Kitobni o'qish: «Россия в канун войны и революции. Воспоминания иностранного корреспондента газеты «Таймс»»

Name: Россия в канун войны и революции. Воспоминания иностранного корреспондента газеты «Таймс»
Author: Дональд Маккензи Уоллес
ISBN: 978-5-227-10146-4

Дональд Маккензи Уоллес

Shrift:

Предисловие

По случаю кончины сэра Дональда Маккензи Уоллеса 10 января 1919 года в возрасте семидесяти семи лет лондонская «Таймс» отметила, что его книга о России с момента выхода первого издания считается «образцовым описанием жизни и порядков России, какой та была до катаклизма последних лет». Надо признать, что свой панегирик «Таймс» предварила оговоркой, что это описание считается «образцовым у англичан», но прибавила, что труд покойного переведен на «большинство европейских и несколько азиатских языков, включая некоторые индийские диалекты», и что автора «короновала» сама Французская академия. Национальный биографический словарь выразился еще категоричней, без всяких оговорок заявив, что труд Уоллеса «остается признанным и авторитетным источником по России до революции 1917 года». Но пусть читатель судит сам. Уоллес много путешествовал, и его книга пользовалась популярностью еще при его жизни. Для нас же это ценное свидетельство очевидца о том мире, которого мы уже никогда не увидим. Со стороны «Таймс» было весьма уместно посвятить целых три колонки некрологу Уоллеса, ведь он провел один из самых плодотворных периодов своей жизни в качестве корреспондента именно этой газеты. В 1878 году он ненадолго отправился в Санкт-Петербург по поручению «Таймс», побывал на Берлинском конгрессе в июне – июле того же года, а затем был направлен в Константинополь, где и провел следующие шесть лет. Там он заработал себе репутацию специалиста по Балканам и Египту и стал очевидцем многих драматических событий 1880-х годов. В 1900 году Уоллес стал редактором Британской энциклопедии, за работу над публикацией которой незадолго до того взялась «Таймс», и в этом качестве руководил подготовкой десятого издания. Он ненадолго вернулся в «Таймс» в 1905 году, чтобы слать репортажи с мирной конференции между Россией и Японией в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, США, а затем удалился на покой, чтобы путешествовать и заниматься изысканиями. Он неоднократно бывал в России и в 1905 году опубликовал исправленное издание своего повествования об этой стране, а затем еще одно в 1912 году. Уоллес также участвовал в подготовке Русского приложения к «Таймс», которое увидело свет 15 декабря 1911 года.

В течение всей активной жизни Уоллеса его интересы выходили далеко за границы страны, с которой в первую очередь связано его имя. Годы, проведенные в Индии, позволили ему приблизиться к правящим кругам Великобритании, и он был другом и советником королевских семейств и государственных деятелей многих стран. В 1890–1891 годах он сопровождал тогдашнего российского цесаревича, которому в 1894 году суждено было взойти на престол под именем Николай II, в поездке по Индии и Цейлону. Десять лет спустя он сопровождал герцога Корнуолльского и Йоркского, вскоре коронованного под именем Георг V, в поездке по доминионам.

Уоллес относился к ученым-публицистам того рода, который не был редкостью для его утонченного поколения, но сейчас, в эпоху реактивных самолетов и ускоренной подготовки региональных специалистов, встречается гораздо реже. Уоллес родился в 1841 году в Шотландии в обеспеченной семье и, несмотря на то, что осиротел еще десятилетним ребенком, твердо решил получить образование, доступное в те дни юношам, которые видели свое предназначение в общественной деятельности. Проучившись несколько лет в университетах Глазго и Эдинбурга, он уехал за границу изучать право и юриспруденцию в Париже, Берлине и Гейдельберге и в этом последнем получил степень доктора права в возрасте 26 лет.

До того момента ему еще не доводилось бывать в России, и особый интерес к этой стране возник у него почти что случайно. Читая описание России, вышедшее из-под пера барона фон Гакстгаузена, он увлекся кавказскими осетинами, и приглашение от друга из Санкт-Петербурга открыло перед ним возможность продолжить изучение этой отдаленной народности. «Откликаясь на зов моего петербургского друга, – писал он позднее, – я собирался потратить около года на изучение русского языка и некоторых русских учреждений, которые меня особенно интересовали, а затем посвятить один, два или три года тщательному исследованию осетин. Постепенно мои планы изменились. При ближайшем рассмотрении русские оказались куда более, а осетины – куда менее интересным предметом для изучения, чем я ожидал, и вместо одного года я посвятил непосредственно России шесть лет».

Итогом изысканий стал этот его труд и благодаря своим уникальным качествам получил столь широкое признание. Его главная заслуга заключается в той дотошной скрупулезности, с которой он прочел массу документов и изъездил города и веси в поисках источников и личных впечатлений. Его методику прекрасно иллюстрирует то, как он изучал земские учреждения. Он поехал в Новгород, уговорил главу местного земства показать ему документы и статистику, сопровождал земских чиновников в посещениях школ и больниц, присутствовал на земских собраниях как уездного, так и губернского уровня, беседовал с депутатами и повсюду вел подробные записи. Желая узнать подробнее о верованиях религиозных сект, он разыскивал их старейшин и разговаривал с ними до рассвета, пока не удовлетворял свое любопытство. Он познакомился с русскими из всех слоев общества, и многие из них доверились ему. В последние годы правления Сталина, когда Россия оказалась в значительной мере закрыта для иностранцев, западные социологи много писали о том, как изучать общество издалека. Перед Уоллесом такая проблема не стояла.

Хотя рассказ Уоллеса обладает всем очарованием викторианского стиля и включает в себя множество красочных описаний людей и мест, его главное достоинство заключается в сравнительном исследовании общественных институтов. Сам Уоллес получил академическое образование именно в этой области, и важнейшие вопросы общественного диспута, шедшего в России на протяжении более чем четырех десятилетий его связи с этой страной, касались степени и характера усвоения ею европейских ценностей и принципов.

Уоллес был горячим другом России и с большим сочувствием следил за быстрыми переменами, захлестнувшими ее еще при его жизни, однако его прагматичное британское мировоззрение не позволило ему разделить тот общепризнанный взгляд, что уже в обозримом будущем Россия будет напоминать Англию или Францию. Он признавал, что исторический опыт России значительно отличается от опыта западных стран и что чрезвычайно централизованное государственное устройство необходимо для становления России как великой державы. Он также осознавал тяжелое бремя трудностей, сопровождавших это неуклонное развитие этатизма, и особенно то, что государство в значительной мере превратилось в самоцель, отдалившуюся от интересов населения в целом. Поэтому Уоллеса раздражали российские реформаторы, ожидавшие, что их страна изменится в мгновение ока после введения новых законов, и его особенно сердило, когда либералы бойко разглагольствовали о применении современных научных принципов к обществу, не желая сами взяться за этот нелегкий труд, засучив рукава.

Во второй половине XIX века в России повсеместно царили выспренние мудрствования, но Уоллеса они не заинтересовали. Что поразило его, так это глубокое различие между исторически укоренившимися институтами России и теми, что он знал на Западе, и одним из главных достоинств его труда является умение передать это различие. Однако подобная позиция часто приводила его к ожесточенным спорам с русскими друзьями. После 1905 года конституционных демократов особенно возмущало то его мнение, что им не следует рассчитывать на то, что система парламентского правления немедленно заработает как по маслу, и что на это может понадобиться лет восемь или десять. «Восемь или десять лет? – ужаснувшись, заметил один из них. – Мы не можем ждать так долго».

То, что Уоллес скептически относился к возможности быстрой европеизации российского общества, еще не означает, будто он считал ее невозможной. Скорее, он полагал, что на это уйдет несколько поколений и достигнута она будет не совсем таким способом, как на Западе. Поскольку «современный научный дух», по его выражению, не был исконным для России, правительство должно было перенять его в передовой форме и навязать стране. И в самом деле, поначалу он и был навязан дворянам и городскому населению, а большая часть русского народа даже на рубеже веков все еще оставалась почти им незатронутой. Таким образом, существовало две России, и на протяжении XVIII и большей части XIX веков пропасть между ними скорее расширялась, чем сужалась. Уоллес изучал обе России, и его картины сельской жизни во многом гораздо ярче, чем образы чиновничьего мира.

Читая комментарии Уоллеса, нельзя не увидеть в них отражение его собственной философии, основанной на уверенности в том, что «западная цивилизация», если воспользоваться его выражением, – это и есть та цель, к которой медленно движется Россия. Однако следует признать, что в некоторых фундаментальных аспектах сам Уоллес не был особенно приспособлен к современному миру. Он воспитывался как представитель привилегированного сословия, и жадная любознательность и острый аналитический ум, с которыми он обращался ко многим сторонам русской жизни, не распространялись на новые формы индустриализма. Он высмеивал страх, выражаемый многими россиянами, что крестьяне превратятся в пролетариат и «поглотят общество», отмечая, что на Западе люди, «которые каждый день проводят свою жизнь среди пролетариата», не боятся его. «Конечно, вполне возможно, что их точка зрения на этот предмет правильнее, чем наша, – тем не менее замечает он, – что, быть может, однажды нас, как и людей, спокойно живущих на склонах вулкана, грубо лишат иллюзий о нашей мнимой безопасности». Этот довольно-таки тревожный подход к зарождающейся общественной массе отразился и в его отношении к радикальным движениям. С нигилистами и популистами он неплохо справляется, но на рубеже веков радикалы стали уже не столь живописными, и в их программах и взглядах Уоллес ориентировался уже не так свободно.

Мы сожалеем и о том, что его викторианская сухость или, может быть, профессиональная сдержанность как известного публициста не позволила ему поделиться своим знакомством с некоторыми из главных действующих лиц российской сцены. Он лично знал Николая II и имел длительные беседы с Витте, Столыпиным и многими другими, но, за некоторыми исключениями, их личности остаются довольно расплывчатыми, а что касается их взглядов, то мы находим лишь несколько обобщений. Но, несмотря на то, что некоторые его суждения вызывают оговорки, его глубокое понимание России после освобождения крестьян производит большое впечатление.

В начале Первой мировой войны Уоллесу предложили написать брошюру с объяснением позиции России как союзника Великобритании. Это задание позволило ему в общих чертах изложить свою интерпретацию событий в России. Он признал ее отсталость, которую объяснял геополитическими причинами – «она начинала с невыгодных позиций», – и обращал внимание читателей на то, что страна достигла после Крымской войны. Он отметил, что реформы 1860-х годов имели большой успех, но многие россияне были разочарованы тем, что прогресс идет недостаточно быстро, и в силу этого возникло революционное движение, кульминацией которого стало убийство Александра II. Новый период реформ начался после 1905 года, и Уоллес полагал, что к тому времени все классы общества прониклись желанием воспроизвести европейский уровень цивилизации на русской земле. Он возлагал особые надежды на политическое образование русских. Хотя форма, в которой его взгляды выражены в этой брошюре, возможно, была обусловлена лояльностью к союзнику во время войны, они, вне всяких сомнений, в точности соответствовали мнениям просвещенного Запада 1914 года. Разница между традициями России и Запада ни для кого не составляла секрета, но быстрые перемены последних десятилетий дали повод ожидать, что Россия будет развиваться по европейскому пути.

Все изменилось с началом войны, которая ослабила силы все еще слаборазвитой страны и подорвала авторитет ее властей. Однако мы слишком многого требовали бы от Уоллеса, полагая, что он должен был предвидеть грядущий взрыв, и в наблюдениях о России, какой она была при последних трех царях, на Западе с ним мало кто мог потягаться.

Сирил Э. Блэк

Часть первая. Государство и общество

Глава 1. Имперская администрация и чиновничество

Мои административные изыскания начались с Новгорода. Одна из причин, подвигших меня провести зиму в этой губернской столице, заключалась в том, что я мог бы изучить там губернское управление, и как только мне выдалась возможность познакомиться кое с кем из начальствующих чиновников, я тут же поведал им о своих замыслах. С благожелательностью, свойственной русским образованным сословиям, все они вызвались оказать мне всяческую помощь, но некоторые из них, по зрелом размышлении, как видно, нашли причины сдержать свой первый великодушный порыв. Среди них оказался и вице-губернатор, господин немецкого происхождения и в силу этого факта человек более педантичный, нежели истинный русский. Когда я однажды вечером заехал к нему и напомнил о дружеском предложении, к моему удивлению, оказалось, что он уже успел передумать. Вместо того чтобы ответить на мой первый простой запрос, вперил в меня пристальный взгляд, как будто пытаясь обнаружить какую-то тайную злонамеренность, а затем, приняв вид чиновничьего достоинства, сообщил мне, что, поскольку я не уполномочен министром проводить подобные изыскания, он ничем не может мне помочь и, само собой, не допустит меня к архивам.

Это не внушило мне оптимизма, но не помешало обратиться к губернатору, и он оказался человеком совсем иного склада. В восторге от встречи с иностранцем, который, судя по всему, стремился серьезно и беспристрастно изучить институты его оклеветанной родины, он охотно разъяснил мне механизмы возглавляемой и руководимой им администрации и любезно предоставил в мое распоряжение книги и документы, где я мог найти потребные мне исторические и практические сведения. О столь дружелюбном отношении ко мне его превосходительства вскоре стало широко известно в городе, и с этой минуты моим трудностям пришел конец. Мелкие чиновники уже не колеблясь посвящали меня в секреты своих ведомств, и в конце концов даже вице-губернатор отбросил осторожность и последовал примеру коллег. Впоследствии у меня было немало возможностей дополнить полученную там начальную информацию посредством наблюдений и изысканий в других частях империи, и ныне я предлагаю вниманию читателя некоторые обобщенные данные.

Гигантская административная машина, скрепляющая все разнообразные части огромной империи, постепенно создавалась в течение нескольких поколений подряд, но можно, не слишком греша против истины, сказать, что ее спроектировал и построил Петр Великий. До него страной правили грубо и примитивно. Великие князья Москвы, покорив соперников и присоединив окружающие княжества, просто расчистили почву для грандиозного однородного государства. Будучи изворотливыми и прагматичными политиками, а не государственными деятелями доктринерского типа, они даже не мечтали внести единообразие и симметрию в управление всей страной. Древние институты они усовершенствовали настолько, насколько те были полезны и совместимы с осуществлением самодержавной власти, и пошли лишь на те перемены, которых требовала практическая необходимость. И эти необходимые изменения чаще носили локальный, нежели универсальный характер. Решения на особые случаи, указания для определенного круга чиновников и уставы для отдельных общин или помещиков встречались гораздо чаще, чем общие законодательные меры.

Словом, старые московские цари действовали недальновидно, устраняя все, что причиняло временные неудобства, и мало обращая внимания на то, что не бросалось им в глаза само собой. Поэтому при их правлении администрация не просто имела территориальные особенности, но даже в пределах одной административной единицы допускала комбинацию плохо сочетающихся разнородных систем, конгломерацию институтов, относящихся к разным эпохам, как, например, флот, состоявший из гребных судов, трехпалубных кораблей и броненосцев.

Эта беспорядочная система или, скорее, ее отсутствие представлялось крайне неудовлетворительным для логического ума Петра Великого, и он задумал грандиозный проект по уничтожению и замене ее симметричным бюрократическим аппаратом. Вряд ли нужно говорить, что этот великолепный замысел, столь чуждый традиционным идеям и обычаям народа, оказалось нелегко осуществить. Представьте себе человека, который, не имея ни технических знаний, ни квалифицированных мастеров, ни хороших инструментов, ни материала, кроме мягкого, рассыпающегося песчаника, пытается возвести дворец на болоте! Подобное предприятие рациональному человеку могло показаться совершенным абсурдом, однако следует признать, что проект Петра все же был несколько более осуществим. Он не обладал ни технической квалификацией, ни нужными материалами, ни прочным фундаментом, на котором мог бы выстроить свое здание. С обычной для него титанической энергией он разрушил старую постройку, но его попытки строительства обернулись почти исключительно рядом неудач. В многочисленных указах он оставил нам наглядное описание своих усилий, и нам одновременно и поучительно, и умилительно наблюдать за тем, как великий деятель не покладая рук трудится над задачей, которую добровольно взвалил на свои плечи. Орудия постоянно ломаются у него в руках. Фундамент здания то и дело перекашивается, нижние этажи осыпаются под тяжестью верхних. Порой целый участок строительства оказывается непригодным и все безжалостно сносится или рушится само по себе. И все же строитель трудится с упорством и целеустремленностью, достойными восхищения, откровенно признавая свои ошибки и неудачи и терпеливо ища способа их исправления, никогда не позволяя ни единому слову уныния сорваться с губ, никогда не отчаиваясь в конечном успехе. И вот, наконец, приходит смерть и внезапно, прямо посреди незаконченных трудов, похищает могучего созидателя, который завещает преемникам задачу по продолжению его великого дела.

Ни один из этих преемников не обладал ни гением, ни энергией Петра, за исключением, быть может, Екатерины II, но все они под действием обстоятельств были вынуждены принять его планы. Возврат к старому, грубому и бесцеремонному правлению местных воевод был уже невозможен. По мере того как самодержавная власть все больше и больше проникалась западными идеями, она все сильнее ощущала потребность в новых способах их реализации и, соответственно, стремилась систематизировать и централизовать руководящий аппарат.

В этих переменах можно усмотреть некоторую аналогию с историей французской администрации от правления Филиппа Красивого до Людовика XIV. В обеих странах мы видим, что центральная власть все больше берет под свой контроль местные органы власти, пока, наконец, ей не удается создать полностью централизованную бюрократическую организацию. Но за этим внешним сходством скрываются глубокие различия. Французским королям приходилось бороться с суверенитетами и феодальными правами провинций, и, устранив эту оппозицию, они легко нашли основу, на которой смогли выстроить бюрократическую структуру. Русские государи, напротив, не встречали такого сопротивления, но им было очень трудно найти сырье для бюрократического аппарата среди своих необразованных, недисциплинированных подданных, несмотря на многочисленные школы и училища, основанные и финансируемые просто с целью подготовки людей к государственной службе.

Таким образом, администрация была значительно приближена к западноевропейскому идеалу, однако высказываются серьезные сомнения в том, что она стала лучше адаптирована к практическим потребностям народа, для которого создавалась. По этому поводу один известный славянофил однажды поделился со мною некоторыми достойными упоминания мыслями. «Вы заметили, – сказал он, – что до недавнего времени Россия страдала под чудовищным валом чиновничьего казнокрадства, вымогательства и всякого рода властных злоупотреблений, что суды были пристанищем беззакония, что люди часто лгали под присягой, и так далее в том же духе, и надо признать, что все это пока еще не изжито до конца. Но что это доказывает? Что русский народ нравственно стоит ниже немецкого? Вовсе нет. Это доказывает лишь то, что немецкая система администрации, навязанная русским без их согласия, совершенно не соответствовала их природе. Если ребенка, который еще растет, заставить носить очень тесные сапоги, они, пожалуй, на нем лопнут, и безобразные обрывки, конечно, будут неприятно бросаться в глаза прохожим; но, разумеется, уж пусть лучше лопнут сапоги, чем изуродуются ноги. А русский народ принудили натянуть не только тесные сапоги, но и тесный кафтан, а так как он молод и энергичен, все это на нем лопнуло. Узколобые, педантичные немцы не могут ни понять, ни удовлетворить потребностей широкой славянской натуры».

Со времен Петра Великого российская администрация являла собой прекрасный образец патриархального, якобы благотворного деспотизма, действуя через запутанную систему высокоцентрализованной бюрократии. Позвольте мне вкратце описать устройство, запечатленное в Своде законов Российской империи до учреждения Думы.

На вершине пирамиды стоит император, «самовластный монарх», по словам Петра Великого, «который никому на свете о своих делах ответу дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять». Непосредственно ниже его величества мы видим Государственный совет, Комитет министров и Сенат, которые представляют соответственно законодательную, исполнительную и судебную власть. На первый взгляд англичанину может почудиться, что Государственный совет – это своего рода парламент, а Комитет министров – кабинет в нашем понимании этого слова, но на самом деле оба института – это просто воплощения самодержавной власти. Хотя Совету вверено множество таких важных функций, как обсуждение законопроектов, критика годового бюджета, объявление войны и заключение мира, все его постановления носят лишь консультативный характер, и император ими никак не ограничен. Комитет – это отнюдь не кабинет министров в нашем понимании. Каждый министр напрямую отвечает перед императором, и в силу этого Комитет не сплочен общей ответственностью или какой-либо иной связующей силой. Что касается Сената, то он спустился со своего высокого положения. Изначально на него возлагалась обязанность осуществлять верховную власть в отсутствие монарха или на время его несовершеннолетия, и он создавался для того, чтобы оказывать руководящее влияние на все области администрации, но сейчас его деятельность ограничивается судебными вопросами, и это не более чем высший апелляционный суд.

Сразу же после этих трех учреждений идут министерства, всего их десять. Это центральные пункты, где сходятся различные виды территориальной администрации и откуда императорская воля расходится по всей империи.

В целях территориального управления собственно Россия, то есть европейская ее часть, за исключением Польши, прибалтийских провинций, Финляндии и Кавказа, разделена на сорок девять провинций, или губерний, а каждая губерния подразделяется на районы – уезды. Средняя площадь одной губернии примерно равна площади Португалии, но есть губернии величиной с Бельгию, а одна почти в тридцать раз больше этого маленького королевства. Однако численность населения не соответствует обширности территории. В самой большой губернии – Архангельской – проживает всего около 438 000 жителей, в то время как в дю жине с лишним мелких провинций проживает более трех миллионов человек. Уезды также значительно варьируются по размеру. Одни меньше Оксфордшира или Бакингемшира, а другие больше всего Соединенного Королевства.

Управлять провинциями назначены губернаторы, которым в выполнении соответствующих обязанностей помогают вице-губернатор и небольшой совет. Согласно законодательству Екатерины II, которое до сих пор присутствует в Своде законов и отменено лишь частично, губернатор именуется «блюстителем власти» и на него возлагается столько обязанностей, причем столь щекотливого рода, что для подбора кандидатов с достаточной квалификацией для этого поста следовало бы осуществить замысел великой императрицы – о том, чтобы при помощи образования создать в стране «новую породу людей». Вплоть до Крымской войны губернаторы понимали термин «блюстители» в весьма буквальном смысле и в управлении проявляли крайнее самовластье и своеволие, зачастую держа в своих руках гражданские и уголовные суды. Эти широкие и нечетко определенные полномочия в наше время сильно урезаны, отчасти по причине позитивного законодательства, а отчасти из-за возросшей гласности и развития средств сообщения. Все судебные дела в теории выведены из сферы компетенции губернатора, и многие из его прежних функций теперь взяло на себя земство – орган местного самоуправления, созданный Александром II в 1864 году. Кроме того, все повседневные текущие дела регулируются уже обширным, но постоянно растущим сводом инструкций в виде императорских приказов и министерских циркуляров, и как только происходит нечто не предусмотренное инструкциями, с министром тут же связываются по почте или по телеграфу.

Сегодня даже в пределах своих законных полномочий губернаторы испытывают некоторый трепет перед общественным мнением, а иногда и весьма искренний страх перед обычными газетными корреспондентами. Таким образом, люди, которых раньше сатирики называли «мелкими сатрапами», спустились на уровень второстепенных чиновников. Я могу с уверенностью сказать, что многие (на мой взгляд, подавляющее большинство) из них – это честные, порядочные люди, возможно, не одаренные какими-то особыми административными талантами, но честно выполняющие свои обязанности по своему разумению. И если где-то еще сохранились образчики былых «сатрапов», то искать их следует в далеких азиатских губерниях.

От губернатора, который является местным представителем Министерства внутренних дел, не зависит ряд местных чиновников, представляющих другие министерства, и каждый из них располагает собственной канцелярией с необходимым числом помощников, секретарей и писарей.

Чтобы поддерживать в движении эту огромную и сложную бюрократическую машину, требуется немалая армия превосходно вымуштрованных служащих. Их набирают в основном из числа дворян и духовенства, и они образуют особый общественный класс – чиновников, то есть «людей с чинами».

Поскольку чин в России играет важную роль не только в официальном мире, но до некоторой степени и в общественной жизни, пожалуй, следует объяснить, что это такое.

Все должности, гражданские и военные, по разработанному Петром Великим плану, распределены по четырнадцати классам, то есть чинам, и каждому классу, или чину, присваивается определенное название. Поскольку предполагается, что человек должен продвигаться по службе в соответствии с личными заслугами, то впервые поступающий на государственную службу должен, независимо от своего общественного положения, начинать с низших чинов и двигаться вверх по служебной лестнице. Свидетельство об образовании может освободить его от необходимости проходить через низшие чины, а император своей волей может пренебречь рамками, установленными законом, но, как правило, чиновнику приходится начинать с одной из низших ступеней служебной лестницы и проводить некоторое установленное время на каждой ее последующей ступени. Ступень, на которой он стоит в данный момент, или, иными словами, его официальное звание, то есть чин, которым он обладает, определяет, какие должности он может занимать. Таким образом, чин является необходимым условием для назначения на ту или иную должность, однако он не означает фактического занятия какого-либо поста, и названия чинов разных рангов нередко вводят иностранца в заблуждение.

