Kitobni o'qish: «Преступление, искупление и Голливуд»

Shrift:

DANNY TREJO

with DONAL LOGUE

TREJO

Copyright c 2021 by Danny Trejo

All rights reserved, including the right to reproduce this book or portions thereof in any form whatsoever. For information, address Atria Books Subsidiary Rights Department, 1230

Avenue of the Americas, New York, NY 10020.

© Ермилова П.В., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Мэри Кармен вбежала в комнату с криком:

– Я нашла дохлую кошку!

Ее сестры-близняшки Коук и Тони, Салита и я помчались за ней на улицу. Все эти девочки были моими двоюродными сестрами. Мы жили в одной комнате в доме моей бабушки и всюду ходили вместе.

С самого детства я был частью банды, пусть она и состояла из пяти-шестилетних девчонок.

Рядом с мусоркой в высокой траве лежала мертвая кошка с набухшими сосками. Мэри Кармен не врала.

У входа на фабрику, работавшую неподалеку, курили несколько мужиков.

– Отойдите от нее, – крикнул один из них. – Ее задрала псина.

– Надо спасти ее котят, – ответила Салита. – Где они?

Мы облазили всю траву вдоль аллеи, но никаких котят так и не нашли.

Коук предложила похоронить кошку и устроить настоящую прощальную церемонию. Уже темнело, так что нам пришлось спешить. Мы нашли палку, перекатили кошку на кусок фанеры и отнесли ее к себе на задний двор.

Земля там оказалась куда тверже, чем мне казалось. Я устал как собака, пока копал могилу.

– Наверное, хватит.

Мы свалили кошку в ямку и засыпали ее землей. В этот момент на пороге показался мой отец.

– Какого хрена здесь происходит? Быстро в дом, молокососы, а не то надеру вам задницы.

– Тут кошка умерла! – крикнула Мэри Кармен, но мой отец уже ушел. Из дома выбежала наша собака Блэки и начала раскапывать свежую могилку.

– Нет, Блэки, фу! – крикнул я.

Мы посадили Блэки на поводок, Салита перекрестилась, и мы прочитали молитву.

Вечером в дом ввалился дядя Арт – в крови и порванной рубашке. Он рассказал своим братьям, что попал в потасовку в баре на улице Сан-Фернандо. Не медля ни минуты, они похватали биты, палки и выбежали на улицу.

Через час они вернулись, горлопаня о том, какую взбучку устроили обидчикам. Моя бабушка тут же собрала нас, детей, в кучу, поставила на колени в углу гостиной и сказала молиться. Краем глаза я наблюдал, как дедушка наворачивает круги по комнате, метелит кулаками воздух и орет, что мы, Трехо, настоящие мачо. Мои дяди смеялись, пили пиво и вспоминали подробности драки. Бабушка велела нам молиться громче.

Если бы в тот момент вы видели меня и моих кузин, молящихся второй раз за день, вы бы и не подумали, что в будущем каждый из нас окажется в тюрьме. Но все произошло именно так. Мы были Трехо, и такова была наша судьба.

Никто и представить не мог, что худший их худших (то есть я) в итоге выберется из-за решетки и не сдохнет в подворотне обдолбанным наркоманом и убийцей. Вместо этого в него будут стрелять, пырять ножом, отрубать голову, взрывать, вешать, давить лифтом и долбить о бильярдный стол, пока глаза не вывалятся наружу. Он станет самым убиваемым актером в истории Голливуда, не раз встретится с президентом, а граффити с его лицом будут украшать уличные стены в разных странах. Компании станут нанимать его в качестве своего представителя, потому что его будут любить, ему начнут доверять. А потом в Лос-Анджелесе организуют праздник в его честь.

Того Дэнни Трехо, которым я был до трезвости, кино и работы консультантом по зависимостям, не уважал никто. Никому бы и в голову не пришло изображать его портрет на стене. В то время я был мексиканцем, с которым не стоит связываться, если жизнь дорога.

Часть первая. Побег

Глава 1. Соледад, 1968

Мне было херово. Во мне бурлили героин, пруно1, барбитураты и виски.

Из десяти лет, к которым меня приговорили, я отсидел уже три, хотя мне казалось, что прошло не меньше двадцати.

Я всегда думал, что сдохну в тюрьме.

Шел 1968 год, я отбывал срок в государственной тюрьме «Соледад». Наступил праздник Синко де Майо2. Для мексиканцев, настоящих мексиканцев, это не День независимости и не повод вспомнить поражение французов в битве при Пуэбло. Для нас Синко де Майо означает «готовь деньги для выплаты залога».

Я уже был за решеткой, так что на освобождение под залог даже не рассчитывал.

Мексиканцы готовились к праздничной тусовке неделями. Так как я управлял спортзалом недалеко от грузовых доков, через мои руки проходила вся контрабанда: сигареты, спиды, героин, даже женские трусики и косметика (да, и такие любители находились). Я мог достать все что угодно – только заплати.

К празднику у меня была готова полная сумка героина и сотни таблеток. Я собрал их с заключенных – «колесами» в тюрьме отдавали карточные долги, обменивали их на контрабанду или защиту. Еще у меня было несколько пинт виски, пятьдесят граммов травки и пара бутылок пруно, которое мы сварили за несколько недель. Свой человек на кухне достал нам изюм, апельсины, сахар и дрожжи. Мы смешали все это в мусорных пакетах, крепко их завязали, завернули в футболки и спрятали в вентиляции. Когда вино забродило, мы процедили его через носки.

К празднику мы готовились с раннего утра и всю ночь. Когда я наконец-то добрался до койки, из динамика прорезался голос начальника. Он объявил, что сегодня состоится товарищеский бейсбольный матч между тюремной командой и юниорами из местного колледжа.

Пускать гражданских в калифорнийскую тюрьму на Синко де Майо – самая хреновая идея, которую можно придумать. К этому времени большинство зэков уже успели надраться в хлам. К тому же матч на свежем воздухе означал усиление охраны.

После объявления нам приказали покинуть камеры и выметаться во двор. Я подставил лицо солнцу, закрыл глаза, и меня тут же затошнило. Пруно крепко давало по башке. Я кое-как поднялся на трибуну у третьей базы и устроился рядом с Рэем Пачеко и Генри Кихада – моими старыми корешами по колонии для несовершеннолетних. Рэй был крепким и спортивным мужиком. Мы знали друг друга лет с тринадцати, когда еще гоняли в уличный футбол, а потом он вступил в банду «Белые щиты». Генри был высоким и тощим пацаном из Азусы3.

Мы сидели рядом, наблюдая за разминкой команд. Игровое поле даже не огородили забором – от студентиков нас отделяла лишь пара метров вытоптанной земли. На третьей базе прямо перед нами стоял здоровый белый пацан, похожий на Микки Мэнтла4, и чавкал жвачкой.

Ко мне повернулся Рэй:

– Блин, мужик, – застонал он. – Умираю, как хочу чикле5.

Жвачка в тюрьме была редкостью. Достать ее было непросто, а уж о сахарной подушечке, которую перемалывал студентик, и мечтать не приходилось.

– Хочу жвачку, – заканючил Рэй, словно младенец.

В «Соледад» его перевели из закрытой психушки «Атаскадеро»6. Рэй с особой жестокостью убил свою бывшую и ее нового парня. Не помню точно, что он сделал, но обычно о таких преступлениях пишут на первых газетных полосах под шокирующими заголовками. Для мексиканцев старой закалки, таких, как Рэй, понятия «бывшая девушка» просто не существует. Вступая в такие отношения, цыпочка навсегда становилась собственностью. Суд постановил, что на такое жестокое преступление способен только псих, так что Рэя признали виновным, но неадекватным. Его приговорили к семилетнему сроку лишения свободы и электрошоковой терапии.

Лечение не пошло ему на пользу.

В тюрьме я иногда издевался над Рэем: подкрадывался к нему со спины и зудел на ухо, изображая электрошокер. Мне просто хотелось его подоставать. Обычно он не возражал, но в то утро четко дал понять, что нарываться не стоит.

Игра только началась, а я уже устал. От вина, травы, таблеток и виски меня конкретно развезло. Солнечные лучи, которыми я совсем недавно наслаждался, теперь словно выжигали мне мозг. Все вокруг были пьяны или под кайфом. Я чувствовал, как что-то назревает. Атмосфера накалялась, и вскоре я узнал знакомый запах насилия. Когда зэков захлестывает агрессия и страх, они начинают пахнуть по-другому. Остановить эти эмоции нереально, они пропитывают собой все вокруг.

Во втором иннинге7 Рэй не выдержал и заорал студенту на третьей базе:

– Дай мне жвачку, хер белобрысый!

Пацан сделал вид, что ничего не услышал, и продолжил чавкать дальше, как ни в чем не бывало. Чавк-чавк-чавк. Совсем как корова.

– Ты слышал меня, сука?! Давай сюда жвачку!

Студент даже не повернулся к нему – стоял себе, играясь с перчаткой, и жевал. Но через какое-то время все же шепнул краем губ:

– Нам нельзя с вами говорить, мужики.

– Чего-чего?

– Нам запретили общаться с заключенными.

Чавк. Чавк.

С каждым движением его челюстей Рэй бесился все больше. В его мозгах словно что-то щелкнуло. Глаза закатились, он стал похож на белую акулу. Он скрипел зубами так, словно боролся с демонами. Рэй будто снова оказался в психушке, где его, замотанного в смирительную рубашку, с кожаным ремнем в зубах, четыре месяца били током.

– Да пошел ты, сука. Что, западло разговаривать с отбросами?

– Нам запретили к вам подходить.

Я понимал, что Рэя бесполезно успокаивать, но все равно попытался привести его в чувство.

– Не связывайся ты с этим пацаном, землячок, он знает карате, – затараторил я. – Его снайпер охраняет.

Мне стоило бы быть поумнее. Говорить убийце на взводе, что ему нельзя с кем-то связываться, все равно что дать ему команду «фас».

Студент был напуган до усрачки. С каждым иннингом он отдалялся от своей третьей базы и в итоге оказался рядом со вторым бейсменом8 в инфилде9. Судя по их лицам, они оба мечтали как можно скорее оказаться подальше отсюда – где угодно, лишь бы не играть в бейсбол с кучей воров и убийц. Все, о чем их предупреждали перед посещением тюрьмы строгого режима, происходило на самом деле. От хладнокровных убийц их отделяло всего несколько метров.

Мне хотелось ссать, но я боялся оставлять Рэя одного. Я позвал его в туалет за компанию, но он отказался. В толчок я направился кривым походняком мужика, которому очень надо отлить, но бежать он уже не может. Стоя у писсуара, я материл самого себя за слабость мочевого пузыря, в котором точно было не меньше пяти литров мочи. У меня кружилась башка. С улицы доносились жуткие крики толпы. Атмосфера менялась, воздух был накален до предела.

Я вернулся во двор именно в тот момент, когда Рэй спрыгнул с трибуны и зарядил кулаком в лицо несчастного студента. Тут-то бомба и взорвалась. То, что началось, я могу сравнить только со сценой из фильма «Омен», когда бабуины нападают на Дэмиена во время сафари, или с грызней приютских собак. Тысячи зверей начали драться за свою жизнь.

История моих отсидок берет начало в 1956 году. И с тех пор в тюрьму я попадал чаще, чем выходил оттуда. Все эти двенадцать лет я следовал правилам, которым меня научил дядя Гилберт. Впервые оказавшись в колонии для несовершеннолетних в Истлейке, я спросил себя: «Чему учил меня Гилберт?».

Во-первых, держаться поближе к мексиканцам. Во-вторых, найти трех или четырех землячков, которые прикроют мне спину. Гилберт развил во мне умения, о существовании которых я и не подозревал. Я научился засыпать, когда вокруг творилось полное безумие, и просыпаться как по команде, если кто-то хоть на секунду останавливался у дверей моей камеры. Если кто-то смотрел на меня дольше двух секунд, я рычал: «Какого хера тебе надо?». Этому меня тоже научил Гилберт. Хоть он и был старше всего на шесть лет, для меня он стал настоящим наставником.

Гилберт становился авторитетом в каждой тюрьме, куда попадал. Он научил меня договариваться, красть, унижать, замечать слабости, определять, когда стоит припугнуть, а когда – отнестись по-доброму. Он научил меня чмырить и никогда не сдаваться. Самое важное знание, которое я от него усвоил: победа – единственная цель в любой драке. Он упорно вбивал мне в голову, что честных стычек не бывает, и я хорошо это усвоил.

