенно это касается сцены со змеем – здесь содержание почти полностью совпадает.

Сложно предположить, какое из них появилось раньше. Оба они архетипичны, поэтому, вполне возможно, были созданы независимо друг от друга. Однако, учитывая древнюю историю и широкую известность в Корее сказки «Путешествие за счастьем», можно допустить, что структура ее сюжета легла в основу «Вончхонган понпхури». В конце концов, важно вовсе не временное первенство, а качественные характеристики. Через архетипические мотивы, полные мифологических символов, «Вончхонган понпхури» поднимает вопросы бытия и судьбы. Это произведение в полной мере обладает характером мифа. Удивительно, как история, возникшая из адаптации народной сказки, переродилась в миф.

Давайте погрузимся в саму историю. Действие в «Вончхонган понпхури» начинается в пустынном поле. Там живет девочка, которая не знает ни своего имени, ни фамилии, ни возраста. Единственный ее друг в этом суровом мире – небесный журавль. При одной мысли о такой участи беззащитного ребенка сердце сжимается от жалости. Юная героиня олицетворяет исконное человеческое одиночество. Такова доля человека – с неутешным плачем быть заброшенным в этот мир и нести на своих плечах все его тяготы.

Злой рок тяготеет не только над Оныль. Сродни ей и Часан с Мэиль, вынужденные в полной изоляции глотать книгу за книгой; и лотосовое дерево с единственной цветущей веткой; и змей, который беспомощно лежит на побережье, взирая на равнодушное небо. Не исключение и придворные служанки из небесной страны, льющие слезы оттого, что не могут вернуться домой. Если подумать, страдания неизбежны для всех существ на этой земле.

Персонажи, которых встретила Оныль, заслуживают отдельного внимания. Чансан и Мэиль – люди, мужчина и женщина, лотосовое дерево – растение, змей – животное, служанки из небесного дворца – небожители. Все они представители различных уровней огромной вселенной. Благодаря встречам со столь непохожими друг на друга существами одинокая Оныль обнаруживает, что каждый в этом мире страдает от одиночества, каждый – пленник своей судьбы. Встречи и общение становятся для героини путеводной нитью, ведущей к избавлению от собственного экзистенциального одиночества.

Однако это открытие не может полностью решить проблему. Необходимо преодолеть разделяющую преграду и войти в самый источник бытия, символом которого является страна Вончхонган. Попасть туда непросто – ее окружает высокая крепостная стена. В минуту отчаяния героине все кажется напрасным: и проделанный путь, и помощь небожителей. Дверь к источнику бытия закрыта. Долгие мучения и поиски вот-вот обратятся в морскую пену. Однако дверь заперта не навечно. Отважное сердце способно преодолеть любые преграды. Плач и стенания Оныль, растрогавшие непреклонного стража, были не чем иным, как выражением ее великих стремлений и отчаянных усилий.

Попав в страну Вончхонган, героиня наконец находит своих родителей. Судя по контексту, отец и мать Оныль, прибывшие туда по велению Небесного императора сразу после рождения дочери, являются жильцами «того света». Мифическая страна Вончхонган не принадлежит земному миру – она находится далеко за его пределами. Вот почему было так сложно добраться туда и еще сложнее переступить ее порог. Там, за границей жизни, за океаном бытия, Оныль встречается с родителями – с теми, кто подарил ей жизнь.

Если вспомнить, с каким трудом Оныль добиралась до своей цели, то сцена в Вончхонгане может несколько обескуражить. Родители и дочь обменялись всего несколькими фразами. Бегло осмотрев страну, Оныль сразу вернулась на землю. Удивительно, как легко она расстается с родителями, которых так долго искала. Для чего же понадобились такие усердные поиски?

Возможно, ответ на этот вопрос найдется в самом мифе. «Разве могли мы ослушаться повеления свыше? Пришлось повиноваться. Но мы всегда были рядом и оберегали тебя», – говорят Оныль родители.

В этих словах и заключен ответ. Оныль осталась одна, без отца и матери. Она верила, что так оно и есть. Родителей не было рядом, для нее это значило, что они покинули ее, а может быть, и хуже того – что их вовсе не существует. Однако все оказалось не совсем так. Отец и мать находились далеко, но не оставили дочь. Они всегда присматривали за ней и оберегали ее. В мифе говорится, что Оныль жила в пустынном поле под опекой журавля. Этот журавль – не обычное существо. Птица, укрывавшая девочку крыльями и дарившая волшебные жемчужины, является символом родительской любви и заботы. Отец и мать всегда были рядом, хотя Оныль не догадывалась об этом. Такой предстает истина.

Пройдя десятки тысяч ли, Оныль встречается с родителями и пускается в столь же долгий обратный путь. В этом путешествии героиня убеждается, что она не одна. Оныль считала себя одинокой, но увидела, что это не так. Чего еще желать после такого открытия? Как ни трудно было отыскать родителей, остаться с ними девочка не могла: быть рядом в этом случае не значило быть вместе. Зная, что их дочь больше не одинока, родители без сожаления отпускают ее.

Проблемы, с которыми обращаются к Оныль другие герои, имеют ту же природу. Изначально каждый из них в полном одиночестве оплакивал свою горькую долю, все они были несчастными разобщенными существами. Но стоило открыться миру, впустить его в себя и стать с ним единым целым – и одиночество отступило. Когда небесные служанки испытали причастность к судьбе Оныль, они смогли вернуться домой. «Собратья» по судьбе Чансан и Мэиль решают идти по жизни вместе и так преодолевают одиночество и тоску. То же самое можно сказать о лотосовом дереве и змее: открыв сердце, отдав то, что им дорого, они сливаются с миром и превращаются в светоносных божественных существ.

Миф утверждает, что эта истина существования находится не за девятью горами. Чансан, Мэиль, лотосовое дерево и змей – все они знают местонахождение страны Вончхонган, но не могут пойти туда сами, так как добровольно замкнулись в себе, отгородившись от мира высокой стеной. Именно Оныль разрушает стену и открывает дверь. Найдя в конце долгого пути источник бытия, она обретает свободу. И в этом новом качестве героиня высвобождает из оков множество других живых существ. Иначе говоря, она открывает им вселенную под названием Вончхонган. Так девочка, скитавшаяся одна в пустынном поле и не имевшая понятия о том, кто она такая, становится космическим существом. Потому ее превращение в божество страны Вончхонган, истока бытия, представляется совершенно закономерным.

Миф описывает Вончхонган как место, где соседствуют четыре сезона. Что это может значить? Весна, лето, осень и зима составляют временной цикл; можно сказать, что Вончхонган, будучи истоком времени, управляет им. Родителям Оныль известны тайны всех существ на земле, и это также связано с природой времени, которому принадлежат и далекое прошлое, и будущее и от которого ничего не скрыто.

Имя героини выбрано не случайно. «Оныль» значит «сегодня». В сегодняшнем дне сходятся вчера и завтра. Что это, как не символ времени? Вся вселенная, с ее прошлым и будущим, заключена в настоящем, поэтому имя Оныль можно также интерпретировать как «вечность». Сейчас она живет одна, но в вечности пребывает в единении со всем миром. Такова Оныль и таковы все мы.

Скажем также пару слов об именах Чансана и Мэиль. Эти персонажи становятся супругами. Имя Мэиль¹³ означает «каждый день», Чансан – «постоянно, все время». Иначе говоря, речь идет о моменте и вечности. Кажущиеся противоположностями, они образуют пару и вместе порождают время и формируют существование. Момент обретает значение при встрече с вечностью; вечность наполняется смыслом, воплощаясь в моменте. Возможной же их встречу делает настоящее – сегодня. Это превосходный союз. Он служит для нас огромным утешением. Встреча этих двоих подтверждает, что вечность не где-то далеко, за пределами бытия, – она прямо здесь и сейчас. Наше существование может казаться пеной, исчезающей в потоке времени, но это не так. Существование вечно.

СУДЬБА ТАНГЫМ: КАК ЮНАЯ ДЕВУШКА СТАЛА МАТЕРЬЮ И БОГИНЕЙ

Давайте познакомимся с еще одним персонажем, на чью долю выпали немалые испытания и которому пришлось преодолевать одиночество. Это Тангым – главная героиня шаманских мифов «Тангым-эги» и «Чесок понпхури». Наряду с «Принцессой Пари» (или «Пари-тэги»), это одно из главных корейских народных сказаний. Оно передавалось из уст в уста на территории всей страны, от северных провинций до южного острова Чечжудо. На сегодня известно около ста версий этого мифа. Основные сюжетные линии в них совпадают, но конкретные эпизоды и детали во многом различаются. Это касается даже имени главной героини. Тангым (или Тангым-аги, Тангом-эги, Тангым-какси) встречается также под именами Сочжан-эги (или Сэчжан-эги), Сичжун-эги (или Сечжон-эги), дочь Чесока – Чесокним (или Чесокнимнэ-матталь-эги), Саннам, Чачжимён-эги и т. д. То же самое можно сказать о герое, с которым она связала свою судьбу: его называют Чесокним, Сичжунним, Шакьямуни, Хвачжусын с Золотых гор (или Хвангым-тэса), Чхонэчжун с гор Чхонгымсан, Сонбультхон, монах Чачжан…

При большом количестве источников найти главный очень непросто. Один из способов – выбрать наиболее ранний или архаичный по содержанию, другой – обратить внимание на характер и смысловые элементы самой истории. Я предпочитаю последний. Приведенная ниже история основана на мифе «Тангым», исполненном шаманкой Ким Юсон из Йонгиля провинции Кёнсан-букдо в 1974 году (Чхве Чонъё, Со Тэсок. Шаманские песни восточного побережья. Издательство «Хёнсоль чхульпханса», 1974). В этом мифе, который является частью шаманского кута, полно представлена вся история Тангым – ее путь от невинной девушки до богини чадородия Самсин (Самсин-хальмони)¹⁴.

Давным-давно, в начале времен, в Западные земли под западными небесами спустились пятьдесят три будды. Последний из них решил построить храм на горе Кымгансан в стране Чосон. Он срубил у подножия горы деревья и поставил храм, а под ним – колокольню. Когда однажды у насельников монастыря закончился белый рис для подношений, старший мастер Сичжунним отправился за подаянием в Западные земли под западными небесами в дом Тангым. Он надел конопляную робу и колпак, повесил на шею четки в сто восемь бусин, перекинул через плечи красно-синюю касу, взял в руки посох с шестью кольцами и отправился туда, где и звери не бывали, куда и птицы не летали.

Пришел Сичжунним в дом Тангым о двенадцати стенах и двенадцати воротах и ударил в гонг.

– Наму Амитабха! Пожертвуйте монаху риса!

В это время Тангым сидела за вышиванием. Услышав, что кто-то просит милостыню, девушка кликнула слуг:

– Эй, сторож Октанчхун у главных ворот! Эй, сторож Мэсангым у задних ворот! Посмотрите-ка, кто это пришел!

Выглянул Октанчхун за ворота, увидел монаха и доложил об этом хозяйке. Ни разу в жизни не видевшая монахов, девушка решила выйти и взглянуть на него сама. Ради этого принарядилась: набелила чистое лицо, умастила маслом камелии волосы и завязала их шелковой лентой; надела чогори из золотого шелка, красную юбку в складку, стеганые штаны, носки и кожаные туфли в цветочек. Подбежала она к воротам и украдкой выглянула наружу.

– Красавица, коли желаешь посмотреть на монаха, выйди за ворота. А будешь подглядывать в щель – умрешь и попадешь в ад, – сказал Сичжунним, встретившись с девушкой взглядом.

Тангым открыла ворота и вышла. Она была прекрасна, точно восходящая луна, точно солнце на закате дня.

– Я пришел издалека. В нашем храме закончился белый рис для подношений. Окажи милость! – обратился к ней Сичжунним.

– Я бы и рада помочь, да отец ушел на работу в поднебесный мир, мать – в подземный, девять старших братьев – отправились в деревню, а двери в амбар заперты. Как же я вам милостыню подам?

– Об этом не беспокойся. Я прочту мантру открытия дверей – они сами отворятся.

Сичжунним произнес заклинательную мантру, и тут же все девять дверей в амбар распахнулись сами.

– Эй, Октанчхун! Эй, Мэсангым! Принесите-ка сюда отцовского риса! – велела Тангым. В те времена рис детей и родителей хранился в отдельных горшках.

Услышав это, Сичжунним поспешил наложить заклятие: в родительском горшке поселились синий и желтый драконы, в горшке братьев сели высиживать яйца синий и белый журавли, а в горшке Тангым сплели паутину пауки. Октанчхун не смог взять риса из родительского горшка.

– Оставь, – сказал Сичжунним. – Вон в горшке девицы паук сплел паутину. Ты ее сними, одну мерную чашу зерна зачерпни – мне и довольно.

Тангым пошла в амбар вместе со слугой. А Сичжунним тем временем продырявил свой мешок. Не успели наполнить его зерном, как оно тут же просыпалось на землю.

– Эй, Октанчхун, неси-ка метлу – соберем просыпанный рис. И веялку неси – надо его провеять, – велела Тангым.

– Красавица, в нашем храме мы не принимаем рис, сметенный с земли метлой и провеянный веялкой, – сказал монах.

– Что же делать?

– Ступай на гору, наломай веток, сделай палочки для еды – ими и собери зерно.

Тангым побежала на гору, наломала веток, сделала палочки и стала собирать рисовые зерна. И сама трудилась, и слуги помогали, и Сичжунним в стороне не стоял. Пока они были заняты работой, солнце перекатилось с востока на запад.

– Ой, сыним¹⁵, уже смеркается. Вам пора! – воскликнула Тангым.

– Эх, красавица! Куда же я пойду на ночь глядя? Пусти меня переночевать.

– Эй, Онтанчхун! Эй, Мэсангым! Приготовьте-ка гостю постель в отцовской комнате! – приказала молодая хозяйка.

– Ох, красавица! В отцовской комнате небось дурно пахнет. Разве там уснешь?

– Тогда приготовьте гостю постель в комнате матери! – приказала Тангым.

Но монах и в этот раз остался недоволен:

– В комнате, где мать родила девять сыновей, небось дурно пахнет. Разве там уснешь?

– Ах вы несчастный! Ну тогда идите спать в пондан¹⁶. Или ложитесь на террасе. Хотите – ступайте на кухню, хотите – во двор.

Монах даже не стал делать вид, что слушает.

– Красавица, не нужно лишних слов. Переночуем в твоей комнате. Поставим ширму: ты ляжешь по одну сторону, я – по другую.

Пришлось Тангым согласиться. Поставила она ширму, сама легла по одну сторону, а гость – по другую. Скоро девушка забылась глубоким сном, разметавшись на постели, а Сичжунним едва дремал. Монах выждал, пока Тангым увидит первый сон, второй, третий, а потом отодвинул ширму и перебрался на другую половину.

Сквозь сон Тангым почувствовала, что ей тяжело дышать. Девушка открыла глаза и увидела, что ее оплели ноги Сичжуннима, а ее голова покоится на его плече.

– Негодяй! – закричала Тангым. – Монаху пристало в горах жить и Будде поклоняться. Где это видано, чтобы монах приходил в чужой дом и творил такое?!

– Ах, красавица! Монах – он и в храме монах, и в миру монах. В доме вашего батюшки, родившего девять сыновей и дочь, должна быть гадательная книга. Найди-ка ее – посмотрим, какая тебя ждет судьба.