Нужно всегда помнить об этом, читая внушительные титулы, которые порой значатся на визитных карточках у приезжих из России, например Conseiller de Cour (надворный советник), Conseiller d’État (статский советник), Conseiller privé de S. M. l’Empéreur de toutes les Russies (тайный советник Его Величества Императора всея Руси). Было бы некрасиво предполагать, что эти громкие звания выбраны специально с намерением ввести вас в заблуждение, однако нет ни малейших сомнений в том, что иногда заблуждение действительно имеет место. Я сам никогда не забуду выражения сильнейшей брезгливости на лице одного американца, который пригласил на обед такого «тайного советника», думая, что его гость – высокопоставленный вельможа, но случайно узнал, что этот субъект – всего лишь мелкий чиновник в одной из государственных контор. Разумеется, подобное случалось и с другими. Незадачливый иностранец, услышав, что в России существует весьма важное учреждение под названием Conseil d’État (Государственный совет), естественно, предполагает, что Conseiller d’État (государственный или статский советник) является членом этого достопочтенного органа; а если он встретит Son Excellence le Conseiller privé (его превосходительство тайного советника), то почти наверняка предположит, особенно если к титулу прилагается слово actuel (действительный), что перед ним стоит настоящий член русского Тайного совета собственной персоной. Если же к титулу прибавлено de S. M. l’Empéreur de toutes les Russies (Его Величества Императора всея Руси), тут уж перед иностранцем открывается безграничный простор для фантазий. На самом же деле эти титулы вовсе не так значительны, как кажется на первый взгляд. Так называемый «надворный советник», вероятно, не имеет никакого отношения к двору. Статский советник настолько далек от членства в Государственном совете, что даже не может стать его членом, пока не получит более высокий чин. Что же касается тайного советника, то достаточно сказать, что Тайный совет, который имел крайне одиозную репутацию в свое время, почил более века тому назад и с тех пор не воскрешался. Объяснение этих аномалий следует искать в том, что русские чины, как и немецкие почетные титулы Hofrath (надворный советник), Staatsrath (статский советник), Geheimrath (тайный советник), буквальным переводом коих они и являются, указывают не на фактически занимаемый пост, а всего лишь на почетный официальный ранг. Раньше назначение в должность обычно зависело от чина; ныне же старый порядок все чаще ставится с ног на голову и чин начинает зависеть от фактически занимаемой должности.

Читатель с практическим складом ума, имеющий обыкновение обращать внимание на результат, а не на форму и частности, скорее всего, не желает еще глубже вникать в тонкости российской бюрократии, а просто хочет знать, как она работает на практике, что она сделала для России в прошлом и что делает в настоящем.

В наши дни, когда вера в цивилизующих деспотов и патерналистскую власть грубо поколеблена, а преимущества свободного, стихийного национального развития общепризнаны, централизованная бюрократия повсюду впала в немилость. В России неприязнь к ней особенно сильна, поскольку здесь под этой неприязнью есть не просто теоретические основания, а нечто большее. Память о правлении Николая I с его суровым военным режимом и мелким педантичным формализмом заставляет многих россиян глубоко осуждать правление, при котором они живут, и большинство англичан склонны поддержать это отрицательное мнение. Однако прежде, чем выносить приговор, следует понять, что эта система имеет, по крайней мере, историческое оправдание, и мы не должны по причине своей любви к конституционным свободам и местному самоуправлению закрывать глаза на различия между теоретическими и историческими возможностями. То, что политическим философам абстрактно представляется наилучшим вариантом из возможных, в каких-то конкретных случаях может оказаться совершенно неприемлемым. Нам не следует пытаться ответить на вопрос, является ли благом для человечества существование России как нации, однако мы можем смело утверждать, что без централизованной администрации Россия никогда бы не стала одной из великих европейских держав. До сравнительно недавнего времени часть мира, называемая Российской империей, являла собой конгломерат независимых или полунезависимых политических единиц, где действовали как центробежные, так и центростремительные силы; и даже сегодня это далеко не компактное и однородное государство. Именно самодержавная власть с централизованной администрацией в качестве необходимого дополнения сначала создала Россию, затем спасла ее от расчленения и политической гибели и в конечном счете обеспечила ей место среди европейских наций, введя в ней западную цивилизацию.

Со всей определенностью признавая, таким образом, что самодержавие и высокоцентрализованное управление были необходимы в первую очередь для создания, а затем и для сохранения национальной независимости, мы не должны закрывать глаза на пагубные последствия этой печальной необходимости. Такова природа вещей, что правительство, стремясь осуществить свои замыслы, которых его подданные не разделяли и не понимали, неизбежно отдалилось от народа; безрассудная поспешность и жесткость, с которыми оно пыталось осуществить свои планы, вызвали в массах дух решительного сопротивления. Значительная часть народа долгое время видела в царях-реформаторах воплощение зла, а цари, в свою очередь, видели в народе сырье для осуществления политических проектов. Эти своеобразные отношения между народом и правительством легли в основу всей системы управления. Власть искони воспринимала людей как малолетних детей, неспособных осознать ее политические цели и даже не вполне годных к тому, чтобы позаботиться о собственных же местных делах. Чиновники, разумеется, действовали в том же духе. Ища руководства и одобрения только со стороны начальства, они систематически третировали тех, над кем были поставлены, словно побежденного противника или людей второго сорта. Таким образом, государство стало рассматриваться как абстрактное образование, интересы которого всецело отличны от интересов составляющих его людей; и во всех делах с участием государственных интересов права людей безжалостно приносятся в жертву.

Если мы вспомним, что трудности централизованного управления прямо пропорциональны масштабам и территориальному разнообразию управляемой страны, то нам будет легко понять, насколько медленно и несовершенно административный аппарат работает в России, и это неизбежно. Весь обширный регион, простирающийся от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря и от берегов Балтики до границ Поднебесной, управляется из Санкт-Петербурга. Истинный бюрократ испытывает неподдельный ужас перед формальной ответственностью и, как правило, старается ее избежать, забирая все дела из рук подчиненных и передавая их на усмотрение вышестоящих властей. Поэтому, как только дела попадают в административную машину, они начинают подниматься вверх и, вероятно, когда-нибудь дойдут до кабинета министра. Из-за этого министерства наводнены бумагами со всех уголков империи, зачастую самыми банальными; и высшие должностные лица, имей они даже глаза многоокого Аргуса и руки сторукого Бриарея, просто не в состоянии добросовестно выполнять возложенные на них обязанности. На самом же деле российское высшее начальство не похоже ни на Аргуса, ни на Бриарея. В большинстве своем оно не демонстрирует ни широких, ни глубоких познаний о стране, которой ему положено управлять, и, как видно, никогда не страдает нехваткой свободного времени.

Помимо неизбежных зол чрезмерной централизации, России пришлось немало пострадать от взяточничества, продажности и вымогательства со стороны чиновников. Когда Петр Великий однажды предложил повесить каждого, кто наворует на сумму, достаточную для покупки веревки, его генерал-прокурор откровенно ответил, что, если его величество воплотит свой замысел, в стране не останется чиновников. «Все мы воруем, – добавил сей достойный муж, – с тем только различием, что один более и приметнее, нежели другой». С тех пор, как были сказаны эти слова, прошло почти два столетия, и все это время Россия неуклонно развивалась, но вплоть до восшествия на престол Александра II в 1855 году в моральном облике администрации мало что изменилось. Кое-кто из старожилов еще помнит время, когда они без особого преувеличения могли бы повторить слова петровского генерал-прокурора.

Чтобы составить верную картину этого некрасивого явления, надо провести различие между двумя видами коррупции. С одной стороны, существовала привычка вымогать за оказанные услуги, как говорится в народе, «чаевые», а с другой стороны – разные виды откровенного казнокрадства. Хотя между этими двумя категориями не всегда можно провести четкую границу, в нравственных представлениях того времени это различие признавалось в полной мере, и многие чиновники, регулярно получавшие «безгрешные доходы», как порой называли эти «чаевые», были бы крайне возмущены, если бы их заклеймили как нечестных людей. Фактически этот обычай был распространен повсеместно и в какой-то степени мог быть оправдан малым размером официального жалованья. В некоторых ведомствах существовал общепринятый тариф. Например, «винные откупщики», которые возделывали государственную монополию на производство и продажу спиртных напитков, регулярно платили фиксированную сумму каждому чиновнику от губернатора до полицеймейстера в соответствии с его положением. Мне рассказывали об одном случае, когда чиновник получил денег больше обычного и добросовестно отдал сдачу! Другие, более безобразные проступки происходили отнюдь не так же часто, но все же слишком часто. Известно, что многие высокопоставленные чиновники и важные сановники получали большие доходы, к которым никак нельзя было применить эпитет «безгрешный», и тем не менее сохраняли свое положение и в обществе их принимали со всевозможным почтением.

Правители были хорошо осведомлены о злоупотреблениях и в какой-то степени стремились их искоренить, но одержанные ими успехи на этом поприще рисуют перед нами не слишком лестную картину фактического всемогущества самодержавия. В централизованной бюрократической администрации, где каждый чиновник в той или иной мере отвечает за грехи своих подчиненных, всегда необычайно трудно привлечь официального виновника к ответственности, поскольку его обязательно будет защищать его же собственное начальство; а когда само начальство виновно в систематических злоупотреблениях служебным положением, виновник вполне застрахован от разоблачения и кары. Энергичный царь мог бы значительно способствовать разоблачению и наказанию преступников, если бы осмелился обратиться за помощью к общественности, но в действительности глава государства весьма нередко сам является участником системы замалчивания чиновных преступлений. Он сам – первый чиновник в государстве и знает, что злоупотребление властью со стороны подчиненных порождает враждебность по отношению к источнику всей официальной власти. Считается, что частое наказание должностных лиц может ослабить уважение общества к правительству и подорвать социальную дисциплину, необходимую для общественного спокойствия. Поэтому считается целесообразным как можно меньше предавать огласке злоупотребления чиновников.

Помимо того, как ни странно, правительство, опирающееся на своеволие отдельного лица, несмотря на случающиеся время от времени всплески жестокости, гораздо менее склонно к систематическим проявлениям суровости, нежели власть, основанная на свободном общественном мнении. Когда нарушения допускаются на очень высоком уровне, царь почти наверняка проявит к виновному снисходительность, граничащую с мягкостью. Если нужно принести жертву правосудию, то она приносится по возможности безболезненно, и высокопоставленных «козлов отпущения» не обрекают на голодную смерть в пустыне – нет, обычно эта пустыня находится где-нибудь в Париже или на Ривьере. Этот факт может показаться странным тем, у кого самодержавие по привычке ассоциируется с неаполитанскими казематами и сибирскими рудниками, но объяснить его нетрудно. Никто, даже самодержец всея Руси, не может настолько облачиться в броню государственного достоинства, чтобы полностью защититься от личных влияний. Монархи приберегают свою суровость для политических преступников, к которым они, совершенно естественно, питают чувство личной неприязни. Нам куда легче проявить снисходительность и милосердие к человеку, который согрешил против общественной морали, чем к тому, кто согрешил против нас самих!

Что же касается реформаторов бюрократии в России, ради справедливости следует отметить, что они предпочли профилактику лечению. Воздерживаясь от драконовских законов, они доверились системе хитроумных проверок и сложных формальных процедур. При взгляде на запутанные формальности и головоломный порядок контроля за администрацией складывается первое впечатление, будто злоупотребления со стороны чиновников категорически исключены. Кажется, что предугаданы любые поступки лю бого официального лица и все лазейки, по которым можно сойти с узкого, но честного пути, наглухо замурованы. Для иллюстрации формальных порядков в условиях высокоцентрализованной бюрократии, позвольте привести один пример, о котором мне случайно стало известно.

В резиденции генерал-губернатора одной из печей требуется ремонт. Простой смертный может подумать, что человеку на генерал-губернаторском посту можно доверить честно потратить несколько монет и что вследствие этого его превосходительство немедленно прикажет произвести ремонт и записать оплату в мелкие расходы. Однако перед бюрократом это дело предстает в совершенно ином свете.

Следует досконально учесть все возможные непредвиденные обстоятельства. Поскольку генерал-губернатор может быть одержим манией бесполезных улучшений, надо проверить необходимость ремонта; а поскольку несколько человек разумнее и честнее одного, то хорошо бы доверить эту проверку комиссии. Вследствие этого комиссия из трех или четырех человек удостоверяет, что ремонт необходим. Ее слово весьма авторитетно, но его недостаточно. Комиссии состоят из обычных людей, которым свойственно ошибаться, да и генерал-губернатор может их запугать. Поэтому целесообразно потребовать, чтобы решение комиссии подтвердил прокурор, который подчиняется непосредственно министру юстиции. Когда необходимость ремонта таким образом дважды подтверждена, архитектор осматривает печь и составляет смету. Но давать карт-бланш архитектору было бы небезопасно, и поэтому смету должны утвердить сначала вышеупомянутая комиссия, а затем и прокурор.

После должного соблюдения всех вышеперечисленных формальностей, на которые уйдет шестнадцать дней и десять листов бумаги, его превосходительству сообщают, что предполагаемый ремонт печи будет стоить два рубля сорок копеек. Но формальности не прекращаются и здесь, поскольку правительство должно иметь гарантии, что архитектор, составивший смету и руководящий ремонтом, не проявил преступной халатности. Поэтому для изучения работ отряжают второго архитектора, и его отчет, как и дотоле и смета, должен быть утвержден комиссией и прокурором. Вся переписка длится тридцать дней и требует как минимум тридцати листов бумаги! Если бы ремонт печи потребовался не генерал-губернатору, а простому смертному, то вообще невозможно сказать, сколько продлилась бы эта волокита.

Естественно было бы предположить, что этот окольный и заковыристый метод с его реестрами, бухгалтерскими книгами и протоколами заседаний должен хотя бы предотвращать растраты; но этот априорный вывод категорически опровергается опытом. На каждую новую хитроумную преграду просто находится еще более хитроумный способ ее обхода. Система не останавливала тех, кто хотел воровать, и пагубно действовала на честных чиновников, внушая им чувство, что власти им не доверяют. Кроме того, она приучила всех чиновников, и честных, и нечестных, к систематическим подлогам. Поскольку даже самый педантичный человек, а педантичность – редкое среди русских качество, не в состоянии досконально выполнить все предписанные формальности, сложилась обычная практика соблюдать их только на бумаге. Чиновники удостоверяли факты, которые и не собирались проверять, и секретари всерьез составляли протоколы заседаний, которые никогда не проводились! Таким образом, в вышеупомянутом случае печку на самом деле починили задолго до того, как архитектор получил официальное разрешение приступить к работам. Тем не менее комедию усердно разыграли от начала до конца, так что всякий, кто впоследствии проверил бы документы, обнаружил бы, что все сделано по всем правилам.

Возможно, самый изощренный способ предотвращения чиновных злоупотреблений изобрел император Николай I. Прекрасно осознавая, что его регулярно и систематически обманывают рядовые чиновники, он создал хорошо оплачиваемую службу, называемую жандармерией, и разослал жандармов по всем городам и весям, приказав им сообщать непосредственно его величеству все, что покажется им достойным упоминания. Эта придумка вызвала восхищение в бюрократических умах; и царь не сомневался, что с помощью этих официальных наблюдателей, не заинтересованных в сокрытии истинного положения дел, он будет все узнавать и исправлять все нарушения чиновников. В действительности же этот замысел имел весьма пагубные последствия. Хотя все это были отборные служаки на хорошем жалованье, все они в той или иной степени поддались господствующим настроениям. Они не могли не чувствовать, что в них видят шпионов и наушников – унизительное ощущение, никак не способное развить в них то чувство самоуважения, которое лежит в основе честности, – и что все их усилия пойдут прахом. По сути, они находились примерно в том же положении, что и генерал-прокурор Петра Великого, и с истинно русским добродушием не любили разорять людей, которые были не большими преступниками, чем большинство их соотечественников. Кроме того, согласно принятому кодексу чиновной морали, неповиновение считалось куда более страшным грехом, чем продажность, а наигнуснейшим злодеянием считались политические преступления. Поэтому жандармы закрывали глаза на распространенные злоупотребления, считая их неисправимыми, и занимались реальными или мнимыми политическими провинностями. Притеснения и вымогательства оставались незамеченными, а вот неосторожное слово или глупая шутка в адрес властей слишком часто раздувались до размера государственной измены.

В конце правления Александра II (1880 г.), когда граф Лорис-Меликов с санкции и одобрения своего августейшего владыки готовился провести либеральные политические реформы, предполагалось упразднить жандармерию как орган политического шпионажа, и в соответствии с этим руководство им было передано из так называемого Третьего отделения Канцелярии его императорского величества Министерству внутренних дел; но когда через несколько месяцев доброжелательный монарх погиб от рук революционеров, проект, естественно, был заброшен, и жандармский корпус, оставшись в ведении министра внутренних дел, вернул себе значительную часть прежней власти. Ныне он служит своего рода дополнением к обычной полиции и, как правило, используется для таких дел, где требуется соблюдение секретности. К сожалению, он не связан теми законными ограничениями, которые защищают общественность от своеволия обычных властей. Вдобавок к обычным обязанностям он выполняет некую ясно не сформулированную разъездную работу, ведя наблюдение и арестовывая всех лиц, которые кажутся ему в каком-либо роде опасными или подозрительными, и этих лиц могут содержать под стражей неопределенный срок или сослать в какие-нибудь отдаленные и негостеприимные части империи без обычного суда и следствия. В двух словах, это типичный инструмент для наказания политических мечтателей, подавления тайных обществ, противодействия политическим волнениям и в целом выполнения не предусмотренных законами распоряжений правительства.

C этой аномальной ветвью власти я сам имел несколько своеобразные отношения. После того случая с новгородским вице-губернатором я решил оградить себя от всяких подозрений и с этой целью обратился к шефу жандармерии с просьбой выдать мне какую-нибудь официальную бумагу, которая доказывала бы всем должностным лицам, с которыми меня могла бы столкнуть жизнь, что я не имею никаких противозаконных замыслов. Мою просьбу удовлетворили, и я получил необходимые бумаги; но вскоре оказалось, что, пытаясь избежать Сциллы, я попал в Харибду. Устранив сомнения со стороны чиновников, я нечаянно навлек на себя подозрения совсем иного рода. Документы, подтверждающие, что я пользуюсь защитой со стороны правительства, внушили многим мысль, что я – жандармский агент, и чрезвычайно осложнили мои попытки получить сведения из частных источников. Поскольку частные источники были для меня важнее официальных, я больше уж не просил покровительства у властей и ездил по стране как обычный путешественник без особой защиты. Какое-то время у меня не было никаких причин жалеть об этом решении. Я знал, что за мной довольно внимательно следят и что мои письма иногда вскрывают на почте, но в остальном препятствий мне не чинили. Наконец, когда я почти что позабыл о Сцилле и Харибде, однажды ночью я неожиданно столкнулся с первой и, к своему изумлению, оказался под арестом! Все это случилось следующим образом.

Я был в поездке по Австрии и Сербии и после короткого отсутствия вернулся в Россию через Молдавию. Прибыв к Пруту, по которому проходила граница, я нашел офицера жандармерии, в обязанности которого входило проверять паспорта всех проезжающих. Хотя мой паспорт был в полном порядке и должным образом подтвержден британскими и русскими консулами в Галаце, этот господин подверг меня тщательной проверке в том, что касалось моей прошлой жизни, нынешнего рода занятий и намерений на будущее. Узнав, что я более двух лет путешествовал по России за свой счет с простой целью сбора разнообразной информации, он поглядел на меня недоверчиво и, казалось, несколько усомнился в том, что я действительно британский подданный; но когда мои слова подтвердил мой спутник – друг из России, который обладал повергающими в трепет полномочиями, он подписал мой паспорт и позволил нам ехать дальше. Таможенники скоро закончили досмотр нашего багажа; и по дороге в близлежащую деревню, где мы собирались переночевать, мы поздравляли себя с тем, что на какое-то время ускользнули от всяких контактов с государственными органами.

Как оказалось, мы кое-чего не предвидели. Когда в ту ночь часы пробили двенадцать, меня разбудил громкий стук в дверь, и после долгих переговоров, во время которых кто-то намеревался силой ворваться внутрь, я открыл засов. Вошел тот самый офицер, который подписал мой паспорт, и сказал суровым официальным тоном:

– Я должен просить вас остаться здесь на сутки.

Немало изумленный его заявлением, я отважился спросить о причине столь неожиданной просьбы.

– Это уж мое дело, – последовал лаконичный ответ.

– Возможно, и так; но все же, по зрелом размышлении, вы должны признать, что дело некоторым образом касается и меня. К моему величайшему сожалению, я не могу удовлетворить вашу просьбу и должен уехать на рассвете.

– Вы не уедете. Давайте сюда ваш паспорт.

– Если только меня не задержат силой, я намерен выехать в четыре часа; а поскольку мне хотелось бы немного поспать до этого момента, я вынужден попросить вас немедленно удалиться. Вы имели право остановить меня на границе, но вы не имеете права приходить и беспокоить меня здесь, и я непременно доложу о вас куда следует. А свой паспорт я не отдам никому, кроме законной полиции.

Далее последовали долгие дебаты о правах, привилегиях и вообще о жандармерии, в ходе которых мой оппонент постепенно смягчил свой командный тон и попробовал убедить меня в том, что уважаемый орган власти, к которому он принадлежит, – это всего лишь обычная ветвь администрации. Должен сказать, что, несмотря на его явное раздражение, он ни разу не вышел за рамки вежливости и, казалось, сам был не вполне уверен в том, что имеет право препятствовать моим передвижениям. Когда же он убедился, что не в силах уговорить меня отдать паспорт добровольно, он ушел, и я снова лег отдыхать; но около получаса спустя меня вновь потревожили. На этот раз явился офицер регулярной полиции и потребовал мои «документы». На мои вопросы о причине всей этой суматохи он очень вежливым и извиняющимся тоном ответил, что ничего не знает о причине, но получил приказ арестовать меня и вынужден подчиниться. Я передал ему свой паспорт при условии, что мне выдадут расписку и разрешат телеграфировать британскому послу в Санкт-Петербург.

На следующее утро я телеграфировал послу и весь день с нетерпением ждал ответа. Мне разрешили гулять по деревне и в ее ближайших окрестностях, но я этим разрешением особо не воспользовался. В деревне в основном жили евреи, а они в этой части света обладают поразительной способностью собирать и распространять информацию. Уже к раннему утру там, пожалуй, не осталось ни единого мужчины, женщины или ребенка, которые бы не слышали о моем аресте, и многие из них испытывали вполне естественное любопытство и желание поглазеть на пойманного полицией злоумышленника. Не очень приятно, когда на тебя смотрят как на злоумышленника, поэтому я предпочел сидеть у себя в комнате, где не без удовольствия проводил время в компании моего друга, который любезно оставался со мной и подшучивал над хваленой свободой британских подданных. Самым неприятным во всем этом деле была неизвестность – кто знает, сколько дней, недель или месяцев я мог просидеть под стражей, и насчет этого даже полицейский не решался строить гипотезы.

Арест мой прекратился раньше, чем я ожидал. На следующий же день, то есть примерно через тридцать шесть часов после ночного визита, полицейский принес мне мой паспорт, и в то же время телеграмма из британского посольства сообщила мне, что центральные власти приказали меня освободить. Впоследствии в ответ на мои настойчивые просьбы объяснить причину столь бесцеремонного обращения министр иностранных дел заявил, что власти располагали сведениями о том, что будто бы примерно в то же время границу должен был пересечь человек с таким же именем, как у меня, и большим количеством фальшивых банкнот, и меня задержали по ошибке. Должен признаться, что это объяснение, хотя и данное официальным лицом, показалось мне скорее изобретательным, чем убедительным, но я был вынужден принять его за неимением лучшего. Позже мне опять не посчастливилось привлечь к себе внимание тайной полиции, но об этом случае я пока помолчу до тех пор, пока разговор не пойдет о моих отношениях с революционерами.

Судя по всему, что я видел и слышал о жандармерии, я склонен полагать, что тамошние служащие по большей части вежливые, хорошо образованные люди, которые стараются как можно безболезненнее выполнять свои малоприятные обязанности. Однако надо признать, что обычно к ним относятся с подозрением и неприязнью даже те, кто сам боится революционной пропаганды, обнаруживать и пресекать которую входит в особые обязанности жандармерии. И это не должно нас удивлять. Очень многие убеждены в необходимости смертной казни, но при этом мало кто не испытывает сильной антипатии к палачам.

Единственное эффективное средство против чиновных злоупотреблений – это поставить администрацию под контроль общества. Это многократно доказано в России. На протяжении многих поколений все усилия царей по противодействию злу при помощи хитроумных бюрократических приемов оказались совершенно бесплодны. Даже железной воли и колоссальной энергии Николая I не хватило для достижения этой цели. Но когда после Крымской войны произошло великое нравственное пробуждение и царь призвал на помощь народ, глубоко укоренившееся, упрямо цепляющееся за жизнь зло сразу же сошло на нет. Какое-то время мздоимство и вымогательство практически исчезли, да и с тех пор так и не восстановились в прежней мере.

Нельзя сказать, что сегодня административное управление безупречно, но оно несравненно чистоплотнее, чем в былые времена. Хотя общественное мнение уже не так влиятельно, как в начале шестидесятых, все же оно достаточно сильно, чтобы пресекать множество злоупотреблений, которые во времена Николая I и его предшественников встречались так часто, что уже примелькались. По этому поводу я еще выскажусь ниже.

Если в империи царей процветают административные злоупотребления, то не из-за недостатка продуманных законов. Пожалуй, ни в одной стране мира нет более объемного законодательства, и в теории не только чиновники, но даже и сам царь обязан подчиняться установленным законам, подобно нижайшим из его подданных. Это один из тех нередких в России случаев, когда теория довольно-таки отличается от практики. В реальной жизни император может в любой момент отменить закон так называемым высочайшим повелением, а министр – «толковать» закон в своих циркулярах, как ему заблагорассудится. На это часто сетуют даже сторонники самодержавной власти. По их мнению, законное самодержавие сильного царя – прекрасный институт для России; они возражают только против произвола безответственных министров.

Поскольку англичанину может быть трудно представить себе, как законы могут приниматься без парламента или какого-либо иного законодательного органа, я вкратце объясню, каким образом русская бюрократическая машина издавала их до учреждения Думы в 1906 году.