В десять лет я впервые попал в полицейский участок. А к двенадцати я уже стал завсегдатаем колоний для несовершеннолетних. Однажды как-то подрался с пацаном из школы, потому что он испачкал меня краской на уроке рисования. После этого мои родители отправили меня пожить к родственникам в Техас, чтобы я не попал за решетку. К тому моменту я уже был неуправляемым. Моя ссылка в Техас продлилась недолго: хотя дом тети Маргарет и дяди Руди находился в глуши, в километрах от Сан-Антонио10, я все равно умудрялся тусить в городе по ночам. Мои тетя и дядя были адекватными, верующими людьми, они быстро поняли, что не справятся со мной, поэтому отправили меня обратно в Лос-Анджелес.

Я не боялся ни ареста, ни тюрьмы, а когда молодой пацан теряет страх перед последствиями своих действий, то быстро становится потерянным для общества. В десятом классе меня перевели в старшую школу Северного Голливуда – пятую за тот год. Из четырех предыдущих меня турнули за драки. В последних трех я стал настоящей звездой, потому что был единственным мексиканцем. Я не только был латиносом, но еще и одевался круто. Тогда я носил желто-белые футболки, к которым подбирал жилетки в тон и плиссированные штаны цвета хаки. Мои «левайсы»11 были украшены заклепками. Что и говорить, выглядел я круто и заметно выделялся на фоне остальных. В Северном Голливуде в меня влюбилась Барбара Д., смазливенькая итальянка, королева выпускного бала. Мне она тоже нравилась. Однажды она увидела меня сидящим на скамейке на школьном дворе, подбежала и взволнованно защебетала:

– Тебе нельзя здесь сидеть, Дэнни, это скамейка Кабальеро.

«Ну и какого хера? – подумал я. – Они ее что, купили? Кто вообще такие эти Кабальеро, и почему у них испанская фамилия?»

Тут к нам подошли здоровый белый парень и пацан поменьше. Здоровяк явно страдал одышкой.

– Сам свалишь с места Кабальеро или тебя стащить?

Если бы он просто сказал: «Это скамейка Кабальеро», я, может, и ушел бы. Но он бросил мне вызов, так что я встал и зарядил ему ногой в горло.

– Попробуй, сука.

Парень стал задыхаться. Тут пацан поменьше сказал волшебные слова:

– После школы тебе хана, бинер12.

Он сделал огромную ошибку. Меня завело даже не слово «бинер», а вот это «после школы». Нормальные школьники боятся разборок после звонка, а у меня с этим проблем не было. Я был мексиканцем и конца уроков ждал с нетерпением. Целый день во мне накапливалась ярость. Наконец, раздался последний звонок и я вышел к школьным воротам. Парень, которому я врезал в горло, и пять его дружков-Кабальеро появились с целым взводом учеников за спиной, жаждавших хлеба и зрелищ. Я был готов показать им такую жесть, о которой они и подумать боялись.

Как только главарь этой банды раскрыл хавальник, я схватил его за шею и впился зубами ему в лицо. Толпа ахнула, девчонки в испуге закрыли глаза. Школьники Северного Голливуда не были готовы ко мне, что уж говорить об этих Кабальеро.

Пока парниша орал и размахивал руками, я добежал до бургерной «У Леонарда» через дорогу, перепрыгнул через барную стойку, схватил мясницкий нож и метнулся обратно на улицу. Я был готов прирезать всю школу, если бы пришлось. Вслед за мной выбежал сам Леонард, тоже с ножом, и встал со мной рядом. Я оказался лицом к лицу чуть ли не со всеми учениками старшей школы Северного Голливуда. Никто не посмел даже приблизиться ко мне. Вот что такое сила безумия, желание дойти до точки, которую твои враги даже не могут себе представить. Эта власть имеет свою цену. Пользуясь ею, ты сам показываешь миру, что единственное место для тебя – это государственная тюрьма.

Гилберт научил меня, что драться стоит не ради уважения, а ради победы. Это стало моей больной зависимостью. Я уважал людей, которые относились ко мне так же. Хуже всего было пренебрежение. Я мечтал о том, чтобы каждый, кто посмел меня унизить, однажды проснулся дряхлым стариком с тростью, посмотрел на себя в зеркало, увидел глубокие, жуткие шрамы на лице и вспомнил, какую огромную ошибку однажды совершил.


Когда в тюрьме начинается бунт, каждый зэк знает, что нужно делать: выжить и отыскать своих врагов. Мексиканцы нападали на черных, белые держались спина к спине в боевых стойках, стараясь найти пути отхода к своим, черные дрались с белыми и мексиканцами. Арийцы, чернокожие, мексиканцы – все выполняли приказы, к которым готовились месяцами. Я раскидывал засранцев с левой – бам! – потом с правой – бам! Левой, правой, левой, правой. Страха не было, на него тупо не хватало времени. От адреналина я только сильнее впадал в ярость. Если ребенок попадает под машину и его мамаша застывает в панике, мелкому хана. Но если она разозлится, то перевернет тачку голыми руками.

Этой силы у меня было хоть отбавляй.

Краем глаза я видел, как неженки-гомики бегут на дальний конец двора в поисках укрытия. Бейсболисты размахивали битами, чтобы заключенные их не поубивали. Вокруг летали мусорные баки, камни – все, что попадалось зэкам под руку. У меня в руке вроде тоже был камень или кусок бетона, не помню.

Вопли были нечеловеческие.

Я стоял спина к спине с Рэем, отбрасывая любого, кто осмеливался подойти слишком близко. И тут заметил капитана Роджерса, одного из старших быков. Он указывал прямо на нас и подавал сигнал стрелять вахтовому на вышке. Мы с Рэем тут же сорвались с места и попытались разбежаться в разные стороны, но в итоге врезались друг в друга, как клоуны на родео, и рухнули на землю.

Рэй снова превратился в маленького ребенка и в ужасе запричитал:

– Дэнни, не дай им сделать мне больно.

Подбежал капитан Роджерс.

– Трехо, это ты его поймал?

Видимо, он думал, что я удержал Рэя от побега. Правильного ответа я не знал, так что просто ответил:

– Ага.

Охрана подняла нас на ноги и куда-то потащила.

Из тысячи заключенных, участвовавших в том бунте, досталось только нам с Рэем и Генри. Меня обвиняли в том, что я бросил камень в голову лейтенанта Гиббонса. Рэю вменяли в вину оскорбление гражданского лица, а Генри схлопотал за то, что так зарядил тренеру Столмайеру по яйцам, что те лопнули.

Нас троих обвинили в организации бунта и покушении на жизнь охранника.

Над нами нависла смертная казнь.

Что может измениться в одно мгновение? Все.

Не то чтобы это стало для меня сюрпризом. Где бы я ни сидел – в колонии для несовершеннолетних, изоляторе, исправительном заведении, «Вэйсайде», «Чино», «Вакавилле», «Сан-Квентине», «Фолсоме» – я не надеялся выбраться живым. Я понимал, что буду гнить в тюрьме, пока не сдохну. Не знал лишь, когда, как и где именно это случится.

Видимо, в «Соледаде».

Мои учителя часто говорили, что у меня «большой потенциал». Полностью фраза звучала так:

– У него огромный потенциал, ему надо только измениться.

Даже офицеры по условно-досрочному освобождению считали так же.

А я все пытался понять, что это за хрень такая – потенциал?

Я едва успел обжиться в «Соледаде», как все изменилось. Теперь же я обрек себя на смерть в газовой камере и никак не мог осознать, что моя жизнь оказалась в руках государства. Я был бойцом, всегда готовым к драке, но что я смогу сделать, когда меня поведут на смерть?

Хватит ли мне храбрости вынести все это?

– Они нагнут нас, Дэнни! – проорал мне Генри из камеры дальше по коридору. – Они прихлопнут нас, вот увидишь!

Есть один фильм 30-х годов, называется «Ангелы с грязными лицами». Джеймс Кэгни играет Роки, четкого гангстера, который попадает в перестрелку с полицией. Окруженный со всех сторон, он орет полицейским:

– Идите и возьмите меня, легавые!

Когда Роки арестовывают, члены его банды не теряют веры в него:

– Да он разотрет этих копов в порошок!

Но когда Роки приговаривают к смерти, тот рыдает, как сучка. По пути к электрическому стулу он хнычет и молит о пощаде. На следующий день его банда читает в газетах, что он умер желторотым трусом.

Для меня смысл был ясен: Не смей умирать, как сучка.

Джордж Джексон как-то написал о крыле «О» в «Соледаде»: «Даже сильнейшие способны продержаться здесь не дольше пары недель. Когда белый заключенный попадает сюда, он обречен. Ни один черный не даст ему разгуливать свободно». Но даже крыло «О» было не самым жутким местом. Хуже дела обстояли только в крыле «Х», где как раз держали Генри, Рэя и меня. По сравнению с ним крыло «О» было курортом, на который мы мечтали попасть.

Я сел на голую железную койку. Мне было херово после таблеток и алкоголя. Я мерз. На стене напротив кто-то вымазал дерьмом: «В жопу Бога».

Я взмолился:

– Господи, если ты существуешь, мы с Генри и Рэем выберемся отсюда. А если – нет, то нам хана…

Глава 2. Девяносто дней свободы, 1965

«Соледад» стал очередным звеном в цепи моих отсидок. Я попал туда всего спустя 90 дней после выхода из «Исправительной школы для молодежи» (ИШМ) – тюрьмы в Чино13, которую неофициально называли «Школой гладиаторов». В Америке есть школы, где готовят студентов для лучших колледжей. В ИШМ из таких, как я, делали заключенных для калифорнийских тюрем.

В 1965 году мне было двадцать девять. После отсидки мне дали билет на автобус и немного наличных. Я потратил их на две бутылки красного вина «Риппл» в магазинчике на автобусной остановке «Грейхаунд»14 в Онтарио.

До появления интернета остановки «Грейхаунда» были даркнетом15 своего времени. Сюда стекались воры, проститутки и беглецы, сутенеры, солдаты в отпуске и только что откинувшиеся заключенные. Вся эта шушера приходила сюда посмотреть телик – пятнадцать минут за десять центов.

До тридцати я и понятия не имел, что нормальное вино закрывается пробкой. «Риппл» делали далеко не из винограда, закручивалось оно обычной крышкой. Я устроился на своем месте в обнимку с двумя купленными бутылками. Прямо надо мной висело объявление: «Распитие алкоголя в автобусе является административным нарушением. Для нарушителей предусмотрен штраф и тюремное заключение». Я рассмеялся и лихо открутил крышку.

Когда мы остановились в пригороде Лос-Анджелеса, я вышел из автобуса и услышал свист. Ко мне подошел тощий мексиканец.

– Чё-нить надо?

– А что есть?

– Нормальная тема.

Так говорят все дилеры. Ни один никогда не признается, что разбавляет дурь сухим молоком.

– Прибамбасы есть?

Он кивнул, мы зашли в переулок и ширнули по дозе.

Бам. Когда меня вштырило, бугимен16 исчез. Так я называл чувство сожаления о прошлом и страх перед будущим. Как и многие наркоманы, я любил и ненавидел себя одновременно. Я чувствовал раскаяние, потом страх, затем – гнев. А иногда первые два чувства прошивали меня меньше чем за секунду. Мой гнев вырывался наружу, готовый растерзать всякого. Я начинал винить окружающих, места и вещи в том, как мне хреново, но сам не чувствовал себя ответственным за происходящее. Все эти противоречивые эмоции захлестывали меня, пока в кровь не поступал героин. Он стал моим спасательным кругом с тех самых пор, как я ширнулся впервые.

Мой старенький пиджак превратился в кашемировое пальто, я словно парил над землей. До дома добрался только спустя пять дней, светя огромным фонарем под глазом.

– Что случилось, сынок? – спросила мать.

Я ее даже не услышал и вскоре снова смылся. Через пару недель я оказался в доме старого знакомого Фрэнка Руссо. В детстве мы с ним состояли в банде «Уланы». Мы гордились тем, что к тому моменту нас выгнали из всех группировок за излишнюю жестокость. Потом мы пару раз вместе мотали срок в ИШМ.

В исправительной школе Фрэнк посещал группу «Анонимных алкоголиков» (АА), пытаясь справиться со своей зависимостью. Он знал, что я тоже пью и употребляю. Честно говоря, я понимал, что это ненормально, но мне было плевать. Фрэнк предложил мне пойти с ним на собрание и сделал это так, чтобы меня заинтересовать.