Достала Тангым из шкафа книгу гаданий. Смотрит – так и есть, по воле Будды суждено ей стать женой монаха. Убедившись, что такова ее доля, Тангым тут же, не дожидаясь благословения родителей, назвалась супругой Сичжуннима и разделила с ним ложе. Легли они вместе за ширмой на кедровой подушке. Под вечер уснули, ночь проспали, на заре проснулись.

– Ах, мне приснилось, будто из-за одного моего плеча всходит солнце, а из-за другого – луна; будто в рот мне влетели три звезды, а в юбку упали три красные бусины. Растолкуйте этот сон, – сказала Тангым наутро.

– Я расскажу тебе, что это значит. Солнце, восходящее из-за одного плеча, – это моя судьба; луна, восходящая из-за другого плеча, – твоя судьба. Ты увидела три небесные звезды – значит, на тебя взирает с небес богиня чадородия. А три красные бусины сулят трех сыновей-близнецов.

На рассвете Сичжунним надел робу и колпак и ушел. Оставшись одна, Тангым горько заплакала, но тут монах вернулся и сказал:

– Ах, красавица, я совсем запамятовал. Когда сыновья спросят, где их отец, передай им это, чтобы они смогли меня найти.

С этими словами монах дал девушке три тыквенных семечка и бесследно исчез.

После его ухода с Тангым стало происходить что-то небывалое. Ей казалось, будто еда пахнет тухлятиной, вода – илом, а соус – неперебродившими бобами, и все время хотелось кислого.

– Принесите мне диких горных персиков да кислых абрикосов! – приказывала девушка служанкам.

На третьем месяце ее мутило, к пятому младенец был уже на полпути в этот мир, на седьмом получил от бога семи звезд благословение на долгую жизнь, на девятом решилась его судьба и удача. К десятому месяцу живот у Тангым вырос размером с гору.

В это время Октанчхун и Мэсангым отправились встречать отца, мать и девятерых братьев, возвращавшихся с работы, и Тангым осталась дома одна. Вернулась мать, увидела дочь, но не смогла понять, отчего у нее живот размером с гору. Пошла она к шаманке небес Оннё. Та и говорит:

– Ах, не беспокойтесь. То не болезнь, а благословение богини чадородия.

Рассерчала мать, пошла к шаманке преисподней Пхиллё. Та и говорит:

– Ах, не беспокойтесь. То не болезнь. Ваша дочь скоро родит троих сыновей.

Вернулась мать и говорит дочери:

– Дитя мое, неужто ты умираешь? Ни шаманка небес, ни шаманка преисподней не знают, что это за напасть. Твердят только, будто у тебя родится ребенок. Ах, что же делать?

Тогда Тангым рассказала матери, что, когда была дома одна, приходил монах и оставался на ночь. Узнав, что дочь ждет ребенка, мать совсем растерялась. Она хотела спросить совета мужа, но сыновья прознали обо всем раньше. Вытаращив от ярости глаза, они закричали:

– Где это видано, чтобы такой позор пал на благородную семью! Убьем мерзавку, перережем ей горло!

Как коршун хватает цыпленка, схватили братья Тангым и приставили ей к горлу нож. Тогда над головой Тангым воссияло солнце, а на головы братьев пролился дождь из грязи. Тут вмешалась мать:

– Выслушайте меня, мои сыновья! Если прольется кровь Тангым, на вас падет проклятие. Не убивайте ее, а отведите подальше в горы и оставьте в пещере. Там она сама умрет от холода или голода.

Братья решили так и сделать. Горько было дочери прощаться с матерью, горько было матери прощаться с дочерью, потому обе заливались горючими слезами. Но жестокосердные братья тянули и толкали сестру, пока наконец не увели далеко в горы. Нашли они каменную пещеру, посадили туда сестру, завалили вход и пошли обратно. Но по пути домой вдруг разразилась гроза, полил дождь из грязи и камней, так что путь оказался отрезан.

Расставшись с дочерью, мать днями и ночами лила горькие слезы. Однажды утром после дождя из грязи и камней показалась радуга и с неба спустились три танцующих белых журавля.

«Верно, дочь моя умерла, потому слезы и текут рекой. Верно, эта радуга появилась, чтобы Тангым поднялась по ней на небеса. Верно, уже подбираются дикие звери, чтобы растерзать ее мертвую плоть. Пойду хотя бы последний раз взгляну на мою доченьку».

Поднялась мать в гору, дошла до пещеры, но вход оказался завален.

– Тангым, если ты мертва, дай хотя бы взглянуть на твое тело. Если жива – покажи свое лицо!

И Тангым вышла из пещеры навстречу матери. Слезы, точно жемчужины, падали с ее щек на землю.

– Дитя мое! Я считала тебя мертвой, а ты жива! Как же ты выжила в холоде и голоде?

Бросились мать и дочь друг к другу в объятия, обливаясь слезами. В это время из каменной пещеры раздался детский плач. Заглянула мать в пещеру – и увидела трех младенцев и трех белых журавлей. Каждый одно крыло на землю подстилал, другим дитя укрывал. Каждый журавль младенца обнимал.

Дождь из земли и камней пролился, когда Тангым рожала сыновей; по радуге Нефритовый император спустился на землю, чтобы помочь роженице; три белых журавля были посланы с небес, чтобы заботиться о младенцах.

Взяла мать внуков на руки и сказала:

– Пойдем, дочка, в дом, где ты выросла. Я спрячу тебя и буду тайно кормить и твоих сыновей растить.

Так мать с дочерью и младенцами вернулись домой. Отец Тангым с великой радостью встретил внуков.

Сыновья Тангым быстро росли. Когда им исполнилось семь лет, они отправились в содан¹⁷ учиться читать и писать. Скоро братья превзошли всех учеников, даже тех, кто начал заниматься раньше. Однажды учитель наказал отстающих розгами, и ученики затаили обиду на братьев и решили их убить: утопить или столкнуть с горы.

– Почему вы хотите нас убить? – удивились братья.

– Вы же жалкие отродья-безотцовщины. Что вам толку учиться? Все равно не сможете жить как нормальные люди.

В глубокой печали простились братья с учителем, вернулись домой и стали упрашивать мать:

– Матушка-матушка, найди нашего отца. И у старых башмаков есть пара, и у деревьев с камнями. Неужто ты родила нас одна? Умоляем, найди нашего отца!

Тангым, не осмеливаясь рассказать сыновьям об отце, дала им три тыквенных семечка и сказала:

– Посадите их на закате, к утру они прорастут. Куда потянется плеть, туда и идите.

Посадили братья на закате три семечка, а когда на рассвете вышли посмотреть, то увидели, что плети протянулись на тысячи ли. Тогда, усадив мать в цветочный паланкин, они все вместе отправились искать отца. Шли братья, куда плети вели, мимо множества храмов в горах и долинах, на земле и на небесах, и наконец дошли до провинции Канвондо. Там в горах Кымгансан об одиннадцати тысячах пиков у храма Куимчжа показались концы плетей.

Услышав, что пришли трое его сыновей, Сичжунним приоделся: надел робу, на голову – колпак, на шею – четки в сто восемь бусин, в руку взял посох с шестью кольцами – и вышел им навстречу. Увидев Тангым, он воскликнул:

– Ах, красавица! Какой же долгий путь ты проделала!

Они поприветствовали друг друга, и сыновья Сичжуннима бросились к нему со словами:

– Отец! Отец! Мы пришли, чтобы узнать нашу фамилию. Мы пришли, чтобы получить имена.

– Какой я вам отец? – Сичжунним принял строгий вид. – Я еще не скоро стану для вас отцом. Чтобы называться моими сыновьями, вы должны поймать рыбу в пруду глубиной в пятьдесят килей¹⁸, съесть ее живьем, а потом выплюнуть, и чтоб она при этом живая осталась.

Братья сразу отправились к пруду глубиной в пятьдесят килей, поймали три рыбины, съели, а потом выплюнули живыми. Но Сичжунним остался недоволен:

– Еще рано считать вас сыновьями. Ступайте к реке, найдите бычьи кости, что там три года лежат, оживите их и возвращайтесь верхом на быках.

Братья пошли на берег реки, нашли трехлетние бычьи кости, сделали из них трех живых быков и приехали верхом к отцу.

– Еще рано считать вас сыновьями, – сказал Сичжунним. – Сделайте соломенный барабан и подвесьте к скату крыши. Сделайте соломенного петуха и посадите на крышу. Когда раздастся стук барабана и закричит петух, станете моими сыновьями.

Братья сделали соломенный барабан и повесили к скату крыши, сделали соломенного петуха и посадили на крышу. И когда ударили они в соломенный барабан, загремел гром, затряслась земля, разразилась гроза – и соломенный петух захлопал крыльями и закричал.

– Вы все еще не считаете нас своими сыновьями?

– Еще нет. Порежьте-ка пальцы и вылейте кровь в это блюдо, – сказал Сичжунним.

Братья порезали пальцы и уронили по капле в блюдо, их отец сделал то же самое. И вдруг кровь четверых окутал туман, и все капли слились в одну.

– Теперь я вижу, что вы мои сыновья! – воскликнул Сичжунним.

– Ах, отец! Мы ведь все это время жили без вас. У нас и имен до сих пор нет. Дайте нам имена!

– Ты, старший сын, будешь зваться Тхэсан – «великая гора», ибо горы несокрушимы. Ты, средний сын, будешь зваться Пхёнтхэк – «широкая земля», ибо земля вечна. А ты, младший сын, будешь зваться Ханган – «большая река», ибо воды большой реки неистощимы.

– Благодарим тебя, отец, за имена. А теперь скажи, что нам делать, на что жить.

– Ты, старший сын, станешь буддой горы Кымгансан. Ты, средний сын, станешь бодхисатвой горы Тхэбэксан. А ты, младший сын, будешь покровителем деревни. Вам не придется беспокоиться о пропитании.

– Ах, отец! Не оставьте без помощи и нашу матушку! – попросили братья.

Тогда Сичжунним обратился к Тангым:

– Быть тебе Самсин-хальмони. В каждом селении, в каждом доме ты будешь помогать рождаться на свет золотым сыновьям и серебряным дочерям и будешь приносить людям богатство.

Так Тангым стала богиней Самсин. Она благословляет каждое селение и каждый дом детьми и покровительствует всем людям.

В этом пересказе я старался как можно ближе держаться к оригиналу. Исходный источник (устный рассказ Ким Юсона) довольно лаконичный, не изобилует деталями и в целом довольно прост. По сравнению с ним материалы из провинции Кёнгидо (из городов Янпхён, Хвасон, Ансон и других) и из Северной Кореи (из Хамхына, Пхеньяна, Канге) намного объемнее, описания в них более детализированы, а мифологическое божественное начало выражено ярче. Версию Ким Юсона также отличает заметная светскость – взять хотя бы ночную сцену в комнате Тангым. В других источниках данный эпизод представлен иначе: его сопровождают мотивы, подходящие для описания священного брака. К примеру, монах с помощью волшебной силы навевает на Тангым сон зачатия или дает ей три зернышка риса, проглотив которые девушка зачинает сыновей.

Поначалу версия о священном союзе и мистической беременности, исключающая физический акт зачатия, представлялась мне более подходящей для подобного мифа. Мне казалось, что божественное начало проявится ярче, если Тангым останется прекрасной чистой девой. Но однажды мое мнение изменилось. Я уверился, что ценность и красота героини ничуть не пострадали оттого, что она спала с монахом под одним одеялом. Тангым – женщина. А раз так, то встреча с мужчиной, союз с ним, рождение детей – для нее естественная часть жизни. Проблема скорее в предубеждении, что в этом есть нечто запретное и порочное.

Видя в поступке Тангым грех, предвзятый взгляд этого мира требует исправить и завуалировать его. Он стремится уничтожить и мать, и детей в ее чреве раньше, чем они увидят свет. Когда это не получается, детей заточают в темную пещеру, где они должны задохнуться. Наконец, когда все-таки выжившие братья подрастают, их клеймят «отродьями» и снова пытаются убить. Однако эти отвергаемые миром дети ничем не заслужили смерти. Они посланники неба и пребывают под его покровительством. В них проявляется божественный свет, и в итоге им суждено стать спасителями мира.

Я не считаю, что превращение братьев в богов – прямое следствие того, что они унаследовали божественную природу своего отца. Думаю, гораздо большую роль сыграло то, что они начали свой путь в темной пещере, на грани жизни и смерти, и сполна познали страдания и гонения. Такая жизнь неизбежно столкнула их лицом к лицу с вопросом о собственной сущности и заставила реализовать себя. Важно также, что братья не сидели сложа руки. Их переход в статус богов стал возможным благодаря перенесенным испытаниям и борьбе, в ходе которой они не потеряли достоинства. Образ трех сыновей, отправляющихся в дальний путь на поиски отца, является эпическим воплощением этой борьбы.

Способности, которые братья демонстрируют своему отцу, не просто удивительны – они носят мистический характер. Юноши извергают живой съеденную рыбу, воскрешают мертвые бычьи кости, заставляют петь соломенного петуха. Если рассудить, во всех трех ситуациях речь идет о способности вдыхать жизнь в безжизненные тела. Шаг за шагом задачи усложняются: сначала требуется оживить только что умершее существо, затем – уже давно мертвое и, наконец, изначально неодушевленный предмет. Случай с соломенным петухом окончательно доказывает способность братьев оживить все что угодно. Возникает вопрос: откуда у них такая удивительная сила? Ответ на него, как мне кажется, содержится в самой истории. Гонимые миром как «нечистые» существа, братья претерпевают серию злоключений, в ходе которых обнаруживают ценность жизни. Именно это дает им возможность проявить свою божественную природу.

Теперь переключим внимание на главную героиню истории – Тангым. Это красивая невинная девушка, изначально ничего не знающая о том, что называют мирской пылью. Двенадцать стен с двенадцатью воротами, за которыми живет героиня, символизируют полную изоляцию от внешнего мира. Тангым, ни разу не видевшая монахов, подглядывает за гостем в щель, из чего можно заключить, что ей незнакомы посторонние мужчины. Когда живот у дочери вырастает размером с гору, мать даже не догадывается об истинной причине. Это также доказывает, что Тангым считается чистейшим существом, далеким от мирских вожделений и греховной кармы.

Однако более верным мне видится другое толкование природы этого образа. Тангым не столько в самом деле была наивным и невинным созданием, сколько должна была соответствовать такому представлению о себе. Вспомним: девушка наряжается перед встречей с Сичжуннимом, что говорит о ее интересе к противоположному полу. Однако для родителей и братьев ее поступок – нечто невообразимое, недозволительное. В их глазах Тангым обязана оставаться чистой дочерью и сестрой. Иначе говоря, она оранжерейный цветок: ей надлежит неизменно хранить тот облик, который хотят видеть окружающие. Это подневольная, угнетенная жизнь. Тайное подглядывание за мужчиной в дверную щель выдает любопытство героини, но проявляется оно в скрытой, подавленной форме. Потому Сичжунним и обращается к ней с такими словами: «Красавица, коли желаешь посмотреть на монаха, выйди за ворота. А будешь подглядывать в щель – умрешь и попадешь в ад».

Не исключено, что он просто пытается запугать и соблазнить невинную девушку, однако его слова можно истолковать и несколько иначе. В них звучит призыв быть увереннее, не сдерживать и не скрывать любопытства и желаний. Подавление и утаивание неизбежно приводят к неудовлетворенности и чувству вины, человек сам себя заточает в тюрьму. В этом контексте слова монаха об аде не кажутся таким уж нелепым преувеличением.