Если министр полагал, что тому или иному институту из числа находящихся в его ведении требуется реформа, первым делом он представлял императору официальный доклад по этому поводу. Если император соглашался с министром касательно необходимости реформы, он приказывал назначить комиссию для рассмотрения этого вопроса и подготовки подробного законопроекта. Комиссия бралась за работу, на первый взгляд, весьма основательным образом. Для начала она изучала всю историю данного института в России с древнейших времен, а точнее, слушала эссе на эту тему, специально подготовленное по такому случаю каким-нибудь чиновником, который питал вкус к историческим изысканиям и обладал приятным литературным стилем. Следующий шаг, если воспользоваться выражением, часто встречающимся в протоколах подобных комиссий, заключался в том, чтобы «пролить на дело свет науки». Для этой важной задачи подготавливался меморандум об истории подобных институтов в иных странах, в нем также детально излагались многочисленные теории французских и немецких теоретиков-законоведов. Как правило, в эти меморандумы включались все европейские страны, кроме Турции; иногда отдельно рассматривались небольшие германские княжества и главные швейцарские кантоны.

Дабы проиллюстрировать характер этих выдающихся литературных произведений, позвольте мне привести один пример. Из груды подобных бумаг, лежащих передо мной, я беру одну почти наугад. Это меморандум, составленный в связи с предполагаемой реформой благотворительных учреждений. Сначала я вижу в нем философское исследование благотворительности в целом; затем несколько замечаний касательно Талмуда и Корана; затем сведения о том, как поступали с нищими в Афинах после Пелопоннесской войны и в Риме при императорах; далее несколько туманных наблюдений о Средневековье и цитата, вставленная с явным намерением покрасоваться знанием латыни; завершается документ отчетом о современных законах о бедности, где я встречаю «доминирование англосаксов», короля Эгберта, короля Этельреда; «примечательную книгу исландских законов Храгас»; Швецию и Норвегию, Францию, Голландию, Бельгию, Пруссию и почти все мелкие немецкие княжества. Самое поразительное, что вся эта масса исторических сведений от Талмуда до последних законодательных актов Гессен-Дармштадта уместилась на двадцать одной странице в восьмую долю листа! Доктринальная часть меморандума не менее насыщенна. В нее силой втиснуты множество уважаемых имен из литературы Германии, Франции и Англии; и общие выводы из этой груды сырых, непереваренных фактов называются «последним словом науки».

Может быть, читатель подозревает, что я специально выбрал какой-то совершенно исключительный пример? Если так, то давайте достанем из папки следующий документ. Он относится к проекту закона о тюремном заключении за долги. На первой странице я нахожу ссылки на «салические законы V века» и «иерусалимские ассизы 1099 года от Р. Х.». Этого, я думаю, будет достаточно. Перейдем к следующему этапу.

Постигнув таким образом квинтэссенцию человеческой мудрости и опыта, комиссия далее рассматривала вопрос о том, как эти ценные результаты можно применить в России, дабы они соответствовали имеющимся условиям и местному своеобразию. Для человека практического склада это, конечно, самая интересная и самая важная часть работы, но российские законодатели уделяли ей сравнительно мало внимания. Я очень часто обращался к этому разделу официальных бумаг, чтобы составить мнение о реальном положении дел в стране, и каждый раз меня ждало глубокое разочарование. Расплывчатые общие формулировки, основанные на априорных рассуждениях, а не наблюдениях, да несколько статистических таблиц, которых осторожный исследователь должен избегать, словно засады, – этим набором слишком часто и ограничивалось дело. За тонкой пеленой псевдоэрудиции достаточно ясно проступали реальные факты. Эти философы-законодатели, проводившие жизнь в чиновной атмосфере Санкт-Петербурга, знали о России столько же, сколько настоящий кокни знает о Великобритании, и в этой части их труда им никак не помогали ученые немецкие трактаты с бездонными кладезями исторических фактов и бесконечными философскими спекуляциями.

Из комиссии проект передавался в Государственный совет, где его, конечно же, рассматривали и подвергали критике и даже, возможно, в чем-то меняли, но едва ли улучшали в практическом плане, поскольку члены совета раньше сами заседали в подобных же комиссиях, а теперь лишь еще больше окостенели за годы бюрократической рутины. Фактически совет представлял собой собрание чиновников, мало разбиравшихся в практических, повседневных потребностях простых сословий. Ни единый купец, ни единый фабрикант, ни единый крестьянин никогда не входил под его священную сень, и практические возражения редко нарушали его бюрократическую безмятежность. Поэтому неудивительно, что порой он принимал законы, которые сразу же оказывались абсолютно неработоспособными.

Из Государственного совета законопроект передавался императору, и тот обычно начинал с изучения подписей. Согласные ставили подписи в одной колонке, а несогласные – в другой. Если его величество не был специально ознакомлен с данным вопросом, а он, разумеется, не мог быть ознакомлен со всеми представленными ему делами, он обычно ставил свою подпись вместе с большинством или с той стороны, где видел имена сановников, мнению которых он особенно доверял; если же у него были собственные твердые взгляды, он ставил подпись там, где считал нужным, и она перевешивала подписи любого количества советников. Таким образом, небольшое меньшинство могло превратиться в большинство. Когда совет рассматривал важный вопрос, например о том, как долго следует преподавать латынь и греческий язык в старших классах, лишь два члена высказались в пользу классического образования, которое на тот момент было чрезвычайно непопулярным; но император Александр III, пренебрегши общественным мнением и рекомендациями советников, своей подписью склонил более легкую чашу весов на сторону любителей классики, и они восторжествовали.

Глава 2. Земство и местное самоуправление

После освобождения крепостных крестьян настоятельно требовалась реформа для повышения эффективности губернского управления. Во времена крепостничества император Николай, имея в виду помещиков, в шутку говорил, что у него в империи пятьдесят тысяч самых рьяных и опытных потомственных полицмейстеров. Закон об освобождении крестьян навсегда упразднил власть этих потомственных полицмейстеров, и ее срочно нужно было заменить чем-то другим. Вследствие этого было организовано крестьянское самоуправление на основе деревенской общины; однако оно далеко не отвечало требованиям ситуации. Самой крупной ее единицей была волость, в состав которой входило лишь несколько соседних общин, а ее действия ограничивались исключительно крестьянством. Сложилась очевидная необходимость ввести более крупную административную единицу, где могли бы учитываться интересы всех слоев населения, и в ноябре 1859 года, более чем за год до указа об освобождении, Александр II распорядился рассмотреть этот вопрос. Комиссия подготовила проект с целью придать неэффективной, дезорганизованной администрации губерний большее единство и самостоятельность. Проект был подготовлен в должный срок и после обсуждения в Государственном совете получил одобрение императора в январе 1864 года. Говоря словами пояснительной записки, он должен был дать насколько возможно полное и логическое развитие принципу местного самоуправления. Так было создано земство, что привлекло большое внимание в Западной Европе.

Мое личное знакомство с этим любопытным институтом относится к 1870 году. Вскоре после прибытия в Новгород в том же году я познакомился с одним господином, которого мне описали как «председателя губернской земской управы», и, найдя его любезным и общительным человеком, попросил его рассказать кое-что об учреждении, коего он был главным представителем. С максимальной готовностью он предложил стать моим наставником, познакомил меня с коллегами и пригласил заходить к нему в канцелярию так часто, как я того пожелаю. И я не раз пользовался его приглашением. Сначала мои визиты были из осторожности редкими и краткими, но когда я осознал, что мой новый друг и его коллеги в самом деле хотят познакомить меня со всеми тонкостями земского управления и даже отвели особый стол в председательском кабинете для моего удобства, я стал их постоянным гостем и ежедневно проводил несколько часов в управе, изучая текущие дела и записывая интересные статистические и другие сведения, поступавшие в управу, как если бы я был одним из ее служащих. Когда чиновники управы ездили инспектировать больницу, психиатрическую лечебницу, учебное заведение по подготовке сельских учителей или любое другое земское учреждение, они всякий раз звали меня с собой и не пытались скрыть от меня какие-либо недостатки, которые им доводилось обнаружить.

Все это я упоминаю затем, чтобы показать готовность большинства россиян оказать всяческое содействие иностранцу, желающему всерьез изучить их страну. Они считают, что за границей издавна их не понимают и систематически на них клевещут, и всеми силами желают устранить распространенные заблуждения касательно их родины. К их чести надо сказать, что у них очень мало или вовсе нет того ложного патриотизма, который стремится скрыть национальные недостатки; и в критике самих себя и своих учреждений они скорее проявляют чрезмерную суровость, нежели излишнюю снисходительность. Во времена Николая I сторонники правительства громко заявляли, что живут в самой счастливой и хорошо управляемой стране мира, но этот поверхностный официальный оптимизм давно уже вышел из моды. За все те годы, что я провел в России, я везде находил предельную готовность помочь мне в моих изысканиях и очень редко замечал обычай «пускать пыль в глаза иностранцам», о котором так много говорили некоторые авторы.

Земство – это своего рода местная администрация, дополняющая деятельность сельских общин и отвечающая на те более высокие потребности общества, которых отдельные общины не могут удовлетворить. Его основные обязанности – содержать дороги и мосты в исправном состоянии, обеспечивать транспортом сельскую полицию и других должностных лиц, надзирать за начальным образованием и санитарными нормами, следить за состоянием посевов и принимать меры против возможного голода, словом, в четко определенных пределах делать все, что в его силах, для повышения материального и морального благосостояния народа. По форме данный институт является парламентским, то есть представляет собой собрание депутатов, которые съезжаются регулярно раз в год, и постоянный исполнительный орган, избираемый собранием из числа своих членов. Если собрание считать местным парламентом, то управа соответствует кабинету министров. В силу этой аналогии моего друга председателя иногда в шутку величали премьер-министром. Раз в три года помещики, сельские общины и муниципальные объединения в определенной установленной пропорции избирают земских депутатов. Такое собрание и такая управа есть в каждой провинции (губернии) и каждом районе (уезде), на которые подразделяются губернии.

Вскоре после приезда в Новгород мне представилась возможность поприсутствовать на уездном собрании. В бальном зале дворянского клуба я обнаружил три-четыре десятка человек, сидевших вокруг длинного, покрытого зеленой тканью стола. Перед каждым лежали листы бумаги для записей, а перед председателем – уездным предводителем дворянства – стоял небольшой колокольчик, в который он энергично звонил в начале заседания и во всех случаях, когда хотел добиться тишины. Справа и слева от председателя сидели представители исполнительной власти (управы), вооруженные кипами писаных и печатных документов, откуда они зачитывали длинные и утомительные отрывки, пока большинство слушателей не начинали зевать, а некоторые так и вообще засыпали. В конце каждого доклада президент звонил в колокольчик – можно предположить, что с целью разбудить спящих, – и спрашивал, есть ли у кого-нибудь замечания по поводу только что прочитанного. Обычно у кого-то находились замечания, и нередко начиналось обсуждение. Когда возникали какие-то явные разногласия, проводилось голосование – по кругу пускали листок бумаги или еще более простым методом: тех, кто за, просили встать, а тех, кто против, сидеть на месте.

Что больше всего удивило меня в этом собрании, так это то, что оно состояло частично из дворян, а частично из крестьян, причем последние явно составляли большинство, и что не проявлялось никаких признаков вражды между двумя классами. Помещики и их бывшие крепостные, освобожденные всего десять лет назад, очевидно, теперь встречались на равноправной основе. Обсуждение вели в основном дворяне, но неоднократно выступали и представители крестьян, и их замечания, всегда четкие, практические и по существу, выслушивались с неизменным уважением. Вместо яростного соперничества, которого можно было ожидать, учитывая состав собрания, наблюдалось чрезмерное единодушие – и этот факт прямо указывает на то, что большинство депутатов не были особо заинтересованы в рассматриваемых вопросах.

Этот уездный съезд состоялся в сентябре. В начале декабря состоялся губернский съезд, и в течение почти трех недель я ежедневно присутствовал на его заседаниях. По своему характеру и порядку действий это собрание очень напоминало уездное. Его главные особенности заключались в том, что его члены избирались не отдельными выборщиками, а собраниями десяти составляющих губернию уездов, и что оно рассматривало только те вопросы, которые касались более чем одного уезда. Кроме того, крестьянских депутатов было очень мало, что меня несколько удивило, ведь я знал, что по закону крестьяне – депутаты уездных собраний имели право избираться в губернское, как и представители других классов. Объясняется это тем, что уездные собрания выбирают своих наиболее активных членов для представления их в губернских собраниях, и, следовательно, выбор обычно падает на землевладельцев. Крестьяне не возражают против этого, так как участие в губернских собраниях требует значительных денежных затрат, а платить депутатам прямо запрещено законом.

Чтобы дать читателю представление о составляющих это собрание элементах, позвольте мне познакомить вас с некоторыми его членами. Значительную их часть можно описать одной фразой. Это обычные люди, которые провели несколько лет своей молодости на государственной службе – в качестве армейских офицеров или чиновников гражданской администрации, а затем ушли в отставку и поселились в поместьях, где приобрели скромный опыт ведения сельского хозяйства. Некоторые из них получали прибавку к своим хозяйственным доходам за счет того, что выполняли обязанности мировых судей¹. А вот некоторых депутатов можно описать и подробнее.

Поглядите, например, на благообразного старого генерала в мундире с Георгиевским крестом на петлице – этот орден дают только за храбрость, проявленную на поле боя. Это князь Суворов, внук знаменитого фельдмаршала, который одерживал победы для императрицы Екатерины. Он занимал высокие посты во власти, ни разу не запятнав своего имени сомнительными или бесчестными поступками, и большую часть жизни провел при дворе, где неизменно был прямолинеен, щедр и правдив. Хотя он не очень разбирается в текущих делах и порой его смаривает дремота, в спорных вопросах он всегда стоит на правильной стороне и, беря слово, всегда говорит по-солдатски четко.

Чуть левее сидит высокий, сухопарый мужчина немного старше средних лет – князь Васильчиков. Его фамилия тоже прославилась в истории, но превыше всего он ценит личную независимость и в силу этого всегда держался в стороне от императорской администрации и двора. Сбереженное таким образом время он посвятил образованию и написал несколько ценных трудов по политическим и общественным наукам. Энергичный, но при этом хладнокровный аболиционист времен отмены крепостного права, с тех пор он непрерывно стремился улучшить положение крестьян, выступая за широкое начальное образование, создание сельских кредитных союзов в деревнях, сохранение общинных учреждений и многочисленные важные реформы в финансовой системе. Говорят, что оба этих господина великодушно раздали крестьянам больше земли, чем были обязаны по закону об освобождении. На собраниях князь Васильчиков выступает часто и всегда привлекает внимание; он – ведущий член всех важных комитетов. Будучи горячим защитником земских учреждений, он считает, что их деятельность должна ограничиваться сравнительно узкой областью, и этим отличается от некоторых своих коллег, готовых пускаться в рискованные, если не сказать фантастические, проекты развития природных ресурсов губернии. Его сосед господин П. – один из способнейших и энергичнейших членов собрания. Он председательствует в исполнительной управе в одном из уездов, где основал множество начальных школ и несколько сельских кредитных ассоциаций по образцу тех, что носят имя Шульце-Делича в Германии. Господин С., сидящий рядом с ним, несколько лет служил арбитром между помещиками и освобожденными крепостными, затем – в губернской управе, а теперь служит директором банка в Санкт-Петербурге.

Справа и слева от председателя, который также является губернским предводителем дворянства, сидят представители управы. Господин, который читает долгие доклады, – это мой друг «премьер-министр», который начал карьеру кавалерийским офицером и через несколько лет военной службы ушел в отставку и уехал к себе в поместье; он умный, способный администратор и весьма начитанный человек. Его коллега, который помогает ему читать доклады, – купец и директор муниципального банка. Следующий член – тоже купец и в некоторых отношениях самый примечательный человек в зале. Он родился крепостным, но, несмотря на это, уже в зрелом возрасте стал важной фигурой в мире российской коммерции. Ходят слухи, что основу своего состояния он заложил тем, что однажды купил медный котел в деревне, через которую проезжал по пути в Санкт-Петербург, где надеялся немного заработать на продаже телят. За несколько лет он накопил огромное состояние; но осторожные люди считают, что он слишком любит опасные спекуляции, и пророчат, что он кончит жизнь таким же бедняком, как и начинал.

Все эти люди принадлежат к тому, что можно назвать партией прогресса, которая горячо поддерживает все предложения, признаваемые «либеральными», и в особенности все меры, которые могут улучшить положение крестьянства. Их главный противник – вон тот человечек с коротко остриженной, яйцеобразной головой и мелкими пронизывающими глазками, которого можно назвать лидером оппозиции. Он осуждает многие из предложенных проектов на том основании, что губерния и так уже стонет под бременем налогов и что расходы следует сократить до минимально возможной суммы. В уездном собрании он с большим успехом проповедует эту доктрину, поскольку там крестьяне составляют большинство, и он умеет пользоваться тем лаконичным народным языком с вкраплениями пословиц, который гораздо сильнее влияет на деревенское сознание, чем научные принципы и логические рассуждения; но здесь, в губернском собрании, его сторонники составляют лишь уважаемое меньшинство, и он ограничивается тактикой обструкции.

Новгородское земство имело тогда репутацию одного из самых просвещенных и энергичных, и надо сказать, что заседания там проводились деловито и эффективно. Подробно рассматривались отчеты, все статьи годового бюджета подвергались тщательной проверке и критике. В нескольких губерниях, где я впоследствии побывал, дела, как оказалось, велись совсем по-другому: кворум составлялся с огромным трудом, а рассмотрение вопросов, когда оно наконец начиналось, считали простой формальностью и старались разделаться с ним как можно быстрее. Характер собрания, конечно, зависит от степени заинтересованности участников в местных общественных делах. В одних уездах этот интерес велик; в других близок к нулю.

Рождение этого нового института в 1864 году было встречено с энтузиазмом и вызвало большие надежды. В то время большая часть образованных русских классов имела простой и удобный критерий для всех видов государственных органов. Они исходили из той самоочевидной аксиомы, что эффективность института всегда пропорциональна его «либеральному» и демократическому характеру. Мало кто задумывался о том, насколько это соответствует имеющимся условиям и характеру народа и не окажется ли, что этот принцип, хотя и достойный сам по себе, обойдется слишком дорого для той работы, которую необходимо выполнить. Любую организацию, основанную на «избирательном принципе» и предоставляющую арену для свободной публичной дискуссии, обязательно должен был ждать хороший прием, и земство как раз и укладывалось в эти условия.

Общество обуревали самые разные ожидания. Те, кого больше волновал политический, а не экономический прогресс, видели в земстве основу безграничной народной свободы. Князь Васильчиков, например, хотя от природы отличается флегматичным характером, на какое-то время проникся энтузиазмом и написал следующие слова: «Мы со смелостью, беспримерной в летописях мира, выступили на поприще общественной жизни». Если местное самоуправление в Англии, несмотря на его аристократический характер, создало и сохранило политическую свободу, как это доказали несколько ученых немцев, чего же можно ожидать от институтов гораздо более либеральных и демократических? В Англии никогда не было парламентов графств, а местными делами всегда управляли крупные землевладельцы; тогда как в России у каждого уезда будет свое выборное собрание, где крестьянин будет стоять наравне с богатейшими помещиками. Те, кому привычнее было думать об общественном, а не политическом прогрессе, ждали, что вскоре они увидят страну с хорошими дорогами, прочными мостами, многочисленными деревенскими школами, хорошо оснащенными больницами и всеми остальными необходимыми условиями цивилизации. Сельское хозяйство станет более научным, торговля и промышленность будут быстро развиваться, и материальное, интеллектуальное и нравственное состояние крестьянства значительно улучшится. Осоловелая апатия провинциальной жизни и врожденное безразличие к местным общественным делам вот-вот развеется, думали они; в ожидании этих перемен матери-патриотки брали детей на ежегодные собрания, чтобы с ранних лет приучать их интересоваться общественным благосостоянием.

Понятно, что эти завышенные ожидания не оправдались. С самого начала существовало недопонимание относительно характера и функций новых институтов. В короткий период всеобщего энтузиазма по поводу реформ высокие сановники неосмотрительно употребили несколько расплывчатых либеральных фраз, которые тогда были в моде, однако они никогда всерьез не собирались давать младенцу, коего приносили в мир, долю в управлении страной; и как только они приступили к практическим реформам, их сентиментальный либерализм сразу же испарился, а примиренческий дух быстро пошел на убыль. Поэтому, когда это бойкое дитя проявило естественное желание выйти за рамки возложенных на него скромных функций, суровые родители одернули его и поставили на место. Первый публичный выговор прозвучал в столице. Губернское собрание Санкт-Петербурга, выказавшее желание играть роль в политике, было незамедлительно закрыто министром внутренних дел, а некоторых из его депутатов временно сослали в деревенские поместья.

Это предостережение произвело лишь кратковременный эффект. Поскольку функции и имперской администрации, и земства так и не были четко определены и оба они стремились расширить сферу своей деятельности, участились взаимные трения. Земство, к примеру, имело право содействовать развитию просвещения, но как только оно стало организовывать начальные школы и училища, оно столкнулось с Министерством народного просвещения. В других ведомствах происходили схожие конфликты, и чиновники заподозрили, что земства задумали взять на себя роль парламентской оппозиции. Это подозрение официально выразилось по крайней мере в одном секретном документе, где его автор заявляет, что «оппозиция обустроила себе надежное гнездо в земстве». Итак, если мы хотим быть справедливыми к обеим сторонам этой маленькой семейной ссоры, мы должны признать, что земство, как я покажу в одной из следующих глав, действительно имело подобные амбиции, и, может быть, для страны в настоящее время было лучше, если бы оно смогло их осуществить. Однако это все западноевропейские идеи. В России нет и не может быть такого явления, как «оппозиция его величества». По мнению российского чиновника, эти три слова содержат в себе логическое противоречие. Оппозиция чиновникам, даже в рамках закона, равносильна оппозиции самодержавной власти, воплощением которой они являются; а от оппозиции тому, что они полагают интересами самодержавия, рукой подать до государственной измены. Поэтому начальство сочло необходимым обуздать и подавить честолюбивые наклонности своенравного ребенка, и поэтому он все больше и больше оказывался под опекой губернаторов.

Дабы показать, как происходили эти перемены, позвольте мне привести такую иллюстрацию. При прежних порядках губернатор мог приостановить деятельность земства только в том случае, если она незаконна или ultra vires², а если между двумя сторонами возникали непримиримые разногласия, вопрос решался в юридическом порядке Сенатом; теперь же, при новых порядках, его превосходительство может наложить вето на любое решение земства, если сочтет, что оно, пусть даже полностью находясь в рамках закона, не способствует общественному благу, и спор рассматривается уже не Сенатом, а министром внутренних дел, который, естественно, склонен поддерживать мнение своего подчиненного.

Дабы положить конец этому непокорству, граф Толстой, реакционер и министр внутренних дел при Александре III, подготовил план реорганизации в соответствии со своими антилиберальными взглядами, однако умер, не успев его осуществить, и закон от 24 июня 1890 года объявил гораздо более мягкую реорганизацию. Основные изменения, внесенные этим законом, заключались в том, что количество депутатов в собраниях сократилось примерно на четверть, а также изменилась относительная численность представителей разных классов. По старому закону дворянству отводилось около 42 процентов, а крестьянству – около 38 процентов мест; согласно новому избирательному порядку, первые получили 57 процентов, а вторые – около 30. Однако из этого не обязательно следует, что собрания по этой причине стали более консервативными или подобострастными. Либерализм и непокорность гораздо чаще встречаются среди дворян, чем среди крестьян.

Вдобавок ко всему этому, поскольку в высших официальных кругах Санкт-Петербурга опасались, что оппозиционный дух земства может найти публичное выражение в печатной форме, губернаторы получили широкие права предварительной цензуры предлагающихся к публикации протоколов земских собраний и тому подобных документов.

Чего бюрократия в своем рвении защитить нерушимость самодержавной власти боялась больше всего, так это объединения ради общей цели земств разных губерний. Поэтому она наложила вето на все такие объединения, хотя бы даже в статистических целях; и когда однажды обнаружилось, что ведущие представители земств со всех концов страны проводят частные собрания в Москве якобы для обсуждения экономических вопросов, им приказали вернуться по своим домам.

Даже в пределах своих определенных законом полномочий земство не совершило того, чего от него ожидали. Страна не покрылась сетью шоссированных дорог, да и мосты отнюдь не так прочны, как того хотелось бы. Сельские школы и лазареты по-прежнему далеки от того, чтобы удовлетворить потребности жителей. Для развития торговли и производства сделано мало или совсем ничего; а деревни и села во многом остались такими же, какими были при старой администрации. Между тем местные налоги и сборы росли с угрожающей быстротой; и на основании всего этого многие делают вывод, что земство – никчемное учреждение, которое только увеличило поборы, но не принесло стране соизмеримой пользы.

Если принять за критерий оценки учреждения те завышенные ожидания, которые поначалу питало общество, нам будет легче согласиться с такими выводами, но это все равно что утверждать, что земство не сотворило чуда. Россия намного беднее и менее густо населена, чем более развитые страны, которые она берет себе за образец. Думать, что она может сразу же посредством административной реформы создать для себя все блага, которыми пользуются более развитые государства, столь же абсурдно, как и полагать, что бедняк может вмиг построить великолепный дворец, потому что получил от богатого соседа необходимые архитектурные чертежи. Должны пройти не просто годы, а поколения, прежде чем Россия будет выглядеть так же, как Германия, Франция или Англия. Хорошее правительство может ускорить или замедлить это преображение, но его невозможно добиться незамедлительно, даже если в изданных с этой целью законах учесть всю совокупную мудрость философов и государственных деятелей Европы.