– Там и бабы есть, Дэнни.

Для подростка, который к тому моменту уже успел помариноваться в ИШМ, это было лучшим аргументом.

– Реально?

– Ага, на встречи приходят гражданские.

Я тут же написал заявление для руководства, что у меня наркотическая и алкогольная зависимости и я хочу посещать собрания АА. В будущем эта затея обернется благословением и проклятием, но в тот момент я видел в ней только последнее. Во-первых, я сам повесил на себя клеймо наркоши. В моем личном деле потом писали что-то вроде: «Заключенный признает, что страдает от сильной алкоголической и наркотической зависимости и нуждается в помощи»). Этот ярлык остается с тобой и в тюрьме, и за ее пределами. В то время я этого не знал, но мне так хотелось женского общества, что я обрек себя на годы дополнительных проверок и обязательных посещений собраний АА. Во-вторых, когда я пришел туда впервые, там и правда были женщины, только ими оказались две сморщенные старухи. Не знаю, как я тогда не надрал Фрэнку его лживую задницу.

Я не раз сбивался с пути, а вот Фрэнк оставался чистым и трезвым со своего первого собрания АА. Когда мы встретились, он посмотрел на меня и неодобрительно покачал головой.

– Боже, Дэнни, выглядишь дерьмово. Чем ты закидывался?

– В основном алкашкой.

– Мужик, давай-ка приведем тебя в порядок и пойдем на собрание. Вот черт, – выругался он.

– Че?

– На тебе до сих пор казенные боты. Все поймут, откуда ты откинулся.

Я связался с Фрэнком до освобождения, и он пообещал, что к моему приезду в Долину Сан-Фернандо все будет готово. В старые времена это означало, что тебя будет ждать спальный матрас, шлюха, пистолет и машина. Но в этот раз Фрэнк подготовил для меня реабилитационную программу: расписание собраний АА и их «Большую книгу». Я не понимал, как Фрэнку удается хранить такую верность трезвости, и даже немного ему завидовал. Я знал, что программа из двенадцати шагов работает по-настоящему: даже такие матерые гангстеры, как Джонни Харрис, умудрялись спастись, пройдя ее. Сам я исправляться не особо хотел, но понимал, что опять окажусь за решеткой, если начну употреблять. К тому же, посещение собраний АА было обязательным условием моего досрочного освобождения.

– Докинь меня до дома, там и переоденусь.

Я переоделся в штаны цвета хаки, которые мне отдали на выходе – больше у меня ничего не было. Мы с Фрэнком сходили на собрание, а потом я заселился в какой-то домишко под крылом у федералов— меня туда определил мой офицер по условно-досрочному. Он знал, что мы с предками не ладили и что мне лучше жить под присмотром. Местечко оказалось не самым хреновым. На выходных, правда, действовал комендантский час – домой нужно было приходить до десяти вечера, но меня это не парило. Я привык к ограничениям, а по сравнению с тюремным режимом комендантский час был полной фигней.

В ИШМ Фрэнк освоил ремонт автомобилей и после выхода стал работать на Фрэнка Карлисси, с которым мы были знакомы с детства. Он был единственным стабильным чуваком в округе, гангстером с большим сердцем и слабостью к отсидевшим преступникам. Карлисси брал нас на работу сразу после отсидок, не задавая лишних вопросов. Нам чертовски с ним повезло. Если за тобой числится срок, хрен тебе, а не нормальная работа. Офицеры по условно-досрочному постоянно говорят о необходимости занятости, но работу сложно найти – никому не нужны бывшие зэки.

Карлисси расчистил место на своей автомобильной свалке, чтобы Фрэнк Руссо организовал там автомастерскую. Я пообещал им обоим, что налажу свою дерьмовую жизнь, и стал там работать. Мы с Фрэнком шлифовали машины, ремонтировали их и красили, а по вечерам посещали собрания АА.

Оставалось понять, что делать с Лорой – моей женой, которая развелась со мной, пока я был за решеткой.

В 1962 году, отсидев в очередной раз, я пришел в гости к Фрэнку, чтобы повидаться с ним и познакомиться с девушкой, о которой он мне писал. Но мое внимание привлекла не она, а ее младшая сестра Лора – высокая, стройная, умопомрачительно красивая девушка с рыжими волосами и в мини-юбке. Весь вечер она не сводила с меня глаз. Когда я ловил ее взгляд, она с улыбкой отворачивалась. Я понял, что это и есть любовь с первого взгляда – мы оба ее чувствовали.

– Иди сюда, – позвал я.

Она поднялась и подошла ко мне, словно чудесное видение.

– Садись, – я похлопал себя по колену.

Ей было восемнадцать, как и мне, но я уже повидал столько дерьма, что чувствовал себя старым. Лоре это нравилось, она любила бунтовщиков, плохих парней и бывших заключенных. Но одно дело – западать на плохишей, и совсем другое – жить с одним из них.

У нас быстро завязались серьезные отношения. Ее родители ненавидели мексиканцев и зэков и, конечно, не одобряли, что их младшая дочь встречается с чуваком «два-в-одном». Они выгнали ее из дома, идти ей было некуда, поэтому мы решили пожениться. Свадьбу сыграли на заднем дворе в доме моих родителей. Народу была тьма, праздник удался. Пиво лилось рекой, тако17 и тамале18 не кончались. Лора поражала всех своей красотой. Когда она проходила мимо, мои друзья, тетушки, кузины и дядюшки смотрели на меня с немым вопросом: «И как ты ее только захомутал, старичок?».

Я чувствовал себя на вершине мира. У меня была красавица жена и хорошая работа. Я работал на крупного застройщика Сола Пика, строил первую в мире геодезическую крышу для кинотеатра «Синерама». Я зарабатывал большие деньги на бетономешалке и параллельно толкая колеса работягам. Мы вкалывали круглыми сутками, чтобы построить крышу вовремя, так что я продавал парням бенни (амфетамины), чтобы они не засыпали, а потом давал им «краснушки» (секонал и барбитураты), чтобы они могли заснуть.

Спустя пару месяцев после свадьбы Лора вернулась домой с работы и обнаружила на нашем диване шлюх и россыпь наркотиков. Ее личико искривила настоящая, глубокая боль. Я уже видел такое раньше, и в дальнейшем столкнусь еще не раз. Ее нижняя губка задрожала, она была готова разрыдаться. А мне было похер. Тогда я не считал, что женские чувства достойны внимания.

Плохиши теряют свое очарование, когда их близкие понимают, что внутри у них гниль. Некрасивая реальность перестает быть сексуальной и загадочной. В ту ночь Лора в слезах убежала ночевать к своей сестре и Фрэнку. Фрэнк был моим лучшим другом, но даже он понимал, что слезам моей жены не будет конца и края, пока я употребляю.

Девчонок, которых Лора обнаружила на моем диване, звали Рита и Донна, они были абсолютно дикими и готовыми на все. Лора оказалась не такой уж крутой, как мне показалось в день нашей встречи. А вот Рита и Донна были невероятными.

Однажды вечером я попросил Риту подкинуть меня до дома кузена Пончи, а в итоге променял брак с Лорой на тюрьму. Пончи был женат на моей двоюродной сестре Мари Кармен, которую мы после того случая в доме нашей бабушки прозвали Кошечкой. Они продавали травку, которую я им поставлял. Какое-то время назад я скинул им два килограмма, а теперь планировал забрать часть выручки.

Рита притормозила у их дома и осталась ждать на улице. Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь тут же распахнулась. Передо мной вырос офицер Маллинс из госнаркоконтроля Северного Голливуда. Я уже сталкивался с ним раньше.

Я тут же перемахнул через перила и побежал вокруг дома, но меня быстро скрутил здоровый легавый и воткнул дуло пистолета мне в подбородок.

– Шевелись, Трехо, или вышибу твои гребаные мозги!

– Пошел ты, – выплюнул я, пытаясь храбриться, хотя колени у меня тряслись, как у ссыкуна. Я понимал, что доигрался.

Коп втащил меня на крыльцо, и я увидел, как машина Риты стремительно исчезает за поворотом. Офицер Маллинс все еще стоял в дверях, другой коп маячил рядом с Пончи в гостиной, а пять их с Мэри детей сидели на полу и ревели. На кофейном столике лежала куча травы и котлеты из наличных.

– Я сказал им, что это мое, молчи. Ничего не говори. Это мое, – по-испански выпалил Пончи.

Маллинс кивнул на детей на полу.

– Ну и что нам делать, Трехо?

– Иди ты к черту, огрызнулся я. – Это мое. Все это – мое.

– Нет, мое! – воскликнул Пончи.

– Да в жопу их, Пончи. Отделаюсь условным.

Копы засмеялись, прекрасно понимая, какую чушь я несу. Я уже нарушил условия своего условно-досрочного, мне грозило не меньше полугода за решеткой, а то и годы. Я улыбался, словно ничего страшного не случилось, но моя душа ревела белугой.

Меня заковали в наручники и вывели на улицу.

– Правильно сделал, Дэнни, – оценил офицер Маллинс. – Правильно сделал.

Думаю, Маллинс испытал облегчение из-за того, что ему не пришлось разбираться с детьми. Мы оба знали, что, если Пончи и Мэри Кармен арестуют, ребятишек распределят по приемным семьям или отправят в детский дом.

До суда меня оставили в полицейском участке Северного Голливуда. В камере временного пребывания я сидел с другими неудачниками – парочкой пьяниц, которых приняли за распитие на улице. Мы почти заснули, но тут раздался жуткий грохот, и в черный вход полицейского участка врезалась машина. Дверь слетела, словно картонная. За рулем оказались Рита и Донна. Эти чокнутые решили устроить мне побег. Они понятия не имели, что я сидел за решеткой и никак не мог добраться до двери.

Дикие девчонки, честное слово.

Копы выскочили на улицу, но лихая тачка уже сворачивала за угол. Она наверняка была краденой, так что отследить ее не было шанса. Легавые только и смогли, что поржать над абсурдностью ситуации.

– Твои дружки, Трехо?

Именно после того ареста я попал в ИШМ. Неудивительно, что пока я был там, Лора прислала мне бумаги на развод. Я записывал на них результаты игры в домино. Мне все равно не хотелось превращаться в бедолагу, которого дома ждет старушка, я не хотел ждать писем и открыток, которые рано или поздно перестанут приходить. Не хотел испытывать боль…

Но мой срок закончился, я стал посещать собрания АА. Как-то я попросил Фрэнка осторожно узнать у своей девушки, стоит ли мне загладить вину перед Лорой.

– Лучшее, что ты можешь для нее сделать, Дэнни, – это держаться от нее как можно дальше, – ответил Фрэнк.

Так я и поступил.

Я продержался 29 дней, всего день не дотянул до месячной отметки трезвости. Несколько недель отходив на собрания АА с Фрэнком, я действительно почувствовал себя лучше, мне захотелось исправиться. Оставаясь трезвым, я убивал двух зайцев сразу: производил хорошее впечатление на своего офицера по условно-досрочному и держался как можно дальше от тюрьмы. Я понимал, что если облажаюсь, то сразу вернусь на кривую дорожку. Но даже осознание того, насколько высоки ставки, не избавило меня от отравляющих мыслей.

Однажды в пятницу мы с Фрэнком пришли на собрание АА в Бербэнке. Настроение у меня было ниже плинтуса.

– Я бухал пятьдесят лет, – начал свою историю какой-то старикан.

Я тут же потерял к нему интерес. Мне было всего двадцать один год, я совершал вооруженные ограбления, был плохишом с большой буквы «П». Если этот хрен пропил полвека, то у меня впереди были десятилетия. Он все трещал, как начал знакомство с алкоголем с пива, потом перешел на крепкач, бурбон и виски, а очнулся шестидесятилетним стариком, хлещущим вино в грязном переулке.

«В жопу, – подумал я. – Я начинал пить в грязных переулках».

Потом старикан разливался о том, что теперь у него есть машина, катер, дом и дача в Мамонте19и что каждый, кто остается трезвым, способен этого добиться. К тому моменту я уже запутался – причем тут этот волосатый слон? Потом посмотрел на старушку этого деда – настоящую старушку за семьдесят – и понял, что такого точно добиваться не хочу.

Настала очередь другого забулдыги.

– Я пил шестьдесят лет…

Тут я взбесился.

– Слушай, – зашептал я Фрэнку. – У меня, может, и есть проблемы с алкоголем, но я точно не похож на этих алкашей. Я просто нарик.