Трудно с этим не согласиться. Разве можно считать греховным интерес взрослой девушки к мужчине? Любимой дочери и младшей сестре однажды суждено стать женщиной. Такова логика жизни и судьбы. В ответ на отказ Тангым вступать в отношения Сичжунним указывает ей на пророчество в книге гаданий. Союз Тангым с мужчиной предопределен. Дело не в том, что судьба сулила ей в мужья именно монаха. Стать женщиной, однажды соединившись с мужчиной, – вот доля, которую героиня должна испытать в той или иной форме. И этому никто не в силах воспрепятствовать: ни родители, ни братья. Так предписано свыше.

Превратиться из девушки в женщину, а затем зачать детей и стать матерью было чрезвычайно сложной и болезненной задачей. Кроме того, этот путь Тангым пришлось проделать в одиночку. Все тяготы она преодолевала только своими силами. Хотя мать и приняла сторону дочери, она не могла прожить жизнь за нее. Кто станет есть вместо тебя, когда нет аппетита из-за тошноты? Кто станет передвигать твое отяжелевшее тело с большим животом? Кто родит вместо тебя ребенка? В преддверии рождения детей Тангым разлучается с матерью и одна входит в темную пещеру. Этот мотив символически выражает судьбу женщины-матери. Рождение дитя – задача, с которой необходимо справиться в одиночку, втайне, вдали от всех.

Нельзя сказать, что судьба Тангым – какой-то необычный, редкий путь особенной женщины. Такова жизнь многих женщин в этом мире, и даже более того – судьба героини представляет собой прототип человеческой жизни в целом. Миф говорит о том, что на этой земле под небесами человек в одиночку, своими силами переносит трудности жизненного пути¹⁹. В конце концов Тангым обретает уверенность зрелого существа, способного породить на свет и вырастить другое существо. Рождение трех близнецов в каменной пещере является символическим выражением космического цикла, в котором жизнь порождает жизнь и существование расширяется.

Судьба Тангым, как и судьба ее сыновей, сложилась не сама по себе без ее участия. События обретают смысл и становятся частью жизни, только когда человек принимает и осознанно переживает их. Тангым может показаться несколько пассивной, плывущей по течению, однако при ближайшем рассмотрении находишь подтверждения обратного. Героиня выходит за дверь и встречает Сичжуннима, укладывает его в своей комнате и вступает с ним в брачный союз, считая их встречу судьбоносной. В ее чреве растет непосильная ноша, но Тангым принимает и ее. Даже заточенная в темной каменной пещере, она не сломалась, а дала жизнь трем новым существам. Невзирая на преследования и насмешки, она вырастила сыновей, которые стали спасителями мира.

Миф говорит о божественной помощи, которая была ниспослана заточенной в пещере Тангым. Сам Нефритовый император спустился на землю, чтобы помочь роженице. Три небесных журавля опекали младенцев. Из этого отрывка можно решить, что обо всем позаботились небеса, а Тангым просто принимала их дары. Однако логика здесь иная. Разве дети появились бы на свет без ее участия? Как бы то ни было, с этим Тангым справлялась сама. Мотив небесного покровительства представляется мне символическим. На самом деле небо является воплощением божественной силы, заключенной в самой героине. В тяжелой ситуации, когда никого не было рядом, Тангым воззвала к небесам внутри себя, и эта внутренняя сила спасла ее. Так она переродилась в мать.

Таким образом Тангым из статуса дочери переходит в статус взрослой женщины, а затем становится матерью. Зависимое существо превращается в самостоятельную личность, способную дать опеку другим. Иначе говоря, приняв и выдержав все удары судьбы, Тангым стала тем, кто она есть. В конце пути она уже не одинокая женщина. Она богиня, чья жизнь является символом бесчисленных женских судеб на этой земле и человеческой участи в целом. Эта благородная богиня жизни говорит нам, что наше существование и судьба – не бремя, они – ослепительный свет.

Глава 3. Существа, которых считают богами

 
«Разве подобает великому мужу обращаться с просьбой к женщине? – подумал Тэбёльсан. —
Но жена лежит при смерти. Эх, была не была!»
В белом мангоне²⁰ и белом топхо²¹
сел он на лошадь и отправился к богине чадородия.
С большим почтением приветствовал он Самсын-хальман,
но та даже глаз на него не подняла.
Пришлось Тэбёльсану упасть на колени у ее порога
и поклониться в землю.
 

Ан Саин (Чечжудо) «Манура понпхури»

Корейскую мифологию населяет великое множество богов. Одни из них существуют с начала времен, другие появились позже. Некоторые изначально были людьми. Разумеется, такие боги обладают совершенно человеческим характером. Впрочем, это касается не только богов земного происхождения – не исключение и божества из небесного, подземного и подводного миров. Если подумать, то это вполне естественно. Раз людей породила божественная энергия, значит, боги являются их прототипами. Ничего удивительного, что те проявляют вполне человеческие черты и поступают как люди.

Боги как прообразы людей… Боги обладают полной свободой действий и открыто заявляют, когда что-то им не по нраву или наоборот. Им не свойственно притворство. Они всегда действуют прямо: если в духе – источают щедроты, если гневаются – мечут стрелы. Людям нелегко выдержать такую прямолинейность, поэтому общение с богами для них затруднительно и вызывает страх.

Эти прямые существа, которым чужды двусмысленные уступки и компромиссы, откровенные существа, обитающие по ту сторону притворства, нередко вступают в конфликты. Если их что-то не устраивает, они немедленно дают о себе знать и пускают в ход свою власть. В борьбе они идут до конца. Их противниками обычно становятся люди, но иногда и другие боги. К столкновениям, как правило, приводят противоположные позиции или конфликт интересов. Поскольку боги не привыкли к уступкам, борьба бывает крайне ожесточенной.

Давайте познакомимся с мифами, повествующими о ссорах богов и конфликтах между богом и человеком. Мы подробно рассмотрим, что представляют собой эти высшие существа, как они чувствуют и действуют. Так мы одновременно совершим обзор важных архетипов. Героями мифов будут Самсын-хальман, Чосын-хальман, Тэбёльсан, духи болезней и другие божества.

СОПЕРНИЧЕСТВО ЗА СТАТУС БОГИНИ ЧАДОРОДИЯ

Выше мы познакомились с историей о Тангым, которая, родив в каменной пещере троих сыновей, стала богиней Самсин. Этот сюжет бытует в основном в материковой части страны. На острове Чечжудо существует другой миф с участием той же богини – «Самсын-хальман понпхури»²². За звание покровительницы чадородия Самсын-хальман, которую также называют Исын-хальман или Сэнбульван, соперничают две девушки. Одна из них пришла из божественного мира – это Тонхэёнгук, дочь дракона, владыки Восточного моря; другая родилась на земле – это Мёнчжингук. Кому из них суждено стать Самсын-хальман?

Кто из богинь-хальман появился на свет раньше: та, что родом из подводного царства, или земная? Первой родилась дочь короля-дракона. Ее отцом был владыка Восточного моря, а матерью – дочь владыки Западного моря. С самого младенчества морская принцесса отличалась дурным нравом: рвала отцовскую бороду, терзала материнскую грудь. Она выросла, но так и не исправилась. Наконец отец не выдержал и решил расквитаться с негодяйкой раз и навсегда. Узнав об этом, королева-мать вступилась за дочь:

– Как можно погубить дитя, вышедшее из моего чрева? Пускай сын кузнеца скует чугунный сундук. Посадим в него дочь и отправим на землю.

– Ну что ж, пусть будет так, – согласился отец.

– Как же я проживу на земле? – испугалась принцесса.

– На земле нет богини чадородия. Возьмись за это дело – и не пропадешь, – сказала мать.

– Но что и как я должна делать?

Королева-мать стала рассказывать дочери:

– Три месяца и десять дней дитя пребывает в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней – в теле матери черной кровью. Выжди девять-десять месяцев и выпусти ребенка на свет.

– Но как это сделать? – спросила принцесса, однако в эту минуту отец громовым голосом велел ей лезть в сундук, и она не успела выслушать ответа матери. Заперев дочь, король-дракон написал на сундуке: «Пускай откроет Имбакса» – и отправил его в море.

Три года плавал сундук в морских глубинах, три года носился по волнам, и, когда его наконец прибило к берегу, он попался на глаза Имбаксе. Прочитав надпись, тот отпер сорок восемь замков, заглянул под крышку и увидел девушку с солнцем во лбу, луной на затылке и звездами на плечах.

– Ты призрак или человек? – спросил Имбакса.

– Разве призраки выходят из воды? Мой отец – владыка Восточного моря. Я узнала, что в человеческом мире нет богини чадородия, вот и пришла.

– Тогда помоги мне и моей супруге! – обрадовался Имбакса. – Нам уже шестой десяток, а детей у нас все нет.

– Так и быть, помогу, – пообещала принцесса.

Дочь короля-дракона действительно помогла супруге Имбаксы зачать ребенка. Три месяца и десять дней пребывало дитя в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней – в теле матери черной кровью. Прошло девять, десять месяцев, но принцесса не знала, что делать дальше. Прошло двенадцать месяцев – и бедная женщина была на грани смерти. Перепуганная, дочь короля-дракона взяла серебряные ножницы и разрезала ей правый бок, чтобы ребенок мог выйти на свет. Но ее затея не удалась. Объятая страхом, принцесса убежала к реке, села под плакучей ивой и залилась безутешными слезами.

Так в дом Имбаксы пришли горе и беда. Пошел Имбакса в горы: поднялся на восточную, на западную, на северную, на южную гору, на гору Кымбэксан, поставил алтарь, стал звонить в колокольчик, бить в гонг и изливать свою скорбь владыке небес. Услышал Нефритовый император звон и взглянул на землю.

– Что это? Ночь тиха и день спокоен – откуда этот шум?

– Это звонит золотой гонг – Имбакса возвещает о своем горе. В человеческом мире нет богини чадородия и некому ему помочь, – ответил Чибусончхонван.

– Вон оно как! Так вот почему на земле и днем и ночью стоит такая тишина.

Призвал Нефритовый император из загробного мира короля Ёмна-тэвана и спросил его:

– Найдется ли на том или на этом свете кто-нибудь достойный, чтобы стать богиней чадородия?

– Пожалуй, есть одна девушка из мира людей, – ответил тот. – Это Мёнчжингук, принцесса страны Мёнчжингук. Её отец Татхагата и мать Шакьямуни²³. Родилась она в третий день первого лунного месяца. У этой девушки много заслуг: она почтительна к родителям и ладит со всеми родственниками. Вдобавок ко всем ее заслугам она построила мост через глубокую реку. В одной ее руке – цветок процветания, в другой – цветок возрождения. Не достойна ли такая стать богиней чадородия?

– Верно, пусть так и будет, – согласился Нефритовый император и тот же час послал гонца за Мёнчжингук.

Увидев небесного посланца, родители девушки перепугались не на шутку.

– Она же еще невинное дитя! – воскликнул отец. – Заберите лучше нас с супругой!

– Любезные отец и мать! Того, на ком нет греха, нельзя убить. Я пойду! – сказала принцесса Мёнчжингук.

Когда девушка поднялась по плетеной веревке на небо и предстала перед Нефритовым императором, тот, желая ее испытать, гневно закричал:

– Как посмела какая-то девчонка с косой войти в королевский зал?!

Но принцесса Мёнчжингук не растерялась.

– Вот что я вам на это отвечу. Если до сих пор для мужчин и женщин действуют разные правила, зачем же вы позвали сюда девчонку с косой?

– А ты умная и смелая! – удивился император. – Пожалуй, ты достойна стать богиней чадородия в человеческом мире.

– О, господин! Как может юная неразумная девушка даровать жизнь и рождение?

Но Нефритовый император успокоил ее и стал учить:

– Три месяца и десять дней пребывает дитя в теле отца белой кровью, три месяца и десять дней – в теле матери черной кровью, три месяца созревает плоть, три месяца крепнут кости. Выждав девять месяцев и двадцать дней, ослабь твердые материнские кости и через двенадцать дверей утробы выпусти ребенка на свет.

Так по велению Нефритового императора Мёнчжингук стала богиней чадородия и начала собираться в путь. Она надела синий шелковый жакет-чогори, шелковые штаны, широкую красную юбку, исподнее небесного цвета, на голову – цветную корону-чоктури, приготовила серебряные ножницы, три мотка ниток и цветочные семена; взяла с собой служанок, чтобы принимали и омывали дитя, – и в восьмой день четвертого лунного месяца спустилась по плетеной веревке на землю и на крыльях ветра прилетела в дом Имбаксы. Сняла шелковую юбку, села на соломенную циновку, отверзла двенадцать дверей материнской утробы, серебряными ножницами пощекотала кончик носа младенца – и плодный пузырь лопнул. Богиня чадородия старалась как могла, и наконец к жене Имбаксы вернулись силы, и она родила крепкого и румяного малыша. После этого богиня достала детское место и разделила мать и ребенка, перевязав пуповину нитью и перерезав серебряными ножницами.

В это время вернулась дочь короля-дракона. Увидев, что супруга Имбаксы разрешилась от бремени, она возмутилась:

– Кто посмел выпустить на свет младенца, зачатого с моей помощью?!

Морская принцесса набросилась на принцессу Мёнчжингук с кулаками и вцепилась ей в волосы.

– Давай не будем ссориться, а спросим лучше Нефритового императора, как нам быть, – предложила принцесса Мёнчжингук.

Дочь короля-дракона согласилась, и обе девушки поднялись по плетеной веревке на небо. Взглянув на них, Нефритовый император сказал:

– Не могу я сделать выбор между вами, не могу решить, кому из вас быть богиней чадородия. Я дам вам два семечка, а вы посадите их на песчаной поляне под западными небесами. Чье дерево расцветет пышным цветом, та и займет эту должность.

Посадили девушки семена на песчаной поляне. У дочери короля-дракона дерево выросло чахлое, с одним корнем, одной веткой и одним-единственным цветком, который тут же завял. А дерево принцессы Мёнчжингук выросло ветвистое и развесистое, и расцвело на нем сорок пять тысяч шестьсот цветков. Увидев это, Нефритовый император рассудил так:

– Цветок морской принцессы завял, так что пускай она отправляется в загробное царство. А у принцессы Мёнчжингук дерево все в цвету – пошлем ее на землю.

Разозлилась дочь короля-дракона, подошла к дереву соперницы, сорвала цветок с верхней ветки и сказала:

– Через три месяца и десять дней после рождения ребенка я стану насылать на него судороги, слепоту и двенадцать недугов.

Услышав это, принцесса Мёнчжингук принялась ее увещевать:

– Давай решим все по-доброму. Когда с моей помощью люди родят дитя, они будут делать подношения Колле-самсын, Опке-самсын²⁴ с того света. Они будут приносить тебе в дар волосы роженицы, ее пропитанные потом рубашку и юбку.

– Так и быть, – согласилась дочь короля-дракона.

На прощание, прежде чем разойтись по разным мирам, богини-хальман подали друг другу по чаше вина. Богиня загробного мира Чосын-хальман приняла чашу из рук богини чадородия Самсын-хальман, и наоборот. После этого Самсын-хальман отправилась на землю. На восточной горе, на западной горе, на северной горе, на южной горе, на горе Кымбэксан она построила дворец в восемь этажей, окружила его двумя крепостными стенами, поставила шестьдесят помощниц-нянек в крепости и столько же за воротами и стала царствовать с цветком процветания в одной руке и цветком возрождения в другой.