Однако земство сделало гораздо больше, чем готово признать большинство его критиков. Оно довольно сносно выполняет свои повседневные обязанности без коррупционных скандалов и создало новую, более справедливую систему тарифов, которая заставила земле- и домовладельцев нести свою долю общественных затрат. Земство очень много сделало для предоставления медицинской помощи и начального образования простому народу и замечательным образом улучшило состояние больниц, лечебниц для душевнобольных и других благотворительных учреждений, находящихся на его попечении. В своих стараниях облегчить положение крестьянства оно содействовало улучшению местных пород лошадей и крупного рогатого скота и создало в деревнях систему обязательного страхования от пожаров вместе со средствами их предотвращения и тушения, что чрезвычайно важно в стране, где крестьяне живут в деревянных домах и пожары – отнюдь не редкость. Вопрос увеличения доходов крестьян долго игнорировался, но в последнее время земство… помогло им получить в свое распоряжение более качественные сельскохозяйственные орудия и семена, способствовало созданию небольших кредитных союзов и сберегательных касс, а также назначило сельскохозяйственных инспекторов, дабы научить земледельцев тому, какие улучшения они могут внести сами в пределах своих ограниченных средств³. В то же время во многих уездах оно старалось содействовать местным ремеслам, которым угрожает гибель из-за крупных фабрик, и всякий раз, когда предлагались меры в интересах сельских жителей, как, например, снижение выкупных платежей за землю и создание Крестьянского поземельного банка, земство неизменно поддерживало их от всего сердца.

Если вы спросите ревностного земского депутата, почему земство не сделало большего, он, вероятно, ответит вам, что причиной является правительство, которое постоянно вставляло ему палки в колеса. Собрания вынуждены были согласиться на то, что их возглавили предводители дворянства, многие из которых были людьми устаревших взглядов и ретроградных идей. На каждом шагу более просвещенные, более активные члены сталкивались с тем, что государственные чиновники противодействуют и мешают им и в конце концов окончательно срывают их планы. Когда была предпринята похвальная попытка ввести более справедливое налогообложение в торговле и промышленности, на этот план наложили вето, и вследствие этого класс коммерсантов, уверенный в том, что всегда будет платить смехотворно низкие налоги, потерял всякий интерес к земским делам. Даже в отношении налогов на земельную и жилую собственность правительство устанавливает низкий предел, ибо опасается, что, если ставки значительно повысятся, оно не сможет собирать высокие налоги. Неограниченная гласность, в условиях которой поначалу работали собрания, впоследствии была урезана бюрократией. Утверждалось, что при таких ограничениях всякое свободное и энергичное действие становится невозможным, а земские органы не могут осуществить того, чего от них обоснованно ожидали. Все это в известной мере правда, но это не вся правда. Если мы рассмотрим некоторые конкретные обвинения, выдвинутые против этого учреждения, нам будет легче понять его истинный характер.

Чаще всего на него жалуются за то, что оно сильно раздуло ставки. С этим невозможно спорить. Сначала расходы земств в 34 губерниях, где оно существовало, составляли менее 6 миллионов рублей; за два года (1868 г.) они подскочили до 15 миллионов; в 1875 году расходы составили уже почти 28 миллионов; в 1885 году – более 43 миллионов, а к концу века достигли весьма почтенной суммы в 95 800 000 рублей. Поскольку каждая губерния имела право устанавливать собственные налоги, размеры повышения в разных губерниях значительно варьировались. В Смоленске, например, они составили всего около 30 процентов, в Самаре – 436 процентов, а в Вятке, где преобладает крестьянский элемент, – не менее 1262 процентов! Чтобы справиться с этим повышением, налоги на землю выросли с менее чем 10 миллионов в 1868 году до более чем 47 миллионов в 1900 году. Удивительно ли в таком случае слышать жалобы владельцев земли, которым стоит большого труда сделать ее обработку прибыльной!

Хотя этот рост неприятен для налогоплательщиков, из этого не следует, что он чрезмерен. Во всех странах повышаются центральные и местные налоги, и именно в отсталых странах они растут быстрее всего. Например, во Франции средний ежегодный рост составлял 2,7 процента, а в Австрии – 5,59 процента. В России же он должен был быть выше, чем в Австрии, притом что в губерниях с земскими учреждениями он составил всего около четырех процентов. По сравнению с государственным налогообложением местное не кажется чрезмерным, если его сопоставить с другими странами. В Англии и Пруссии, например, государственные налоги относятся к местным как сто к пятидесяти четырем и к пятидесяти одному, а в России – как сто к шестнадцати⁴. Снижение налогов в целом, безусловно, способствовало бы материальному благополучию сельских жителей, но желательно, чтобы оно касалось государственных налогов, а не местных, поскольку последние можно рассматривать как нечто сродни вложениям в производство, тогда как доходы от первых идут в основном на цели, которые мало или вообще никак не связаны с потребностями простых людей. В этих рассуждениях я исхожу из того, что местные расходы разумно обоснованны, но и я вынужден признать, что по этому пункту нет единого мнения.

Враждебно настроенные критики могут указать на, мягко говоря, странные и аномальные факты. Земство тратит около 28 процентов своих доходов на здравоохранение и благотворительные учреждения и около 15 процентов на народное образование, при этом на дороги и мосты выделяется лишь около 6 процентов, а до недавнего времени, как я уже говорил выше, вопросы усовершенствования сельского хозяйства и прямого увеличения доходов крестьянства оставались без внимания.

Прежде чем вынести приговор по этим обвинениям, надо вспомнить, в каких обстоятельствах было основано и выросло земство. В прежние времена в него входили люди с наилучшими побуждениями, но имевшие очень мало опыта в управлении или какой-либо практической деятельности, кроме как при старых порядках, в которых они прозябали раньше. Большинство достаточно долго прожило в деревне, чтобы знать, насколько крестьяне нуждаются в самой элементарной медицинской помощи, и поэтому сразу же взялись именно за этот вопрос. Они попытались организовать систему с врачами, фельдшерами и диспансерами, при которой крестьянину не приходилось бы преодолевать по 15–20 миль, чтобы перевязать рану и получить совет или простое лекарство от обычного недуга. Они также осознавали необходимость в коренной реорганизации больниц и психиатрических лечебниц, находившихся в весьма плачевном состоянии. Совершенно очевидно, что здесь им предстояла немалая работа. Кроме того, были и более высокие цели. В отсутствие практического опыта они чрезмерно увлеклись теориями. В частности, с энтузиазмом была воспринята теория о том, что в недостатке образования и заключается главная причина того, почему Россия так отстает от стран Западной Европы. «Дайте нам образование, – говорили они, – а уж к этому приложатся и все прочие блага. Освободите русский народ от уз невежества, как освободили его от оков крепостничества, и тогда со своими невероятными природными талантами он создаст все необходимое для своего материального, интеллектуального и нравственного благополучия».

Если среди ведущих деятелей земства кто-то придерживался более трезвого и прозаического взгляда на вещи, его называли невеждой и реакционером. Вольно или невольно всем приходилось плыть по течению. Про дороги и мосты не то чтобы совсем позабыли, но усилия в этой области ограничивались абсолютной необходимостью. Подобные прозаические дела не вызывали энтузиазма, и бытовало мнение, что в России строительство хороших дорог, как это понимают в Западной Европе, выходит далеко за пределы возможностей любой администрации. Мало кто осознавал потребность в таких дорогах. Требовалось только обеспечить возможность попасть из одного места в другое при обычной погоде в обычных условиях. Если река слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, нужно построить мост или наладить паромную переправу; а если добираться до моста приходится по болоту или глубокой грязи, так что телеги и кареты вязнут в ней по самые оси и нужно звать подмогу из соседней деревни, чтобы вытаскивать их на веревках, то требуется принять соответствующие меры. А дальше этого старания земства шли редко. В вопросе дорог оно не строило далеко идущих планов.

Что касается обнищания крестьянства и необходимости улучшения системы земледелия, то этот вопрос едва поднимался над горизонтом. Возможно, когда-нибудь потом мы разберемся с этим, но никакой спешки нет. Как только деревенские жители получат образование, вопрос решится сам собой. Лишь в 1885 году проблема была признана более насущной, чем считалось раньше, и в некоторых земствах поняли, что народ может оголодать еще до того, как завершится его предварительное просвещение. Нередкие случаи массового голода заставили усвоить этот урок, а землевладельцы обнаружили снижение своих доходов из-за падения цен на зерно на европейских рынках. И тогда зазвучали громкие крики: «Сельское хозяйство в России в упадке! Страна вступила в острый экономический кризис! Если немедленно не принять энергичные меры, народ вскоре окажется перед лицом голода!»

К этим тревожным голосам земство не осталось ни глухим, ни равнодушным. Понимая, что опасность можно предотвратить, только если побудить крестьян перейти к более интенсивной системе земледелия, оно все больше внимания уделяло усовершенствованиям в сельском хозяйстве и старалось их внедрить. Иными словами, земство делало все, что могло, в пределах своих возможностей и скромных ресурсов. К сожалению, доступные ему ресурсы были невелики, поскольку правительство запретило ему повышать налоги, и оно не могло увольнять врачей и закрывать диспансеры и школы, когда народ требовал большего. Так, по крайней мере, утверждают защитники земства, и даже больше того: что земство правильно поступило, не боровшись с обнищанием крестьянства раньше, когда реальные условия проблемы и способы ее решения осознавались очень плохо – если бы оно начало действовать уже тогда, то неизбежно совершило бы много ошибок и зря потратило бы уйму денег.

Так или иначе, было бы несправедливо осуждать земских деятелей за то, что они не слишком опередили общественное мнение. Если они всеми силами стараются ответить на все ясно осознаваемые потребности, то большего от них и не следует ожидать. Более справедливым, на мой взгляд, был бы упрек в том, что они в известной степени проникнуты тем непрактичным духом педантизма, который, по распространенному мнению, свойственен исключительно государственным органам, но в земстве он всего лишь отражает общественное мнение и некоторые интеллектуальные особенности образованных сословий. Когда русский пишет на какую-то простую, повседневную тему, он любит связать ее с общими принципами, философией, историей и начинает, к примеру, с изложения своего взгляда на интеллектуальное и социальное развитие человечества вообще и России в частности. Если у него достаточно места, он может даже рассказать вам кое-что о раннем периоде русской истории до монгольского нашествия, прежде чем дойдет до простого вопроса, о котором и должна идти речь. В предыдущей главе я описал процесс «пролития на дело света науки» в государственных законопроектах. Но и в деятельности земства мы нередко встречаемся с подобной схоластикой.

Если бы эта схоластика ограничивалась составлением докладов, возможно, от нее не было бы большого вреда. К сожалению, она часто проявляется и в сфере действий. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я приведу пример из Нижегородской губернии. Земство этой провинции в 1895 году получило от центрального правительства некоторые финансовые средства на улучшение дорог с указанием из Министерства внутренних дел, что дороги следует разбить на категории в соответствии с их относительной важностью и вести работы согласно классификации. Любой разумный человек, хорошо знакомый с данным регионом, за неделю или за две составил бы такую классификацию с точностью, достаточной для любых практических целей. Вместо того чтобы действовать таким простым порядком, что же делает земство? Оно выбирает один из одиннадцати уездов, входящих в состав губернии, и поручает своему отделению статистики описать все деревни ввиду определения той доли дорожного движения, которая приходится на каждый населенный пункт в общем дорожном движении, а затем подкрепляет свои априорные данные тем, что выделяет отряд особых «регистраторов» и ставит их на всех перекрестках, где они стоят в течение шести дней каждого месяца. Эти регистраторы записывали каждую проезжавшую мимо крестьянскую телегу и прикидывали на глаз вес ее груза. По завершении этой сложной и затратной процедуры в одном уезде она проводилась в следующем; но по истечении трех лет, не успев даже описать все деревни второго уезда и оценить местное движение, отделение статистики совсем обессилело и, подобно молодому автору, которому не терпится увидеть свои строки в печати, опубликовало за государственный счет свой фолиант, который никто никогда не прочитает.

Неизвестно, сколько на все это потрачено денег, однако мы можем составить себе некоторое представление о том, сколько на всю эту операцию требуется времени. Простая задачка на пропорцию. Если на предварительное обследование полутора уездов ушло три года, сколько лет потребуется на одиннадцать уездов? Более двадцати лет! Видимо, в течение всего этого срока дороги должны оставаться в их теперешнем состоянии, и когда все-таки придет время их улучшить, окажется, что, если только губерния не пребывала в полном экономическом застое, столь «ценный статистический материал», собранный с такими временными и финансовыми затратами, почти весь устарел и никуда не годится. Следовательно, департамент статистики будет вынужден, подобно другому несчастному Сизифу, начать всю работу заново, и трудно представить себе, каким образом земство, если только оно не вернется на землю с небес, сможет когда-либо выйти из этого порочного круга.

В данном случае увлечение схоластикой привело к ненужному промедлению, пока тем временем накапливался капитал, если, конечно, проценты целиком не ушли на статистические изыскания; но бывают и куда более серьезные последствия. Приведу пример из просвещенной Московской губернии. Было замечено, что в некоторых деревнях особенно много больных, и местный врач указал, что тамошние жители обыкновенно используют для хозяйственных нужд воду из грязных прудов. Очевидно, жителям требовались хорошие колодцы, и практичный человек немедленно принял бы меры, чтобы их вырыли. Но не уездное земство. Оно сразу же превратило простое дело в «вопрос», требующий научного исследования. Была назначена комиссия для изучения проблемы, и после долгих размышлений было решено провести геологическое исследование, дабы определить глубину залегания хорошей воды во всем уезде – в качестве подготовки к составлению проекта, который когда-нибудь потом будет обсуждаться в уездном собрании, а может быть, и в губернском. Пока все это делалось в соответствии со строгими принципами бюрократической волокиты, несчастные крестьяне, в интересах которых проводились изыскания, продолжали пить мутную воду из грязных прудов.

Подобного рода случаи, которые я мог бы приводить до бесконечности, напоминают пресловутый китайский формализм; но между китайским и русским бюрократизмом есть существенная разница. В Среднем царстве практические соображения приносятся в жертву из преувеличенного почитания мудрости предков; в царской империи это происходит из-за преувеличенного поклонения перед богиней Наукой и привычки апеллировать к абстрактным принципам и научным методам, когда требуется лишь немного элементарного здравого смысла.

Отсутствие этого самого здравого смысла иногда проявляется с мучительной очевидностью во время дебатов в собраниях и придает оттенок нереальности всему происходящему. Помню, как-то раз на одном из уездных собраний в Рязанской губернии, когда обсуждался вопрос о начальных школах, встал один влиятельный депутат и предложил сразу ввести систему обязательного образования во всем уезде. Как ни странно, его предложение почти что приняли, хотя все присутствующие прекрасно знали или, по крайней мере, должны были знать, если бы поинтересовались, что имеющееся число школ нужно увеличить в двадцать раз, но при этом все были единодушны в том, что местные налоги нельзя увеличивать. Чтобы сохранить свою репутацию либерала, сей почтенный господин далее предложил не вводить, несмотря на обязательность этой системы, никаких штрафов, наказаний или иных средств принуждения. Он не снизошел до объяснения, каким образом можно сделать ее обязательной, не используя никаких средств принуждения. Один из поддержавших его предложил в качестве решения этой проблемы снимать крестьян, которые не будут отправлять своих детей в школу, с занимаемых ими постов в общинах; но это предложение вызвало только смех, так как многие депутаты знали, что для большинства крестьян это якобы наказание будет даром с небес. И пока шла дискуссия о необходимости введения идеальной системы обязательного образования, улицу под самыми окнами зала покрывал слой грязи чуть ли не в два фута глубиной! Остальные улицы находились в таком же состоянии; и множество депутатов постоянно опаздывало на заседания, потому что дойти пешком было положительно невозможно, а общественных средств передвижения в городе насчитывалось ровно одно. К счастью, у многих были свои личные экипажи, но даже на них ездить было отнюдь не легким делом. Как-то раз на главной улице у одного из депутатов перевернулся тарантас, а самого его выбросило прямо в грязь!

Едва ли справедливо сравнивать земство с более старыми аналогичными учреждениями Западной Европы и особенно с нашим местным самоуправлением. Все наши учреждения выросли из реальных, практических потребностей, остро ощущаемых значительной частью населения. Осторожные и консервативные во всем, что касается общественного благополучия, мы смотрим на перемены как на необходимое зло и оттягиваем этот черный день как можно дольше, даже если убеждены, что он неизбежен. Таким образом, наши административные потребности всегда опережают у нас средства их удовлетворения, и мы энергично применяем средства, как только получаем их в руки. Своеобразен и наш способ получения этих средств. Вместо того чтобы начинать с чистого листа, мы максимально используем то, что имеем в распоряжении, и добавляем лишь самое необходимое. Образно говоря, мы перестраиваем и расширяем наше политическое здание в соответствии с меняющимися потребностями нашего образа жизни, не обращая особого внимания на абстрактные принципы или непредсказуемые условия далекого будущего. Это здание может быть эстетически уродливым, не относящимся ни к одному из признанных стилей архитектуры и возведенным вопреки всем принципам теоретиков искусства, но оно хорошо приспособлено к нашим нуждам, и каждый уголок в нем обязательно найдет свое применение.

Совершенно иначе складывалась политическая история России в последние два столетия. Кратко ее можно охарактеризовать как серию переворотов, мирно осуществленных самодержавной властью. Каждый молодой и энергичный государь пытался открыть новую эпоху, полностью перекроив администрацию в соответствии с наивернейшей иностранной политфилософией того времени. Государственным органам не давали спонтанно вырастать из потребностей народа, их изобретали теоретики-бюрократы для удовлетворения потребностей, которых народ зачастую еще не осознавал. Таким образом, административная машина практически не получала импульса от народа и всегда приводилась в движение исключительно энергией центрального правительства. Учитывая все это, неудивительно, что неоднократные попытки правительства облегчить бремя централизованного управления путем создания органов местного самоуправления не увенчивались особыми успехами.

Правда, у земства было больше шансов на успех, чем у любого из его предшественников. Большая часть знати осознала потребность в более совершенной администрации, а интерес народа к государственным делам значительно возрос по сравнению со всеми предыдущими периодами. Именно поэтому возник тот первоначальный энтузиазм, когда шла бурная подготовка к будущей деятельности, да и в самом деле было сделано немало. Новый институт обладал всем очарованием новизны, и его участники чувствовали, что на них обращены взгляды общественности. Какое-то время все шло хорошо, и земство было настолько удовлетворено своей работой, что сатирические журналы сравнивали его с Нарциссом, который восхищается своим отражением в воде. Но когда очарование новизны прошло и общественность обратила внимание на другие вопросы, прилив энергии пошел на спад, и многие из наиболее активных членов стали подыскивать себе занятие подоходнее. Найти его было нетрудно, поскольку в то время ощущалась крайняя потребность в способных, энергичных и образованных людях. Было реорганизовано несколько отделений государственной службы, быстро множились железные дороги, банки и акционерные общества. Конкурировать с ними земству было очень трудно. Оно не могло, по примеру государственной службы, предложить пенсии, награды и перспективы карьерного роста, не могло оно и платить такие большие жалованья, как торгово-промышленные предприятия. Вследствие всего этого качество работы земских управ ухудшилось одновременно с уменьшением общественного интереса к самому институту.

Ради справедливости должно добавить, что земство при всех его недостатках и ошибках все же бесконечно лучше тех учреждений, которым оно пришло на смену. Если сравнить его с предыдущими попытками организовать местное самоуправление, надо признать, что русские добились больших успехов в своем политическом образовании. Какое будущее ждет земство, я не берусь предсказать. Как мы видели, с самого начала оно стремилось играть большую политическую роль, и в 1904–1905 годах, когда провалы на Дальнем Востоке вызвали бурю народного негодования в адрес правительства, его ведущие представители на съезде попытались выразить, как они считали, национальную потребность в либеральных представительных институтах. Желание, которое раньше робко и неопределенно выражалось в верноподданнических обращениях к царю, о том, чтобы в столице было созвано центральное земское собрание – Земский собор, как звали его в старину, наделенное политическими функциями, ныне открыто высказывалось депутатами в простой, неприкрашенной форме. Это желание, как мы увидим в дальнейшем, не осуществилось, но импульс, который земские либералы придали в то время реформаторскому движению, во многом способствовал созданию Думы.

Глава 3. Государственная Дума

Первая Дума, насчитывавшая более четырехсот членов, отчасти отражала современное состояние России. Как и сама империя, она состояла из представителей многих национальностей, сгруппировавшихся вокруг доминирующего народа. Основными этнографическими группами были великороссы (265), малороссы (62), белорусы (12), поляки (51), литовцы (10), латыши (6), эстонцы (4), немцы (4), евреи (13), татары (8) и башкиры (4); а менее значительные народности, каждую из которых представлял один или два депутата, включали в себя мордву, вотяков⁵, чувашей, черкесов и калмыков. Что касается общественного положения, то здесь царило такое же разнообразие. Наблюдателю достаточно было только взглянуть на костюмы, чтобы понять, что в собрание попали и прирученные степные кочевники, и вольные казаки, и неграмотные крестьяне, и приходские священники, и сельские школьные учителя, и простодушные помещики, и несколько господ, представлявших новейший продукт западноевропейской культуры. Что же касается политических тенденций и целей, то Дума была таким же верным отражением сложившегося в империи положения вещей. В прежние времена, когда о национальном собрании можно только мечтать, мои русские друзья уверяли меня, что, если им когда-нибудь повезет иметь парламент, в нем не будет конкурирующих партий, потому что все его члены посвятят себя исключительно делу обеспечения и развития национального благосостояния; но этому предсказанию, как я и предупреждал тогда же своих друзей, не суждено было сбыться. В Первой думе оказалось столько же партий или, по крайней мере, соперничающих групп, сколько обычно бывает в парламентах других стран. Первыми по числу и значимости были 153 конституционных демократа, или кадета, как их обычно зовут, происходящих из различных слоев образованных классов – землевладельцев, адвокатов, врачей, чиновников, профессоров и литераторов. Далее шла трудовая группа из 107 членов, выходцев из низших социальных слоев – крестьян, рабочих, мелких чиновников, школьных учителей и т. п. Помимо этих двух групп, присутствовали также 63 автономиста, которые представляли меньшинства, возражавшие против полного их поглощения великой и разнородной империей, и независимые депутаты числом 165 человек, которые не решили, к какой партии примкнуть, а сами сформировать свою партию были не в состоянии. Что до консерваторов и реакционеров, то их было так мало, что вряд ли они составляли самостоятельную группу, и они так мало разделяли взгляды подавляющего большинства коллег, что редко осмеливались высказываться.

Если в обвинениях, которые предъявляются властям, в незаконном давлении на избирателей есть доля правды, то это давление явно оказалось совершенно неэффективным, поскольку Думу невозможно было назвать провластной ни в каком смысле этого слова. Напротив, она совершенно не поддавалась влиянию властей, и ее краткая и бурная жизнь в семьдесят два дня почти полностью была посвящена борьбе с кабинетом. Почти все составлявшие ее группы были полны решимости вытребовать у самодержавия гораздо больше, чем оно обещало в манифестах, рескриптах, указах и основных законах; и, столкнувшись с упорным сопротивлением со стороны исполнительной власти, они направили свои силы на дискредитацию правительства, на рекламу своих благих намерений по отношению к народу и на усиление народного недовольства.

Из вышеперечисленных и других групп, которые я мог бы упомянуть, единственной имевшей характеристики организованной политической партии была фракция кадетов. Хотя в ее состав входило лишь около трети Думы, у нее было так много союзников в других фракциях, что, как правило, она могла рассчитывать на большинство и руководила работой депутатов до такой степени, что Думу первого созыва часто называют кадетской, если хотят отличить ее от последующих.

Теоретически кадеты были умеренной конституционной партией, и если бы они проявили несколько больше рассудительности и терпения, то могли бы постепенно вывести страну на путь подлинного конституционного правления; но, как и все в России того времени, они спешили и сильно переоценивали свои силы. Я могу привести любопытную иллюстрацию такой их нетерпеливости. Как-то раз вечером я дружески беседовал с лидером партии. При всем должном почтении я рискнул предположить, что его партия, вместо того чтобы пребывать в состоянии систематической и бескомпромиссной вражды к министерствам, могла бы сотрудничать с правительством и тем самым постепенно создать нечто вроде английской парламентской системы, которой они на словах так восхищались; может быть, лет через восемь или десять они смогли бы добиться этого желанного результата. Услышав эти последние слова, мой друг внезапно прервал меня и воскликнул:

– Восемь или десять лет? Мы не можем ждать так долго!

– Что ж, – ответил я, – вам лучше знать ваши дела; но в Англии, которую конституционалисты в других странах часто берут за образец, нам пришлось ждать несколько веков.

Подобного рода предположения кадеты встречали крайне неприязненно, ведь они были полны решимости немедленно добиться полноценной конституции. Создав своего рода парламент, император определил и ограничил его функции основными законами, которые могли быть изменены только по инициативе монаршей власти, и оставил за самодержцем право назначать министров и контролировать исполнительную власть. Таким образом, новая российская конституция, если ее можно назвать конституцией, по форме была скорее немецкой, чем английской. Итак, кадеты, а вместе с ними и подавляющее большинство образованных классов, хотели конституции, согласно которой кабинет и администрация должны отвечать не перед императором, а перед думским большинством; и они сразу же начали кампанию по достижению этой цели, несовместимой с недавно изданными важнейшими законами. Ясно предвидя возможные последствия этого курса, они на своей партийной конференции решили, что им следует стремиться к достижению своих целей, не останавливаясь «даже перед возможностью открытого разрыва с правительством», и что виноватым в конфликте следует представить правительство. Такова была основа их стратегии, и они действовали соответственно. В ответе на речь императора они постарались воздержаться от какого-либо выражения признательности за предоставленные права и привилегии и четко перечислили свои требования: никакие особые законы не должны ограничивать законодательные полномочия Думы; Государственный совет должен быть упразднен; министерства должны быть подотчетны Думе, а администрация должна быть полностью реорганизована.