Это обычный аргумент любого наркоши. Мы считаем героин своей единственной проблемой, но дайте нам парочку пива, и дурь, от которой мы открещивались пару минут назад, покажется нам хорошей идеей.

– Осторожно, Дэнни, – предупредил Фрэнк. – Ты сейчас звучишь так, словно хочешь поэкспериментировать с алкоголем.

Я принял это как вызов.

Со встречи я сбежал и сразу отправился в боулинг недалеко от своего дома, надеясь наткнуться там на шлюх. Мне двадцать один год, последние три из них я провел за решеткой и был согласен на все. Я прождал около полутора часов, но в боулинге торчали только уроды средних лет со своими женушками.

Я пошел в закусочную, чтобы перекусить, но по пути увидел его – бар «Ретрит». Я не был в таких заведениях несколько лет. Зашел и сел за стойку. Бармен спросил, что мне налить. Я попросил колы. Помню, что ее подали в толстом, олдскульном бокале с надписью «Кока-Кола». Она была такой холодной, что ломило зубы. Бармен улыбнулся – он явно меня узнал. В то время меня знали все мексиканцы Долины. Если тебя выгоняют из школы за то, что ты отгрыз однокласснику лицо, а потом еще и покалечил морячка разбитой пивной бутылкой, волей-неволей обрастаешь репутацией.

Я глушил уже второй стакан колы, когда в бар вошла дама в возрасте – лет шестьдесят, не меньше. Словно в трансе она подошла к бильярдному столу. Все никак не могла сообразить, что нужно сунуть в щель четвертак, чтобы начать игру.

– Подсобить?

– Если вам не сложно.

Я сбежал со встречи, чтобы не слушать россказни старых пердунов, но теперь мне было плевать. Когда ты молодой парень, а у бильярдного стола появляется дамочка, ты внезапно превращаешься в Уилли Москони20 или Миннесотского толстяка21. Потом я задал ей охренительно тупой и скользкий вопрос:

– Выпить не хотите?

– Пиво, пожалуйста.

Я свистнул бармена:

– Эй, браток, проставь даме пива.

Он кивнул и спросил:

– Эй, Дэнни, не хочешь…

Он крутанул пальцами в воздухе, изображая еще один стакан колы, и тут я разозлился. Вот он я – плохиш, каких не бывало, вооруженный грабитель, король драк – а этот засранец предлагает мне газировку для малышей.

– Мне тоже пива.

Я не помню, как мы играли в бильярд. Оказывается, эксперименты с алкоголем – не лучшая затея для зависимого. Для таких, как я, одного стакана много, а тысячи – слишком мало.

Очнулся я, только когда бармен объявил, что бар закрывается.

Я посмотрел на часы – без пятнадцати два ночи. А я-то планировал вернуться домой к десяти. «Черт, – подумал я, – вот тут я точно нарушил условно-досрочное».

К этому времени дамочка уже ушла. Я подошел к стойке и заказал пару шотов и упаковку пива с собой. Бармен посмотрел на меня, как на дикаря. Что ж, им-то я и был.

Я вывалился из бара и пошел вниз по улице. Прямо передо мной резко развернулась красно-белая «импала» 59 года выпуска с крутой подвеской, врезалась в бордюр, и водитель заорал мое имя:

– Трехо! Трехо!

Я подошел к пассажирской двери и увидел Дэнниса – чувака, которого знал по Долине. Дэннис был совсем мелким, когда я угодил за решетку, ему и сейчас-то было не больше восемнадцати. Худенький, симпатичный, блондинистый белый мальчик, который вполне мог бы стать членом «Бич Бойз»22.

Сейчас же он пребывал в панике.

– За мной копы! Я только что разбил банку «краснушек».

«Краснушки» – это секонал, барбитураты. В банке помещается примерно тысяча таких колес. Я запрыгнул в машину, тут же заграбастал горсть таблеток и запихнул их в рот. Дэннис последовал моему примеру. Он попросил у меня пива и заполировал таблетки «Будвайзером».

– Дэннис, я не вижу никаких копов.

– Они прямо за мной, точно тебе говорю.

Мы сорвались с места. Было половина третьего субботнего утра. Я проснулся, когда машина Дэнниса въехала в дерево в парке Северного Голливуда на рассвете в воскресенье. Я потерял целый день. Эксперимент с алкоголем официально провалился.

Дэннис все сходил с ума.

– Хватай пушки, хватай пушки!

На заднем сиденье я увидел два револьвера и уже потянулся к ним, но Дэннис меня одернул:

– Не эти! В багажнике!

Я взял его ключи и обошел машину. На улице не было ни души, слышалось только пение птиц. Утро было невероятно красивым, а я чувствовал себя самим дьяволом. Открыв багажник, я уставился на два расточенных дробовика, автомат и ручную гранату.

«Вот это точно нарушение», – подумал я.

Мы сгребли пушки и остатки «краснушек» и пошли по Магнолия-Стрит в поисках дома Ричарда Берри. Ричард был крупным поставщиком героина в Долине в то время. Дэннис предложил обменять у него пушки на героин.

Ричард заплатил нам достаточно, чтобы следующие несколько дней мы находились под непрекращающимся кайфом, а остатки дури решили продать. Мы сняли номер в мотеле, заныкали там таблетки и оружие, которое не удалось обменять, и вернулись в парк. К моему удивлению, машина оказалась на месте. Дэннис завел ее и врубил задний ход. Хорошая новость – она все еще была на ходу. Плохая новость – она все еще, мать ее, была на ходу. У нас остались колеса, чтобы продолжить кутеж. Мы вернулись в мотель, забрали пушки и отправились в эпичный сорокапятидневный пробег, наполненный наркотиками, кражами и кайфом.

Много чего случилось за те полтора месяца. Мы останавливались в дешевеньких ночлежках по восемь долларов за ночь, таких как «Пинк» и «Роза». Мы были не одни. Я знал всех девочек, работавших на улицах, многие из них составляли нам компанию ради наркоты и секса. Мы видели много лиц – обезображенных шрамами, обдолбанных, пустых…

Мы с Дэннисом ограбили ресторан «Большой парень», магазин «Белый фронт» и еще несколько ларьков, надули несколько дилеров, обламывали клиентов на сделках по наркоте и говорили им, где живем, чтобы они рискнули нас найти. С гранатой из багажника Дэнниса я провернул три кражи. Эта идея пришла ко мне, когда я вспомнил одну историю с собрания АА. Один чувак признался, что ходил в банки и выдергивал перед персоналом чеку из гранаты, которую стащил у своего брата-солдата. Я тогда сказал Джонни Харрису, что это офигенная идея. Джонни был трезвенником и бывшим заключенным, отбыл несколько серьезных сроков в «Сан-Квентине». Единственное, что он ответил мне на рассказ о схеме с гранатой:

– Дэнни, быстрее тебя в «Сан-Квентине» окажется только автобус, на котором тебя привезут.

Я воспринял это как комплимент.

Все время, что мы кутили, Дэннис не переставал восторгаться:

– Поверить не могу, что я с Трехо!

Я был его кумиром.

Как-то он встал посреди номера мотеля, заполненного шлюхами, схватил пистолет и воскликнул:

– Устроим уличный суд! Им придется нас грохнуть!

Мне было стыдно. Дэннис не должен был стать грабителем, но превратился в него из-за меня. Я словно очутился в мультфильме «Честер и Спайк», где маленькая псина (Честер) шатается с большой (Спайком) и досаждает ему, постоянно подлизывается, а потом за это отхватывает. Дэннис был Честером, маленьким брехуном. У нашего приключения было только два возможных окончания – тюрьма или смерть. Когда я был под кайфом, то в самых красочных подробностях рассказывал Дэннису, что с ним произойдет за решеткой. Я пугал его. Дэннис никогда не сидел в тюрьме.

– Но этого не будет, если мы попадем туда вместе, так, Дэнни?

Вот тут я становился настоящим мудаком.

– Чувак, который притворяется твоим лучшим другом, первым тебя сдаст.

Вот так и я предсказал свою собственную судьбу.

В каком-то смысле мне было абсолютно похер, чем закончится наше путешествие. Я себя ненавидел, чувствуя поездом, который не мог сойти с накатанных рельсов. Я ненавидел свою жизнь. Смелости на самоубийство мне не хватало, но, если бы я передознулся или попал в перестрелку с копами и умер от пули, мне было бы плевать. Я и так катился вниз, в самую пропасть.

Путь был недолгим.

Однажды Дэннис вернулся в мотель и сказал, что организовал для нас офигенную сделку. Он нашел покупателя, который готов купить сто граммов унции чистой наркоты. Столько дури у нас не было.

– У твоих предков есть сахар?

– Должен быть.

– Они дома?

Я захватил несколько воздушных шариков и воронку, и мы поехали к родителям Дэнниса. Его семья была из среднего верхнего класса, они жили в хорошем доме с красивой мебелью. На стенах висели фотки с семейных вечеринок и выпускных. Всего-то пару лет назад Дэннис был мальчиком с картинки: милым, добрым учеником старшей школы, который на одном из фото обнимал семейную собаку. Я схватил коробку с сахаром, смешал его с сухим молоком и наполнил четыре шарика.

– Сколько нам откатят?

– Сто пятьдесят за тридцать грамм.

Было в этом что-то подозрительное, но слишком уж заманчивым казалось предложение.

Когда мы приехали на место сделки, я увидел машину с двумя мужиками внутри, и плохое предчувствие вернулось.

– Не нравится мне это, – сказал я.

Дэннис даже обиделся.

– Он нормальный чувак.

Его оскорбили мои сомнения, он очень гордился своей сделкой.

В машине покупателей я занял место за водителем. Атмосфера была охренеть какой напряженной. Трое из нас сидели в полной боевой готовности, а Дэннис этого даже не замечал – сидел себе, давил лыбу. Мужик за рулем даже взглядом меня не удостоил.

– Дурь у вас? – обратился он ко мне.

Я ничего не сказал, даже не моргнул – просто смотрел прямо перед собой. Дэнниса мое поведение явно смутило. Он протянул мужику шарики. Водитель повернулся ко мне и протянул котлету из наличных. В ту же секунду, когда он на меня посмотрел, я понял, что он коп. Он снова потряс деньгами. Я не шевельнулся.

– Бери.

– Дэнни, возьми бабки, – поддакнул Дэннис.

Было слишком поздно тормозить поезд. Дэннис уже растрепал им мое имя. Впрочем, все и так знали, кто я такой. И все же я не шевелился. Разочарованный Дэннис сам схватил наличные. В моем мозгу с бешеной скоростью просчитывались самые хреновые варианты развития событий.

Когда мы выбрались из машины, Дэннис был расстроен.

– Ну и что это было?

– Твой покупатель – коп из наркоконтроля, Дэннис. Это подстава.

– Нет-нет, поверь мне. Он нормальный чувак.

Дэннис подвез меня до кафе «У Джонни» на углу Магнолия-Стрит и Лорел Каньон. Там работала одна знакомая официантка. Я как-то расспрашивал ее об их заведении, пытаясь понять, выгодно ли его грабить. И знал, что владелец хранит крупный налик в сейфе у себя в кабинете.

– Поменяй мне деньги, пожалуйста, – попросил я.

Она с ужасом посмотрела на котлету.

– Дэнни, я не уверена, что смогу.

Я знал, что доступ к сейфу у нее был.

– Пожалуйста, мне очень нужна твоя помощь.

Она исчезла в служебном помещении, вернулась и протянула мне плотный конверт.

– Никому об этом не говори.

– Ты просто ангелочек.

– Так все говорят.

Она предложила мне остаться и перекусить, но дела не ждали. Меня подобрал знакомый, мы заскочили в мотель, я забрал пушки и четыре тысячи баксов, которые припрятал чуть раньше. Все это я отвез в дом своих родителей, где за несколько лет до этого вырыл яму у фонтана на заднем дворе – специально для заначек. Там я все и закопал: деньги, дробовик, автомат и ручную гранату.

Я не знал, что делать дальше. Можно было уехать из города – недалеко, конечно, просто залечь на дно где-то поблизости. Приближалась буря, и я точно не хотел встречать ее в доме своих родителей. Пришлось вернуться в мотель. Я устал, выгорел от бесконечного бега и стрельбы. Мое тело вымоталось, а душа болела. Вскоре к мотелю подтянулся Дэннис. Как только он коснулся ручки двери в наш номер, на парковку мотеля со всех сторон съехались патрульные машины. Копы с пушками в руках заорали:

– На пол! Руки за голову!