Такова история о Самсын-хальман – богине, которая пришла в мир, чтобы благословлять людей потомством и заботиться о нем. Существует около десяти записей «Самсын-хальман понпхури». Я опирался на источник с острова Чечжудо – миф, рассказанный Ан Саином из Йондамдона (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Полное собрание корейской классической литературы, 29. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). Однако в этой версии отсутствует эпизод о том, как Мёнчжингук помогла супруге Имбаксы в родах. Между тем данный эпизод очень важен для понимания истории, поэтому я включил сюда часть рассказа Ли Чончжа из Чочхона (Чан Чугын. Шаманизм и шаманские песни Чечжудо. Издательство «Ённак», 2001).

От этого мифа, как и от многих других понпхури острова Чечжудо, веет архаикой. В облике и поведении героев мы не найдем никаких отпечатков цивилизации, ничего наигранного. Богатый генезисными мотивами, «Самсын-хальман понпхури» обычно исполняется в начале большого кута, вслед за «Чхончжи-ван понпхури». Действие происходит в еще не устроенном, не упорядоченном мире. Это подтверждают слова Нефритового императора о том, что на земле и днем и ночью стоит тишина, потому что нет богини чадородия. Первозданной божественностью пропитаны и образ явившейся на землю дочери короля-дракона, и образ принцессы Мёнчжингук, поднявшейся в небеса.

В основе сюжета лежит история о двух девушках, соперничающих за то, кому из них называться Самсын-хальман. Первой задачу богини чадородия берется выполнять принцесса из морских глубин. Дитя владыки Восточного моря и дочери владыки Западного моря, она определенно принадлежит к божественному роду, что дает ей право взять на себя обязанности богини чадородия в мире людей. Однако в итоге богиней становится девушка Мёнчжингук. Ее состязание с дочерью короля-дракона знаменует соперничество человека с богом. Этот мотив уже сам по себе прорыв для мифологического сознания. Другим новаторством становится подчеркнутое превосходство способностей человека над способностями божества. В этом проявляется особенность корейского мифологического мышления, признающего человека главным героем этого мира. Акцент делается на умениях и добродетели, а не на происхождении персонажа.

В этой истории также присутствует характерная для корейской мифологии философская идея принятия. Дочь короля-дракона, лишившись возможности стать богиней чадородия, ведет себя как деспот и едва не обращается в злого духа. Однако небеса не отвергают и не устраняют ее – ей доверено божественное положение Чосын-хальман, богини из загробного мира, роль которой заключается в том, чтобы насылать на новорожденных болезни и напасти и забирать их на тот свет. Такая роль идеально подходит для морской принцессы с ее злобным и строптивым нравом. Многие дети уходят в другой мир, даже не успев пожить. Миф объясняет их печальные смерти кознями Чосын-хальман.

Возникает вопрос: не лучше ли было вовсе обойтись без этой богини-мегеры? Однако ее существование вполне обоснованно. В этом мире все имеет свет и тень, поэтому логично, что богине рождения противостоит богиня смерти. В жизни человека добро и зло тесно переплетены, и дети не исключение. В любой момент счастье может обернуться горем. Чтобы этого не допустить, даже радуясь всем сердцем, необходимо помнить о беде и быть готовым к ней. Можно сказать, что признание божеством наряду с щедрой Самсын-хальман и злобной Чосын-хальман отражает законы миропорядка. Рассказ о чашах примирения, которыми обменялись богини, об их договоре делить признание и дары – не просто слова. Это мифологическое выражение философской идеи взаимодействия полярных инь и ян.

Интересно, почему и Чосын-хальман, и Сымсын-хальман обе девственницы? Почему в этом мифе в качестве богини чадородия выступает незамужняя дева? Означает ли это, что она дарует людям детей и заботится о них, потому что сама не может создать семью и оттого питает особую страсть к детям? Или, может быть, для выполнения задач Самсын-хальман необходимо целомудрие: она не должна быть ни женой, ни матерью? Как бы то ни было, детей, которым Сэнбульван помогла появиться на свет, что песка морского. Именно поэтому люди доверяют ей и полагаются на нее – на эту чистую великую деву, богиню-мать.

Напоследок проясним еще один вопрос: почему цветущую, полную сил богиню-деву называют «хальман» – «старушка»? Неужели долгая забота о детях состарила ее? Дело в том, что «хальман» – типичное уважительное наименование женщин-богинь. Мы увидели, что к Мёнчжингук это прозвище пришло вместе с божественным статусом. Не следует думать, будто богини-хальман – дряхлые старухи. На самом деле они преисполнены жизни – именно такими они и представлены в мифах.

ТЭБЁЛЬСАН ОЧЖОНТТО ПРЕКЛОНЯЕТ КОЛЕНИ ПЕРЕД БОГИНЕЙ-ДЕВОЙ САМСЫН-ХАЛЬМАН

Среди понпхури острова Чечжудо есть миф, тесно связанный с предыдущей историей о Самсын-хальман и являющийся ее продолжением. Это «Манура понпхури», где Самсын-хальман также выступает одним из главных героев. Манура (Самсингук-манура или Хонсингук-манура) и ее супруг Тэбёльсан повелевают страшной болезнью – оспой. В этой истории Тэбёльсан сталкивается с Самсын-хальман один на один, и их столкновение превращается в полномасштабное противостояние двух божеств. Такая ситуация нечасто встречается в корейской мифологии.

Самсын-хальман пришла на землю и поколение за поколением умножала человеческий род. Каждый день она помогала зачать тысячи детей, каждый день помогала появиться на свет десяткам тысяч. Однажды возле моста у реки Сочхонган она увидела шумную процессию. В паланкине, среди развевающихся флагов, ехал Тэбёльсан Очжонтто в сопровождении тридцати тысяч подданных. В руках Тэбёльсан держал книгу человеческих судеб. Он прибыл в этот мир, чтобы наслать на детей оспу. Самсын-хальман опустилась на колени и, сцепив пальцы, взмолилась:

– О, Тэбёльсан! Не будь слишком жесток к детям, которым я помогла появиться на свет. Умоляю, пощади их лица!

– Это еще что такое?! – вскричал Тэбёльсан Очжонтто, меча стрелы из горящих глаз. – Даже во сне увидеть женщину не к добру. Как ты, ведьма, посмела встать у меня на пути?! Невиданная наглость!

Осыпав Самсын-хальман проклятиями, Тэбёльсан поехал дальше и сделал свое черное дело.

– Ты поступил подло! – разгневалась богиня чадородия. – Ну ничего, скоро сам будешь стоять передо мной на коленях!

Самсын-хальман взяла в руки цветок рождения и вселила дитя в утробу Сосингук-мануры, жены Тэбёльсана. Прошел месяц, другой, а потом и десять, двенадцать месяцев, а Манура все никак не могла разрешиться от бремени. Стоя уже одной ногой в могиле, она позвала мужа и сказала:

– Я вот-вот умру. Пойди попроси помощи у Самсын-хальман.

«Разве подобает великому мужу обращаться с просьбой к женщине? – подумал Тэбёльсан. – Но жена лежит при смерти. Эх, была не была!»

В белом мангоне и белом топхо сел он на лошадь и в сопровождении кучера отправился к богине чадородия. С большим почтением приветствовал он Самсын-хальман, но та даже глаз на него не подняла. Пришлось Тэбёльсану упасть на колени у ее порога и поклониться в землю. Тогда Самсын-хальман сказала:

– Если хочешь, чтобы я пришла в твой дом, обрей голову монашеским ножом, надень робу-чансам и шляпу-соннак²⁵ и приходи на поклон босиком.

Пришлось Тэбёльсану облачиться в монашескую одежду, вернуться босиком и пасть у порога лицом в землю.

– Теперь ты понял, что значит «земля снизу, а небо сверху»? Бегуна летун обгонит, – изрекла Самсын-хальман.

– Я был неправ, – признал Тэбёльсан.

– Коли желаешь пригласить меня в свой дом, поставь над рекой Сочхонган шелковый мост – тогда я пойду.

Тэбёльсан построил шелковый мост через реку, и Самсын-хальман пришла к Мануре. Та была уже при смерти. Самсын-хальман погладила ее живот своими драгоценными руками, отверзла двери утробы – и ребенок вышел на свет. А шелковый мост через реку Сочхонган так с тех пор там и стоит.

Известно около десяти записей «Манура понпхури». Я опирался на рассказ Ан Саина, следующий в сборнике за «Самсын-хальман понпхури» (Шаманские песни Чечжудо / под ред. Хён Ёнчжуна и Хён Сынхвана. Университет Корё, Институт изучения этнической культуры, 1996). В этом источнике дух оспы Мамасин назван Тэбёльсаном, но в более ранней версии Ко Тэчжуна он носит величественное королевское имя Очжонтто (Чан Чугын. Шаманизм и шаманские песни Чечжудо. Издательство «Ённак», 2001).

Этот миф показывает, как строятся отношения между богами разного происхождения, выполняющими различные функции. Было бы ошибкой считать, что их отношения основаны на иерархии. Мы можем видеть верховного бога, Нефритового императора, отдающего приказы королям загробного мира Чибусачхонвану, Ёмна-тэвану или владыке морей королю-дракону; также мы можем видеть, как боги руководят своими подданными и воинами, однако это всего лишь одна сторона отношений между богами. Отвечающие за разные области человеческой жизни, боги действуют самостоятельно и независимо друг от друга. Каждый из них сам принимает решения и распоряжается своей властью. Задача богини чадородия – помогать детям появиться на свет; роль духа оспы – в том, чтобы насылать на детей недуг; все, что связано с кухней, находится в ведении Човансин; хранитель деревни Сохосин отвечает за большие и малые дела в своем селении и не вмешивается в дела других деревень. Тот же принцип отражен и в отношениях Самсын-хальман с Тэбёльсаном. Свободные в рамках подвластной им сферы, боги не могут вторгаться на чужую территорию. Другого бога или сильного духа можно только попросить об одолжении.

Интересна функциональная взаимосвязь между богами, выполняющими разные задачи. Кажется, что в противостоянии грозного Тэбёльсана, явившегося в сопровождении многочисленной свиты, и хрупкой Самсын-хальман родом из земного мира вопрос, за кем победа, решен, однако результат оказывается противоположным. Самоуверенный, торжествующий мужчина вынужден беспомощно стоять на коленях перед девой. Это тесно связано с их функциями. Насылать на детей болезнь или нет, можно решить только после их рождения. Дух оспы недооценил богиню чадородия, за что был наказан. Его поступок продиктован пренебрежением к самим основам существования, и единственный способ искупить вину – это вынести унижения.

Мне симпатична отважная и мудрая принцесса Мёнчжингук, грациозно преклоняющая колена перед высокомерным Тэбёльсаном Очжонтто. Мне симпатичен и Тэбёльсан Очжонтто, который без колебаний в самом нелепом виде встал на колени перед девой, чтобы спасти умирающую жену. Они – наши боги.

ДВА ЛИЦА БОГОВ СТРАШНОЙ БОЛЕЗНИ

Хотя мы и видели Тэбёльсана беспомощно стоящим на коленях перед Самсын-хальман, его нельзя заподозрить в покорности. Бог оспы славится своей свирепостью и жестокостью. Когда он берется за дело, тысячи детей изнемогают от страшных мучений. Хорошо, если болезнь пройдет легко; в противном случае можно остаться с рябым лицом или заячьей губой, а то и вовсе потерять жизнь. Грозного Тэбёльсана следует воспринимать всерьез.

Бог или дух оспы Тэбёльсан (Пёльсан, Пёльсон) широко известен и в материковых районах Кореи. Люди часто иносказательно называли болезнь «сонним», что означает «гость»²⁶. Если кто-то заболевал, то говорили, что к нему пришли гости. Давайте познакомимся с одним из таких мифов. Это история из шаманского обряда сонним-кут, который распространен на восточном побережье Кореи.

В старину считалось, что у человека три родителя: первый – тот, кто дал ему жизнь, второй – благословившая рождение Самсин-хальман, третий – дух оспы сонним. Какой бы красотой ни одарила дитя Самсин-хальман, если сонним чем-то недоволен, добра не жди: пошлет или оспины, или заячью губу.

Своенравные, страшные духи мёнсин-соннимы жили в великом королевстве Каннамгук. Страна их была широка, что лист лотоса, но из еды там были лишь куриное просо, вонючие овощи и личинки цикад. А в узком, как бамбуковый лист, королевстве Чосон рисовое зерно было размером с огуречное семя, фасоль что вишня, а уж на закуску – чего только душа пожелает: хоть папоротник, хоть очиток, хоть листья баклажана или тыквы. И вино там возливали самое отменное: рисовое, хризантемное, виноградное.

Прослышав, что в стране Чосон вкусная еда и радушные люди, духи оспы мёнсим-соннимы решили посетить тот край. Но они не могли все вместе покинуть свое королевство и оставить его пустовать, поэтому из пятидесяти трех соннимов в путь отправились только трое: искусный сочинитель Мунсин, мастер меча Хобан и красавица Какси. Мунсин нарядился в голубые одежды, подвязался черным поясом, на голову надел шляпу, на ноги – цветочные кожаные туфли и сел на лошадь. Он взял в руки большой барабан, а под мышку – черную книгу человеческих судеб, чтобы отмечать в ней черным тех, кто останется жить, красным – тех кому суждено пострадать, и отдельно – обреченных на погибель. Хобан облачился в парадный ситцевый халат-кёпчансам, ситцевые носки, плетеные соломенные сандалии-митхури и взял в руки меч. Он выпустил из лука стрелы во всех направлениях, чтобы отогнать противную силу: на востоке синюю, на западе белую, на юге красную, на севере черную, в центре желтую. Красавица Какси набелила свое прекрасное лицо, заплела умащенные маслом камелии волосы, вплела в косу цветную шелковую ленту, украсила голову драгоценной шпилькой. Надела жакет из чистого шелка, шелковое исподнее, воротник-полумесяц, завязала шелковую тесьму. Нарядилась в красную юбку со складками и узором из листьев, украшенную радужными бабочками. Надела носки и цветочные кожаные туфли и села на цветочные подушки в деревянный паланкин, завешенный шкурами леопарда.

Собрались духи оспы в путь и отправились в страну Чосон. Долго ли, коротко ли – добрались они до реки Амноккан. Смотрят: на огромной реке ни одной лодки. Слепили соннимы глиняную лодку, да она размокла в воде, смастерили деревянную – у той прогнило дно, сковали железную – она тут же утонула. Пришлось выдолбить каменную лодку. Хорошо шла каменная лодка, подгоняемая ветром и волнами, да налетел шторм – и она разбилась. Тогда соннимы стали звать паромщика. Кликнули раз – нет ответа, кликнули другой – нет ответа, на третий зов он наконец вышел к ним.

– Эй, паромщик! Мы духи оспы из королевства Каннамгук. Мы слышали много хорошего о земле Чосон и решили посетить ее, да вот судно развалилось. Не одолжишь ли нам лодку?

– Эх, раньше здесь было много лодок, да все пропали во время войны. Только одна на всех и осталась – не могу я вам ее дать.

– Послушай, паромщик! Мы дадим тебе десять мотков шелка за переправу. Ты согласен?

В это время паромщик увидел в паланкине красавицу Какси, и глаза у него загорелись.

– Не нужны мне ваши шелка. А вот если красавица проведет со мной ночь, так и быть – дам вам лодку.