Как только им дали понять, что эти несовместимые с основными законами требования не могут быть выполнены, они предприняли усилия, чтобы убедить министров уйти в отставку, с целью заменить их кабинетом, сформированным из думского большинства, и эти старания продолжались почти каждый день с начала до конца заседаний. Вновь и вновь раздавался клич: «В отставку! В отставку! Вам пора на пенсию!» Часто и громко высказывались недоверие, недовольство и даже презрение, министрам говорили, порой даже в оскорбительных выражениях, что спасение отечества только в их отставке. Часть самых нетерпеливых депутатов «трудовой» группы предложила сразу же создать независимые от правительства административные органы при помощи местных комитетов, избираемых на основе всеобщего избирательного права (для мужчин); а когда их требования проигнорировали, в их заявлениях зазвучали угрожающие нотки: «Мы считаем министров преступниками; мы надеемся, что их позорному правлению будет положен конец, и если мы не сможем этого сделать, то народ сведет с ними счеты!», «Не пора ли всем этим правителям, большим и малым, понять, что, может быть, недалек тот час, когда Дума уже не сможет защитить их от карающей десницы разгневанного Народа?», «Правительство должно понять, что поднимается страшная волна народного возмущения, которая может достичь невиданных доселе высот!».

Когда левые партии прибегали к жестким выражениям подобного рода, кадеты обычно хранили молчание и ни разу не протестовали. Они могли разглагольствовать о зверствах, устроенных реакционерами, но в отношении революционной агитации и террористических актов у них не находилось ни слова осуждения; на самом деле они считали союзниками левые партии и надеялись использовать их в качестве инструмента давления на правительство с целью добраться до министерских кресел. Постепенно эта стратегия стала понятна и членам трудовой фракции, и их отношения с кадетами разладились.

Эта борьба за власть между правительством и кадетами продолжалась два месяца без каких-либо ощутимых результатов, и в конце концов кадеты неосмотрительно решили дать решающий бой. Полем битвы был выбран аграрный вопрос, в котором революционные предложения неизменно пользовались сочувствием и поддержкой крестьян. Рассчитывая противодействовать аграрному движению за насильственное изгнание помещиков из поместий, 2 июля правительство издало официальное коммюнике о том, что считает недопустимым принудительное отчуждение земельной собственности в пользу крестьян. Обычным людям это заявление представлялось естественным и похвальным поступком со стороны правительства, но кадеты, не желавшие в тот момент аграрного спокойствия, осудили его как не только неосторожную, но и преступную попытку исполнительной власти вызвать смятение в умах народа. Чтобы не допустить этого черного дела, они решили нанести контрудар и выступить с ответным думским посланием к народу от «высшего законодательного органа». Предложение горячо поддержали левые ораторы, которые высказывались очень прямо: «Если Дума, – сказали они, – не желает быть таким же мертвым органом, как бюрократия, она должна ежедневно и ежечасно прислушиваться к голосу народной воли и немедленно выполнять приказы Народа. Требование прямых отношений между Думой и Народом исходит от всех сословий… Медленный окольный путь более невозможен, поскольку во главе остаются власти, кои голос Народа объявил преступниками, убийцами и палачами. С сегодняшнего дня Народ видит перед собой две противоборствующие силы: власть бюрократии и власть народных представителей».

Немало депутатов даже в рядах самих кадетов не решались апеллировать к народу в борьбе против правительства, но они воздержались от решительного сопротивления, и 19 июля в нижней палате за революционное предложение проголосовало большинство: 124 против 53. Правительство тут же ответило на вызов, и через три дня Дума была распущена.

Это стало неожиданностью для кадетов. Они думали, что правительство не осмелится распустить Думу, а если все же пойдет на этот шаг, то весь народ встанет на защиту своих представителей. Исходя из этого убеждения, они тут же направились в Финляндию и составили в Выборге крамольную прокламацию, где призвали народ занять позицию пассивного сопротивления властям, уклоняясь от призыва в армию и уплаты налогов.

Если кадеты в самом деле рассчитывали пробудить к жизни массовое народное движение против правительства, они, должно быть, сильно удивились и разочаровались, когда их прокламация, по выражению издателей, «сошла с печатного станка мертворожденной». Ей не подчинились даже сами ее авторы, ибо из числа составивших и подписавших ее людей несколько вскоре уехали за границу и без всяких колебаний уплатили паспортный сбор! Так не очень героически закончилось то, что получило название «Дума народного гнева». Она, конечно, сверх всякой меры выразила народный гнев против правительства, но, помимо этого, мало чего достигла. Выполнив эту часть своей миссии, она могла бы спокойно заняться полезной законодательной работой и сотрудничать с правительством ради проведения ряда практических реформ, но не спешила заняться столь прозаическими делами. Сделанные императором уступки не удовлетворили никого, и все требовали большего. Умеренные группы требовали избрать кабинет из их числа и чтобы он отчитывался перед ними; а левые фракции поставили себе цель заменить монархический режим демократической республикой.

Распустив Первую думу, император решил, что следующий эксперимент следует проводить без каких-либо изменений в закон о выборах, и новая Дума была созвана 5 марта 1907 года.

Некоторые причины заставляли предположить, что новая Дума окажется лучше своей предшественницы: общественные волнения поутихли, жизнь развеяла многие иллюзии. Никто уже не думал, что самодержавие, бюрократия и все прочие бедствия, от которых страдала Россия, можно смести одним лишь потоком возмущенного красноречия и расчистить землю для нового прекрасного здания, кое будет возведено по самым современным и передовым принципам политической архитектуры. Даже самые доктринеры из либералов и социалистов едва ли могли льстить себя надеждой, что стены императорского Иерихона рухнут сами собой от гласа демократических или революционных труб. Власть показала, что располагает средствами сопротивления, и теперь на ее стороне были добровольческие силы из числа консервативных элементов страны, которые не успели самоорганизоваться перед первыми всеобщими выборами. Более того, теперь бразды правления сжимала гораздо более твердая рука, поскольку после роспуска Думы г-на Горемыкина на посту премьер-министра сменил г-н Столыпин, единственный член Кабинета министров, которому удалось добиться в основном уважительного отношения в парламенте; и теперь он в изобилии обеспечил работой тех депутатов, которые желали заняться практической законодательной деятельностью. В этом отношении он разительно отличался от своего предшественника⁶. Он принял меры предосторожности, подготовив целую кипу законопроектов, которых по количеству и качеству хватило бы на то, чтобы на несколько лет полностью занять даже самый трудолюбивый парламент. Таким образом у достопочтенных депутатов останется меньше предлогов для того, чтобы зря тратить время и создавать ненужные трения, поднимая и обсуждая абстрактные конституционные вопросы.

Все это давало повод надеяться, что Вторая дума, которой предстояло вот-вот собраться, будет менее революционной и более пригодной для практической работы, чем ее предшественница; но этим надеждам не суждено было сбыться. Хотя политический ажиотаж в определенных слоях населения поутих, он все еще был настолько распространен, что в избирательных округах факт заключения кандидата в тюрьму или отправки его в ссылку обычно считался рекомендацией в его пользу. Из 213 депутатов, избранных в двадцати пяти губерниях, статистикой которых я располагаю, как минимум 55 побывали в тюрьме, ссылке или под надзором полиции, а 13 были уволены с государственной службы. Это укрепило имевшиеся революционные группы, и они еще более усилились за счет новой мощной фракции социал-демократов, бойкотировавших первые всеобщие выборы, а на вторых получивших более шестидесяти мест. Таким образом, общее количество депутатов-социалистов возросло с 26 до 83, то есть с 5 до 17 процентов от всей палаты.

Всеобщие выборы привели и еще к одному нежелательному изменению: снизился общий умственный уровень Думы как единого целого. Среди кадетов, подписавших Выборгское воззвание, было немало людей исключительно способных и культурных, а поскольку они обвинялись в подстрекательстве к мятежу, то по закону не могли избираться в Думу. Из тех, кто пришел им на смену, подавляющее большинство стояло отнюдь не на столь же высоком интеллектуальном уровне, а доля совершенно необразованных депутатов существенно увеличилась. В отличие от «Думы народного гнева», новое собрание без особого преувеличения можно назвать, по выражению ведущего консерватора, «Думой народного невежества».

Как только с формальностями было покончено, Дума проявила свой истинный характер. Когда господин Столыпин в общих чертах представил свою законодательную программу и выразил готовность передать в распоряжение Думы свою преданность делу и накопленный опыт, крайне левые ответили ему таким тоном, который был каким угодно, но не примирительным. Лидер социал-демократов, молодой грузин с Кавказа, спокойным и неторопливым тоном заявил, что речь премьер-министра была выслушана в молчании, поскольку никакие крики и бурные демонстрации не могут адекватно выразить чувства народа по отношению к правительству, которое разогнало Первую думу, создало военно-полевые суды, сковало страну в осадном положении, бросило в тюрьму ее лучших сыновей, разорило население и растратило деньги, предназначенные для помощи голодающим. Поскольку, как полагал оратор, исполнительная власть никогда добровольно не подчинится законодательной власти, то организованной силе правительства должна противостоять организованная сила народа. С этой целью обвиняющий голос народных представителей должен прогреметь по всей стране и пробудить к борьбе всех, кто еще не очнулся; а Дума должна законодательными мерами организовать и объединить пробудившиеся массы. Этот революционный план кампании, оглашенный со спокойной уверенностью и сознательной убежденностью, как если бы это было обычное законодательное предложение, был горячо поддержан менее вялыми членами партии и вызвал разгоряченную дискуссию, в ходе которой крайние правые партии подняли яростный протест. Господин Столыпин, сидя на скамье министров, молча и со вниманием выслушал ораторов и завершил прения краткой речью, которую произнес со спокойным достоинством, но не без признаков подавляемых эмоций, которые порой прорывались наружу. Коснувшись плохо замаскированных угроз социал-демократов, он повернулся к лидеру партии, выпрямился во весь рост и закончил коротким заявлением, которое сделал твердым и вызывающим тоном:

«Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „Руки вверх!“. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете!“».

Во время этой эпохальной дискуссии, предвосхитившей всю историю Второй думы (5 марта – 16 июня), кадеты молчали, играя роль tertius gaudens⁷. Они как никогда твердо придерживались своей цели – заставить правительство дать стране парламентские институты в английском смысле этого слова, и все еще дерзко рассчитывали сформировать первый кабинет в подобном парламенте; однако они осознавали, что должны изменить свою тактику, и один из них так красноречиво выразился об этом: «Раз нельзя взять крепость штурмом, нужно принудить ее к сдаче долгой осадой». Тем не менее в одном отношении их тактика оставалась прежней: они поощряли деятельность крайних левых в надежде, что рано или поздно правительство испугается революционной агитации и согласится на министров-кадетов как на меньшее из двух зол. По этой причине их никогда не удавалось убедить поддержать даже формальную резолюцию с осуждением терактов, и они упорно считали все такие предложения ловушками, кои расставляют их соперники с целью посеять раздор между ними и их революционными союзниками. Однако упомянутые союзники прекрасно понимали эту игру; не вступая в ненужные конфликты с кадетами, они считали их половинчатыми политиками, которые в случае вооруженного восстания будут наблюдать за происходящим с безопасного расстояния и вмешаются лишь для того, чтобы прибрать к рукам львиную долю добычи. Господин Столыпин тоже понимал игру кадетов и систематически отвергал их авансы; он не забыл Выборгского воззвания и всего, что оттуда следовало. Не меньшую осмотрительность он проявлял и в отношении открытых революционеров. Он упорно отказывался пополнять ряды агитаторов и террористов посредством всеобщей амнистии для политических преступников и отказался хотя бы немного ослабить военные меры, принятые против возможного восстания.

При таких обстоятельствах, в отсутствие достаточно сильной умеренной партии, которая могла бы получить большинство при голосовании по важным законодательным вопросам, Дума была неспособна к какой-либо полезной работе; при этом почти все составлявшие ее элементы по разным причинам желали продлить ее существование. Все стороны рассматривали ее как удобный инструмент для выражения своих политических взглядов и устремлений, а также как средство держать дверь открытой для будущих возможностей; однако была одна группа, слишком нетерпеливая, чтобы бесконечно продолжать выжидательную политику. Это были социал-демократы, убежденные в том, что могут достичь своих целей только путем вооруженного восстания, при котором армия должна перейти на сторону масс или по крайней мере остаться нейтральной. Для достижения этой цели они создали секретную организацию с филиалами в гарнизонных городах по всей стране и центральным бюро в Санкт-Петербурге, где заговорщики собирались в квартире одного из депутатов.

Эта революционная деятельность велась настолько открыто, что очень скоро о ней стало известно правительству, и господин Столыпин решил положить ей конец. 14 июня он, соответственно, явился в Думу, официально объявил, что пятьдесят пять членов социал-демократической фракции сговорились подбить солдат нарушить присягу и поднять мятеж, и потребовал, чтобы Дума дала согласие на судебное разбирательство в их отношении. В объяснение и поддержку своего требования он велел высокопоставленному чиновнику судебного департамента зачитать длинное обвинительное заключение и дал ясно понять, что этот вопрос должен рассматриваться как неотложный. Кадеты оказались в крайне затруднительном положении: если они согласятся на требование премьер-министра, то фактически откажутся от своих крайне левых союзников; а если нет, то подвергнутся очень серьезному риску спровоцировать роспуск Думы, которого они по многим причинам всеми силами старались избежать. Выход из этого тупика они нашли в виде затягивания процесса и добились того, чтобы дело было передано на рассмотрение комитета, которому поручили отчитаться через двадцать четыре часа; но по истечении этого времени решение не было принято, и тогда они попытались добиться новой отсрочки. На эту тактику затягивания правительство на следующее же утро ответило указом о роспуске.

Так, можно сказать, самоубийством закончилась Вторая дума, бесславно просуществовав немногим более трех месяцев, в течение которых она показала свою неспособность к практической законотворческой работе. Поскольку в различных кругах высказывались намеки на то, что приведший к кризису заговор – полицейская фабрикация, стоит упомянуть об одном инциденте, который фактически опровергает эту теорию. Когда кадеты предложили передать дело в комиссию, лидер социал-демократов Церетели мужественно заявил, что в этом нет необходимости, поскольку обвинительный акт верен «от слова до слова» и обвиняемые гордятся тем, что сделали: «Мы, обвиняемые в политическом воспитании масс, заявляем, что это обвинение наполняет наши сердца гордостью и служит доказательством того, что мы с честью выполнили возложенные на нас обязательства».

Поскольку Дума, таким образом, дважды показала свою неспособность выполнять функции, для которых создавалась, встал вопрос, не следует ли ее упразднить или хотя бы радикально преобразовать. Некоторые члены Кабинета министров отвечали на этот вопрос утвердительно. Господин Столыпин, напротив, настаивал, что нужно сделать хотя бы еще одну попытку постепенно вывести страну на конституционный путь, и для устранения некоторых худших зол предложил внести некоторые изменения в закон о выборах. В этом его поддержал император, который также не хотел возвращаться к старой системе правления; и эксперимент имел значительный успех.

Перемены в составе и духе нового собрания прямо-таки бросались в глаза. Вернувшись домой после одного из первых заседаний, я сделал такую запись у себя в дневнике, коротко перечислив произошедшие изменения и перспективы на будущее:

«23 ноября 1907 года⁸. Эта Третья дума, в которой я только что провел три часа, внимательно слушая дебаты и беседуя в перерывах с некоторыми из наиболее влиятельных депутатов, очевидным образом разительно отличается от предыдущих. Что меня поразило сразу, так это то, что большинство депутатов лучше одеты и в целом имеют более культурный вид; я не увидел неряшливых представителей богемы и заметил лишь несколько крестьян, из которых ни один не был одет по-крестьянски. Если верить первому впечатлению, то это собрание не назовут ни „Думой народного гнева“, ни „Думой народного невежества“. Многих крестьян и сельских школьных учителей сменили помещики, и, как мне сказали, в нынешнюю Думу вошло несколько представителей крупных фабрикантов, отсутствие которых раньше бросалось к глаза. Число реакционеров сильно возросло, а доля откровенных революционеров практически сошла на нет. Столыпин, как видно, в целом доволен результатами выборов, но от оптимистичных прогнозов предусмотрительно воздерживается.

Эту перемену к лучшему отчасти можно отнести на счет нового закона о выборах и прогресса, достигнутого правительством в искусстве предвыборной агитации, но я считаю, что в основном она связана с большими изменениями в общественном мнении. Под влиянием времени и опыта революционный азарт улетучивается, и те, кому есть что терять, встревожены деятельностью и дерзкой позицией агрессивных социалистов. Космополитизм, благосклонно смотревший на сумасбродные притязания национальных меньшинств, также был обуздан, и я вижу очевидные признаки того, что у россиян пробуждается национальное чувство. Это и неудивительно, если вспомнить, как в прошлой Думе депутаты с Кавказа, говоря по-русски с сильным иноземным акцентом, грозили правительству вооруженным восстанием русского народа; как поляки, неукоснительно соблюдая правила собрания, какое-то время удерживали равновесие сил между противоборствующими русскими сторонами; и как однажды армянский депутат позволил себе оскорбить российскую армию! Слабым местом нынешнего собрания является то, что октябристы – умеренная партия, принимающая знаменитый Октябрьский манифест в его естественном смысле и желающая сотрудничать с правительством в законодательных вопросах, – не обладают подавляющим большинством и, следовательно, вынуждены на постоянной или временной основе объединяться либо с правыми, либо с кадетами. Само собой, они предпочли бы взять в союзники первых, но, к сожалению, среди правых немалую долю составляют агрессивные реакционеры, насчет которых есть не просто подозрения, но и уверенность в том, что они желают разрушить парламентские институты и восстановить своего рода автократию под собственным контролем. С другой стороны, союз с кадетами, которые все так же придерживаются прежней тактики вымогательства у царя дальнейших уступок, неизбежно приведет к конфликту с правительством и, вероятно, к новому роспуску».

Общий характер и разнонаправленные течения этой Думы отразились в дебатах по поводу обращения (26 ноября 1907 года). Октябристы рекомендовали следующую формулировку:

«Вашему Императорскому Величеству благоугодно было приветствовать нас, членов Государственной думы третьего созыва, и призвать на предстоящие нам законодательные труды благословение Всевышнего. Считаем долгом выразить Вашему Императорскому Величеству чувства преданности Верховному Вождю Российского государства и благодарности за дарованные России права народного представительства, упроченные основными законами империи. Верьте нам, Государь, мы приложим все наши силы, все наши познания, весь наш опыт, чтобы укрепить обновленный Манифестом 17 октября Вашею Монаршею Волею государственный строй, успокоить отечество, утвердить на нем законный порядок, развить народное просвещение, поднять всеобщее благосостояние, упрочить величие и мощь нераздельной Руси и тем оправдать доверие к ним Государя и страны».

Это обращение, которое вождь октябристов отрекомендовал как универсальное для всех партий, вызвало весьма любопытную и характерную дискуссию. Протесты раздались как со стороны правых, так и со стороны кадетов. Первые настаивали на добавлении слова «самодержец», которым до сих пор именуется император, а вторые настаивали на добавлении слова «конституция», которая так и не получила официальной санкции. Эти, на первый взгляд, бессмысленные поправки имели определенное практическое значение. С одной стороны, добавление слова «самодержец» означало бы публичное признание того факта, что император по-прежнему остается самодержцем всея Руси, как гласил его официальный титул. С другой стороны, если слово «конституция» найдет место в документе и не вызовет официальных протестов, то в будущем кадеты смогут утверждать, будто император официально признал то, что они называли «конституцией», и заклеймить как «неконституционное» многое из того, что на самом деле допускается основными законами. Чтобы избежать этих противоречий, октябристы выбрали нейтральную формулировку – «обновленный Манифестом 17 октября Вашею Монаршею Волею государственный строй» – и она в конце концов была принята, хотя и не единодушно, поскольку крайне правые и крайне левые воздержались от голосования.

Если сопоставить это обращение от 26 ноября 1907 года, составленное в уважительном тоне и выражающее благодарность императору, с обращением, которое представила «Дума народного гнева» 1 мая 1906 года, становится понятно, какой огромный труд был проделан для установления мира за столь короткий срок – полтора года. Заслуга за эту замечательную перемену во многом принадлежит г-ну Столыпину. В начале своего служения он сформулировал два принципа и придерживался их с достойным восхищения упорством: неуклонно подавлять беспорядки всеми имеющимися в его распоряжении средствами и сохранять Думу до тех пор, пока еще остаются надежды на ее плодотворную работу при условии строгого выполнения ею тех функций, которые возложил на нее император. До созыва Третьей думы он не находил сердечной поддержки ни в одной из партий или фракций; все объединились против него. Для правых – консерваторов и реакционеров – он был слишком либерален; для революционных левых он был опорой самодержавия, сторонником полицейских репрессий и военно-полевых судов; для кадетов, преобладавших в первых двух Думах, он был непримиримым врагом, который систематически и всесторонне препятствовал им в посягательствах на прерогативы Короны, установленные важнейшими законами. Несмотря на все это, он, как отважный лоцман, ловко правил кораблем сквозь шторма и, наконец, вывел его в относительно спокойные воды.

Благодаря его усилиям, лояльно поддержанная октябристами и умеренными правыми Дума третьего созыва проделала большой законодательный труд. В условиях постепенного утихания революционного возбуждения она успешно выполняла функции палаты депутатов, наделенной ограниченными полномочиями. О прежнем бюрократическом Госсовете империи, который Октябрьским манифестом и последующими указами был преобразован в Верхнюю палату, состоящую в равной пропорции из царских назначенцев и выборных членов, говорить что-то пока еще слишком рано; однако есть все основания надеяться, что и она будет так же успешно выполнять свои функции и в конечном счете окажет сдерживающее и регулирующее влияние на парламентский аппарат. Конечно, время от времени между двумя палатами, как и между обеими палатами и правительством, будут возникать трения, но это необходимое условие парламентской жизни во всех странах, и нет никаких причин, которые бы исключали Россию из общего правила.

Чтобы в полной мере осознать трудности стоявшей перед г-ном Столыпиным задачи, надо не забывать, что ему приходилось бороться не только с политической оппозицией в Думе и среди придворных чиновников, но и с революционной агитацией, заговорами, терроризмом и всевозможными беспорядками по всей стране. В первые пять недель на посту премьер-министра ему пришлось иметь дело с пятью местными мятежами в армии и на флоте, а также с длинной чередой покушений на убийство губернаторов, вице-губернаторов, генералов, мелких чиновников и полицейских любого ранга, причем виновные применяли бомбы и револьверы. Он сам едва спасся от смерти. Его резиденцию в Санкт-Петербурге взорвали бомбой, когда он находился там и работал; он уцелел, а вот несколько его подчиненных и слуг погибли или получили ранения, и одна из его дочерей, когда они выбрались из-под обломков, оказалась серьезно пострадавшей. Для примера нападения на полицию можно привести случай в Варшаве: по заранее согласованному плану революционные агенты одновременно открыли стрельбу по двадцати шести полицейским и караульным в разных частях города. В других местах страны с беспрецедентной дерзостью и массовым порядком совершались кражи со взломом и грабежи; вооруженные молодые люди средь бела дня нападали на банки, задерживали и грабили почтовые поезда. Сначала эти нападения были направлены против государственной собственности и формально назывались «экспроприациями», но вскоре за «политическими экспроприаторами» пришли обычные грабители и воры, неподконтрольные революционным комитетам. Такое положение дел продолжалось более года и привело к значительным человеческим жертвам. Например, в мае 1907 года список жертв революционных беспорядков составил 291 убитыми и 326 ранеными. Все это время в деревнях продолжались крестьянские волнения, и репрессивных мер, которыми располагали местные власти, часто оказывалось недостаточно.

Непрерывными и упорными усилиями, по необходимости чрезвычайно суровыми, общественный порядок был постепенно восстановлен. За суровость г-на Столыпина много критиковали, особенно те, кто, подобно кадетам, не желал восстановления спокойствия до тех пор, пока не будут достигнуты их политические цели; однако подобные неблагоприятные суждения о нем не подтверждаются теми, кто знал его лично и понимал ситуацию, в которой он оказался. Будучи человеком гуманным, с необычайно ласковым нравом, он охотно воздержался бы от всяких суровых мер, но ему пришлось пожертвовать личными чувствами ради общественного долга. Твердо убежденный в том, что на карту поставлены жизненные интересы его страны, он поступил как настоящий патриот. О его мотивах свидетельствует замечание, сделанное им однажды в Думе. Защищая свое правительство от нападок фракции революционных депутатов, он повернулся к ним и сказал дрожащим от волнения голосом: «Вам нужны великие потрясения – нам нужна великая Россия!» Еще в детстве он выделялся сильным чувством патриотизма, и в последние годы жизни это было лейтмотивом его политики.

Господин Столыпин не дожил до осуществления своей программы, направленной на укрепление представительных институтов без разрушения императорской власти. 18 сентября 1911 года на праздничном спектакле в киевском театре его застрелил молодой еврей, который одновременно был и террористом, и агентом тайной полиции; и через четыре дня Столыпин скончался от ран. Вскрытие показало, что он в любом случае не прожил бы намного дольше; его здоровье, которое никогда не было крепким, было совершенно подорвано переутомлением и тревогами. В течение долгого времени он понимал, что его конец близок, но это лишь увеличивало его лихорадочную энергию, скрытую под серьезной, но оптимистичной миной. Из многих выдающихся русских людей, которых я знал лично, он, безусловно, был одним из тех, кто вызывал наибольшую симпатию, и даже его враги, отрицая его качества как великого государственного мужа, все же были вынуждены признать, что это был честный, смелый, правдивый и во всех отношениях благородный человек⁹.