Дэннис рухнул как подкошенный. Я закатился под ближайшую машину. Легавые попытались достать меня, но я переполз под соседнюю. Так и катался туда-сюда, пока не получил ногой в печень.

– Попробуйте достать меня, сучки! – орал я.

Наконец, один из копов опустился рядом со мной на колени и ткнул мне стволом в лицо.

– Поймал, мудак.

– Это точно.

Двое вытянули меня из-под тачки и отмолотили в мясо.

– Где мои деньги, мудак? – это был тот самый легавый, который сидел за рулем во время фальшивой сделки.

– В кармане.

Он залез ко мне в штаны и достал пятьсот баксов, которые я оставил себе. Коп сразу понял, что бабки не его. Его дело оказалось под угрозой.

– Где мои деньги?! – заорал он.

Меня швырнули на заднее сиденье новенького синего «бьюика», салон которого был обит красивой бежевой кожей. Цвет я запомнил, потому что запачкал все сиденье кровью. По дороге до штаб-квартиры ФБР меня избивали, как котлету. После каждого удара звучал вопрос:

– Где мои деньги?

Мне потом годами снились кошмары, в которых этот коп орал на меня и требовал вернуть его бабки. Даже в камере я иногда просыпался от собственного крика:

– Твоя мамаша забрала их, сучка!

Глава 3. Парни и огонь, 1965

Федералы оказались в тупике. Денег за сделку у них не было. В машине я не притронулся ни к наркоте, ни к бабкам. А когда они распотрошили воздушные шарики, внутри оказался чистый сахар. Чтобы прикрыть свои задницы, федералы перевели меня в местный полицейский участок. Если бы это произошло сейчас, на меня бы даже дело не завели.

Я снова оказался в окружной тюрьме Лос-Анджелеса. Дэнниса закрыли там же, но держали нас по отдельности. Однажды ко мне подошел охранник и сказал:

– Трехо, к тебе горячие посетители!

Я прошел в комнату для встреч и увидел двух сногсшибательных женщин в крутых прикидах. Одной была моя кровная мать, Долорес Ривьера Кин, второй – моя сестра Дайан. Я не видел их с тех пор, как мне исполнилось три года и со мной приключился несчастный случай в тазике, который мы использовали вместо бассейна. Как рассказывала потом моя сестра, началось все довольно невинно: я просто упал и потянул руку. Но когда мой отец узнал об этом, то просто съехал с катушек. Он угрожал мужу моей матери, пригрозил убить ее саму, если она еще раз захочет со мной повидаться, а потом отвез меня в Бербэнк к дедушке и бабушке.

Отец так часто материл мою кровную мать, что я искренне считал ее монстром. На момент встречи с моим отцом она была замужем за ветераном Второй мировой войны, и это опорочило ее в глазах всей моей семьи. Тогда люди не понимали, что оскорбление родителей плохо влияет и на ребенка. Со временем я просто перестал о ней думать. А тут она появилась в тюрьме, чтобы со мной повидаться.

Мать и Дайан рассказали, что прочитали о моем преступлении в газете. Сестра была под впечатлением:

– Не знала, что у меня брат – гангстер!

В это трудно поверить, но моя мать была красавицей, и мы с ней, при этом, были жутко похожи, как отражения друг друга в зеркале. Эти женщины не участвовали в моей жизни, но об этом мы даже не заикнулись – мы вообще не говорили о прошлом, о том, что упустили и почему это случилось. Дайан только годы спустя рассказала мне о том, как отец угрозами заставлял мать держаться от меня подальше. В тот день в тюрьме я был просто счастлив их видеть. Я понял, что в мире есть люди, которым плевать на мои проступки. Это вселяло надежду.

Попрощавшись с ними, я вернулся в камеру, наслушавшись по пути кучу одобрительного свиста и вопросов, что это за горячие штучки меня навестили.

Рассмотрение моего дела откладывали уже дважды. У окружного прокурора оставалось всего три попытки, чтобы осудить нас с Дэннисом, иначе дело пришлось бы закрыть. Два раза на судебных заседаниях я проходил мимо Дэнниса по дороге в кабинет адвоката и шептал ему:

– Держись. Мы справимся. Не вешай нос, землячок.

Он кивал и отбивал мне «пять».

В третий раз Дэнниса я не встретил и сразу понял, что это значит. Он нас сдал.

В день суда меня привезли в зал заседаний в наручниках. Меня поставили рядом с Дэннисом, и я посмотрел на его руки. На нем браслетов не было.

– Дэнни, мне придется признаться, – пробормотал он. – Они пообещали, что дадут тебе всего два месяца, если я сознаюсь.

– Дэннис, у нас все пучком. У них остался последний шанс нас засадить, иначе дело свернут. Не слушай их. Они тебе ни хрена не дадут, Дэннис. Какие два месяца? Я нарушил условно-досрочное. Ты соображаешь? В жопу этих мудаков.

Он даже смотреть на меня не мог.

– Дэнни, или ты сознаешься вместе со мной, или я дам показания, что ты продал героин копу под прикрытием.

Внезапно дело, в котором была куча дырок, стало железобетонным.

– Я до тебя доберусь, Дэннис.

– Дэнни, пожалуйста, пойми. Ты же знаешь, что они со мной там сделают. Ты понимаешь, что я не вынесу.

Я вспомнил, как он выпендривался перед шлюхами, разливался, как мы будем вершить правосудие на улицах… Вспомнил все эти его пафосные слова, и как гордо он произносил: «Я с Трехо!». Но потом я припомнил, как сам же ему рассказывал, что с такими, как он, делают в тюрьме, и как сильно это его напугало. Все могло сложиться, но он был в ужасе, как и 99,9 % людей, которым светят серьезные проблемы. Он не вырос в тюрьме, как я, у него не было опытного дядюшки, который учил бы его, как выживать за решеткой. Для тех, кого миновала тюремная система, отправка за решетку – все равно что путешествие в Индонезию, а парни типа Дэнниса ни хрена не знали про Индонезию. Я, конечно, сам был виноват, но все равно злился, как черт. Я не думал о том, что крал, обманывал, продавал и жил, как преступник. Я бесился, потому что Дэннис втянул нас в сделку, но потом обосрался, да еще и меня сдал.

Судья приказал приставу снять с меня наручники для дачи показаний.

– Но, ваша честь… – начал было пристав. Он видел, что мы с Дэннисом горячо спорим, и явно стремался меня освобождать.

– Не перечьте мне, сынок. Снимите с подозреваемого наручники!

Как только с меня спали браслеты, я набросился на Дэнниса.

Меня приговорили к десяти годам.

В «Соледад» меня отправили не сразу. Мне повезло. В распределительном центре «Чино» квалификационная комиссия изучила мою историю членства в банде «Динг» и определила меня в природоохранный лагерь на борьбу с лесными пожарами.

Природоохранные лагеря были частью программы, созданной департаментом лесного хозяйства и противопожарной защиты Калифорнии, чтобы молодые правонарушители выполняли значимую работу во время отбывания наказания – тушили возгорания. Во время моей первой трехлетней отсидки, когда я размозжил голову морячку в десятом классе, меня отправили в лагерь «Гленн Роки» в Сан-Димасе. Лагерь был расположен на горе, с которой открывался вид на долину Помона. Вокруг были летние лагеря, и мы, городские детишки, воспринимали «Гленн Роки» примерно так же. Вокруг росли сосны, на огороженной территории стояли жилые вагончики, а на смотровой башне охраны был изображен медведь Смоки. После Истлейка лагерь «Гленн Роки» мне казался просто санаторием.

В ноябре 1961 года в Стоун-Каньоне над Бел-Эйр, недалеко от Малхолланд-Драйв, разгорелся пожар. Из-за ветра скоростью сорок миль в час и засухи огонь распространялся быстрее, чем предсказывал пожарный департамент. Нас распределили по командам от 51 до 55 человек, причем те 55, среди которых был я, оказались самыми ужасными несовершеннолетними преступниками. Нас называли бандой «Динг», и мы были худшими из худших.

Тушение пожара ночью – страшное дело. Меня напугал даже не сам огонь. По горящему подлеску катились огромные валуны и с грохотом падали вниз по склону. Мы пытались спать в этом грохоте, но постоянно слышали жуткие звуки, понимали, что к нам несется валун размером с автомобиль, но не знали, откуда он прилетит. Пожары меня очаровали. Они играли по собственным правилам. Огонь горел не только над землей – он прожигал корневую систему леса насквозь, и деревья в сотне метров друг от друга натурально взрывались. Я видел, как однажды огонь настиг оленя, бегущего вниз по склону. А в другой раз мы стояли на опушке, которую только что потушили, и через бурелом проскакал горящий кролик – прямо туда, где мы только что предотвратили распространение огня.

Банда подростков – то еще зрелище. У нас было до фига энергии, в том числе и потому, что мы постоянно друг с другом соревновались. Мы воспринимали все серьезно и в то же время дурачились. Мы могли вырубить сто пятьдесят ярдов зарослей за десять минут. Некоторые взрослые команды это бесило. Среди них не было матерых зэков – так, алкоголики да неудачливые папаши, просрочившие выплату алиментов.

Один из них как-то сказал мне:

– Эй, притормозите там. Вы выставляете людей в плохом свете.

Мы боролись с крупнейшим пожаром в истории Лос-Анджелеса, а этот мудак переживал, что недоросли работают лучше, чем он.

– Мамку я твою имел, землячок, – ответил я.

Вокруг него тут же сгрудились его кореша.

– И у тебя, и у меня есть лопата. И что теперь? – поинтересовался я.

Гилберт научил меня, как справляться с такими чуваками. Он говорил:

– Если кто-то начинает докапываться, сразу говори: «Мамку я твою имел, и что теперь?». Их это выбивает из колеи. Они-то хотят накала страстей, а тут ты сразу даешь им понять, что ты готов к драке, ты ее хочешь. Большинство придурков после этого просто сливаются.

– Забей, Дэйв, – подал голос другой пожарный. Умный чувак. Дэйв кинул на меня оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его взгрею.

– Не стоит оно того, – выдавил он.

Миссия выполнена.

– Пошел ты, слабачок.

Мои парни одобрительно зашумели, и мы вернулись к работе. Пожар быстро разгорался, дома вокруг буквально взрывались пламенем. Мы чистили землю как раз над небольшим поселением, когда к нам прибежали мужчина и женщина. Перед их домом загорелся «роллс-ройс».

– Спасите наш дом! Умоляем, спасите!

Еще чуть-чуть, и они бы встали перед нами на колени – мы для них были кем-то вроде супергероев. Старушки-одуванчики, которые раньше при одном нашем появлении тянулись к телефону, чтобы вызвать копов, теперь приносили нам термосы с супом и бутерброды.

Огонь уравнивает всех. Мы не воспринимали тех людей, как богачей, они были обычными бедолагами, которым нужна помощь. И мы приступили к работе. Топорами вырубили густые заросли, за нами последовала группа с лопатами, следом – парни с граблями. Мы вырубили противопожарную полосу вокруг дома той семейной пары за двадцать минут. От жара и пота мне едва не выжгло глаза. Когда огонь обошел дом, женщина обняла нас и расплакалась. Но времени на отдых не было – огонь никуда не делся. Мы спали прямо на земле по сменам, работа шла круглосуточно.

Пожары в Бел-Эйр-Брентвуде и Санта-Инесе были потушены, но нанесли колоссальный ущерб. От Малибу до каньона Топанга, по всей Долине вплоть до Беверли-Хиллз были уничтожены сотни домов. Берт Ланкастер23 и Жа Жа Габор24 потеряли дома. Ричард Никсон25 разорвал договор аренды, чтобы спасти свое жилье, а потом уехал из страны. Наблюдая за страхом людей и их потерями, я чувствовал себя ближе к ним, чем когда-либо.

Когда пожары потушили, для пожарных организовали праздничный ужин в отеле «Хилтон». Начальник пожарной охраны выделил нашу банду из всего лагеря «Гленн Роки» и похвалил за работу. Богачи Беверли-Хиллз присылали нашему столу бутылки виски. Бригадиры делали вид, что ничего не замечают. Мы очень собой гордились. Возможно, для большинства парней, которые привыкли быть неудачниками, это было первым признанием в жизни. Пятеро из нашей бригады в итоге построили карьеры в лесном хозяйстве.

Самое крутое, что мы получили от этого лагеря – это чувство, что ты можешь быть героем. Мы даже шутили на эту тему, вставали в позу Супермена, упирали руки в боки и изображали фанфары: «Там-там-там!». Борясь с пожарами, мы, малолетние преступники, получили важный урок о том, что такое самоуважение.