Какси побелела от возмущения, побагровела от ярости. Она развернулась и поехала прочь, да, не в силах побороть гнева, возвратилась и серебряным ножом перерезала паромщику горло, а потом сбросила его тело в реку. После этого Какси пришла в дом паромщика и наслала оспу на его семерых сыновей. Скоро они один за другим стали умирать. Когда шестеро умерли, мать, плача и причитая, поставила чашу с чистой водой и взмолилась:

– О, соннимы, соннимы! О чистейшие мёнсин-соннимы! За зло моего мужа подобает покарать и всех его сыновей, и меня саму. Но даже в белом песке есть семя, даже у резиновой туфли есть пара. Как же человеку прожить без потомков? Взгляните на меня, старуху! Пощадите моего последнего сына!

– Даже если я убью вас всех, это не остудит моего гнева, – сказала Какси. – Но так и быть, пощажу последнего. Он не умрет, но будет у него двенадцать увечий.

– О, не делай этого! Оставь ему здоровье! – взмолилась мать.

– Ну уж нет! Иначе мне придется сегодня же с ним расправиться!

– Пусть будет по-твоему, только сохрани ему жизнь!

И Какси сохранила жизнь сыну паромщика, но сделала его горбатым, слепым, криволицым и неходячим. После этого соннимы взяли серебряный топор, пошли в горы, нарубили бамбука, связали плот и поплыли в страну Чосон. Плот их в конце пути разбился. Когда путешественники выбрались на берег, солнце уже садилось за западные горы и подбиралась ночь. Мучимые голодом, духи оспы стали искать ночлег.

Скитались они, скитались и вдруг увидели свет, льющийся из окон какого-то дома. Там жил богач Ким из Ханьяна, владелец двенадцати домов за двенадцатью стенами с двенадцатью воротами. Подошли соннимы к воротам, постучали и говорят:

– Мы заблудившиеся странники, пустите нас переночевать!

Слуга доложил о них хозяину. Тогда жадный и самодовольный богач Ким закричал:

– Откуда мне знать, кто они такие? Может, разбойники, попрошайки или воры. Нечего кого попало среди ночи в дом пускать! Во всех комнатах блохи с клопами – некуда гостей селить. Гони их прочь!

Соннимы, и стоя, и сидя видевшие вдаль на тысячи ли, всё уже про хозяина знали. Пошли они дальше в кромешной тьме и скоро заметили хижину. Жила там старушка Ного – кормилица Чхольхёна, единственного сына богача Кима. Каждый божий день она трудилась на хозяйской мельнице, чтобы заработать себе на пропитание.

– Есть кто дома? – спросили соннимы.

Старушка решила, что это, должно быть, торговец пришел за деньгами: она все не могла расплатиться с ним за соломенные сандалии.

– Погодите денек-другой. Вот пойду на мельницу к господину Киму, заработаю денег и заплачу.

– Мы прибыли из королевства Каннамгук, да заблудились. Пустите переночевать!

Услышав это, старушка отложила шитье и необутая бросилась к воротам.

– Ах, гости дорогие! А я-то, глупая, и не ведаю. Скорее проходите в дом!

Старушка Ного принялась мести метлой, поднимая столбы пыли и выгоняя из углов клопов и блох. Такое гостеприимство пришлось соннимам по душе.

– Не найдется ли чего перекусить? Мы так проголодались!

– Обождите минутку, гости дорогие.

Хозяйка поспешила на кухню, заглянула в горшок с рисом, но там не нашлось ни зернышка. Тогда она побежала в дом богача Кима.

– Господин, одолжите чашку риса, а я за это целый год буду вам муку молоть. Всего одну чашку!

– Вот окаянная старуха! – разозлился богач Ким. – Куда тебе зерно посреди ночи? А ну ступай отсюда!

Но жена Кима тайком отвела Ного в кладовую и дала ей чашу риса, в которой зерно было перемешано наполовину с мышиным пометом. Однако старушка и за то была благодарна. Вернувшись домой, она просеяла зерно, высыпала в горшок, сварила кашу и наполнила щербатые миски. Взглянули гости на угощение и обомлели: что за варево такое – каша не каша, суннюн не суннюн²⁷?

– Ах, гости дорогие! Вы ведь проголодались! Скорее к столу!

Взяли соннимы по миске, выпили жидкое варево и так заморили червячка.

– Хозяйка, как отплатить за твою доброту? Есть ли у тебя внуки?

– Была у меня единственная дочь, да вышла замуж, родила дитя и умерла. А я все время занята на мельнице, потому пришлось отдать внучку на воспитание чужим людям. Теперь уж и не знаю, жива ли она.

– Если ты приведешь свою внучку, мы обойдемся с ней по-доброму.

– Ах, гости дорогие! Окажите тогда милость и моему воспитаннику Чхольхёну, сыну богача Кима. Он единственный сын в третьем колене. Ему уже шестнадцатый год, а оспой он еще не болел.

– Ну что ж, похвально твое желание. Ступай к богачу Киму и спроси его согласия.

Старушка бросилась в дом богача.

– Господин! Ко мне явились духи оспы из королевства Каннамгук. Позвольте вашему сыну Чхольхёну встретиться с ними – они обойдутся с ним по-доброму.

– Что ты несешь, старая ведьма? – взбеленился богач. – Что еще за духи? Небось, какие проходимцы-шатуны.

Соннимы уже знали, что старушка Ного получила нагоняй. Они велели ей привести внучку и наслали на ту легкий недуг. Какси оставила на лице девочки только одну-единственную маленькую отметину. Так духи оспы сохранили ей жизнь, и она осталась красавицей, как заходящая луна и восходящее солнце.

Старушке Ного нечем было отблагодарить соннимов, ведь у нее не было ни монеты. Тогда духи дали ей золотых и серебряных монет, и старушка сходила на рынок, купила продукты и приготовила угощения. Она налепила рисовых лепешек сирутток и пэксольги, позвала шаманов и провела благодарственный обряд.

В это время мимо ее дома проходил богач Ким. Увидев, что происходит, он закричал:

– Эй, старуха? Что это еще такое? Разве ты не должна расплачиваться со мной за рис? Откуда у тебя деньги? Что ты носишься с этими проходимцами?

От такой дерзости соннимы замерли как вкопанные.

– Да как только у этого грубияна язык не отсох?! Бабушка Ного, нечего с ним разговаривать!

Стоило соннимам промолвить эти слова, как старушка Ного пустила изо рта пену и закатила глаза. Увидев это, богач Ким не на шутку испугался и со всех ног пустился наутек, обронив соломенные сандалии и трубку.

Дома он сказал жене:

– Надо скорее спрятать Чхольхёна в горном храме. Надо в каждом переулке и в каждом углу разжечь жгучие костры из перечных веток – тогда духи оспы не посмеют приблизиться к нашему сыну.

Жена богача Кима разожгла в каждом переулке перечные костры. После этого женщина отвела сына в храм Ючжопса и строго-настрого наказала ему не возвращаться домой, пока она сама не придет за ним. В это время духи оспы приблизились к дому богача Кима, но из-за жгучего перечного огня не смогли войти. Соннимы всегда были благосклонны к тем, кто обращался к ним с мольбой, но шли до конца, если кто-то осмеливался чинить им преграды. Посоветовавшись друг с другом, они кое-что придумали. Какси обернулась матерью Чхольхёна, пришла к храму Ючжопса и сказала:

– Сын, идем домой! Духи оспы ушли – можно возвращаться.

Юноша вышел из храма и последовал за ней, но, стоило ему войти в ворота дома, случилось что-то невиданное. Какси стала бить его по ногам – раз, другой, третий, а потом воткнула в его тело пять пучков серебряных игл. Чхольхён упал посреди двора, стал кататься по земле и кричать:

– Отец, я умираю! Матушка, умираю!

Богач Ким и его жена распахнули двери и выбежали во двор.

– Ах, ах, дитятко! Что ты здесь делаешь посреди ночи? Скорее идем в дом!

Духи оспы не переставали мучить и терзать Чхольхёна, и он плакал от боли. Они опутали юношу болезненными путами, и через пару дней все его тело покрылось красными нарывами.

– Посмотри, дорогой! Наш сын, видно, в храме что-то не то съел – по всему телу сыпь.

– Не беспокойся, дорогая. Одень его в черную одежду, помаши над ним горящей соломой – хворь и пройдет.

Жена богача Кима сделала, как он ей сказал: переодела сына в черную одежду и стала махать над ним горящей соломой. Но от этого случилась еще большая беда: по всему телу юноши выросли немалые шишки.

– Посмотри, дорогой! У нашего сына по всему телу шишки.

– Не беспокойся, дорогая. Зови знахаря. Здесь разрежет, там разрежет, пустит кровь – шишки и пройдут.

Жена снова послушала глупый совет мужа и позвала знахаря. Тот разрезал шишки, но ни крови, ни гноя не вытекло – показалась только белая плоть. Бедный юноша издавал предсмертные хрипы. Духи оспы воткнули по пять пучков серебряных и бронзовых игл в каждый его сустав, и он метался туда-сюда в страшных мучениях.

– Послушай, дорогой! Нет сомнений, нашего сына посетили духи оспы. Надо молить их о пощаде. Что, если они убьют твоего единственного наследника? Спаси нашего Чхольхёна!

Богач Ким взглянул на сына – тот был совсем плох. Весь покрытый шишками, он трясся в лихорадке и хрипел. Только тогда богач Ким опомнился. Он омылся, переоделся в чистую одежду и встал перед чашей с водой.

– О, могучие духи оспы! О соннимы из великого королевства Каннамгук! Если вы пощадите моего сына, я открою мешки с зерном и приготовлю вам рисовых лепешек и вина, я зарежу черного теленка и угощу вас мясом. А ну-ка живей спасите моего сына!

Молился он неумело, но уже само намерение его было похвально, поэтому соннимы отступили. Тогда шишки на теле Чхольхёна спали, уменьшились до размера бусин, превратились в струпья, и к юноше вернулся голос.

– Дайте мне поесть! Дайте мне воды! – попросил он, встав и оправившись.

Мать не помнила себя от радости:

– Ах, дитя мое! Мой сыночек! Скорее идем за стол!

Она обняла сына и заплакала.

Когда с тела Чхольхёна спали струпья, жена сказала мужу:

– Дорогой, духи оспы пощадили нашего сына, он остался жив. Давай же их отблагодарим! Откроем мешки с рисом, приготовим лепешек, сделаем вина, зарежем черного теленка!

– Что еще за глупости? Говоришь открыть мешки – а неужто ты знаешь, каким будет следующий год? Говоришь зарезать черного теленка – какая ерунда! Завтра утром поедим, а что останется – положим на солому: пускай доедают или с собой уносят.

Духи оспы, и стоя, и сидя видевшие вдаль на тысячи ли, не могли этого не знать.

– Возмутительно! Разве мы тянули его за язык? Не сам ли он обещал открыть мешки с зерном и зарезать теленка? Тому, кто так печется только о своем состоянии, дети не нужны. Лишим его потомков, пускай оборвется его род!

И соннимы снова набросились на Чхольхёна, свалили его с ног и воткнули в каждый сустав по пять пучков серебряных и бронзовых игл. Юноша метался и хрипел в предсмертных муках.

– Матушка, умираю! Отец, умираю! Спасите меня! Если я умру, кто будет вашим наследником?

Духи оспы велели Чхольхёну попрощаться с родителями и сказать им последнее слово. Юноша с плачем заговорил:

– Бедная моя матушка! Она встретила не того человека, ей трудно жилось, и теперь ей суждено потерять единственного сына. Как мне жаль оставлять ее! Ах, отец, отец! Ты любишь только свое богатство. Ты будешь горько жалеть, что потерял наследника. Прощай, матушка! Прощай, отец! Мне достались не те родители, потому я ухожу с духами оспы.

После этого соннимы задушили юношу, и тот испустил дух. Мать металась от горя, била себя в грудь и умоляла сына забрать ее с собой. Но Чхольхёна уже не было на этом свете.

Духи оспы забрали Чхольхёна и отправились дальше. По пути они спросили юношу:

– В какой семье ты хотел бы родиться снова?

– Будь я моложе, можно было бы родиться снова и жить в другой семье. Но мне уже пятнадцать. Я стану вашим младшим спутником и буду всюду следовать за вами, – ответил он.

– Ты хороший, почтительный сын. Ты умер только потому, что встретил не тех родителей. Если хочешь остаться с нами, так тому и быть, – согласились соннимы.

Так Чхольхён стал младшим последователем духов оспы. Он ходил вместе с ними от деревни к деревне, питаясь тем, что оставляли ему духи после трапезы. Однажды соннимы пришли в Ханьян в дом министра Ли, у которого было трое сыновей. Министр увидел странный сон и уже знал, что его посетят духи оспы, поэтому стал усердно проводить жертвенные обряды. За это соннимы сделали так, чтобы его сыновья легко перенесли недуг.

Духи оспы обошли всю страну Чосон и на обратном пути заглянули в селение, где жили богач Ким и старушка Ного. Смотрят – все имущество Кима перешло к старушке, а сам он поселился в ее хижине. Не зря говорят: богатство что облако в западных небесах – то появляется, то исчезает. Старушка Ного повесила колокольчики по четырем углам крыши, привела в дом зятя и внучку и жила, не замечая, как время течет. И вот как-то подумала она и поняла, что все это случилось благодаря гостям из королевства Каннамгук.

– Динь-динь-динь, внученька моя. Динь-динь-дон, внученька моя. Кто даровал нам эту радость? Это все милость духов! Замри, время, не уходи! Бабушка Ного совсем стара. Динь-динь-динь, внученька моя, – приговаривала старушка, играя с внучкой.

Чхольхён обратился к соннимам:

– Могучие духи оспы, позвольте мне в последний раз увидеть отца и мать.

– Если таково твое желание, так тому и быть, – согласились те.

Родители Чхольхёна жили теперь в ветхой хижине и спали на циновке. Отца хватил удар, он больше не мог ходить – только сидел и целыми днями плел сандалии. А мать, с разбитой тыквой в руках, ходила по округе и просила милостыню. Увидит ровесников Чхольхёна и причитает:

– Ох, ребятки, ребятки. Вы-то здесь, а где наш Чхольхён? Сынок, забери меня с собой!

Чхольхён мог видеть мать, а она его нет.

– Бедная матушка! Что случилось? Куда делось все ваше состояние? Что с тобою стало?

Так горько рыдал Чхольхён, что соннимам стало его жаль. Посоветовались они друг с другом и решили вернуть его родителям богатство и в придачу подарить им на восьмом десятке лет сына. Тогда Чхольхён со спокойной душой пошел дальше за духами оспы, переходя от дома к дому и принимая угощения.

Такова история о духах оспы соннимах, прибывших из-за рек и гор, из Китая. Как уже было сказано, этот миф исполняется во время шаманского обряда сонним-кут. Он существует в нескольких версиях с небольшими различиями в содержании. Вместо великого королевства Каннамгук родиной мёнсин-соннимов может выступать гора Сэчхонсан; вместо Хобана с двумя другими богами в путь отправляется бог Чесок в монашеском одеянии. Заболевшего оспой юношу зовут Чхольхён, Чхольвон или Чхольын. В одной из версий мифа он не умирает: его отец раскаивается в содеянном, и духи оспы щадят сына и даруют семье процветание. В пересказе этой истории я опирался на версию Ким Донона (Пак Кёнсин. Сборник шаманских песен Ульсана. Ульсанский университет, Институт гуманитарных наук, 1993).

Мёнсин-соннимы – страшные и грозные божества. Однажды они являются из ниоткуда и переворачивают жизнь людей. Никогда не знаешь, в какой час и в каком обличье они придут. Если уж они добираются до человека, вырваться из их рук непросто. Даже если обороняться, но делать это без должного усердия, трудно избежать беды, так что иметь дело с этими духами – задача не из легких. Стоит подумать о погубленной в одночасье семье паромщика или жестокой смерти Чхольхёна, по спине пробегает холодок.