Глава 4. Судебная реформа

После освобождения крепостных и введения местного самоуправления проблема организации судебных органов потребовала самого настоятельного вмешательства реформаторов, ибо суды пребывали в состоянии такой неэффективности и коррупции, которые трудно поддаются описанию.

В старину отправление правосудия на Руси, как и в других государствах примитивного типа, полностью лежало на плечах народа. Государство еще находилось в зачаточном состоянии, и обязанность защищать личность, имущество и права людей по объективным условиям лежала на самих людях. Самопомощь составляла основу судебного порядка, а государство всего лишь содействовало человеку в защите его прав и возмездии тем, кто их сознательно нарушает.

С быстрым развитием самодержавной власти все это изменилось. Самодержавие стремилось управлять социальной машиной своими собственными силами, без посторонней помощи и к любым стихийным действиям подданных относилось с подозрением и ревностью. Соответственно, отправление правосудия было присвоено центральной властью, поглощено администрацией и выведено из-под общественного контроля. Фемида удалилась с рыночной площади, заперлась в темной комнате, откуда власти решительно выставили вон и противоборствующие стороны, и общественность, окружила себя секретарями и писцами, которые трактовали права и иски сторон как им заблагорассудится, взвешивала по собственному разумению доводы, представленные ей ее же слугами, и выходила из уединения только затем, чтобы огласить готовое решение или наказать подсудимого, которого признала виновным.

Эта перемена, хотя, возможно, в какой-то степени и необходимая, привела к очень скверным последствиям. Освободившись от контроля состязающихся сторон и общественности, суды стали действовать так, как обычно действует человек, никому не подотчетный. Несправедливость, вымогательство, взяточничество и продажность достигли гигантских масштабов, и в борьбе с этим злом власти не нашли лучшего средства, чем система запутанных формальностей и изощренных проверок. Судебные функционеры были огорожены множеством постановлений, столь многочисленных и сложных, что даже самый неправедный судья, казалось бы, не мог свернуть с честного пути на кривую дорожку. Были установлены четкие и подробные правила рассмотрения фактов и взвешивания улик и показаний; все доказательства и все юридические основания, на которых должно строиться решение суда, были зафиксированы в письменной форме; каждое действие в непростом процессе принятия решения оформлялось официальным документом и должным образом регистрировалось в различных реестрах; каждый документ и реестр должны были подписываться и заверяться различными должностными лицами, коим полагалось надзирать друг за другом; каждое решение могло быть передано в суд вышестоящей инстанции и вновь проведено через бюрократическую машину. Одним словом, законодатели ввели сложнейшую систему официальных письменных процедур, полагая, что таким образом смогут исключить ошибки и нечистоплотность.

Есть основания усомниться в том, что такая система судебной администрации в принципе могла дать удовлетворительные результаты. Повсюду опыт свидетельствует, что в судах, откуда изгнана здоровая атмосфера гласности, правосудие хиреет, зато множество уродливых побегов крепчают с удвоенной силой. Вялое безразличие, неразборчивый дух рутины и неприкрытая продажность слишком часто проникают сквозь узкие щели и лазейки в воздвигнутой против них преграде, и пока еще никто не изобрел способа герметично закупорить эти лазейки и щели. Попытка закрыть их за счет увеличения волокиты и количества апелляционных и кассационных судов лишь усугубляет бюрократизм и еще больше выводит весь процесс из-под общественного контроля. В то же время отсутствие свободного обсуждения между состязающимися сторонами чрезвычайно затрудняет задачу судьи. Для того чтобы система вообще могла работать, ей требуется множество способных, умных, всесторонне подготовленных юристов, которые должны быть недоступны для взяточничества и других видов коррупции.

В России ни одно из этих условий не выполнено. Вместо того чтобы попытаться создать группу подготовленных юристов, правительство подходило все ближе и ближе к тому, чтобы судьи избирались на короткий срок на всеобщих выборах из числа людей, которые не имели не то что юридического, а и вообще никакого приличного образования; и в то же время труд судей так плохо оплачивался и стоял так низко в общественном мнении, что им было трудно устоять перед порочным соблазном.

Практика избрания судей на общих выборах была попыткой вернуть судам их прежний народный характер; но это не дало результата по вполне очевидным причинам. Народные выборы в судебной организации полезны только тогда, когда суды открыты, а порядок прост; напротив, когда порядок определяется в письменной форме и крайне сложен, это приводит к чрезвычайно пагубным последствиям. Так получилось и в России. Избранные судьи, неподготовленные к работе и подлежащие замене через короткие промежутки времени, редко успевали набраться знаний в области права или процессуальной процедуры. По большей части это были бедные, праздные помещики, которые только подписывали решения, подготовленные для них чиновниками на постоянной службе. Даже если судья обладал некоторыми познаниями в юриспруденции, он располагал лишь весьма ограниченными возможностями для их применения, поскольку он редко лично изучал – если изучал вообще – материалы, на основе которых должен был выносить решение. Всю предварительную работу, на самом деле важнейшую, выполняли мелкие служащие под руководством секретаря суда. Например, в уголовных делах секретарь исследовал письменные доказательства, так как все доказательства излагались в письменной форме, извлекал то, что считал существенным, располагал так, как считал нужным, цитировал законы, применимые, на его взгляд, в данном случае, излагал это все в докладе и зачитывал перед судьями. Конечно, судьи, если не были лично заинтересованы в решении, соглашались с тем, как представлял дело секретарь. А если бы они не согласились, то всю предварительную работу им пришлось бы выполнить заново самим, а лишь немногие судьи были в состоянии ее выполнить и еще меньше желали этим заниматься. Таким образом, решение фактически находилось в руках секретаря и младших клерков, но ни секретарь, ни младшие клерки не годились для того, чтобы обладать такой властью.

Нам нет необходимости вдаваться в подробности хитроумных приемов, при помощи которых они дополняли свое скудное жалованье и умудрялись вымогать деньги у обеих сторон¹⁰. Достаточно сказать, что в целом канцелярии судов превратились в пристанища мелкого мошенничества, и мздоимство, привычное и никем не скрывающееся, имело как отрицательный, так и положительный эффект. Если у обвиняемого в каком-либо преступлении не было денег, чтобы подмазать секретаря, он мог годами сидеть в тюрьме, дожидаясь суда. Один известный русский писатель однажды рассказал мне, что как-то раз посетил тюрьму в Нижегородской губернии и обнаружил среди заключенных под предварительным арестом двух крестьянок – их обвиняли в поджоге стога сена из мести помещику. За это преступление предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от четырех до восьми месяцев. У одной из них был сын семи лет, у другой – двенадцати лет, причем оба родились в тюрьме и с рождения жили там среди преступников. Такой длительный предварительный арест не вызывал ни удивления, ни возмущения среди тех, кто о нем слышал, поскольку это было обычным явлением. Все знали, что взятки берут не только секретарь и его писцы, но и судьи, которых местная знать выбирала из своих же рядов.

Что касается тяжести наказаний, то, несмотря на некоторые гуманитарные принципы законодательства, они были очень суровыми, и телесные наказания, к несчастью, играли среди них довольно существенную роль. Смертные приговоры были отменены еще в 1753–1754 годах, но наказание кнутом, которое часто заканчивалось смертельным исходом, применялось вплоть до 1845 года, когда его заменили поркой в рамках полномочий гражданской администрации, хотя сохранили для военных преступников и осужденных, склонных к непокорству. У непривилегированных классов кнут или плеть дополняли почти любое наказание за уголовное преступление. Если человека приговаривали, например, к каторге, ему назначали от тридцати до ста ударов плетью прилюдно, а затем клеймили лоб и щеки буквами KAT – это первые три буквы слова «каторжник». Если он подавал апелляцию, то все равно получал порку плетью, а если его апелляция отклонялась Сенатом, его снова пороли за то, что он без надобности беспокоил высшие судебные органы. Для военных и непокорных преступников применялось варварское наказание – так называемые шпицрутены, вплоть до пяти или шести тысяч ударов, что нередко заканчивалось смертью несчастного.

Применение пыток в уголовном расследовании формально отменили в 1801 году, но, если доверять словам государственного прокурора, пытки порой еще применялись в Москве даже в 1850 году.

Недостатки и порочные обычаи старой системы были настолько вопиющими, что о них стало известно даже императору Николаю I, который ненадолго поддался негодованию, но так и не сделал серьезной попытки их искоренить. Например, в 1844 году ему доложили о грубых злоупотреблениях в суде недалеко от самого Зимнего дворца, и он приказал расследовать обстоятельства дела. Барон Корф, которому было поручено расследование, увидел себя, по его же словам, перед «зияющей бездной всевозможных мерзостей – бездной, открывающейся не сегодня, не вчера, а образовавшейся постепенно, через многие годы», и его величество, прочитав доклад, написал на нем собственной рукой: «Неслыханный срам! Беспечность ближнего начальства неимоверна и ничем не извинительна, мне стыдно и прискорбно, что подобный беспорядок существовать мог почти под глазами моими и мне оставаться неизвестным». К сожалению, вспышка императорского возмущения длилась недостаточно долго, чтобы привести к каким-либо целебным результатам. Единственным следствием было то, что одного члена суда уволили со службы, а генерал-губернатор Санкт-Петербурга был вынужден уйти в отставку, но впоследствии получил почетную награду, а император заметил, что сам виноват в том, что так долго держал генерал-губернатора на его посту.

Когда подобные инциденты нарушали присущий его величеству оптимизм, он, по-видимому, утешался мыслью о том, что распорядился начать некоторые подготовительные работы, кои в будущем могли бы усовершенствовать отправление правосудия. Этим в законодательной части его канцелярии усердно занимался граф Блудов, один из самых способных русских юристов своего времени. К сожалению, сложившееся положение вещей нисколько не улучшилось, ибо для этого требовались совсем иные меры. Исходя из того предположения, что любое зло можно устранить путем улучшения законов, граф Блудов почти всеми силами отдался составлению кодекса. На самом же деле требовалось радикально изменить организацию судов и судебной процедуры и прежде всего допустить в судопроизводство оздоровляющий воздух гласности. Император Николай не мог этого понять, а если бы он это понял, то не смог бы заставить себя принять соответствующие меры, поскольку радикальная реформа и контроль общественности над чиновниками – это было именно то, что его больше всего раздражало.

Совсем другим был его сын и преемник Александр II в первые годы своего правления. В манифесте о вступлении на престол он подчеркнул свое желание, чтобы в судах воцарились правда и милость. Ссылаясь на эти слова в последующем манифесте, он подробнее разъяснил свое намерение «водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных наших, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе нашем то уважение к закону, без коего невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем действий всех и каждого, от высшего до низшего». И это были не пустые слова. Император издал строгие приказы о немедленном начале большой работы, и когда в комитетах губерний обсуждался вопрос об освобождении крестьян, Государственный совет рассмотрел вопрос судебной реформы «с исторической, теоретической и практической точки зрения» и пришел к выводу, что нынешнюю организацию следует в корне преобразовать.

Комиссия, назначенная для рассмотрения этого важного вопроса, составила пространную инвективу в адрес сложившейся системы и указала на как минимум двадцать пять ее коренных недостатков. Для их устранения предлагалось полностью отделить судебную организацию от всех остальных ветвей администрации; дать судам самую широкую гласность с участием присяжных заседателей по уголовным делам; создать мировые суды для рассмотрения мелких дел и значительно упростить порядок обычного судопроизводства.

Эти основополагающие принципы были опубликованы по распоряжению императора 15 сентября 1862 года, через полтора года после обнародования Манифеста об освобождении крестьян, и 20 ноября 1864 года новое законодательство, основанное на этих принципах, получило императорское одобрение.

Как большинство институтов, построенных с чистого листа, новая система одновременно проста и симметрична. В целом архитектура здания явно имеет французский характер, но кое-где можно обнаружить очевидные признаки английского влияния. Однако это не рабская копия какого-то более старого здания; можно по справедливости сказать, что, хотя каждая отдельная часть создавалась по иностранному образцу, в целом системе присуща определенная оригинальность.

Нижняя половина здания в его первоначальной форме состояла из двух больших частей, отличающихся и независимых друг от друга: с одной стороны, мировых судей, а с другой – обычных судов. Обе части содержали обычный суд и апелляционный суд. Верхняя половина здания, охватывающая в равной степени обе части, – это Сенат как высший кассационный суд.

Отличия между двумя независимыми частями сразу же бросаются в глаза. Функция мировых судей состоит в том, чтобы разрешать мелкие дела, не связанные с запутанными юридическими принципами, и по возможности приводить к мировому соглашению те мелкие конфликты и споры, которые естественным образом возникают в повседневных делах; функция обычных судов состоит в том, чтобы рассматривать те более серьезные дела, где в той или иной степени замешано состояние или честь отдельных лиц или семей или где серьезная опасность угрожает общественному спокойствию. Оба вида судов организованы в соответствии с указанными функциями. В первом случае процедура простая и носит примиренческий характер, юрисдикция ограничивается несущественными делами, а судей поначалу выбирали на общих выборах, как правило, из числа местных жителей. Во втором случае мы видим больше «пышности и величия закона». Процедура более строгая и формальная, в вопросе важности дел юрисдикция не ограничена, а судьями выступают квалифицированные юристы, назначаемые императором.

Мировые суды получили право заниматься всеми делами с обязательствами и гражданскими правонарушениями, где ущерб не превышает 500 рублей – около 50 фунтов, и всеми уголовными делами, где наказание не превышает штрафа в 300 рублей – около 30 фунтов – или одного года лишения свободы. Если кто-то желал предъявить жалобу, он мог пойти к мировому судье и изложить дело устно или письменно, без соблюдения каких-либо формальностей; и если жалоба, по мнению судьи, была достаточно обоснованна, он тут же назначал день для слушания дела и уведомлял противную сторону о явке в назначенное время. Когда это назначенное время наступало, дело разбиралось публично и устно либо самими сторонами, либо, по их желанию, представителями сторон. Если это был гражданский иск, судья начинал с того, что предлагал сторонам уладить дело путем компромисса и излагал свой вариант, как ему представлялось, справедливого решения. Многие дела заканчивались таким простым способом. Однако, если одна из сторон не соглашалась на компромисс, вопрос разбирался подробно, и судья выносил официальное письменное постановление, где указывал и свои основания. В уголовных делах тяжесть наказания всегда определялась ссылкой на специальный уголовный кодекс.

Если сумма спора превышала 30 рублей – около 3 фунтов – или если наказание превышало штраф в 15 рублей – около 3 шиллингов – или трое суток ареста, недовольная сторона могла подать апелляцию съезду мировых судей. Здесь за образец были взяты английские, а не французские судебные учреждения. У французов все апелляции из мирового суда подаются в окружной суд, и мировые суды подчиняются обычным судам. В английской системе мировой судья может передать некоторые апелляционные дела суду квартальных сессий¹¹. Этот последний принцип был принят и получил большое развитие в российском законодательстве. На ежемесячных сессиях с участием всех судей уезда рассматриваются апелляции на решения отдельных судей. Процедура простая и неформальная, как и в суде низшей инстанции, однако на заседаниях всегда присутствует помощник прокурора. Этот чиновник сразу же после обсуждения высказывает свое мнение по ряду гражданских и всех уголовных дел, и суд принимает его во внимание при вынесении своего решения.

Другая крупная часть судебной организации также включает в себя обычные суды и апелляционные суды, называемые, соответственно, окружными судами и судебными палатами. Юрисдикция обычного суда распространяется на несколько округов (уездов), а юрисдикция апелляционного суда – на несколько губерний. Все гражданские дела могут быть обжалованы, даже если сумма, о которой идет речь, невелика, но уголовные дела окончательно решаются с участием присяжных заседателей в суде низшей инстанции. Таким образом, в уголовных делах судебная палата вовсе не является апелляционным судом, но, поскольку обычное уголовное преследование нельзя возбудить без ее официального согласия, она в некоторой степени контролирует действия нижестоящих судов.

Поскольку обычного читателя едва ли интересуют детали гражданского судопроизводства, я просто скажу по этому поводу, что в обоих видах обычных судов дела всегда рассматриваются как минимум тремя судьями, заседания проходят гласно, и устные прения официально признанных защитников и обвинителей составляют важную часть судебного разбирательства. Однако позвольте мне несколько подробнее остановиться на изменениях, внесенных в уголовный процесс, – данный вопрос носит менее технический характер и более интересен для непосвященных.

Вплоть до недавней реформы судопроизводство по уголовным делам, как я уже указывал выше, велось тайно, следственным образом. Обвиняемый не располагал большими возможностями для собственной защиты, но, с другой стороны, государство принимало бесконечные формальные меры против того, чтобы осуждались невиновные. На практике эта система приводила к тому, что невиновный мог провести в тюрьме много лет, прежде чем власти убедятся в его невиновности, в то время как ловкий преступник мог оттягивать вынесение приговора неопределенно долго.

Изучая историю уголовного судопроизводства в иных странах, лица, которым была поручена задача по подготовке проекта реформ, обнаружили, что почти все страны Европы испытали на себе то зло, от которого страдала и Россия, и что все они одна за другой убеждались в том, что наиболее эффективным способом устранения этого зла является замена следствия судебной процедурой, предоставление равных условий состязания обвинителю и обвиняемому и возможности вести борьбу любым законным способом по их собственному выбору. Кроме того, оказалось, что, по мнению самых компетентных иностранных авторитетов, в современной форме судебного состязательного процесса наиболее эффективным считается предоставлять право вынесения вердикта уважаемым гражданам. Таким образом, шаги, которые следовало предпринять России, были четко обозначены опытом других народов, и было решено, что их следует предпринять без промедления. Органы преследования подсудимых тщательным образом отделили от судей, с одной стороны, и от полиции – с другой; ввели устные прения между прокурором и адвокатом подсудимого, а также устные допросы и перекрестные допросы свидетелей; также важным фактором в уголовных процессах стали присяжные заседатели.

Когда решение по делу, будь то гражданскому или уголовному, принимается в обычных судах, стороны не имеют возможности обжаловать решение в строгом смысле этого слова, но могут подать заявление на пересмотр дела на основании несоблюдения установленных формальностей. Выражаясь французскими терминами, апелляции быть не может, но может быть кассация. В рамках новой российской системы единственной кассационной инстанцией является Сенат.

Таким образом, Сенат является регулятором всей судебной системы, но его деятельность носит чисто регулятивный характер. Он рассматривает только то, что ему представляют, но сам не дает судебному аппарату движущего импульса. Если какой-либо из нижестоящих судов будет работать медленно или вовсе прекратит работу, Сенат может даже не заподозрить об этом факте и, разумеется, не сможет официально его зафиксировать. Поэтому было принято решение усилить жизнеспособность нижестоящих судов и создать с этой целью специальную централизованную судебную администрацию, во главе которой встал министр юстиции. Министр является генеральным прокурором и имеет подчиненных во всех судах. Основная функция этой администрации – поддерживать силу закона, выявлять и устранять все нарушения судебного порядка, защищать интересы государства и лиц, официально признанных недееспособными, и выступать в роли государственного обвинения в уголовных делах.

Если смотреть в целом и с некоторого расстояния, то это грандиозное судебное здание кажется идеально симметричным, но при более внимательном и более подробном осмотре выявляются явные признаки того, что в ходе строительства план изменялся. Хотя работа длилась всего около полудюжины лет, стиль верхней части отличается от стиля нижней части, как в тех готических соборах, которые медленно возводились на протяжении нескольких веков. И это вовсе не должно нас удивлять, ведь за этот короткий срок во взглядах официальных кругов произошли значительные перемены. Реформа задумывалась во времена некритического энтузиазма касательно передовых либеральных идей, безграничной веры в диктат науки, безоговорочной опоры на общественный дух, общественный контроль и общественную честность, во времена, когда считалось, что общественность сама собой сделает все необходимое для всеобщего блага, если только освободится от административных уз, в которые была до той поры заключена. Все еще помня суровый николаевский режим, люди больше думали о защите прав личности, чем о сохранении общественного порядка, и под влиянием модных социалистических идей злоумышленников начали считать несчастными и невольными жертвами социального неравенства и несправедливости.

К концу рассматриваемого периода все стало меняться. Многие начали понимать, что свобода легко превращается в вольницу, что стихийная общественная энергия в основном тратится на пустые слова и что требуется определенная иерархическая дисциплина, дабы избежать застоя в государственном управлении. Таким образом, в 1864 году обнаружилось, что невозможно довести до окончательного результата те общие принципы, что были изложены и обнародованы в 1862 году. Даже в тех разделах законодательства, которые фактически вступили в силу, власти сочли необходимым внести косвенные, скрытые изменения. Приведу одно из них в качестве иллюстрации. В 1860 году уголовное следствие вывели из-под контроля полиции и передали судебным следователям, почти полностью независимым от прокурора. Следователей могли отстранить от работы только в том случае, если регулярный суд признавал их виновными в каком-либо правонарушении. Эта реформа поначалу вызвала много радостей и надежд, поскольку она поставила преграду перед полицейской тиранией и произволом высших чиновников. Но очень скоро проявились недостатки системы. Многие судебные следователи, чувствуя себя независимыми и зная, что им не грозит кара, если только речь не идет о каком-то вопиющем противоправном деянии, предались праздности и бездействию. В таких случаях всегда было трудно, а порой и невозможно, добиться осуждения – ибо праздность должна была достигнуть колоссальных масштабов, чтобы перейти в разряд уголовных преступлений, и министру пришлось назначать временных следователей без санкции императора, которых он мог снимать по собственному усмотрению.

Нам, однако, нет необходимости вдаваться в эти теоретические изъяны. Широкую публику интересует более важный вопрос: как эти учреждения работают в местных условиях, в которых они вынуждены существовать?

Эта тема представляет интерес не только для русских, но и для всех изучающих общественные науки, поскольку она может пролить свет на сложный вопрос о том, насколько успешно можно перенести тот или иной институт на чужую почву. Многие теоретики не без оснований утверждают, что никакой институт не может работать эффективно, если он не является естественным продуктом предыдущего исторического развития. Теперь у нас есть возможность проверить эту теорию на опыте; у нас есть даже то, что Бэкон называет experimentum crucis¹². Эта новая судебная система – искусственное творение, которое создавалось в соответствии с принципами, заложенными иностранными юристами. Все, что разработчики проекта говорили о развитии старых институтов, – пустые слова. На самом деле они создали нынешнюю систему с чистого листа. Если даже введение публичного гласного разбирательства и суда присяжных было возвращением к древним обычаям, в любом случае это было возвращением к тому, что давно забыто всеми, кроме знатоков древности, а вот серьезных попыток развить то, что в самом деле существовало, не предпринималось вовсе. По правде сказать, в кодексе сохранилась одна форма устного разбирательства, однако она полностью вышла из употребления и, похоже, совсем не учитывалась создателями новой системы¹³.

В целом не питая большого доверия к институтам, которые рождаются в уже готовом виде в голове самодержавных законодателей, я исходил из того, что эта новая судебная организация, такая эффективная на бумаге, в действительности окажется никуда не годной. Однако наблюдения не подтвердили моих пессимистических ожиданий. Напротив, я обнаружил, что эти новые институты, пусть и очень далекие от совершенства даже в человеческом смысле этого слова, в целом работают превосходно и уже принесли огромное благо стране.

За несколько лет мировые суды – их, пожалуй, можно назвать новейшей частью новых институтов – полностью акклиматизировались на месте, как если бы просуществовали в стране уже несколько поколений. Сразу после возникновения они стали крайне популярны. Власти Москвы подсчитали, что при новой системе количество дел должно увеличиться более чем вдвое и что в среднем каждому судье за год будет представлено на рассмотрение около тысячи дел. Реальность намного превзошла все их расчеты: в среднем на каждого судью приходилось по 2800 дел. Не меньшее бремя легло на судей и в Санкт-Петербурге и других крупных городах.

Чтобы понять причины такой популярности мировых судов, надо кое-что знать о вытесненных ими прежних полицейских судах. Дворяне, военные и мелкие чиновники всегда смотрели на полицию с презрением, поскольку общественное положение защищало их от преследования, а купцы имели возможность приобрести для себя такой же иммунитет, если поддавались вымогательству со стороны полиции, часто принимавшему форму субсидии установленной величины; но низшие классы в городах и селах боялись даже самого мелкого полицейского чина и не смели пожаловаться на него начальству. Если бы двое работников представили свои разногласия на полицейский суд, то вместо того, чтобы разрешить их дело по справедливости, их почти наверняка обругали бы в выражениях, не принятых в кругу воспитанных людей, или обошлись бы еще и похуже. Даже среди высших чиновников многие прославились своей жестокостью. Например, городничий из города Черкассы заработал себе в этом отношении громкую репутацию. Если какой-нибудь скромный человек осмеливался ему перечить, он тут же бросался на него с кулаками, а любая ссылка на закон приводила его в бешенство. «Его величество, – говорил он в таких случаях, – вверил город моему попечению, а ты смеешь говорить мне о законе? Я тебе покажу закон!» – и далее следовали тумаки. У другого служащего того же ранга, давно проживавшего в Киеве, был несколько иной способ поддерживать порядок. Обычно он разъезжал по городу с казачьим эскортом, и когда кто-нибудь из низших сословий имел несчастье вывести его из себя, он приказывал одному из своих казаков тут же на месте, без всяких юридических формальностей, устроить ему небольшое телесное наказание.

В мировых судах дела велись совсем иначе. Судья, всегда скрупулезно вежливый без лицеприятия, терпеливо выслушивал жалобу и старался решить дело по-хорошему, а если его усилия не увенчивались успехом, без проволочек выносил решение в соответствии с законом и здравым смыслом. Ранг и положение в обществе не играли роли. Генерала, не подчинявшегося полицейским правилам, штрафовали, как обычного рабочего, и в споре между высокопоставленным лицом и простолюдином суд обращался с обеими сторонами одинаково. Неудивительно, что такие суды стали популярны в массах, и популярность их еще выросла, когда стало известно, что дела там улаживаются оперативно, без волокиты, взяток и шантажа. Многие крестьяне относились к судье так, как привыкли относиться к доброму хозяину старого патриархального типа, и приносили ему свои печали и горести в надежде, что он как-нибудь их облегчит. Часто они делились своими самыми сокровенными домашними и супружескими заботами, в которых никакой суд не мог бы разобраться, а порой требовали выполнения уговоров, которые грубо противоречили не только писаному закону, но и обычной морали.