В этот раз суд отправил меня на исправительные работы во взрослый природоохранный лагерь в Джеймстауне. Тушение пожара – самый адский физический труд, который только существует. Мы прошли программу физподготовки: бесконечно бегали, отжимались и подтягивались, чтобы прийти в форму. Годы спустя, слушая, как кто-то скулит на съемочной площадке о том, как ему трудно работать, я думал про себя: «Попробуй потушить огонь, мудак. Посмотрим, как ты запоешь, засыпая землей восьмидесятифутовое пламя и выхаркивая при этом камни и грязь».

Из «Джеймстауна» меня отправили в «Конокти», а оттуда – в «Магалию», где я оставался, пока нас не отправили на борьбу с крупным пожаром в национальный заповедник секвой.

Мне нравилось работать на пожарах. Мы расположились в окружении огромных древних деревьев, некоторые из которых были старше пирамид в Гизе. Непередаваемое чувство… У людей и деревьев схожая ДНК. Деревья общаются друг с другом, питают саженцы через корни, заботятся о таких же, как они, помогают другим деревьям и получают помощь взамен. Они очищают воздух, без них нет жизни. Я всегда любил лес.

Пожарные лагеря были не похожи на тюремные клетки, но и в них хватало своих проблем. В «Магалии» был парень, уверенный в своей крутости. В Джеймстауне проводили боксерские матчи, и во время своего пребывания там я успел выиграть чемпионство в легком и полусреднем весе. Тот чувак знал об этом и все равно трещал направо и налево о том, как надерет мне задницу. Однажды он набросился на меня, и я порезал ему лицо совком для мусора. Подключились его дружки, и когда все закончилось, меня и двоих из моей команды, Сонни Риоса и Джорджа Веласкеса, загребли копы.

Так настал конец моей карьере пожарного. Нас перевели в «Сан-Квентин», который в калифорнийской тюремной системе считали домом для смертников. Среди исправительных учреждений он был Гарвардом26.

Глава 4. Сан-Квентин, 1966

По ночам массивные стены «Сан-Квентина» светятся в тумане Сан-Франциско. Они как будто высасывают лунный свет и отражают его в промозглую серость. С моста Сан-Рафаэль здание тюрьмы напоминает средневековую крепость, вибрирующую изнутри.

Помню, как ехал в наручниках по туманной дороге на «Сером гусе», тюремном автобусе, и вспоминал, что Джонни Харрис говорил мне о «Сан-Квентине». Он был прав – быстрее меня там оказался только автобус, в котором я сидел.

Я побывал в «Трейси», «Чино», «Вакавилле», лагерях Джеймстауна, Конокти и Магалии, но «Сан-Квентин» не шел с ними ни в какое сравнение. К тому времени, как я туда загремел, «Сан-Квентин» имел столетнюю славу места, где уничтожают все мечты и надежды на будущее.

Я был с двумя корешами из природоохранного лагеря, Сонни Риосом и Джорджем Веласкесом. Автобус въехал на территорию, и нас освободили от цепей.

– Всем раздеться!

Мы послушались. Первое, чему меня научил Гилберт, прежде чем я попал в колонию для несовершеннолетних, это не осматриваться и не медлить, когда тебе говорят: «Раздевайся! Возьмись за член! Подними яйца. Нагнись! Раздвинь жопу!». Нужно просто делать, что говорят. Гилберт научил меня действовать так, словно я делал это так часто, что мне уже наскучило. «Голый обыск» – первая возможность определить, кто станет хищником, а кто жертвой. Чуваки, которые пытаются прикрыться руками или медлят хоть секунду, сразу дают понять не только охранникам, но и будущим сокамерникам, что они мальки – беззащитные и напуганные. При этом парни, которые пытаются спорить или наезжать на охранников, вовсе не обязательно добьются авторитета. Во время обыска они тоже остаются испуганными крольчатами.

Потом мы прошли медобследование (нам просто измерили температуру), а затем нас провели на выдачу роб. Каждый получил трусы, футболку, шорты, штаны и куртку. Если зэк на выдаче считал тебя своим, то выдавал шмотки нужного размера. Если ты производил впечатление слабака, то получал одежду либо больше, либо меньше – просто забавы ради. Одежда на заключенном – первый опознавательный признак того, слабак он или свой. Жребий в тюрьме вытягивают рано.

Потом мы прошли в «Сад красоты» с ухоженными деревьями и розовыми кустами. За садом следил старый зэк, который отсиживал пожизненное за убийство. Ходили слухи, что он замочит всякого, кто рискнет хотя бы плюнуть на его драгоценные клумбы. Мы миновали административное здание и зашли в главный двор. Это место в «Сан-Квентине» специально строили и архитектурно, и психологически так, чтобы трахнуть тебя в мозг.

Через двор, на крыше блока «Север» виднелась тропинка для приговоренных, известная как «Дорога смерти». Над высокой металлической трубой газовой камеры сквозь туман пробивался свет. Он был зеленым, но я уже знал, что когда очередного зэка отравят газом, цвет сменится на красный, и всем придется покинуть двор.

«Сан-Квентин» – это место, в котором существует только «здесь и сейчас». Если хочешь выжить, выбора нет – учись жить в настоящем моменте. Будешь ты жить или умрешь сегодня? Первое, что нужно сделать, когда тебя закрывают, это смириться с этим «здесь и сейчас». Оно никогда не будет тебе другом, но нельзя превращать его во врага, иначе сойдешь с ума. Конечно, определенный уровень безумия может помочь выжить в заключении, но заглядывать за грань нельзя.

«Здесь и сейчас» – это все, что у нас было, но прошлое окружало нас, отвлекающее и опасное. В «Сан-Квентине» обитали призраки всех, кто был заключен, избит или задушен в его стенах, призраки каждого, кто разорвал простынь, обернул ее вокруг своей шеи и спрыгнул со стула, призраки отравленных в газовой комнате, женщин в том числе. Незадолго до того, как я попал сюда, здесь казнили бабу, которая убила свою беременную племянницу. Та же участь настигла двух ее сообщников. Их духи кружили вокруг меня. Я не верил, что они упокоились. Безнадежность моего будущего терзала меня. «Сан-Квентин» олицетворял собой все возможные кошмары, которые мне снились, но если бы кто-то спросил, о чем они, я бы не нашелся с ответом.

«Здесь и сейчас» было настолько тяжелым грузом, что парень из камеры напротив моей не смог его вынести. Он просто задушил носком зэка, стоящего рядом, зная, что после этого его переведут. Куда бы он ни направился потом, там явно было лучше, чем здесь.

До распределения в камеру меня оставили в блоке «Б», где держали всех новичков, пока тюремное начальство определяло твой статус: крыса ли ты, есть ли у тебя враги, особые нужды. Только после тщательного анализа заключенного отправляли в соответствующий тюремный блок.

Блок «Б» – это настоящая психушка. Заключенные содержатся в одиночных камерах, потому что иначе перебьют друг друга. Когда я туда попал с матрасом и одеялом под мышкой, запертые в камерах орали мне всякую дичь. В первую ночь мне подсунули летающего змея (записку на маленьком клочке бумаги), писал мой старый товарищ Тайрон. В записке говорилось, что чувак, которого я как-то поджег на улицах Лос-Анджелеса, сидит в «Сан-Квентине» и трещит направо и налево, что это я его покалечил и теперь пришел по его душу.

В ответ я написал Тайрону: «Не давай мне выходить из камеры, если у меня в руках нет ничего, кроме члена».

Мне нужна была заточка.

Всю первую ночь в блоке «Б» я пропялился в потолок. Трубы водоснабжения остывали и издавали звуки, напоминающие крошечные взрывы. Потом тишину прорезали крики. Кто-то из заключенных сходил с ума, кого-то насиловали. А потом начались настоящие взрывы. В то время зэки мастерили мини-петарды из спичечных головок и бросали их из камер. Приземляясь на бетонный пол яруса, они взрывались и оглушали весь блок. В перерывах между криками и взрывами я думал о том, как мне выжить в «Сан-Квентине», и чувствовал себя, как в горячей точке.

Затем, на один короткий и волшебный момент, блок погрузился в тишину. Крики прекратились, даже трубы перестали чудить.

Мне было двадцать девять лет, и я сказал себе: «Дэнни, здесь-то ты и сдохнешь».

В ту ночь я спал не больше часа.

Жестокость и смерть дрожали в воздухе над «Сан-Квентином», словно марево над дорогой в пустыне. Спустя несколько дней после своего прибытия туда я сидел в блоке «Б» и услышал крики какого-то зэка. За ним бежал охранник, я слышал, как он гремит ботинками и орет: «Стоять! Стоять!». Затем он застрелил заключенного – прямо в коридоре. Раздался хлопок, и все стихло.

Сонни и Джордж в тот момент были со мной. Я в шоке попытался закричать:

– Он его пристрелил!

Но вместо крика из моего горла вырвался слабый писк. Я тут же заткнулся и обратился к парню в соседней клетке:

– Бето, ты это видел?

– Да пошел ты! – отозвался он, а потом изобразил писклявый голос маленькой девочки. – «Он его пристрелил!»

В ту же минуту все заключенные в блоке начали издеваться надо мной, выкрикивая: «Он его пристрелил! Божечки, он его стрельнул!», как прыщавые подростки. Мне повезло, что после этого происшествия мне не дали кличку Пристрелыш.

Я пробыл в блоке «Б» около двадцати дней, а потом меня перевели в южный блок, в камеру С550. В первую ночь там я снова не смог заснуть. Хотя здесь царило не такое безумие, как в блоке «Б», по ночам отовсюду все равно доносились крики и нездоровый смех. Через стенку между блоками «Б» и «Ц» я слышал приглушенные взрывы бомбочек.

Я хорошо помню, что в «Сан-Квентине» постоянно было холодно. Никак не мог там согреться. Из-за цвета стен во дворе всегда было светло, даже в пасмурную погоду, а ночью их свечение выжигало глаза. Я никогда не забуду запах этой тюрьмы. У «Сан-Квентина» он особый – густая, дымная вонь, которую ничем не прикрыть, сколько чистящего средства ни используй.

Мой дружок Тайрон был привлекательным мексиканцем, его матушка назвала его в честь своего любимого актера, Тайрона Пауэра. Тайрон очень щепетильно следил за тем, чтобы его имя произносили правильно. Если кто-то делал ударение на первый слог – ТАЙ-рон, он зверел. Легко выходил из себя и другой мой знакомый из Лос-Анджелеса – Куки. Он тоже был красивым мексиканцем, весил, наверное, не больше пятидесяти килограммов, но обладал репутацией хладнокровного убийцы. Из-за скромных размеров его часто недооценивали и задирали – к собственному несчастью. Однажды Куки зарезал чувака, который ущипнул его за задницу на дискотеке. Было ли это случайностью или попыткой докопаться, уже неважно. Тот мужик совершил последнюю ошибку в своей жизни.

В жизни важно понимать, с кем стоит и с кем не стоит связываться. Если кто-то кидал взгляд на Куки во дворе, тот сразу вставал на дыбы:

– Нарываешься? А, сучонок?

От него тут же отваливали и правильно делали.

Спустя пару дней после моего перевода мы с Тайроном и Куки шли по двору, и тут двое заключенных внезапно выдернули Куки в сторону и шесть или семь раз ткнули его ножом. Я застыл как вкопанный.

– Идем, идем, – очнулся Тайрон. – Надо сваливать.

И он утащил меня к блоку.

Поначалу такая жестокость шокировала меня, но так как в «Сан-Квентине» ни дня не проходило без поножовщины и избиений, я быстро к этому привык. Даже слишком быстро. Больно признаваться, но смотреть на стычки во дворе порой было даже захватывающе. Мы все получали от этих зрелищ эмоции.

Другое дело – казни.

Когда заключенные убивали друг друга – это одна история, но смертная казнь накладывала на «Сан-Квентин» особый отпечаток. Ты мог быть самым крутым авторитетом во дворе, мог состоять в «Ла Эме»27, «Нуэстра Фамилия»28, «Арийском братстве»29 или «Черной партизанской семье»30, но сверххищником «Сан-Квентина» всегда оставались надзиратель, охрана и палач.