Хотя все трое внушают страх, особенно беспощадной предстает красавица Какси. В корейской мифологии трудно найти другой пример столь же лютой кары, как та, что постигла паромщика с реки Амноккан, соблазнившегося красотой Какси. Плата за его греховное желание оказалась крайне суровой. Поражает то, что грозная богиня не только лишила жизни самого паромщика, но и сжила со света его детей. Даже согласившись пощадить последнего, она оставляет его увечным. От такой жестокости теряется дар речи. Ледяная красота, наводящая ужас. Какси напоминает греческую богиню Артемиду, которая превратила Актеона в зверя и обрекла на кровавую смерть только за то, что он случайно увидел ее обнаженное тело. Возможно, при жизни Какси пережила надругание над собой и потому после смерти превратилась в мстительного духа.

Вся эта ситуация становится понятнее, если обратиться к истории цивилизации. Демон болезни нападает на людей, не зная жалости. Болезнь настигает внезапно, причиняет немыслимые страдания, сокрушает семьи. В образах свирепых и своенравных соннимов отражены явления реального мира. Уже само наименование духов оспы «гостями» очень красноречиво. Недуг приходит так же внезапно, как незваный гость. С такими гостями нужно держать ухо востро. Паромщик пренебрег осторожностью и даже дерзнул украдкой залюбоваться духом болезни, за что и поплатился. Иначе говоря, он пытался заигрывать с демоном. Заразные болезни наносят масштабный ущерб, поэтому нет ничего удивительного в нападении духов оспы на сыновей паромщика.

То же самое касается и богача Кима, который с самого начала и до конца гонит гостей прочь. На демона болезни он смотрит свысока. Не зная, насколько опасна зараза, герой относится к ней легкомысленно, за что расплачивается жизнью сына и своим благосостоянием. Вместо того чтобы вовремя образумиться, богач Ким до конца храбрился, игнорируя болезнь. Это привело к самым плачевным последствиям. Он предлагает прижечь язвы сына огнем и разрезать нарывы, чтобы удалить гной, но этим только усугубляет страдания Чхольхёна. Самодеятельность, обращение к неразумным методам врачевания обречены на крах. Когда сыну становится немного легче, отец вздыхает с облегчением, решив, что все страшное позади, и снова ошибается. Можно сказать, что на примере богача Кима наглядно показано, чем может быть чревато пренебрежительное и презрительное отношение к болезни.

В обращении с соннимами богач Ким постоянно прибегает к уловкам. Он то и дело пытается обвести их вокруг пальца: прячет сына в горном храме, дает ложные обещания относительно благодарственной трапезы. Не подозревая обмана, духи оспы принимают его слова на веру и спасают Чхольхёна. Но как только ложь раскрывается, наступает конец: соннимы набрасываются на юношу и убивают его. Возможно, это жестоко, но так действуют духи. Для них, видящих и стоя, и сидя вдаль на тысячи ли, ложь недопустима. Приемлема лишь правда. Таковы духи. Таковы мёнсин-соннимы – светлые божественные пришельцы.

Однако страшные гости приносят людям не одни лишь страдания. Их визит, напротив, может стать поворотной точкой от беды к счастью. Требуется только правильное отношение: с готовностью встретить гостей, щедро принять их и тепло проводить. Тогда в дом придут мир и достаток. Такой пример показывает старушка Ного: ее радушие положило начало большим переменам. Если подумать, именно такого отношения и требует болезнь. Вместо того чтобы сетовать на нее или пренебрегать ею, следует уделить ей должное внимание – тогда здоровье поправится, в душе воцарится мир, и беда обернется счастьем. Кризис всегда скрывает в себе новые возможности. Таковы два лица духов оспы и вообще всех грозных божеств. Они всегда готовы прийти нам на помощь.

В требовании радушного обращения с духами болезни заключена глубокая жизненная философия наших предков – философия гостеприимства. Гость – это тот, кто приходит к тебе. Если избегать гостей и закрывать свое сердце, жизнь мертва. Богач Ким, владевший огромным состоянием, теряет все до последней монеты. Если же не скупиться и дарить гостям тепло, жизнь расцветает: прозябавшая в нищете старушка Ного на самом деле владела всем миром. Перемены в судьбах героев этой истории выносят на поверхность их действительную ценность. Ключевым моментом здесь является вовсе не визит роковых божеств. Главное – это усердие и умение сделать гостей движущей силой жизни. Небеса помогают тем, кто умеет сам позаботиться о себе. Такова философия жизнестойкости наших предков: почитая даже демонов болезней как дорогих гостей, они находили возможности выйти из самых тяжелых испытаний.

Один любопытный момент в этом мифе связан с тем, что Чхольхён, погибший от рук духов оспы, в итоге становится их младшим спутником и пополняет их ряды. Он добровольно соглашается следовать за своими мучителями, они же, в свою очередь, сожалея о безжалостно отнятой жизни, с готовностью принимают его в качестве компаньона. Это еще один удивительный пример воплощения философии терпимости и принятия. Теперь, когда умерший стал одним из соннимов, люди больше не могут держать на них обиду. Даже если духи забирают чью-то жизнь, то не всегда делают это из злого умысла. Возможно, такая мысль послужит утешением тем, кто скорбит о близких, безвременно покинувших этот мир.

Сам образ Чхольхёна необыкновенно привлекателен. Это добросердечный, чистый юноша, погибший по вине родителей. Он проливает слезы не от обиды, что те его погубили, а от бесконечной жалости к ним как к людям, потерявшим своего ребенка и впавшим в отчаяние. Тронутые добротой Чхольхёна, хладнокровные духи помогают его отцу и матери снова встать на ноги. Присутствие среди духов оспы участливого юноши – благословение для всех людей этого мира, которым судьба посылает подобных гостей. Зная, что среди них есть кто-то, напоминающий их собственного ребенка, проще их принять. Да и духи оспы с тех пор наверняка стали великодушнее, ведь теперь, когда с ними Чхольхён, за людей есть кому заступиться.

Образы мифологических духов поистине удивительны: они грозные, вспыльчивые, суровые и все такие разные.

Часть II. Жизнь и смерть. Жизнь после жизни

Глава 4. Как надлежит встречать вестников смерти

 
Жена Самана упала на колени и взмолилась:
– О, великие вестники смерти, пощадите моего мужа!
Я пойду вместо него!
Если он уйдет, дом опустеет.
Следом и Саман упал на колени:
– О, великие вестники смерти!
Я буду покорен своей судьбе.
Если вы заберете мою жену, кто позаботится о детях?
 

Хан Тхэчжу (Чечжудо) «Мэнгам-пон»

Знакомясь с мифическими богами, любопытно прояснить один вопрос. Допустим, нам известно, что боги оспы явились из королевства Каннамгук, – но где же обитают остальные? Каким образом они приходят в земной мир и обнаруживают себя?

В мифах и народных преданиях обители богов чрезвычайно разнообразны. Прежде всего это места, которые издревле почитались священными: небо и земля, горы и море. Многие боги, в том числе Нефритовый император, населяют небеса, но немало их и в подземелье. В горах живут горные духи, в подводном мире – короли-драконы. Считается, что они владычествуют не только над морями, но и над большими реками и озерами. Некоторые божества и духи соседствуют с человеком, например хранитель деревни Сохасин, покровитель жилища Касин, божественный предок Чосансин. Хранителя деревни иначе называют Сонан или Тансан (хранитель земли и гор), Кольмэгисин или Понхян. Его обитель – святилище сонандан; это может быть как построенная людьми молельня, так и просто большое дерево. Касин и Чосансин живут еще ближе – в самом жилище. В старину в каждом доме были священные предметы: кувшины или чаши. Самсин, Чхильсонсин, Чесоксин – все они также обитали по соседству с человеком, и люди молились им в своих домах, прося благополучия и процветания для семей.

Помимо этого, есть боги, которые, подобно мёнсин-соннимам, живут где-то далеко и проделывают длинный путь, чтобы добраться до земли. Это обитатели подземного царства. Они являются в мир людей, чтобы забрать тех, чей жизненный путь подошел к концу, или тех, на кого прогневались боги. Попав в их руки, человек в одночасье теряет все, что имел. Таковы грозные вестники смерти чосын-сачжа.

Мы уже видели, насколько безжалостны порой бывают духи оспы, однако они не идут ни в какое сравнение с ангелами смерти. Болезнь может причинить страдания, но потом отступить, смерть же необратима. Дано лишь одно: либо жизнь, либо смерть. Граница между ними составляет основу космического порядка. Забрать у человека жизнь – задача нешуточная, поэтому ответственные за нее, как никто другой, должны быть хладнокровны и безупречны. Впрочем, им необязательно устрашать людей ледяным беспристрастием. При виде их у человека и так подкашиваются ноги.

Однако вестники смерти не совершенны. По натуре они похожи на людей, поэтому всегда можно найти способ тронуть их сердце. Как же можно задобрить гонцов с того света и вырваться из холодной хватки смерти?

ПОЧТИТЕЛЬНЫЙ САМАН, ВЕКОВОЙ ЧЕРЕП И ТРИ ВЕСТНИКА СМЕРТИ

Предки Со Самана из королевства Чунёнгук были людьми богатыми и важными, однако его отец обнищал. Саман был единственным наследником. Когда ему исполнился год, умерла его мать, в два года умер отец, в три – бабка, в четыре – дед, в пять – вторая бабка, в шесть – второй дед. Остался только дядя, но и тот через год умер.

Саману было некуда идти. Взял он плошку и отправился просить милостыню. По пути в южную деревню Саман встретил дочь министра Чо. Она тоже шла за подаянием.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Я дочь министра Чо. Мне семь лет. Мои родители и родственники умерли. Я иду в соседнюю деревню, чтобы раздобыть еды, – ответила девочка.

– Я тоже остался один, – сказал Саман. – Давай подружимся и будем вместе искать пропитание.

– Давай, – согласилась девочка.

Взялись они за руки и стали вместе просить милостыню, а ночью, так же рука в руке, спали на мельнице. Так и жили, пока обоим не исполнилось пятнадцать. Однажды Саман говорит:

– Мы с тобой встретились в семь лет, а теперь нам уже шестнадцатый пошел. Я знаю, что у тебя на сердце, ты знаешь, что у меня. Давай станем мужем и женой.

– Давай, – согласилась девушка.

Они покинули мельницу, нарубили в горном лесу деревьев, набрали соломы и поставили хижину. Жили, еле-еле сводя концы с концами. Скоро у них родился ребенок. Теперь приходилось просить милостыню на троих. Однажды ребенок расплакался:

– Отец, дай мне еды! Дай одежду! Матушка, дай мне грудь!

Саман не выдержал и тоже разрыдался.

– Дорогой, давай будем торговать! – предложила жена Самана.

– Дорогая, я бы и рад, да у нас совсем нет денег.

Жена Самана пошла в дом богача и попросила взаймы сто нянов. С этими деньгами Саман отправился за товаром. Но по дороге он встретил двух плачущих детей и подумал: «Ах, эти дети так похожи на меня!» Он взял их за руки, отвел на постоялый двор, накормил, одел-обул и пошел дальше. Идет и видит: ковыляют два седых старика, опираясь на палки, и плачут от голода и холода. «Ах, эти старики так похожи на меня!» – подумал Саман. Он взял их за руки, отвел на постоялый двор, накормил, напоил, одел-обул, смотрит – ста нянов как не бывало. Вернулся Саман домой без денег и поведал обо всем жене. Тогда жена взяла нож, одним махом отсекла свои длинные шелковые волосы и говорит мужу:

– Продай их на рынке и купи риса и соевого соуса.

Взял Саман длинные, точно водоросли, волосы жены и пошел продавать. Но ни утром, ни днем покупателей не нашлось. Наконец к вечеру подошел какой-то человек, заплатил восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри и забрал товар. Саман собирался купить рис и соевый соус, но потом рассудил, что так беде не поможешь, через несколько дней еда все равно кончится. В раздумьях о том, как можно подзаработать, он трижды обошел торговую площадь и вдруг увидел ружье. Ружье было железное – долговечное, ремень кожаный – крепкий. Положил Саман на него глаз, да продавец просил триста нянов.

– Эх, такая нужная вещь, а денег не хватает, – вздохнул Саман.

– А сколько у тебя есть? – спросил продавец.

– Восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри.

– Ну давай что есть. А остальное отдашь, когда заработаешь.

Довольный покупкой, Саман вернулся домой с одним ружьем.

– Дорогой, дорогой, а где же рис? Где соевый соус? – спрашивает у него жена.

– Дорогая, теперь мы не пропадем. За твои длинные, что морские водоросли, волосы я выручил восемь нянов, восемь тонов, семь пхунов и пять ри и купил на те деньги ружье. Я пойду в горы, подстрелю весенних кротов, больших и малых оленей, больших и малых свиней, мы принесем добычу богачам и получим за нее и рис, и соус, и землю, и одежду – и самим хватит, и детям останется.

Жена Самана сходила к соседям и вернулась с двумя чашками риса. Ночью она сварила кашу, утром накрыла на стол, Саман поел, повесил за спину ружье и отправился на охоту. Пришел он в горы, смотрит на землю – пусто, смотрит по сторонам – пусто, смотрит в небо – там тоже ничего. Солнце село, и Саман решил переночевать в горах. И тут под ноги ему прикатился старый череп и говорит:

– Эй, Саман из Чунёнгука! Эй, Саман из Чунёнгука! Эй, Саман из Чунёнгука! Завтра ты умрешь – я тебя убью!

– За что? – удивился Саман. – Я не сделал ничего плохого. Пощадите!

– Ты знаешь, кто я? Я сын министра Пэка из Сеула. Правда, теперь от меня только череп и остался. Однажды, когда я охотился в этих лесах, на меня напал разбойник, выстрелил в грудь, а сам скрылся. Давно было дело. Вижу, у тебя мое ружье – значит, ты и есть тот самый злодей!

– Ну какой же я злодей? Я не украл это ружье, а купил. Коли хотите, забирайте!

– На что оно мне теперь? – говорит череп. – Ты лучше возьми меня с собой и почитай как своего предка. А я за это сделаю так, чтобы твое потомство процветало и чтобы у тебя зерно не переводилось. Пошлю тебе богатство и почет.

– Что же я должен для вас сделать? – спросил Саман.

– Я умер в яме на горе и давно уже превратился в вековой череп. В моем рту пророс тростник, нос забили трава и колючие плети, из глазниц поднимаются молодые сосны. Завтра поутру первым делом почисти меня, омой в вине, заверни в шелковый платок и отнеси в свой дом. Там положи меня на полку. Если в первый, пятнадцатый и тридцатый день месяца будешь проводить поминальный обряд, я сделаю так, чтобы твое потомство процветало и чтобы у тебя зерно не переводилось, пошлю тебе богатство и почет.

– Что ж, пусть будет по-вашему, – согласился Саман.

Он переждал ночь и, как только забрезжил рассвет, пошел к яме, разворошил заросли и нашел вековой череп. Омыв его вином и завернув в шелковый платок, Саман понес находку домой. Он повесил череп на ограду, чтобы жена ненароком не приняла его за добычу, а сам зашел в дом только с ружьем на плече.

– Дорогой, где же большие и малые олени? Где большие и малые свиньи?

– Дорогая, вчера мне не повезло – ни одного зверя не встретил. Завтра снова пойду в горы и добуду больших и малых оленей, больших и малых свиней.