Конечно, суды не были абсолютно безупречны. В том, что касается, например, нелицеприятия, некоторые первые судьи, пытаясь избежать Сциллы, опасно приближались к Харибде. Полагая, что их миссия состоит в искоренении представлений и привычек, порожденных и взращенных крепостничеством, они порой пользовались своим авторитетом, чтобы давать уроки филантропического либерализма, и злорадствовали, нанося вред чувствительным местам, а иногда и материальным интересам людей, которых считали врагами сего благого дела. В спорах между хозяином и слугой или между работодателем и работником судья такого рода считал своим долгом противодействовать тирании капитала и в своем образе социального реформатора нередко забывал про свою же официальную роль судьи. К счастью, подобные отклонения уже в прошлом, однако, как мы сейчас увидим, они способствовали возникновению реакции.

Мировые суды недолго вызывали такой ажиотаж. Их история походит на историю земства и многих других новых институтов в России: сначала всеобщий энтузиазм и непомерные ожидания; затем осознание недостатков и практических неудобств; и, наконец, у влиятельной части общества – пессимизм разбитых иллюзий, сопровождаемый реакционной политикой правительства. Недовольство сначала проявилось среди так называемых привилегированных классов. Людям, которые всю жизнь пользовались большим уважением в обществе, казалось чудовищным, что с ними обращаются точно так же, как с мужиками. Когда, например, генерала, которого именовали не иначе как «ваше превосходительство», обвиняли в том, что он грубо обругал собственного повара, и сажали на одну скамейку со слугой, ему, естественно, казалось, что наступил конец света. Так же и крупного гражданского чиновника, привыкшего считать, что полиция существует исключительно для низших классов, ждало большое потрясение, когда он внезапно, к своему несказанному изумлению, оказался оштрафован за нарушение полицейских правил! Разумеется, судей стали обвинять в опасных революционных настроениях, а когда им случалось обнаружить проступки со стороны чиновников, их сурово осуждали за подрыв престижа императорской власти!

Какое-то время эти обвинения вызывали у либералов лишь улыбку или едкие реплики, но примерно в середине 1880-х годов критика стала появляться даже в либеральной прессе. Серьезных обвинений не выдвигалось, но недостатки системы и судебные ошибки ставились на вид и сурово порицались. Иногда случалось, что судья предавался праздности или что на заседаниях в небольших уездных городках невозможно было собрать кворум судей в назначенный день. Не обращая внимания на достоинства этого учреждения и приносимую им пользу, критики, особенно в лагере реакционеров, стали предлагать частичную его реорганизацию в смысле усиления контроля со стороны центральных властей. Предлагалось, например, передать назначение председателей судов властям, подчинить судей обычным судам и отменить принцип их избрания земством.

Эти жалобы правительство встретило с удовлетворением, ибо уже приступило к проведению реакционной политики и в 1889 году неожиданно подарило критикам гораздо больше, чем они сами желали. В сельских округах Центральной России судей сменили надзиратели, о которых я говорил в предыдущей главе, а часть функций, которую нельзя было возложить на новых чиновников, передали судьям обычных судов. В некоторых крупных городах и в сельских округах отдаленных губерний мировые судьи сохранились, но их уже не избирало земство, а назначали власти.

Обычные суды также на удивление быстро акклиматизировались. Первые судьи отнюдь не были опытными юристами, и слишком часто им не хватало того бесстрастного спокойствия, которое мы привыкли ассоциировать с судом; но, по крайней мере, это были честные и образованные люди и, как правило, неплохо знали законы. Их недостатки были связаны с тем, что спрос на квалифицированных юристов намного превышал предложение, и правительство было вынуждено выдвигать людей, которые в обычных обстоятельствах даже и не подумали бы предлагать свои кандидатуры. В начале 1870 года в 32 окружных судах, существовавших на тот момент, насчитывалось 227 судей, из которых 44 не получили никакого юридического образования. Даже не все председатели имели соответствующую подготовку. Конечно, суды не могли эффективно работать до тех пор, пока все судьи не получили хорошее специальное образование и не ознакомились на практике с судебными делами. Теперь положение исправилось, и нынешнее поколение судей гораздо лучше подготовлено и более работоспособно, чем их предшественники. Что касается неподкупности судей, то мне никогда не доводилось слышать подобных жалоб.

Из всех юридических нововведений, пожалуй, самым интересным является суд присяжных.

Когда в ходе реформ в судебную организацию были введены присяжные, это пробудило в образованных классах немалый сентиментальный энтузиазм. Данный институт имел репутацию «либерального» и, по слухам, получил одоб рение со стороны высших авторитетов в области уголовной юриспруденции. Этого было достаточно, чтобы обеспечить ему благоприятный прием и вызвать самые завышенные ожидания в том, что касалось его благотворного влияния. Десятилетний опыт несколько охладил этот энтузиазм, и раздались голоса тех, кто считал, что введение суда присяжных было ошибкой. Полагали, что русский народ еще не созрел для такого учреждения, и в поддержку этого взгляда приводились многочисленные случаи из жизни. Например, говорили, что где-то присяжные вынесли вердикт о «невиновности при смягчающих обстоятельствах»; а где-то заседатели, не в силах принять решение, якобы бросили жребий перед иконой и так и вынесли приговор! Кроме того, присяжные часто оправдывали подсудимых, которые полностью признали свою вину перед судом.

Насколько эти комичные истории правдивы, я не берусь решать, однако осмелюсь утверждать, что подобных случаев, если они действительно имеют место, слишком мало, чтобы служить основанием для серьезной критики. Однако тот факт, что присяжные часто оправдывают заключенных, открыто признающих свои преступные деяния, не вызывает сомнений.

Большинство англичан, пожалуй, сочтут это достаточно убедительным доказательством того, что суд присяжных, по крайней мере, введен преждевременно, но прежде чем согласиться с этим радикальным выводом, стоит изучить это явление более внимательно в его связи с российским уголовным судопроизводством в целом.

В Англии судейской коллегии предоставлена очень большая свобода в определении тяжести наказания. Таким образом, присяжные могут ограничиться рассмотрением фактов и предоставить судье оценивать смягчающие обстоятельства. В России позиция присяжных иная. Российское уголовное законодательство подробно устанавливает наказания по каждой категории преступлений и оставляет судьям очень мало свободы действий. Присяжные знают, что в случае вынесения обвинительного приговора заключенный неминуемо понесет наказание по уголовному кодексу. Кодекс, по большей части заимствованный из иностранного законодательства, основан на понятиях, очень далеких от понятий русского народа, и во многих случаях предусматривает суровые наказания за действия, которые рядовой русский считает пустяшными проступками, а то и вовсе не заслуживающими наказания. Даже в тех вопросах, где кодекс соответствует общепринятой морали, есть множество исключений, когда summum jus в действительности есть summa injuria¹⁴. Возьмем такой пример – пример из жизни, о котором мне стало известно. В деревне вспыхнул пожар, и деревенский староста, потеряв терпение из-за апатии и лени нескольких молодых односельчан, преступил границы своих определенных законом полномочий и подкрепил свои упреки и увещевания тумаками. Разумеется, такой человек не виновен в каком-то страшном злодеянии и, уж конечно, не в глазах крестьян, и все же, если его привлекут к ответственности и осудят, он неизбежно подпадет под действие статьи кодекса, которая приговаривает к ссылке на длительный срок.

Что делать присяжным в таких случаях? В Англии они могли бы спокойно вынести обвинительный приговор и предоставить судье решать с учетом всех смягчающих обстоятельств; но в России они не могут действовать таким образом, ибо знают, что судья должен осудить заключенного в соответствии с уголовным кодексом. Таким образом, остается только один выход из затруднения – оправдательный приговор; и к чести российских присяжных нужно сказать, что, как правило, они и выбирают такой вариант. Иными словами, в тех самых случаях, за которые присяжных критикуют строже всего, они как раз и берут на себя исправление несправедливости уголовного законодательства. Иногда, правда, они заходят в этом слишком далеко и присваивают себе право помилования, но такие случаи, на мой взгляд, очень редки. Я знаю только один достоверный случай. Подсудимого признали виновным в тяжком преступлении, но это произошло накануне большого религиозного праздника, и присяжные посчитали, что, помиловав подсудимого и вынеся оправдательный приговор, они поступят по-христиански!

Законодательство, конечно же, рассматривает такие инциденты как злоупотребления и старается их предотвратить, насколько возможно скрывая от присяжных, какая кара ждет обвиняемого в случае осуждения. С этой целью оно запрещает адвокату подсудимого говорить присяжным о наказании, которое предусматривается за данное преступление. Этот хитроумный прием не только не достигает своей цели, но иногда дает и прямо противоположный результат. Не зная, какая преступника ждет кара, и опасаясь, что она может оказаться несоразмерной его преступлению, присяжные порой оправдывают обвиняемого, которого осудили бы, знай они, каково будет наказание. А когда присяжные, так сказать, попадаются в западню и кара оказывается куда суровее, чем они полагали, они могут отомстить в следующих делах. Мне известен по крайней мере один такой случай. Присяжные признали заключенного виновным в преступлении, которое сочли весьма незначительным, но по кодексу оно повлекло для осужденного семь лет каторжных работ! Присяжные были так ошеломлены и напуганы этим неожиданным следствием своего вердикта, что упорно, несмотря на самые убедительные доказательства, оправдывали всех остальных представших перед ними подсудимых.

Самый знаменитый пример оправдания при отсутствии каких-либо сомнений в виновности обвиняемого – это дело Веры Засулич, стрелявшей в генерала Трепова, градоначальника Санкт-Петербурга; но обстоятельства дела настолько исключительны, что вряд ли на них можно основать какие-то общие выводы. Мне довелось присутствовать на процессе и внимательно наблюдать за происходящим. Вера Засулич, молодая женщина, некоторое время участвовавшая в революционном движении, узнала о том, что молодого революционера Боголюбова, заключенного в петербургской тюрьме, выпороли по приказу генерала Трепова¹⁵, и хотя она не знала потерпевшего лично, она решила отомстить за нанесенное тому унижение. С этой мыслью она явилась на прием якобы с целью подачи прошения и, оказавшись в присутствии градоначальника, выстрелила в него из револьвера. Рана была серьезной, но не смертельной. На суде основные факты не оспаривались, однако присяжные вынесли оправдательный приговор. Причиной столь неожиданного итога было, как я полагаю, отчасти желание устроить небольшую политическую демонстрацию, а отчасти сильное подозрение, что тюремные власти, выполняя приказы градоначальника, действовали наспех, не соблюдая предписанных законом утомительных формальностей. По правде сказать, один из тюремных чиновников, подвергнутый перекрестному допросу, произвел на меня и на всю общественность впечатление, будто он изворачивается, желая прикрыть начальство.

По окончании судебного разбирательства, которое адвокат подсудимой направлял так ловко, что, по слухам, сам император сказал, что там судили не Веру Засулич, а генерала Трепова, ко мне в состоянии сильного волнения обратился один видный российский журналист и сказал: «Разве это не великий день для дела политической свободы в России?» Я не мог согласиться с ним и рискнул предсказать, что больше мы никогда не увидим открытого рассмотрения политического дела присяжными в обычном суде. Прогноз мой подтвердился. С тех пор политические преступники представали перед особыми трибуналами без участия присяжных или дела их рассматривались «в административном порядке», то есть следственным образом, без обычного судебного разбирательства.

Действительные и мнимые недостатки нынешней системы обычно объясняются преобладанием крестьянского элемента среди присяжных; и это мнение, основанное на априорных рассуждениях, многим кажется слишком очевидным и не требующим проверки. Крестьянство во многих отношениях является самым невежественным сословием, и поэтому считается, что они хуже всех способны взвесить противоречивые свидетельства. Каким бы простым и убедительным ни казалось это рассуждение, на мой взгляд, оно ошибочно. Крестьяне действительно плохо образованны, однако они обладают большим запасом простого здравого смысла; и опыт доказывает – по крайней мере так мне говорили многие судьи и прокуроры, – что в большинстве случаев присяжные-крестьяне более надежны, чем заседатели из образованных классов. Следует, однако, признать, что у присяжных-крестьян есть некоторые особенности, и наблюдать за ними крайне любопытно.

Во-первых, присяжные из крестьян обычно действуют довольно патриархальным образом и не всегда ограничивают свое внимание доказательствами и доводами сторон, приводимыми в суде. Они выносят суждение так, как обычно это делают люди в повседневных делах, и наверняка на них сильно влияют те из присяжных, кто лично знаком с подсудимым. Если несколько заседателей знают, что это плохой человек, у него мало шансов на оправдание, даже если совокупность доказательств против него не слишком убедительна. Крестьяне не могут понять, почему известному негодяю следует позволить избежать наказания из-за небольшого изъяна в уликах или несоблюдения мелкой судебной формальности. Действительно, их представления об уголовном процессе в целом крайне примитивны. Общинный способ борьбы с преступниками ближе всего соответствовал их представлениям о правильно управляемом обществе. До недавнего времени «мир» – община – мог без официального суда отправить любого из своих непокорных членов в Сибирь. Такой скорый, неформальный порядок кажется крестьянам наилучшим. Им непонятно, почему человеку, о котором всем известно, что он преступник, позволяют «купить» себе адвоката для защиты, и они совершенно нечувствительны к краснобайству таких купленных защитников. Для многих из них, если можно верить случайно услышанным мною разговорам в суде и около, «купить» адвоката – это все равно что дать взятку судье.

Во-вторых, крестьяне, когда выступают в качестве присяжных, очень сурово относятся к преступлениям против собственности. К этому их побуждает простой инстинкт самозащиты. Фактически они постоянно находятся под угрозой со стороны воров и злоумышленников. Они живут в деревянных домах, которые легко поджечь; в их конюшни может вломиться даже ребенок; ночью деревню охраняет простой старик, который не может находиться в нескольких местах одновременно и наверняка где-нибудь задремлет; полиция появляется редко, разве что когда в самом деле совершено серьезное преступление. Несколько ловких конокрадов могут разорить немало семей, а поджигатель, желая отомстить врагу, может всю деревню пустить по миру. Эти и подобные соображения, как правило, настраивают крестьян крайне сурово по отношению к воровству, грабежу и поджогам; и государственный прокурор, желая добиться осуждения обвиняемого в одном из этих преступлений, старается заполучить такой состав присяжных, где широко представлен крестьянский класс.

Что касается мошенничества в различных формах, то крестьяне к нему гораздо снисходительнее – вероятно, потому, что в их сознании не очень четко проведена граница между честным и нечестным ведением коммерческих дел. Многие, например, убеждены, что в торговле не добьешься успеха, если хоть чуть-чуть не схитришь; следовательно, обман считается простительным проступком. Если полученные обманным путем деньги вернут владельцу, преступление считается полностью искупленным. Таким образом, если волостной старшина присваивает общинные деньги, но успевает вернуть их до того, как дело передается в суд, его неизменно оправдывают, а иногда даже и переизбирают!

Так же снисходительно крестьяне обычно относятся к преступлениям против личности, таким как нападения, жестокое обращение и тому подобное. Этот факт легко объяснить. Утонченная чувствительность и острое сочувствие к физическим страданиям являются результатом определенного материального благополучия наряду с известной степенью умственной и нравственной культуры, но крестьяне пока еще не обладают ни тем, ни другим. Всякий, кто имел возможность часто наблюдать за крестьянами, не мог не удивляться их безразличию к страданиям, как своим собственным, так и чужим. В пьяной драке могут проламываться головы и наноситься раны без какого-либо вмешательства со стороны наблюдателей. Если никого не убьют, крестьянин не посчитает нужным даже уведомить официальные органы об инциденте и, уж конечно, не подумает, что кого-то из драчунов надо отправить в Сибирь. Легкие раны заживут сами по себе без серьезных последствий для пострадавшего, и поэтому человека, который их нанес, нельзя ставить на один уровень с преступником, который довел до нищеты целую семью. Это рассуждение, может быть, шокирует людей с тонкой нервной организацией, но, безусловно, содержит определенную долю простой житейской мудрости.

Из всех видов жестокости, пожалуй, самая отвратительная для цивилизованного человечества – это жестокость мужа к жене; но к этому преступлению русский крестьянин особенно снисходителен. На него по-прежнему действуют старые представления о правах мужа и пренебрежительное отношение к слабому полу, которое находит выражение во многих народных пословицах.

Своеобразные понятия о морали, отраженные в этих фактах, очевидно, являются результатом внешних условий, а не каких-либо скрытых этнографических особенностей, поскольку они не характерны для купцов, которые почти все – выходцы из крестьян. Напротив, купцы более суровы в отношении преступлений против личности, чем в отношении преступлений против собственности. Объясняется это просто. У купца есть способы защитить свое имущество, и если его обворуют, вряд ли он от этого обнищает. С другой стороны, он довольно чувствителен к таким преступлениям, как физическое насилие; ибо, хотя в смысле интеллектуальной и нравственной культуры купец, как правило, стоит не намного выше крестьянина, все же он привычен к удобствам и материальному благополучию, которые естественным образом повышают чувствительность к физической боли.

К мошенничеству купцы не менее снисходительны, чем крестьяне. Возможно, это покажется странным, поскольку мошеннические приемы в конечном счете подрывают торговлю. Однако российские купцы еще не пришли к этой мысли и могут указать на многих из числа богатейших представителей своего класса в доказательство того, что мошенничество нередко приносит огромные состояния. Давным-давно Сэмюэл Батлер справедливо заметил, что мы осуждаем грехи, которые нам не свойственны.

Поскольку внешние условия мало или совсем не влияют на религиозные представления купцов и крестьян, оба класса одинаково суровы в отношении тех действий, которые считаются преступлениями против Бога. Поэтому оправдательные приговоры по делам о святотатстве, богохульстве и т. п. никогда не выносятся, если только среди присяжных часть не относится к образованным классам.

В своих решениях, как и вообще образе мышления, присяжные из образованных классов практически не подвержены влиянию религиозных концепций, но порой они не менее пагубным образом находятся под влиянием концепций иного порядка. Может случиться, например, что у присяжного, окончившего одно из высших учебных заведений, есть собственная теория о ценности доказательств, или он глубоко впечатлен той мыслью, что лучше дать тысяче виновных избежать наказания, чем покарать одного невиновного, или он проникнут сентиментальной псевдофилантропией, или убежден, что наказания бесполезны, поскольку не исправляют преступника и не удерживают остальных от преступлений; одним словом, он мог тем или иным образом потеряться в том моральном хаосе, через который недавно прошла Россия. В Англии, Франции или Германии такой человек не имел бы большого влияния на коллег-присяжных, поскольку в этих странах очень мало таких людей, которые позволяют новым парадоксальным идеям опровергать их традиционные представления и затуманивать их здравый смысл; но в России, где даже элементарные нравственные понятия чрезвычайно неустойчивы и податливы, человек подобного типа может добиться того, что присяжные пойдут за ним. Я не раз слышал, как люди хвастались тем, что побудили коллег-присяжных оправдать всех представших перед ними заключенных, но не потому, что считали их невиновными или доказательства – недостаточными, а потому, что любое наказание – это бессмысленное и варварское дело.

В заключение одно слово о независимости и политическом значении новых судов. Когда впервые публично был поднят вопрос о судебной реформе, многие надеялись, что новые суды получат полную автономию и реальную независимость и таким образом станут основой политической свободы. Эти надежды, как и многие иллюзии того странного времени, не сбылись. В теории судам действительно предоставили значительную степень самостоятельности и независимости. Закон установил принцип, согласно которому ни один судья не может быть отстранен от должности, пока не будет признан виновным в совершении определенного преступления, и суды должны выдвигать кандидатов на все вакантные места в судейской коллегии; но эти и подобные права не имеют большого практического значения. Если министр не может сместить судью с места, то он может лишить его всякой возможности продвижения по службе и легко окольным путем заставить его подать в отставку; и если суды по-прежнему имеют право выдвигать кандидатов на вакантные места, то и министр имеет такое право и, разумеется, всегда может обеспечить победу своему кандидату. Под влиянием центростремительной силы, существующей во всех централизованных бюрократических системах, прокуроры приобрели большую важность, нежели председатели судов.

С политической точки зрения вопрос о независимости судов еще не приобрел большого практического смысла, ибо правительство всегда может осудить политического преступника особым трибуналом или сослать его в Сибирь на неопределенный срок без судебного разбирательства в рамках «административного порядка», о котором я говорил выше.

Глава 5. Общественные классы

На этих страницах я неоднократно употреблял слова «общественные классы», и, вероятно, не раз читатель ловил себя на желании спросить, каковы же эти общественные классы в российском смысле слова. Поэтому я счел необходимым, прежде чем продолжать, ответить на этот вопрос.

Если бы его задали россиянину, вполне вероятно, он ответил бы примерно так: «В России нет общественных классов и никогда не было. Это обстоятельство составляет одну из самых ярких особенностей ее исторического развития и одну из самых надежных основ ее будущего величия. Мы ничего не знаем и никогда ничего не знали о тех классовых различиях и классовой вражде, которые в Западной Европе часто и глубоко потрясали общество в прошлом и ставили под угрозу само его существование в будущем».

С этим утверждением нелегко будет согласиться путешественнику, приехавшему в Россию без предвзятых идей и формирующему свое мнение на основе собственных наблюдений. Ему кажется, что классовые различия составляют одну из наиболее характерных черт российского общества. За несколько дней он научится различать разные классы по внешнему виду. Он, возможно, не заметит ничего особенного в знати, так как она одевается по обычной европейской моде, но легко узнает дородного бородатого купца в черной суконной фуражке и длинном, блестящем двубортном кафтане; священника с его нестрижеными волосами и развевающимися ризами; крестьянина с его густой, русой бородой, в неприятном, засаленном овчинном тулупе. Повсюду встречая эти ярко выраженные типы, он, естественно, предполагает, что российское общество состоит из эксклюзивных каст; и это первое впечатление полностью подтверждает даже беглый взгляд на свод законов. Изучив это монументальное произведение, путешественник обнаружит, что целый том, и отнюдь не самый тонкий, посвящен правам и обязанностям различных классов. Из этого он заключает, что классы существуют как юридически, так и на практике. Чтобы убедиться вдвойне, он обратится к новейшей статистике и найдет следующие данные:

Дворяне и чиновничество – 1,5 %
Духовенство – 0,5%
Купечество – 0,5%
Горожане – 10,7%
Крестьянство – 77,1%
Казачество – 2,3%
Прочее – 7,4%
Итого – 100,0%

Вооружившись этими материалами, путешественник идет к своим русским друзьям, которые уверяют его, что их страна вовсе не знает классовых различий. Он уверен, что сможет убедить их, что они в плену странного заблуждения, но будет разочарован. Они скажут ему, что эти законы и статистика ничего не доказывают и что упомянутые в них категории – всего лишь административная фикция.

Это кажущееся противоречие объясняется двусмысленным значением русских терминов «сословия» и «состояния», которые обычно переводятся как «общественные классы». Если под этими терминами подразумеваются «касты» в восточном смысле, то можно с уверенностью утверждать, что их в России не существует. Между дворянами, духовенством, горожанами и крестьянами нет расовых различий и непреодолимых преград. Крестьяне часто становятся купцами, известно много случаев, когда крестьяне и сыновья приходских священников становились дворянами. До недавнего времени приходское духовенство составляло особый и исключительный класс со многими характерными признаками касты; но это изменилось, и теперь можно сказать, что в России нет каст в восточном смысле.

Если слово «сословие» понимать как организованную политическую единицу с чувством общности и четко сознаваемой политической целью, то можно признать, что в России нет и сословий. Среди подданных царя политическая жизнь находится еще в зачатке, а политические партии только начинают формироваться.

С другой стороны, утверждать, что общественных классов в России никогда не существовало, а категории, фигурирующие в законодательстве и официальной статистике, – всего лишь административная фикция, значило бы грубо преувеличивать.

С самых начал русской истории можно безошибочно обнаружить существование общественных классов, таких как князья, бояре, или вооруженные дружины князей, крестьяне, рабы и многие другие; и один из старейших документов великого князя Ярослава (1019–1054), которым мы обладаем, – «Русская правда» – содержит неопровержимые доказательства – в виде наказаний за различные преступления, – что эти классы официально признавались законами. С тех пор они часто меняли характер, но никогда не прекращали существовать.

В древности, во времена очень слабого административного регулирования, классы, возможно, и не имели четко определенных границ, и особенности, отличавшие их друг от друга, скорее имели практический, нежели юридический характер, основываясь на образе жизни и социальном положении, а не на особых обязанностях и привилегиях. Но по мере того, как самодержавная власть развивалась и стремилась преобразовать нацию в государство с высокоцентрализованным управлением, юридический элемент социальных различий становился все более заметным. По финансовым и другим причинам людей пришлось разделить на категории. Конечно, в основу юридической классификации легли фактические различия, но эта классификация имела не только формальное значение. Необходимость четкого определения различных групп влекла за собой необходимость повысить и укрепить уже существовавшие между ними барьеры, и тем самым возросла трудность перехода из одной группы в другую.

В этой работе по классификации особенно отличился Петр I. Обладая неутолимой страстью к регулированию, он воздвиг огромные барьеры между категориями и определил обязанности каждой с микроскопической точностью. После его смерти работа велась в том же духе, и эта тенденция достигла апогея в царствование Николая I, когда императорский указ определял даже количество принимаемых в университеты студентов!