Охранники называли осужденных, которых сопровождали на встречу с адвокатами или другими посетителями, «ходячими мертвецами». Когда они проходили мимо, мы должны были убраться с дороги и не смотреть им в глаза. Но когда осужденные шли по «Дороге смерти», мы незаметно оборачивались, чтобы глянуть на них. Для обычного мира они не существовали. В нашем же мирке – считались знаменитостями. Обычно осужденный на смерть пытался поймать чей-нибудь взгляд – так они отвлекались от путешествия по «Дороге».

Мы все знаем, что старуха с косой придет за нами, но осужденные на смерть знают это лучше всех. Их день предначертан. Их оденут в подгузник, над ними зажжется красная лампочка, а до этого они проведут сотни дней, похожих один на другой. Мы читали это в их глазах и чуяли от них запах смерти, как от больных волков, которые уходят из стаи умирать в одиночку.

На лицах «Сан-Квентина» вырезана печать обреченности. Кому-то не пишут писем, кого-то не навещают, на других постоянно косо смотрят или, наоборот, шлют воздушные поцелуи. Все заключенные сломаны, и это видно невооруженным глазом.

Помню одного парнишу. Однажды он вырядился, как на праздник, и растрепал всем, кому мог, что к нему приедет шлюха. В день «икс» на территорию тюрьмы заезжал автобус за автобусом, а ее все не было видно. Когда опустел последний, он не смог сдержать своего горя.

Почуяв кровь, мы все накинулись на него.

– Ее сейчас наверняка хорошенько жарит какой-нибудь Санчо, братишка.

– Жаль, дружище, что Педро не отпустил ее к тебе сегодня. Может, разрешит на следующей неделе, если не захочет снова потрахаться.

Чувак не смог этого вынести и в тот же день покончил жизнь самоубийством, спрыгнув с верхнего яруса тюремного блока.

Как-то во дворе Тай сказал, что какой-то майат (оскорбительное слово из мексиканского сленга для чернокожих заключенных) прибыл из «Трейси» и растрепал всем, как я его подставил.

– Этот хрен хочет до тебя добраться.

Что ж, ничего удивительного. В «Трейси» мы подставили немало людей – так было нужно. Скорее всего, я ограбил его и его партнеров.

– Тай, – попросил я. – Достань мне что-нибудь.

Заточки мы обычно доставали через бригаду строителей или мастерили сами из чего-нибудь металлического. Например, из частей своих коек. Спустя годы заключенные станут изобретательнее и начнут плавить заточки из пластика: кружек, бутылок из-под шампуня или геля для волос, зубных щеток. Но металлические заточки моей юности были куда круче. Их надо было обматывать бумагой, картоном или пластиком, а сверху – изолентой. Потому что хранить их можно было только у себя в заднице.

Тай планировал добыть мне настоящую металлическую заточку. В Уилмингтоне жил мексиканец, который мастерил маленькие штуки, похожие на ключи. С их помощью можно было отвинтить светильник в камере и хранить заточку под плафоном. Охрана туда не лазила. План был такой: Тай добывает заточку, кладет ее в свой светильник, а на следующее утро отдает мне.

– Пока не достану, упакуйся.

Он имел в виду, что мне надо обеспечить себе защиту – засунуть в штаны журнальчик, чтобы уберечься от удара ножом. Тогда мы получали журналы с библиотечной тележки. «Нэшнл Джеографик» был толстым, а это было важно, но из-за маленького размера было сложно запихнуть его в штаны и под куртку так, чтобы он держался. «Лук энд Лайф» были получше и покрупнее. Удивительно, какую крутую защиту может обеспечить даже тоненький журнал против заточки.

На следующее утро я захватил «Лук» и пошел искать Тайрона во двор. Я запихнул журнал в шорты, прикрыл его сверху футболкой, затем накинул куртку и застегнул ее на все пуговицы. Я вышел из клетки и едва успел завернуть за угол, как ко мне подскочил черный зэк и дважды ударил меня в живот – бац-бац! Удары были такой силы, что из меня вышибло весь дух.

Опустив глаза, я увидел кровь на куртке. Голова закружилась. Я подумал, что мне конец. Через плечо этого парня я увидел, как ко мне бежит Тай, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз. Только черныш повернулся, чтобы убежать, как с его губ сорвались два жутких, нечеловеческих стона «у-у-у-унгх, у-у-у-унгх», и он рухнул на пол. Тайрон стоял за ним, сжимая в руке заточку. Он ударил его прямо в сердце.

– Он достал меня, Тай, – пробормотал я.

– Нет, все нормально.

– Достал.

Тай явно не был настроен вести светскую беседу.

– На тебе его кровь, не твоя. Идем, Дэнни. Пора во двор.

Я скинул свою окровавленную куртку и переступил через труп. Мы как раз приближались ко двору, когда в тюрьме заорали сирены, двери камер начали закрываться.

Как только мы оказались на улице, за нами захлопнулись ворота. Мы были в безопасности. Тай тут же отдал мне свою куртку.

– Черт, братишка, хвала Господу, что ты оказался в нужное время в нужном месте.

– Будешь должен, землячок. По гроб жизни, – ответил Тай.

– Без базара.

– Примем душ вместе?

Нас разобрал смех от абсурдности ситуации и мрачного, извращенного юмора. Однажды я видел, как по двору метался парень, безуспешно пытаясь вытащить из спины нож, который кто-то в него воткнул, а все вокруг хохотали, как безумные. Это было чем-то нереальным. Тогда я подумал: «Это пропащее место».

Хуже всего то, что я и сам смеялся.

Я вытащил из штанов журнал.

– Спасибо, Господи, за журнал «Лук».

Тай ответил мне неожиданно серьезным взглядом, а потом тоненьким, как у девочки-подростка, голосом пропищал:

– Он меня доста-а-а-ал!

Мы так ржали, что чуть не обоссались.

За углом моей камеры валялся труп, а мне было плевать. Он сам это начал и не оставил мне выбора. Тюрьма формирует в тебе новое сознание: жестокое, стремящееся выжить любой ценой, с извращенным чувством юмора и равнодушным отношением к человеческой жизни.

Героином в «Сан-Квентине» заведовал Ричард Берри – дилер, которого я знал еще по Долине. Именно к нему мы с Дэннисом ходили толкать пушки после того, как вмазались в дерево в Северном Голливуде. Ричард был пропащим наркошей. Крошечная куртка висела на нем мешком, но делами он рулил как надо. В «Сан-Квентине» он был самым богатеньким.

Тай и я начали работать на него и собирать долги.

– Дэнни, самоанцы торчат мне бабло, – как-то сказал мне Ричард.

Я нашел должников во дворе и подошел вместе с Таем, Куки и Фрогги, еще одним братишкой из Лос-Анджелеса. Я сел напротив здоровенного парняги и очень вежливо, очень четко сказал:

– Прошу прощения. Здравствуйте, привет. Я хочу, чтобы ты написал своей семье, что, если они не пришлют деньги до вторника, ты сдохнешь.

Он раззявил рот.

– Ага, – продолжил я. – Ты торчишь Ричарду Берри деньжат, а это и мои деньги, которые я хочу вернуть.

Тай, Куки и Фрогги небрежно подошли поближе.

– Если не вернешь долг к следующей неделе, мы поставим тебя на счетчик, а я очень этого не хочу.

– Ладно-ладно, – закивал он.

Два дня спустя меня перехватили самоанцы.

– Дэнни, денег нет, но есть сигареты, девятнадцать пачек. Возьмешь?

Ричарда это предложение заинтересовало. Сигареты были ничем не хуже бабла. В благодарность за работу Ричард отсыпал мне приличный дозняк героина. Я ширнул, сколько смог, а остатки решил продать. Эта сделка опять напомнила мне о деньках, когда мы с Дэннисом поменяли у Ричарда стволы на героин после аварии в Северном Голливуде. В моей голове закрутились шестеренки. Я спросил Ричарда, как его упекли за решетку, и он рассказал об обвале. Я сложил два и два вместе. Я был почти уверен, что Дэннис в итоге подставил не меня одного.

Я наладил свои дела в «Сан-Квентине», работая на Ричарда и выступая на ринге. Еще до своего появления в этой тюрьме у меня была репутация боксера. Я занимался с восьми лет, учил меня дядя Гилберт. Примерно в то же время он сам готовился к любительскому турниру «Золотые перчатки», и я был его партнером по спаррингу. Ему было четырнадцать, мне – восемь, но дрались мы в полную силу. Он швырялся в меня камнями, чтобы я развивал реакцию. Если я вовремя не уклонялся, то получал по башке. Гилберт хоть и говорил, что делает это, чтобы я стал быстрее, но наверняка просто издевался. От камней у меня оставались шишки, но со временем я действительно стал лучше отражать удары.

Гилберт был прекрасным боксером и со временем мог бы стать профессионалом. В армии и в тюрьме он завоевывал титулы, но в итоге я его превзошел. Спустя пару лет наших тренировок я научился не только уклоняться от ударов, но и отвечать на них, наносить молниеносные джебы, держа при этом журнал под мышкой так, что он не падал. Мои выпады были жесткими, прямыми и быстрыми. К десяти я мог провернуть тройную комбинацию: джеб, удар правой, хук. Такую красиво применяет Флойд Мейвезер31.

На ринге я был машиной. Я почти не давал шанса себя ударить, но даже если пропускал, то несильно переживал. Челюсть у меня была железобетонная. Меня нельзя было победить. Даже парни в тюрьмах, которые до этого дрались на улицах, не могли достать меня на ринге. До тренированных боксеров им было далеко.

Все, чему научил меня Гилберт, очень мне пригодилось.

– Когда понимаешь, что можешь уничтожить любого одними кулаками, это меняет твое отношение к миру, – говорил он. – Становишься увереннее, словно у тебя всегда пушка за пазухой.

Он оказался прав.

Я боксировал в каждом исправительном учреждении, куда попадал, от колонии для несовершеннолетних до «Джеймстауна», так что к «Сан-Квентину» у меня уже была репутация, особенно среди мексиканцев.

– Да, черт возьми! К нам приехал чемпион!

Бои проходили каждый месяц, так что вскоре я начал тренироваться в спортзале, где был ринг и груши, а также заработал привилегии от местной охраны – например, они отпускали меня завтракать пораньше.

В тюрьме было много боксеров, но их подготовка заметно хромала. Только по тому, как они говорили, я просчитывал, как они будут вести себя на ринге. Уверенность, осанка, самообладание – все эти мелочи подсказывали мне, что из себя представляет боец. Это знание я использовал и в уличных драках. Если я затевал перепалку с кем-либо, то по одной стойке мог определить, как будет драться соперник. Осанка выдавала, какая у него ведущая рука, как проще вывести его из равновесия. Если он держал плечи и ноги параллельно, я понимал, что он вот-вот упадет. Я умел читать язык тела, знал, что и как быстро нужно делать, потому что проворачивал это уже много раз.

Кто-то из заключенных проводил время за книжками, шахматами, пробежками или игрой в пинокль32. Каждый убегал от реальности по-своему. В «Сан-Квентине» сидели четверо мужиков, которые резались в пинокль целыми днями, затем спали, а потом снова возвращались к картам. Те, у кого не было хобби, сходили с ума. Я выбрал бокс. Тренируясь, я уходил от тюрьмы, мой разум отправлялся в какой-то другой мир. Я не просто убивал время. Тренировки были для меня чем-то особенным, как когда-то борьба с пожарами.

Мой первый бой был сразу на титул. Когда объявили мое имя, я почувствовал себя звездой. Все были разодеты, как будто схватка проходила в Вегасе. Во мне вскипела кровь. Я собирался показать всем за решеткой, на что способен. Я знал, что тренировался изо всех сил, и меня распирало от уверенности.

Когда я залез на ринг, атмосфера тут же накалилась. Толпа приветствовала меня так, словно я был знаменитостью. Они знали, кто я такой. Они ждали от меня чего-то особенного, и я собирался устроить им настоящее шоу.

Я проиграл только один раз в «Джеймстауне» – сам слил бой. У меня не было денег, когда я туда попал, а они были очень нужны. Чино Санц подошел ко мне и сказал:

– Мы готовы поставить на тебя.

До этого в «Джеймстауне» сидел мой дядя Гилберт, так что в тюремных стенах уже знали, кто я такой. У меня не было времени подготовиться к бою. Я подумал и ответил:

– Ставьте бабки на другого парня.

Все, кто меня знал, сделали ставки, на ринге я поддался, и мы неплохо подняли бабла в тот день. Потом я стал чемпионом «Джеймстауна» и больше никогда не проигрывал.