Всю ночь жене Самана не спалось, она то ложилась, то вставала. И вдруг посреди ночи женщина увидела, что по двору катается череп.

– Эй, Саман из Чунёнгука! А ну отнеси меня обратно! Не затем я с тобой отправился, чтобы ты оставлял меня мокнуть в холодной росе! – кричал он.

Жена разбудила Самана, и тот поведал ей о случившемся в горах.

– Что же плохого в том, чтобы приютить призрака? – удивилась жена.

Она оделась, вышла на улицу и низко поклонилась вековому черепу.

– Коли есть на то судьба, чтобы вам жить в нашем доме, идите ко мне в подол. Коли нет – уходите подальше.

Как только череп оказался в ее подоле, женщина взяла его в руки и принесла в дом. Она вознесла молитву хранителю жилища Мунчжонсину и хранительнице кухни Човансин и бережно положила череп на полку в спальне. Достойного подношения в доме не нашлось, поэтому хозяйка просто налила в миску чистой воды и воскурила благовония.

На другой день Саман пошел на охоту и нашел в горах бесчисленное множество зверей: больших и малых оленей, больших и малых свиней, весенних и осенних кротов. Выстрелил раз – убил тридцать голов, выстрелил два – убил пять тысяч. Отнес он добычу в дом богача и получил за нее и рис, и соус, и деньги, и одежду, и землю. Саман и глазом не успел моргнуть, как разбогател. Поселился он в роскошном доме, семья его процветала, зерна у него было вдоволь, и окружали его богатство и почет.

Так зажил Саман в довольстве и радости. И вот однажды заворочался и заворчал вековой череп:

– Саман, тебе не прожить без меня, а мне – без тебя. Отчего сегодня запоздал обед? Отнеси-ка меня туда, где нашел.

В это время жена Самана разжигала в печи огонь. Взяла она кочергу, постучала по порогу спальни и говорит:

– О, наш любезный предок, не делай ничего плохого!

– Хватит языком молоть! – откликнулся череп. – Твой муж послезавтра умрет. За ним уже пришли три вестника смерти.

Рассерчала женщина, заткнула черепу рот и выбросила его на ячменное поле. В тот день Саман возвращался с охоты с пустыми руками. Идет он и видит – посреди ячменного поля лежит череп и слезами заливается.

– Что случилось? Скорее идемте домой!

Саман поднял вековой череп и, едва переступив порог, набросился на жену с упреками.

– Дорогой, он задумал что-то недоброе, – сказала женщина.

– Не говори глупостей! – рассердился череп. – Ничего я не задумал. А вот твой муж не сегодня завтра умрет. За ним уже вестники смерти пришли.

Тогда жена Самана упала на колени и взмолилась:

– Ах, пощадите моего мужа! Умоляю, спасите его один-единственный раз! Прикажите лучше мне умереть – я на все готова. Велите войти в огонь с вязанкой хвороста – тут же исполню. Велите войти в воду с камнем на шее – так тому и быть.

Тогда вековой череп обратился к Саману:

– У тебя же есть тысяча мешков проса и тысяча мешков риса. Небось найдется и жертвенная пища, и мёндари²⁸. Скорее собирайся и ступай на чудотворную гору – соверши подношение трем вестникам смерти. Накрой богатый стол, поставь горячий рис, сладкую кашу, а сам отойди на сто шагов и спрячься. Позовут тебя раз, другой – не отвечай, позовут третий – тогда откликнись.

Сделал Саман все, как ему велел вековой череп: пошел на чудотворную гору, накрыл стол, воскурил благовония, а сам отошел на сто шагов и лег на землю. Скоро появились три вестника смерти: впереди шел Мёнчхачжи-чхаса, за ним Покчхачжи-чхаса, последним Нокмёнчхачжи-чхаса.

– Ох, ноги болят! Я готов подарить долголетие за лошадь! – вздохнул покровитель долголетия Мёнчхачжи.

– Эй, осторожнее! Вдруг кто услышит! Не зря же говорят: сказанное в ночи слышат мыши, а сказанное днем – птицы. Впрочем, я и сам готов подарить благополучие за пару башмаков, – сказал покровитель благополучия Покчхачжи.

– Что вы такое говорите! – возмутился покровитель счастливой судьбы Нокмёнчхачжи. – Хотя я тоже не прочь одарить счастливой судьбой того, кто меня накормит. От голода еле ноги волочу.

Так, перекидываясь словами, вестники смерти перешли один перевал, другой – и тут почуяли вкусный запах.

– О, благовония!

– Неужели?

– Смотрите-ка – там стол ломится от яств!

– Неужто мы, голодные, да мимо пройдем!

Подошли вестники смерти к столу и набросились на еду.

– Как же так – мы даже не знаем, кто приготовил эту трапезу.

– И то верно.

– Слышал я, будто Саман приютил в своем доме вековой череп – то сын министра Пэка из Сеула. Давайте-ка позовем Самана.

– Эй, Саман из Чунёнгука!

– Эй, Саман из Чунёнгука!

Дважды позвали вестники смерти Самана, но никто не ответил.

– Кликнем еще разок, – предложил Нокмёнчхачжи. – Если не ответит, мы так и не узнаем, кто накрыл стол.

– Эй, Саман из Чунёнгука!

На третий раз Саман отозвался и вышел из укрытия.

– Саман, Саман! Скажи-ка, кто это приготовил горячий рис и сладкую кашу? Кто пожарил морскую рыбу? Кто поставил три чаши дорогого вина? Кто положил три платья, три пояса и три пары башмаков? Кто привел сюда трех белых коней? Чьи это шелка? Кто повесил мёндари? Кто принес три тысячи бумажных купюр и три тысячи серебряных и золотых монет?

– О, любезные господа, разве вы не утомились в дороге? Разве не сводит у вас животы от голода? Это я накрыл стол. Угощайтесь! Кушайте на здоровье!

Когда гонцы с того света поделили между собой дары Самана, тот упал ничком и взмолился:

– О, великие вестники смерти! Дома меня ждут жена и малые дети. Позвольте мне проститься с ними!

Попросил раз, другой, третий – Нокмёнчхачжи не выдержал и говорит:

– Неужто после такого приема мы не уступим? Пожалуй, будет правильно разрешить ему проститься с родными.

– Сядем на коней, поедем вместе с ним!

Трое сели верхом, и Саман, взяв первого коня под уздцы, повел своих спутников к дому. В это время вековой череп обратился к жене Самана:

– Вестники смерти уже близко. Накрой десять столов в доме и восемнадцать снаружи. Повесь большие и малые флаги. Позови искусных музыкантов.

Жена Самана сделала все, как ей сказал череп, и позвала шаманов, чтобы провести обряд. В это время явились вестники смерти. Едва они ступили во двор – их тут же окружили шаманы с дарами и вином. Хозяйка налила сочжу и подала мясо на закуску. Когда все трое опьянели, жена Самана упала на колени и взмолилась:

– О, великие вестники смерти! Пощадите моего мужа! Я пойду вместо него. Если он уйдет, дом опустеет.

С ее лица жемчугом падали слезы. Следом за женой и Саман упал на землю.

– О, великие вестники смерти! Я буду покорен своей судьбе. Если вы заберете мою жену, кто позаботится о детях?

По его щекам градом катились слезы. Захмелевшие вестники смерти посмотрели на Самана и сжалились над ним.

– Со Саману из Чунёнгука суждено прожить тридцать три года. Но столько же отведено и О Саману из Оманголя. Заберем его, а хозяина этого дома оставим. Он ведь так радушно встретил нас.

На хмельную голову это предложение показалось им разумным.

– Так и сделаем. Пусть хозяйка нас благодарит.

Жена Самана поднесла гостям дорогого сладкого вина, десять тысяч серебряных и золотых монет, три тысячи бумажных купюр и еще денег на дорогу.

Так вестники смерти оставили Со Самана жить, а с собой забрали О Самана из Оманголя. В королевстве владыки преисподней Ёмна-тэвана их встретил судья с документом в руках.

– Вам же было велено схватить Со Самана из Чунёнгука, а вы привели О Самана из Оманголя! – закричал судья. – Со Саману суждено прожить тридцать три года, а О Саману – сорок пять тысяч шестьсот лет! Вы не того привели и за это понесете наказание!

Всем троим тут же надели на шею колодки и посадили в темницу, а на послезавтра была назначена казнь.

Вечером пришли в темницу двое посыльных от судьи, они принесли узникам по горстке риса. Посмотрели на несчастных с колодками на шее, и стало им жаль их до слез.

– Спасите нас! Мы отдадим вам половину даров, которые получили от Со Самана, – взмолились вестники смерти.

– Как же мы вас спасем?

– Вечером, когда судья отпустит вас спать, скажите, что хотите поведать ему какую-нибудь старинную историю. Сядьте с обеих сторон и рассказывайте по очереди. Глядишь – судья к ночи и уснет. Тогда возьмите у него Книгу человеческих судеб и напротив имени Со Самана из Чунёнгука напишите «сорок пять тысяч шестьсот лет», а напротив имени О Самана из Оманголя напишите «тридцать три года».

Вечером, по научению вестников смерти, посыльные убаюкали судью рассказами, взяли у него Книгу человеческих судеб и исправили записи. Через день, в четвертом-пятом часу, когда узников ждала казнь, посыльные обратились к судье:

– Загляните еще раз в Книгу человеческих судеб. Нехорошо, если погибнут невиновные.

Трижды пришлось им повторить свою просьбу. Наконец судья согласился:

– Так и быть. Говорят ж – слушай даже детскую пеленку. Посмотрим, что там в этой книге значится.

Открыл судья книгу и увидел, что Со Саману суждено жить сорок пять тысяч шестьсот лет, а О Саману – только тридцать три года.

– Ох, не послушай я посыльных, так и казнил бы невиновных.

И судья приказал отпустить узников. Так Со Саман из Чунёнгука, оказавший почтительный прием вестникам смерти, прожил сорок пять тысяч шестьсот лет. Что же до О Самана из Оманголя, то он не делал подношений, потому и не прожил изначально отведенное ему число лет, а умер раньше срока. С тех пор так и повелось: щедрыми подношениями люди могут продлить свою жизнь.

Это краткое изложение понпхури «Мэнгам-пон» с острова Чечжудо в пересказе Хана Тхэчжу из волости Намвон (Чин Сонги. Энциклопедия шаманских песен Чечжудо. Издательство «Минсоквон», 1991). Исходный текст намного длиннее и детальнее. «Мэнгам-пон», представляющий собой миф-мольбу о счастливой судьбе и благополучии, также называют по имени главного героя – «Саман понпхури».

Подобные мифы широко распространены не только на Чечжудо, но и в материковой части Кореи. Один из типичных мифов, «Чанчжа-пхури», известный в провинциях Чхунчхондо и Чолладо, как и «Мэнгам-пон», рассказывает о человеке, избежавшем кончины благодаря почтительному отношению к ангелу смерти. Однако из-за большого числа различий в деталях его сложно считать тождественным «Мэнгам-пону». В то же время обращает на себя внимание очень схожий по содержанию миф «Хванчхон-хонси» (или «Хонси-кут») из провинции Хамгёндо. Три брата, отправившись в лес по дрова, нашли череп и с почестями погребли его; после этого они разбогатели, а впоследствии, по научению черепа, сделали подношение вестниками смерти и обрели долголетие. Содержание этой истории в целом совпадает с содержанием «Мэнгам-пона», поэтому их правомерно рассматривать как версии одного сюжета. Я взял за основу именно «Мэнгам-пон», потому что в нем более ярко представлены эпизоды подношения даров вестникам смерти и подмены записей в Книге человеческих судеб.

Главный герой этой истории Саман чем-то напоминает сказочного добряка Хынбу. Он производит впечатление человека, у которого нет плана действий. Даже женившись и заведя детей, Саман не может найти способ зарабатывать на жизнь, а только сокрушается о своей доле. Такое поведение героя не может не разочаровывать. В конце концов семью от голодной смерти спасает его жена: именно она отправляется в дом богача занять деньги, именно она жертвует своим сокровищем – роскошными волосами. Саман же без лишних раздумий тратит драгоценные деньги на первых встречных и на ружье. Однако его жена не падает духом, она по-прежнему верит в мужа и поддерживает его. В этом ее схожесть с женой Хынбу²⁹.

Встреча с вековым черепом полностью меняет жизнь Самана. Этот череп, останки погибшего в горах незнакомца, вступает в контакт с человеком и проявляет себя как своего рода призрак. Итак, Саман встречает посреди ночи в горах призрака-скитальца, дух умершего на чужбине. Герой мог бы в страхе убежать или вовсе не обратить на него внимания, однако он не пропускает мимо ушей обращенные к нему слова, подбирает жуткую находку и приносит домой. Жена Самана также радушно приветствует череп и оказывает ему почтение, точно своему предку. Даже не имея с ним настоящих родственных связей, она готова протянуть ему руку помощи. Она руководствуется принципом, что, если судьба связала тебя с кем-то, необходимо проявить заботу, вне зависимости от обстоятельств. Хотя муж с женой живут в крайней нужде, у них щедрые сердца, способные согреть даже призрака-скитальца. В истории говорится, что богатство им принес вековой череп, но в некотором смысле они сами заработали свое благополучие.

Доброе отношение Самана к тем, с кем его столкнула судьба, распространяется не только на череп-призрак. Он с готовностью отдает с трудом добытые деньги несчастным детям и старикам, которых встречает на дороге. Он тепло и заботливо относится к любому существу, будь то человек или призрак. Саман сделал случайно встреченную нищенку своей спутницей, а потом и женой, с которой прожил всю жизнь, и в этом также отражается его бережное отношение к судьбе. Можно предположить, что череп явился Саману, зная, что он за человек.

Супруги проявляют радушие даже по отношению к вестникам смерти. В щедрых подношениях мрачным гостям с того света можно заподозрить ловкую взятку, за которую герои получают желаемое. Однако из общего контекста ясно, что теплота и радушие отличают мужа и жену на протяжении всей жизни, потому их действия не выглядят притворными. Искренность супругов подтверждает готовность каждого из них отправиться на тот свет вместо другого. Разумнее утверждать, что вестники смерти сохранили Саману жизнь не в качестве вынужденной благодарности за подношение, а потому, что не смогли проигнорировать его искренность. Их в буквальном смысле подкупила его человечность.

Обратимся к образам вестников смерти. Они находятся в подчинении у великого короля загробного мира Ёмна-тэвана и по его приказу доставляют человеческие души на тот свет. Как правило, они являются втроем, отчего их принято называть «сам чхаса» – «три вестника». В этой истории их зовут Мёнчхачжи-чхаса, Покчхачжи-чхаса и Нокмёнчхачжи-чхаса. В других источниках встречаются имена Чхонхван-чхаса, Чихван-чхаса и Ихван-чхаса; Чосын-чхаса, Исын-чхаса и Пуван-чхаса; Ильчжик-сачжа, Вольчжик-сачжа и Ивон-сачжа (или Канним-сачжа). Их также могут звать Хэвонмэк, Идокчхун и Канним. Непонятно, почему вестников смерти всегда трое, но можно предположить, что такой состав необходим, чтобы поручение гарантированно было выполнено. Жатва человеческих душ – дело непростое. Об этом красноречиво свидетельствуют сами образы вестников смерти – уставших, голодных, с больными, опухшими ногами. Им приходится проделывать такой длинный путь и забирать с собой столько душ!