При Екатерине в официальную концепцию общественных классов был внесен новый элемент. Вплоть до ее правления власти думали только об обязательствах классов; под влиянием западных идей она представила и концепцию классовых прав. Она хотела, как мы узнали, иметь у себя в империи аристократию и третье сословие, подобные тем, что существовали во Франции, и с этой целью даровала сначала дворянству, а затем и городам императорскую грамоту, или билль о правах. Последующие правители действовали в том же духе, и теперь закон предоставляет каждому классу многочисленные привилегии, а также налагает многочисленные обязанности.

Таким образом, мы видим, что частое утверждение, будто российские общественные классы – это якобы всего лишь искусственные категории, созданные законодательной властью, в какой-то степени соответствует действительности, но отнюдь не является истиной. Такие общественные группы, как крестьяне, помещики и т. п., возникли в России, как и в других странах, под действием простой силы обстоятельств. Законодательный орган всего лишь признал и уточнил уже существовавшие социальные различия. Законный статус, обязанности и права каждой группы подробно определены и урегулированы, а к фактическим барьерам, отделяющим группы друг от друга, добавились и юридические преграды.

Что своеобразно для исторического развития России, так это то, что до недавнего времени она оставалась почти исключительно аграрной империей с обилием неосвоенных земель. Таким образом, в ее истории мало тех конфликтов, которые происходят из разнообразия социальных условий и усиливающейся борьбы за существование. Определенные общественные группы действительно сформировались с течением времени, но им никогда не позволяли самостоятельно бороться за свои права. Нерушимая монархическая власть всегда держала их под контролем и придавала им любую форму, которую считала нужной, детально и скрупулезно определяя их обязанности, их права, их взаимоотношения и соответствующее положение в политической организации. В силу этого в истории России мы почти не находим следов той классовой ненависти, которая так ярко проявляется в истории Западной Европы. Практическое следствие всего этого состоит в том, что в настоящее время в России очень слаб кастовый дух или кастовые предрассудки. Через полдюжины лет после освобождения крепостных бывшие собственники и крестьяне, очевидно забыв о своих прежних отношениях господ и крепостных, уже дружно, сообща трудились в новой местной администрации, и можно было бы привести еще немало подобных любопытных фактов. Уверенность многих россиян в том, что их страна когда-нибудь будет вести политическую жизнь без политических партий, является если не парадоксом, то, по крайней мере, утопической нелепицей; но нет никаких сомнений в том, что российские политические партии будущего будут значительно отличаться от тех, что существуют в Германии, Франции и Англии…

Часть вторая. Дворянство

Глава 6. Дворянство

В старину, когда Россия представляла собой всего лишь скопление примерно семидесяти независимых княжеств, каждого князя окружала группа вооруженных людей, состоящая частично из бояр, или крупных землевладельцев, а частично из рыцарей или наемников. Эти люди, которые составляли дворянство того времени, в какой-то степени находились под властью князя, однако ни в коем случае не были всего лишь послушными, немыми исполнителями его воли. Бояре могли отказаться принимать участие в его военных походах, а «кондотьеры» могли оставить его и поискать службы в другом месте. Если он хотел идти на войну без их согласия, они могли сказать ему, как однажды и сделали: «Ты, князь, сам по себе это придумал, мы не пойдем с тобой, мы о том не ведали». И это противодействие княжеской воле не всегда было пассивным. Однажды в Галицком княжестве воины схватили своего князя, убили его фаворитов, сожгли любовницу и заставили его самого поклясться, что впредь он будет жить со своей законной супругой. Его преемнику, женившемуся на жене священника, они сказали так: «Князь, мы восстали не на тебя, но не хотим кланяться попадье, а хотим ее убить, а тогда женись, на ком хочешь». Даже энергичный Боголюбский, один из самых замечательных князей старины, не смог настоять на своем. Попытавшись принудить бояр, он встретил упорное сопротивление и в конце концов был убит. Из этих прецедентов, коих в старинных летописях бесконечное множество, мы видим, что в ранний период русской истории бояре и дружинники были отрядом свободных людей, обладающих значительной политической властью.

При владычестве монголов это политическое равновесие нарушилось. После завоевания страны князья стали покорными вассалами хана и деспотами по отношению к подданным. Тем самым существенно уменьшилось политическое значение знати. Однако оно отнюдь не сошло на нет. Хотя князь уже не зависел полностью от их поддержки, он был заинтересован в том, чтобы сохранить их на службе, защитить свои владения на случай внезапного нападения или увеличить их за счет соседей, если представится удобная возможность. Теоретически такие завоевания были невозможны, так как удаление древних вех зависело от решения хана; но на самом деле хан обращал мало внимания на дела своих вассалов, пока те регулярно платили дань; и многое в России происходило без его ведома. Таким образом, мы видим, что в некоторых княжествах старые отношения все еще сохранялись и под властью монголов. Знаменитый Дмитрий Донской, например, лежа на смертном одре, так говорит своим боярам: «Знаете привычки мои и нрав: при вас я родился, на глазах у вас вырос, с вами и царствовал… И воевал с вами против многих стран… чтил вас и любил, под вашим правлением свои города держал и великие волости. И детей ваших любил, никому зла не причинял… всех любил и в чести держал, и веселился с вами, с вами же и горе переносил. Вы же назывались у меня не боярами, но князьями земли моей». Затем, обращаясь к своим детям, он добавил такое прощальное напутствие: «Бояр своих любите, честь им воздавайте по достоинству и по службе их, без согласия их ничего не делайте».

Когда великие князья Московские подчинили себе другие княжества и образовали из них Московское царство, дворяне спустились еще на одну ступень политической лестницы. Пока было много княжеств, они могли бросить службу, если князь давал им повод для недовольства, зная, что их приветливо встретит кто-нибудь из его соперников; но теперь у них больше не осталось выбора. Единственным соперником Москвы была Литва, и уже принимались меры, чтобы недовольные не переходили литовской границы. Дворяне больше не были добровольными приверженцами князя, а стали подданными царя; и цари уже были не то что прежние князья. Головокружительная юридическая фикция позволила им считать себя преемниками византийских императоров, и они создали новый придворный церемониал, частично заимствованный из Константинополя, а частично из Монгольской орды. Они уже не общались с боярами и не спрашивали их совета, а относились к ним скорее как к слугам. Входя к своему августейшему повелителю, дворяне, как на Востоке, падали ниц до тридцати раз, а если они вызывали его недовольство, царь мог по своему усмотрению приказать их выпороть или казнить. Став наследниками ханской власти, цари, как мы видим, в основном переняли монгольскую систему правления.

Может показаться странным, что класс людей, которые прежде отличались гордым и независимым нравом, мирно подчинился такому унижению и притеснению, не прилагая серьезных усилий для обуздания новой власти, за спиной которой уже не стояла Орда, готовая подавить оппозицию. Но мы должны помнить, что дворяне, как и князья, за это время прошли через школу монгольского владычества. За два столетия они постепенно привыкли к деспотическому правлению в восточном смысле этого слова. Если они и считали свое положение унизительным и томительным, то, вероятно, понимали и то, как трудно его улучшить. Их единственный ресурс заключался в том, чтобы сплотиться против общего угнетателя; но стоит только бросить взгляд на это разношерстное, неорганизованное скопление людей вокруг царя, чтобы понять, что сплочение было крайне маловероятным. Здесь можно выделить подчиненных князей, которые все еще вынашивали планы возвращения независимости; московских бояр, ревностно блюдущих свою родовую честь и гордящихся господством Москвы; татарских мурз, согласившихся креститься и получивших землю, подобно прочим дворянам; новгородского магната, который не мог забыть древнюю славу родного города; литовских дворян, которым было выгоднее служить царю, чем своему государю; мелких князьков, бежавших от гнета Тевтонского ордена; и наемников со всех концов России. Из такого разнородного материала нелегко образовать влиятельную и постоянную политическую силу.

В конце XVI века старая династия вымерла, и после короткого периода политической анархии, который обычно называют смутным временем, род Романовых взошел на престол волей народа, или по крайней мере волей тех, кого считали его представителями. Благодаря этой перемене дворянство заняло несколько более выгодное положение. Оно уже не становилось жертвой деспотических прихотей и варварской жестокости, подобных тому, что они пережили при Иване Грозном, но пока еще не получили никакого политического влияния как класс. По-прежнему оставались соперничающие роды и группировки, но не было политических партий в собственном смысле этого слова, и высшая цель родов и группировок состояла в том, чтобы заручиться благосклонностью царя.

Частые ссоры из-за первенства, которые имели место между соперничающими родами в этот период, составляют один из любопытнейших эпизодов русской истории. Старое патриархальное представление о роде как о единой и неделимой единице все еще сохраняло такую силу среди этих людей, что, по их мнению, возвышение или унижение одного члена рода глубоко затрагивало честь всех остальных. Каждый дворянский род занимал свое место на общепризнанной шкале достоинства в соответствии с рангом, который он тогда или прежде занимал на царской службе; и весь род счел бы себя опозоренным, если бы один из его представителей занял место ниже того, на которое имел право. Каждый раз, когда заполнялось вакантное служебное место, подчиненные удачливого назначенца изучали официальные летописи и свои генеалогические древа, выясняя, не служил ли какой-нибудь из предков их нового руководителя под началом кого-то из их собственных предков. Если такой пример находился, то подчиненный жаловался царю на то, что ему не подобает служить под началом человека, уступающего ему по знатности.

Подобные необоснованные жалобы часто влекли за собой тюремное заключение или телесное наказание, но, невзирая на это, ссоры из-за старшинства происходили очень часто. Подобные ссоры неизбежно возникали в начале военных кампаний, и обиженная сторона не всегда соглашалась с решением царя. Я встретил по крайней мере один пример, когда высокий сановник добровольно изувечил себе руку, лишь бы не служить под началом человека, которого считал менее знатным. Даже за царским столом это соперничество иногда приводило к неприятным инцидентам, ибо практически невозможно было рассадить гостей так, чтобы все остались довольными. Как повествует летопись, однажды дворянин, получивший место ниже того, на которое рассчитывал, как он думал, по праву, открыто заявил царю, что скорее пойдет на казнь, чем на такое унижение. В другом аналогичном случае непокорного гостя силой усадили на стул, но он спас родовую честь – соскользнул под стол!

Следующим дворянство преобразовал Петр Великий. Петр был самодержцем по характеру и положению и терпеть не мог возражений. Поставив перед собой великую цель, он повсюду искал исполнительных, умных и энергичных людей в качестве орудий осуществления его замыслов. Он сам усердно служил государству как простой ремесленник, когда считал это необходимым, и под страхом жестокого наказания требовал, чтобы все его подданные поступали так же. К знатному происхождению и длинным родословным он, как правило, выказывал самое демократическое или, вернее сказать, монархическое безразличие. Добиваясь службы от живых, он не обращал внимания на похвальбу давно умершими предками и воздавал своим слугам плату и честь, которых они заслуживали, независимо от происхождения или социального статуса. Вследствие этого многие из его главных помощников не имели никакого отношения к древним российским родам. Граф Ягужинский, долгое время занимавший один из важнейших постов государства, был сыном бедного церковнослужителя; граф Девье родился в Португалии и когда-то служил юнгой; барон Шафиров был еврей; Ганнибал, умерший в звании главнокомандующего, был негром, купленным в Константинополе; а его светлость князь Меншиков начал жизнь, по слухам, помощником пекаря! Отныне благородное происхождение не представляло важности. Государева служба была открыта для людей любого ранга, и личные заслуги стали единственным требованием для продвижения по карьерной лестнице.

Консерваторам того времени это, по-видимому, казалось крайне революционным и предосудительным делом, однако и оно не удовлетворило реформаторских стремлений великого самодержца. Он пошел еще дальше и полностью изменил юридический статус дворян. Вплоть до петровских времен дворяне были вольны служить или не служить по своему усмотрению, а те, кто все-таки решил служить, получали землю в, как сказали бы мы, феодальное владение. Некоторые постоянно служили в военной или гражданской администрации, но гораздо большее число проживало в поместьях и поступало на действительную службу только в тех случаях, когда созывалось ополчение после объявления войны. Эта система коренным образом изменилась, когда Петр создал многочисленную регулярную армию и централизованную бюрократию. Одним «махом», которые периодически случаются в русской истории, он превратил феодальное владение в безусловное и установил принцип, согласно которому все дворяне, невзирая на обладание землей, должны служить государству в армии, на флоте и т. д. или чиновниками на гражданской службе, с юности до старости. В соответствии с этим принципом любой дворянин, отказавшийся служить, не только лишался своего имущества, как в старые времена, но и объявлялся изменником и мог быть приговорен к смертной казни.

Таким образом, дворяне превратились в слуг государства, а государство во времена Петра было суровым начальником. Они горько, и не без оснований, сетовали, что лишились старинных прав и теперь вынуждены тихо и безропотно принимать любое бремя, налагаемое на них повелителем. «Ни один сосед не расположен оскорблять нас, – говорили они. – Самое наше положение уже служит нам достаточным обеспечением. Тем не менее не успеем мы заключить мира, как уже задумывают новую войну, не имеющую большею частью иного основания, как честолюбие государя или даже его министров. Им в угоду не только изнуряют наших крестьян до последней кровинки, но мы вынуждены нести службу лично и покидать наши дома и семейства не так, как прежде, лишь на время похода, но на долгие годы, впадать в долги и тем временем оставлять наши имения в воровских руках наших управителей, которые обыкновенно приводят их в такое состояние, что, когда нам наконец посчастливится быть уволенными от службы по старости или по болезни, то мы до конца нашей жизни не можем восстановить нашего благосостояния. Одним словом, с помощью постоянно содержимой армии со всеми от того происходящими последствиями нас до того изнуряют и разоряют, что самый жестокий неприятель, хотя бы он опустошил все наше государство, и то не мог бы нанести нам и половины того вреда»¹⁶.

Этот спартанский режим, безжалостно приносивший частные интересы в жертву соображениям государственной политики, не мог долго сохраняться в своей первозданной суровости. Он подрывал свои собственные основы, требуя слишком многого. Драконовские законы, грозящие конфискацией и смертной казнью, не улучшали дела. Дворяне уходили в монахи, записывались купцами или нанимались домашней прислугой, лишь бы сбежать от своих обязательств. «Есть дворянин Федор Мокеев сын Пустошкин, – рассказывает современник, – уже состарился, а на службе никакой и одной ногой не бывал; и какие посылки жестокие за ним ни бывали, никто взять его не мог: одних дарами ублаготворит, а ежели кого дарами угобзить не может, то притворит себе тяжкую болезнь или возложит на себя юродство и в озеро по бороду опустится. И за таким его пронырством иные его и с дороги отпускали; а домой приехав, как лев рыкает»¹⁷.

После смерти Петра система постепенно утратила часть своей строгости, но дворян не удовлетворили частичные уступки. Тем временем Россия как бы переместилась из Азии в Европу и стала одной из великих европейских держав. Высшие классы мало-помалу перенимали кое-что из моды, литературы, учреждений и этических понятий Западной Европы, и дворяне, естественно, сравнивали свой класс с аристократией Германии и Франции. Для тех, кто оказался под влиянием новых иноземных идей, сравнение было унизительным. На Западе дворяне пользовались свободой и привилегиями, гордились своей вольностью, правами и культурой; тогда как в России дворяне были государевыми слугами, не имевшими ни привилегий, ни достоинства, подвергались телесным наказаниям и были обременены утомительными обязанностями, от которых некуда было скрыться. Таким образом, в той части дворянства, которая имела некоторое представление о западной цивилизации, возникло чувство недовольства и желание занять то же социальное положение, которое занимают дворяне во Франции и Германии. Частично эти стремления осуществил Петр III, отменивший в 1762 году принцип обязательной службы. Его супруга Екатерина II пошла гораздо дальше в этом направлении и открыла новую эпоху в истории дворянства – период, когда его долг и обязанности отошли на второй план, а права и привилегии вышли на первый.

У Екатерины были веские причины благоволить к дворянству. Будучи иностранкой и узурпаторшей, взойдя на престол в результате дворцового заговора, она не могла пробудить в массах того полурелигиозного почитания, которым всегда пользовались законные цари, и поэтому ей пришлось искать поддержки в высших классах, имевших не столь жесткие и бескомпромиссные представления о легитимности. Вследствие этого она подтвердила указ, отменяющий обязательную службу для знати, и стремилась заручиться ее добровольным служением за счет почестей и наград. В своих манифестах она всегда говорила о дворянах в самых лестных выражениях, стремясь убедить их в том, что благополучие страны зависит от их лояльности и преданности. Хотя она не собиралась уступать хотя бы толику своей политической власти, она объединила дворян всех губерний в единую корпорацию с регулярными собраниями по образцу французских провинциальных парламентов и доверила каждой из этих корпораций значительную часть местного управления. Подобными способами, опираясь на свою мужскую энергию и женский такт, она приобрела большую популярность и полностью изменила старые представления о государственной службе. Раньше служба считалась обузой; теперь же она стала считаться привилегией. Тысячи дворян, разъехавшихся по своим поместьям после обнародования указа об освобождении от службы, теперь стекались обратно и искали себе постов, и эта тенденция значительно усилилась благодаря блестящим кампаниям против турок, возбудившим патриотические чувства и предоставившим широкие возможности для продвижения по службе. В комедии того времени «Хвастун» Княжнина говорится об этом так:

Люди все рехнулись на чинах,
Портные, столяры – все одинакой веры;
Купцы, сапожники – все метят в офицеры;
И кто без чина свой проводит темный век,
Тот кажется у нас совсем не человек.

И Екатерина сделала не только это. Она разделяла мысль, общепринятую во всей Европе со времен блестящего правления Людовика XIV, что утонченная, пышная, ищущая удовольствий придворная знать – это не только самый надежный оплот монархии, но и необходимое украшение любого цивилизованного государства; и поскольку она страстно желала, чтобы ее страна имела репутацию цивилизованной, она стремилась создать это национальное украшение. Здесь к ней на помощь пришла любовь к французской культуре, уже бытовавшая среди высших слоев ее подданных, и усилия царицы в этом направлении увенчались необычайным успехом. Петербургский двор стал почти столь же блестящим, галантным и легкомысленным, как Версальский двор. Все, кто добивался высоких почестей, перенимали французскую моду, говорили по-французски и безоговорочно восхищались французской классической литературой. Придворные говорили о point d’honneur¹⁸, обсуждали, что согласуется с достоинством дворянина, а что нет, стремились выказать «рыцарский дух, гордость и украшение Франции», и с ужасом оглядывались на унизительное положение их отцов и дедов. «Петр Великий, – пишет один из них, – бил всех, кто его окружал, невзирая на роды и звания; но ныне многие из нас предпочли бы смертную казнь битию или порке, даже если кару налагает священная длань божьего помазанника».

Атмосфера, царившая в придворных кругах Петербурга, постепенно распространялась и на нижние дворянские чины, и невнимательным наблюдателям казалось, что это очень хорошая имитация французского дворянства; однако на самом деле копия совсем не походила на образец. Русский дворянин легко выучил язык и усвоил манеры французского gentilhomme¹⁹, сумев изменить свой физический и умственный облик; но все те более глубокие и тонкие части человеческой натуры, кои сформированы накопленным опытом прошлых поколений, невозможно так просто и быстро изменить. Французский gentilhomme XVIII века был прямым потомком феодального барона, и основополагающие понятия его предков глубоко укоренились в его характере. У него, более того, не было старого озорного отношения к сюзерену, и его речь была окрашена модной демократической философией того времени; однако он обладал богатым морально-интеллектуальным наследием, которое дошло до него непосредственно со времен феодализма, наследием, которое не смогла уничтожить даже Великая революция, которая тогда же подготовлялась. А русский дворянин унаследовал от предков совсем другие традиции. Его отец и дед ощущали бремя, а не привилегии класса, к которому принадлежали. Они не считали позором получать телесные наказания и ревностно относились к своей чести, но не так, как дворяне или потомки бояр, а как бригадиры, коллежские асессоры и тайные советники. Их достоинство основывалось не на милости Божией, а на воле царя. В таких обстоятельствах даже самый гордый магнат екатерининского двора, хотя и умел говорить по-французски так же свободно, как на своем родном языке, не мог глубоко проникнуться концепцией благородной крови и священного происхождения дворянства и многочисленными феодальными идеями, переплетенными с этими концепциями. И, усвоив внешние формы чужой культуры, дворяне, по-видимому, не очень выиграли в истинном достоинстве. «Разрушенное местничество (вредное впрочем службе и государству) и незамененное никаким правом знатным родам, истребило мысли благородной гордости во дворянах, – восклицает тот, кто питал более подлинные аристократические чувства, чем его собратья²⁰, – ибо стали не роды почтенны, а чины и заслуги и выслуги; и тако каждый стал добиваться чинов, а не всякому удастся прямые заслуги учинить, то, за недостатком заслуг, стали стараться выслуживаться, всякими образами льстя и угождая государю и вельможам». В этой жалобе есть значительная доля истины, но возглас этого одинокого аристократа был подобен гласу, вопиющему в пустыне. Весь образованный класс, как потомки древних родов, так и парвеню, за редким исключением, были слишком увлечены поисками чинов, чтобы обращать внимание на эти сентиментальные стенания.

Итак, если русская знать в своем новом виде была всего лишь весьма несовершенной имитацией французского образца, то на английскую аристократию она походила еще меньше. Несмотря на либеральные фразы, которые нередко позволяла себе Екатерина, она никогда не питала ни малейшего намерения уступить хоть толику своей деспотической власти, а дворянство как класс не получило и видимости политического влияния. В новой атмосфере достоинства и высокомерия не было ни следа реальной независимости. Во всех своих действиях и открыто выражаемых мнениях придворные руководствовались реальными или мнимыми желаниями государыни, а свою политическую прозорливость в основном использовали на попытки ей угодить. «В петербургских салонах никогда не говорили о политике, – говорит современник-очевидец²¹, – даже для того, чтобы хвалить правительство. Страх породил привычку к осторожности, и столичные фрондеры делятся своим мнением только с ближайшими друзьями или еще более доверенными лицами. Те же, кто не в силах выдержать этого бремени, уезжают в Москву, которую нельзя назвать центром оппозиции, поскольку в стране с самодержавным правительством нет такой вещи, как оппозиция, но все же она является столицей недовольных». И даже там недовольство не решаются выказать в присутствии императрицы. «В Москве, – говорит другой очевидец, привыкший к подобострастию Версаля, – вам может почудиться, будто вы находитесь среди республиканцев, только что сбросивших иго тирана, но как только туда прибывает двор, вы видите вокруг только жалких рабов»²².

1.Институт судей, избираемых и оплачиваемых земством, отменен в 1889 году.

2.Выходит за пределы полномочий (лат.).

3.Сумма, израсходованная на эти цели в 1897 году – последнем, по которому у меня есть статистика, составила около полутора миллионов рублей, или, грубо говоря, 150 000 фунтов, которые распределились по следующим статьям:
  1. Агрономическое обучение – 41 100 фунтов
  2. Экспериментальные станции, музеи и т. д. – 19 800 фунтов
  3. Ученые агрономы – 17 400 фунтов
  4. Сельскохозяйственное производство – 26 700 фунтов
  5. Улучшение пород лошадей и крупного рогатого скота – 45 300 фунтов
  Итого – 150 300 фунтов

4.Эти данные взяты у наилучших из доступных авторитетов, в основном у Шванебаха и Скалона, но я не готов поручиться за их точность.

5.Вотяки – старое название удмуртов. (Примеч. пер.)

6.Справедливости ради надо сказать, что господина Горемыкина не следует винить в том, что он предстал перед Первой думой с пустыми руками, поскольку его назначили премьером всего лишь за десять дней до ее открытия.

7.«Третий радующийся», лицо, извлекающее пользу из борьбы двух противников (лат.).

8.Даты приводятся по новому стилю, а не по старому, действовавшему на тот момент в России. (Примеч. пер.)

9.Что касается роспуска Второй думы, в последнее время утверждалось, что не было никакого заговора социал-демократов и что признание Церетели было простой бравадой. В таком случае позвольте заметить, что мне представился шанс осмотреть оригинальные документы, на которых основывалось обвинение, и они убедили меня в том, что обвинение исчерпывающе подкреплено фактами. С другой стороны, нужно признать, что изменение закона о выборах с формальной точки зрения было незаконно.

10.В старых книжных каталогах иногда встречается пьеса с многозначительным названием «Неслыханное чудо, или Честный секретарь». Мне не довелось увидеть этой любопытной постановки, но я не сомневаюсь, что в ней идет речь об особенностях судебного процесса в старину.

11.Суд квартальных сессий – в Англии съезд мировых судей графства, собирающийся раз в квартал. (Примеч. пер.)

12.Решающий опыт, критический эксперимент (лат.).

13.Я имею в виду так называемый «суд по форме», введенный указом Петра Великого в 1723 году. Я немало изумился, когда случайно натолкнулся на него в своде законов.

14.Summum jus summa injuria (латинская поговорка) – «высшее право – высшая несправедливость», то есть безусловное соблюдение закона порой может приводить к беззаконию. (Примеч. пер.)

15.Этот свой приказ генерал Трепов объяснял тем, что во время его инспекционного визита в тюрьму Боголюбов повел себя неуважительно и тем самым нарушил тюремную дисциплину, за что закон предписывает телесное наказание.

16.Эти жалобы сохранил Фоккеродт, прусский дипломат того времени. (Текст воспроизведен по изданию: Россия при Петре Великом (Записки Фоккерода) // Русский архив, № 8. 1873).

17.Посошков. Книга о скудости и богатстве.

18.Дело чести (фр.).

19.Джентльмен (фр.).

20.Князь Щербатов.

21.Сегюр, долгое время служивший послом Франции при дворе Екатерины.

22.Sabathier de Cabres. Catherine II et la Cour de Russie en 1772.

Bepul matn qismi tugad.