Хотя вестники смерти, как никто другой, внушают страх и ужас, весьма занимательно украдкой наблюдать за ними, сетующими на голод и холод. Видя, как грозные посланники с того света, не в силах совладать с собой, набрасываются на еду и делят подарки, испытываешь тайное удовольствие. Это уменьшает страх перед духами и рождает дружелюбное отношение к ним. Слабость, проявляемая ими вдали от посторонних глаз, служит несомненным утешением для человека, которому предстоит отпустить ближнего в дальний путь.

Воспользовавшись слабостью духов, Саман делает им подношения, чем трогает их сердца. Однако вырваться из их рук непросто. Единственное, что удается выпросить, – это разрешение вернуться домой и проститься с семьей. Решение забрать вместо него другого было принято уже после того, как вестники смерти наелись и напились на устроенном в их честь шаманском обряде. В мифе подчеркнуто, что духи напились до беспамятства: в трезвом уме они вряд ли осмелились бы на такую подмену. Как видно из дальнейшего повествования, вестники смерти рисковали собственной судьбой. Даже больше того – на кону оказались законы мира. Если их получается нарушить с помощью простого подношения, то речь идет уже об угрозе космическому порядку.

Однако это происходит. Вестники смерти не остаются равнодушными к поднесенным им дарам и забирают другого. На том свете после небольшого инцидента дело закрывают. Исправление записей в Книге человеческих судеб сводит случившееся на нет. На первый взгляд кажется, что управляющие из загробного мира превысили свои полномочия и нарушили закон, однако, если разобраться, мы убедимся, что это не совсем так. Тот факт, что вместо Самана на тот свет забрали другого человека, обыгрывается так, будто это был изначальный план. Иначе говоря, ситуация приведена в соответствие с законом. По всей видимости, логика здесь такова: кто ценит судьбоносные встречи и проявляет радушие, получает в награду благополучие и долголетие, кто этим пренебрегает – расплачивается за свое равнодушие. Принципы земного мира распространяются и на тот свет, формируя новый закон и порядок. Это и есть изменение судьбы.

Что же случилось с избежавшим смерти Саманом? Он не прячется, точно преступник, а живет уверенно и открыто как главный герой этого мира. Его жизнь продолжается сорок пять тысяч шестьсот лет! Способный изменить свою участь освобождается от ее уз – такое представление раскрывает нам этот миф. Новая судьба творится человечностью, искренностью и связями с другими. На этом и зиждется порядок мироздания, царящий и в земном, и в загробном мирах. Можно сказать, миф провозглашает, что доброта и щедрость – залог долголетия.

В корейских народных верованиях подношениям уделяется большое внимание. Важно не только открытое сердце – доброе намерение должно проявляться в действии. Принеся в дар богам вещи или деньги, неважно сколько, надо молитвенно сложить руки и просить о желаемом. Тогда молитвы будут услышаны. Мы видим, что Саман и его жена постоянно выражают свое отношение через активные действия. Саман подбирает в горах вековой череп и приносит его домой, накрывает для вестников смерти стол и готовит всевозможные дары; его жена устраивает кут и потчует гостей различными яствами и напитками, вручает им деньги и подарки. Когда Саман встречает несчастных детей и стариков, он покупает им еду, одежду, обувь. Это философия, почерпнутая из народной жизни: молитвы будут услышаны, если не сидеть сложа руки. Только так наступят перемены.

В Корее с древних времен существует обычай на похоронах ставить стол для вестников смерти – так называемый сачжа-сан или сачжа-пап. Обычно на нем три миски риса, три стакана вина, три минтая, бумажный свиток, три пары соломенных сандалий и три медные монеты; стол ставится во дворе или у ворот. Так люди выражают мольбу о том, чтобы вестники смерти передумали и сохранили человеку жизнь или, если это невозможно, чтобы путь умершего на тот свет был легким. Не стоит умалять ценность таких обычаев, считая их суевериями. С помощью подобных действий люди выражают любовь к ушедшему и находят облегчение в скорби. Кроме того, еда с жертвенного стола не выбрасывается. Она предназначена для живых. Таков способ совместного существования богов и людей, живых и мертвых, живых и живых.

КАК СКУПОЙ БОГАЧ САМА ИЗБЕЖАЛ СМЕРТИ

В старину жили на свете три соседа: Сама, Ума и Чесок. Кому-то из них жилось хорошо, кому-то не очень. Ума, например, был несказанно беден, перебивался с куска на кусок, а чтобы сделать подношения богам неба и земли и своим предкам, ему приходилось просить милостыню. Ума дружил с соседями, ладил с родственниками и делал людям много добра, за это все его любили. Сама же отличался скверным нравом: он не почитал родителей, не уживался с окружающими, чем заслужил всеобщую неприязнь.

Сама был жаден и не посещал могилы предков. Голодные и изнемогающие от жажды, духи его предков решили пожаловаться десяти великим судьям из загробного мира:

– Мы пришли пожаловаться на нашего потомка Саму. Он разбогател, а о наших могилах не заботится, не приносит нам еды и питья.

Тогда десять судей решили отправить в дом Самы монаха и сказали тому:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Ступай, посмотри, как там живет Сама.

Монах надел робу-чансам, колпак-коккаль, повесил на шею четки и, ударяя в деревянную колотушку моктхак, пошел к дому богача Самы просить подаяние.

– Что еще за проходимец? – забурчал Сама, увидев у своих ворот какого-то монаха. – Я сроду никому и трех пхунов не подал. Явился, попрошайка, в третий день первого лунного месяца!

– Я монах, собираю пожертвования на храм.

Сама позвал слугу.

– Ступай-ка отхлещи его по щекам да насыпь в котомку лопату навоза. Хотя и этого жалко – сгодится землю удобрить.

Получив в подарок лопату навоза, монах развернулся и пошел прочь. Но тут из дома выскользнула невестка Самы со свернутым полотном шелка и рисовым зерном.

– Постойте! Мой свекор обычно не такой. Возьмите это. Три маля риса поднесите Будде, три тве³⁰ – на свечу и бумагу: напишите на ней благословение для нашего дома. А из шелка сшейте себе чансам.

– Хо-хо! Я-то уж было решил, что в этом доме одни нелюди. А вон гляди-ка, есть и люди! – обрадовался монах.

Вернулся он на тот свет и доложил девяти судьям Сиван:

– Сама в точности такой, как о нем говорят.

– Тогда пускай в полнолуние первого лунного месяца увидит он во сне свою судьбу, – решили судьи Сиван.

И вот в четырнадцатый день первого лунного месяца Сама увидел сон, будто гинкго на горе за домом раскололось на три части, развалилось и обломки положили к нему под дверь. Сама на миг очнулся ото сна и тут же снова заснул. В этот раз ему приснилось, будто ворона из небесного дворца с криком полетела в подземелье, а ворона из подземного дворца – в небо.

Сама поведал об этих снах семье.

– Отец, это значит, вы станете государственным чиновником, – сказал сын.

– Отец, это значит, вы успешно сдадите экзамен на государственную службу, – сказала младшая дочь.

– Эти сны сулят большой подарок, – сказала жена.

В это время прибежала невестка.

– Я растолкую ваши сны. Неужто вы думаете сделать то, чего не сделали в молодости, и получить награду? Неужели надеетесь на большой подарок, когда сами никому не оказали щедрости? Расколовшееся на три части дерево вот что значит: из одного его куска сделают жертвенный стол, из второго – гроб, из третьего – похоронные дроги. Вы ни разу не подали еды нищим, всё копили и копили свое богатство – кому его передадите? Даже если отдать половину призракам и половину потомкам, у вас еще довольно останется. Так используйте эти деньги, чтобы очиститься от грехов!

Услышав такое, Сама побагровел от гнева.

– Что за мерзавка! Она нам не родня и сны толкует безобразно. Гоните ее прочь!

И невестку прогнали к родителям. Вышла она из дома, но подумала – и вернулась: решила тайком три дня понаблюдать за тем, что происходит. И вот не прошло и трех дней, как Сама расхворался. У него ныли все суставы, болел живот, отнимались ноги, раскалывалась голова.

– Ох, что это со мной? Неужто я умираю? Приведите сюда невестку.

Тогда невестка вышла из угловой комнаты и говорит:

– Ступайте к гадалке, пускай она вам погадает.

Сама взял с собой тве рисового зерна и отправился к гадалке, чего никогда раньше не случалось. Трижды бросив гадальные палочки, та изрекла:

– Беда, господин, беда. Духи-хранители вашего дома и земли прокляли вас, ваши почившие предки в гневе. Я вижу, что ваша ложка сломана, шляпа упала, одежда сгорела в огне. Скорее отворите свой передний амбар и накормите голодных, отворите задний амбар, приготовьте побольше риса и вина, зарежьте теленка и свинью, днем и ночью проводите обряды. А коли кто спросит, чья это еда, отвечайте, что общая, деревенская. Когда всё съедят, вознесите мольбы – тогда останетесь живы.

Прибежал Сама домой, отворил амбар, чтобы раздать зерно. Но никто из соседей к нему не пришел.

– Возьмешь у тебя зерно – так потомки до третьего поколения будут побираться. Не возьмем ничего, – отвечали ему люди.

Тогда невестка залезла на крышу амбара и заговорила во всеуслышание:

– Послушайте, соседи! Разве я когда-нибудь сделала вам что-то плохое? Это я даю вам зерно и делаю это от души. Вот и вы примите мой дар со всей душой.

Тогда деревенские разобрали зерно. После этого Сама отворил задний амбар, приготовил вина и рисовых лепешек, зарезал теленка и свинью, взял денег триста нянов, нашел благодатное место в горах рядом с чистым ручьем и там под звуки флейты-чоттэ, дудочки-пхири, гонга-чин и барабана-чангу устроил шаманский обряд на три дня и три ночи.

В то время, вооруженные железными дубинами и цепями, явились гонцы с того света: Хэвонмэк, Идокчхун и Канним. Идут они и говорят друг другу:

– Ох, как же есть охота, сил больше нет!

– Подал бы нам Сама хоть миску риса да плошку воды, избежал бы расплаты за грехи.

– Болван, ты разве не знаешь, что сказанное в ночи слышат мыши, а днем – птицы. Скорее, надо торопиться!

Вестники смерти поспешили вперед и тут услышали звуки кута и почуяли вкусные запахи. Изнемогающие от голода и жажды, они подошли ближе и спросили, чья это еда.

– Еда общая, деревенская, – ответил Сама, как его научили.

Тогда вестники смерти с аппетитом сели за трапезу. Когда они наелись, Сама снова подошел к ним и сказал:

– Это я приготовил угощения. Умоляю, пощадите меня!

– Что же получается? Мы-то думали, что это угощения от всей деревни. Знай мы правду, не прикоснулись бы к еде. Но дело сделано. Как же теперь быть? Может, в деревне есть кто-то, кто родился с Самой в один день и час?

– Да, есть. Это Ума.

Тогда вестники смерти решили забрать Уму. Подошли они к его дому и стали звать хозяина. Позвали раз – к ним вышла хранительница земли Чисин и не пустила их. Позвали другой – вышел хранитель дома Сончжусин и не пустил их. Позвали третий – незваных гостей обругал хранитель входа Тэчжан и облаял свирепый пес. Пришлось вестникам смерти вернуться в дом Самы.

– Вы ходили к Уме? – спросила невестка.

– Ох, беда. У самого порога нас обругал Тэчжан и облаяла злая собака. Хранители Сончжусин и Чисин велели нам убираться подобру-поздорову, поэтому в дом мы так и не попали.

– У этого Умы святое сердце – ему покровительствуют и предки, и божества. Немудрено, что вы не смогли войти в его дом. Почему бы вам не забрать кого-нибудь из нашего дома вместо моего свекра?

– Так тоже можно.

– Возьмите его белую лошадь. А когда придете в загробное царство, скажите, Сама так нагрешил, что при жизни в скотину превратился. Вам пришлось с ней повозиться, потому вы и опоздали. Пощадите моего свекра, заберите вместо него лошадь!

– Ты дело говоришь, – согласились вестники смерти.

Невестка пошла в конюшню и обратилась к лошади:

– Послушай меня, хоть ты и бессловесное животное. Мой свекор должен жить. Беда, если он умрет. Ты – его лошадь, ты вместо него и иди.

Невестка принесла из кладовой шляпу, мангон, плащ-турумаги и штаны свекра, надела на лошадь, и вестники смерти повели ее на тот свет. Когда десять великих судей спросили, почему они так задержались, вестники ответили:

– Из-за множества грехов Сама при жизни обратился в скотину. Нам пришлось с ней повозиться.

Услышав это, судьи приказали:

– Наденьте ей на шею колодку, на ноги кандалы и цепи, на голову железный шлем. Мучайте ее и истязайте!

И отдали лошадь истязателям. Та, хоть и тварь бессловесная, а возмутилась: «Какой ты негодяй, Сама! За что меня мучают? Я носила тебя на своей спине и за пять ли, и за десять ли. Нет на мне иной вины, кроме той, что не дала тебе испачкать ног. Я взяла на себя все твои грехи и теперь мучаюсь, закованная в колодку и кандалы. Скорее прекрати мои мучения!»

День и ночь лошадь горько плакала, и Сама не мог спокойно спать. Пошел он к гадалке и говорит:

– Мне снятся дурные сны. Растолкуйте, что не так?

Бросила гадалка гадальные палочки, посмотрела, что выпало.

– Вместо вас на тот свет отправилась невинная лошадь, и теперь она страдает в преисподней. Хоть она и тварь бессловесная, ей тоже горько и обидно! В мире бывает так, что благодетель становится врагом, а враг – благодетелем. Проводите пять дней подряд очистительный обряд сикки-кут – и лошадь перевоплотится в человека. Поспешите!

Не помня себя, Сама вернулся домой и тут же взялся за дело. Он отворил амбары, налепил рисовых лепешек, достал вино, фрукты и вяленую говядину, приготовил жареную рыбу и мясо в сладком соусе, белый и красный тток и печенье, расставил все это на столе и под звуки флейты-чоттэ, дудочки-пхири, тэныма, хэгыма и барабанов устроил кут. В первый день обряда с головы лошади упал железный шлем, во второй день – колодка, в третий – сковывавшая тело железная сеть, в четвертый – путы с передних ног, в пятый – кандалы и цепи с задних ног. Так лошадь обратилась в человека, а ее враг – в благодетеля.

Это миф «Чанчжа-пхури», записанный в 1970 году с рассказа Пак Сонё в волости Чульпхомён уезда Пуангун провинции Чолла-Пукто (Лим Сокчэ. Шаманские песни Чульпхо. Департамент культурного наследия, 1970). Выше мы уже говорили, что содержание «Чанчжа-пхури» и «Мэнгам-пона» частично совпадает. Ключевая идея обоих мифов заключается в том, что приговоренному к смерти удается продлить свою жизнь благодаря радушному отношению к гонцам с того света. Однако по смысловой структуре и общему колориту эти два мифа значительно отличаются друг от друга. Прежде всего разнятся характеры главных героев. Если Саман из «Мэнгам-пона» простодушный добряк, то Сама в «Чанчжа-пхури» предстает отъявленным негодяем. Принципиальное различие заключается в том, что за Саманом вестники смерти приходят в конце отпущенного ему земного срока; что же касается Самы, то смерть посылается ему в наказание за неправедную жизнь. Отличаются и образы второстепенных персонажей. В «Мэнгам-поне» часть истории разворачивается вокруг черепа, которого Саман с женой привечают у себя дома; в «Чанчжа-пхури» важную роль играет невестка. Одна из линий повествования связана с образом добродетельного бедняка Умы. Новый сюжетный поворот представляет собой рассказ о белой лошади, которая отправляется на тот свет вместо хозяина.