Бои в «Сан-Квентине» были настоящим событием. Для их проведения выделили огромный склад, туда легко помещалась большая часть заключенных. Дело было в шестидесятых, расовые войны и стычки между бандами случались каждый день. Бокс решал, какая раса будет рулить до следующего поединка. Но на меня ставили все и всегда, потому что я не проигрывал.

Заключенные сидели на стульях, связанных вместе, чтобы их нельзя было использовать, если дойдет до массовой драки. Вообще на таких событиях редко доходило до бунтов. Мы держали себя в руках, прекрасно понимая, что стоит один раз облажаться, и бокс у нас отнимут. Этого никому не хотелось.

Чувак, с которым я дрался в тот раз, не дотягивал до боксера, так что я легко достал его серией джебов. Может, на улицах он и был достойным соперником, но на ринге я смешал его с дерьмом.

В такие моменты тюрьма напоминала обычную жизнь, которую я когда-то знал. Но иногда я начинал бояться, что стены превратят меня в того, кого я не узнаю. Однажды я играл в домино во дворе и выбил четыре пятерки – все равно что флэш-рояль в покере. К тому же на кону были немалые бабки. Я уже чувствовал сладкий вкус победы. Настал ход черного парня. Белые, черные и мексиканцы играли друг с другом, только когда речь шла о крупных ставках. Соперник надолго задумался, но я терпеливо ждал, потому что знал, что взорву всем мозг своей комбинацией. Деньги так и манили. Черныш наконец-то сделал свой ход, и настала моя очередь. На стол опустилось еще больше денег. В азарте я не заметил, как к столу подкатил еще один чувак – людей вокруг была тьма. А потом – бам! Бам! Бам! Мужика, склонившегося над столом рядом с моим черным соперником, три раза ткнули ножом в спину и один – в шею. Видимо, лезвие задело артерию, потому что кровь захлестала во все стороны. Я машинально закрыл лицо, и она запачкала мне рукав и ладонь.

Меня схватил Тай.

– Ты что творишь, мудак? Пора валить!

– Нет, нет! – я показал ему свои домино. – Надо играть дальше!

– Да какая разница?

– У меня пятерки!

Тая это не впечатлило.

– Надо уходить.

Я последовал за остальными. Надо было вернуться в камеры, прежде чем охрана закроет двери во двор, иначе придется торчать на улице.

Вернувшись в свою клетку, я впал в ярость. Я так крепко сжимал в руке заляпанные кровью домино, что они врезались мне в ладонь. «Когда я успел превратиться в животное? Когда?», – думал я.

С точки зрения тюремной системы, я превратился в того, кого называют «институционным терпилой». Для администрации этот статус значит «делайте с ним все, что хотите, черт возьми, потому что от него слишком много проблем». Хотя некоторым охранникам я нравился, потому что был боксером и собирал долги, но все же я проворачивал сомнительные делишки слишком часто, чтобы на это продолжали закрывать глаза. О том, что я помогал Ричарду сбывать героин, знали все, и кто-то из крыс вполне мог донести об этом охране. Против меня играла и национальность. Когда заключенные становились слишком организованными, их разделяли и распределяли по разным учреждениям.

В итоге меня перевели в «Фолсом». На моей груди едва успели высохнуть чернила новой татуировки – большой, горячей чарры в сомбреро. Чаррами называли мексиканок, которые поддерживали Панчо Вилью33. Они таскали на себе винтовки и динамит, дрались наравне с мужчинами. Мою мне набил Гарри «Супер Еврей» Росс, чувак из моего родного района Пакоима. Позже он стал всемирно известным татуировщиком, но моя чарра стала его первой работой. Гарри начал заниматься тату в 1965 году в «Сюзанвилле». Я выбрал большой рисунок, потому что думал, что буду сидеть десять лет. Если бы я знал, что отсижу только четыре года, сделал бы что-то поменьше – щеночка, например. Другие заключенные забивались ацтекскими воинами, но я не хотел изображать на себе мужика. Для работы Гарри использовал три басовые гитарные струны, продетые через расплавленные зубные щетки, китайскую тушь или расплавленные шахматные фигуры. В «Сюзанвилле» он закончил контур, а потом я порезал лицо одному мужику в «Магалии» и отправился за это в «Сан-Квентин». Когда Гарри тоже попал туда, он наложил тень, но потом меня сослали в «Фолсом».

– Не трогай тату, – сказал мне на прощание Гарри. – Дождись меня на новом месте.

Гарри действительно потом оказался в «Фолсоме» и почти закончил работать над рисунком, когда меня перевели в «Соледад».

Глава 5. Помощь, 1968

Тюрьма забирает лучшие годы человеческой жизни, бесценные годы, которые можно было бы провести в обществе, на работе и с детьми. Но я был уверен, что мне не светит спокойная жизнь на гражданке. Я знал, что проведу остаток своей жизни за решеткой, а потому делал все, чтобы в тюрьме со мной считались.

У меня были связи и бабки. В тюрьму большая часть денег поступает от семей заключенных; контрабанду проносят на свидания, но охрана и персонал тоже прикладывают к ней руку. Они называют это «черной экономикой». Валюту за решеткой обменивают на продукты, наркотики и прочие вещи первой необходимости.

В 1961 году в окружной тюрьме Лос-Анджелеса я понял, какими разными могут быть эти «прочие вещи». К тому времени за любой решеткой я чувствовал себя как дома. Меня запирали так часто, что к тюремным стенам я привык больше, чем к гражданке. Ожидая своего трансфера в «Трейси», я познакомился с грязным, тощим белым пацаном. Он был так беден, что вместо ремня обматывался куском бечевки, чтобы штаны не спадали.

На пацана наехали черные, и он пришел к нам за защитой, вот только платить ему было нечем. Мне стало его жаль. Было понятно, что ближайший душ в своей жизни он примет только в тюрьме. В камере нас сидело трое: Джонни Ронни, Тахо и я. Мы сказали, что присмотрим за ним, если он будет убираться в нашей клетке, и разрешили ему спать рядом, чтобы зэки видели, под чьей он защитой.

Спустя пару дней пацан сказал мне, что у него есть сверхспособности и он может обеспечить нам приход без наркоты. Делать было нечего, так что мы решили попробовать.

Он провернул с нами что-то вроде управляемой медитации. Пацан просто рассказывал, как делает самокрутку, поджигает ее, глубоко затягивается, и мы трое внезапно почувствовали себя укуренными.

– Ваши тела помнят это чувство, они знают, что делать, – объяснил парниша. – Они как будто включают кайф самостоятельно, так это и работает.

Меня тут же осенило. На следующий день я спросил его:

– Если ты можешь провернуть такое с травой, то и с героином получится?

Он согласился попробовать, но потребовал от нас максимальной концентрации. Мы сели и закрыли глаза. В течение пятнадцати минут пацан до мельчайших деталей рассказывал нам, как мы втроем покупаем наркоту, находим укромное место, подогреваем героин в ложке, набираем его в иглу и пускаем по вене.

Еще до того, как меня понесло, я почувствовал знакомый привкус во рту. Его знает каждый наркоша. К тому моменту, как пацан начал описывать путешествие героина по кровеносной системе, я уже ощущал теплое присутствие дури в своем теле.

Если бы этот белый мальчик не был профессиональным преступником, он легко мог бы стать профессиональным гипнотизером. Ходил бы в средние школы и на ярмарки штата, просил бы людей выходить на сцену, а те изображали бы кошек и прочую хрень под его дудку.

Но у него были другие интересы. Его звали Чарльз Мэнсон34.

В тюремных стенах Мэнсон работал один, даже белые заключенные отказывались брать его в свои группировки. В тюрьме зэки готовы биться до последней капли крови за свою банду, на этом держится тюремный порядок. Если кто-то облажается, задолжает или станет причиной конфликта, решать проблему будут его братья.

Чарльза Мэнсона отвергли все тюремные группировки, но даже если бы он каким-то чудом стал частью одной из них, лидерство ему не светило. Только отсидев, он организовал свою собственную банду – нашел кучку потерянных хиппи в Хейт-Эшбери и сделал из них «Семью». Попытайся он провернуть подобное в Восточном Лос-Анджелесе, ни хрена бы у него не вышло.

Каждую свою отсидку я воспринимал как работу. В «Соледаде» я вступил в игру уже через пару дней после прибытия. Для уверенного старта мне надо было заручиться поддержкой черных заключенных. С несколькими из них я заключил сделку: они помогают мне, а я им плачу.

Вот как работала моя схема. Новые заключенные обычно прибывали во время обеда. Охранники рассаживали их в столовой, иногда специально делая подлянку. Например, мелкого белого пацана могли отправить за стол к черным. Тогда всем становилось понятно, что перед ними малек, который подчиняется, вместо того чтобы думать своим умом.

Тут я подходил к этому бедолаге и спрашивал:

– Как дела, землячок? Все нормально?

Обычно чувак отвечал, что все путем, но ему страшно, он не знает, что и как делать. Встречались и те, кто бычился и огрызался:

– Пошел ты, я в норме.

Считывать страх я умел – пожалуй, этот навык пригодился мне больше всего. В тюрьме все вокруг пропитано страхом.

– Уверен? – отвечал я тогда. – А то ты какой-то нервный.

На этом я оставлял нового знакомого в покое, а вечером устраивал так, что в душевой его окружали четверо здоровенных, самых жутких черных ублюдков со стояками наперевес. В этот момент вся его гордость рассыпалась в прах. На подобное он явно не рассчитывал.

Тут я опять вступал в игру: заходил в душевую, оглядывался и спрашивал, что происходит. Черные пялились на меня в ответ, и мы отыгрывали заранее отрепетированную стычку, как актеры высочайшего уровня. Они притворялись, что размышляют, стоит ли мне накостылять, но в итоге решали не связываться. Тут новенький заключенный понимал, что я только что спас его задницу от самого страшного события в ее жизни. Он осознавал, что теперь ему не отвертеться и я буду доить его каждый месяц. В обмен он получал свое место в тюремной иерархии и защиту.

Вот в таком мире я жил и делал это припеваючи, иногда даже слишком. Я прогуливался по главному коридору (мы называли его «Бульваром»), заключал сделки, нагло нарушая правило не светить темные делишки. Как-то один старый зэк сказал мне:

– Дэнни, ты напоминаешь мне меня самого, только на тридцать лет моложе. Продолжай в том же духе и состаришься здесь так же, как я.

В «Соледаде» у меня всегда было чистое белье, белоснежные носки и начищенные ботинки. К нам перевели Гарри «Супер Еврея» Росса, и он наконец-то закончил мою чарру. Одежда у меня всегда была с иголочки и по размеру, камера скрипела от чистоты. Каждый день я проворачивал сделки на Бульваре. Короче, нарывался на неприятности, как мог.

В конце концов, со мной провернули то, что называли «извлечением». Как-то охранник попросил показать мою карточку заключенного.

– Ты серьезно, мужик? – скривился я. – Брось, это же я.

– Слишком уж ты расслабился, Трехо.

Меня тут же выдернули с Бульвара и перевели в северный блок, куда недавно доставили новеньких из колонии для несовершеннолетних. Там содержали кучу зеленых, тупых молокососов, считавших себя крутыми. Им безумно хотелось приступить к работе, чтобы их заметила мексиканская мафия или зарождавшаяся тогда «Черная партизанская семья», или любая другая группировка, в которую они надеялись попасть. Мне было всего двадцать четыре года, но по сравнению с этими сосунками я был матерым гангстером. Я уже отсидел в «Чино», «Джеймстауне», «Фолсоме» и «Сан-Квентине». Моему послужному списку можно было только позавидовать. Но перевод означал, что все мои ресурсы пропали и мне придется начинать все заново.

Мне потребовалось полчаса, чтобы занять свое место.

Ко мне подошел пацан по фамилии О’Коннор и спросил, могу ли я помочь ему с мужиками, которые пытались изнасиловать его в «Трейси».

– Наркоту достаешь?

– Раз в месяц. И друзья тоже.

– А заточку организуешь?

О’Коннор кивнул. На тот момент я принимал наркоту и глотал таблетки каждый день, а тут остался без дозы почти на сутки. Меня колотило, холод пробирал до костей, живот крутило, но я думал: «Похер, я должен заработать. Здесь и начну».

– Иди за мной, – приказал я.

Я знал, что в новом окружении нужно как можно быстрее дать понять остальным, кто я такой, и подтвердить все слухи, которые обо мне ходят. Я был и оставался мексиканцем, которого не стоит доставать.

Мы зашли в блок «А», и я быстро осмотрелся.

– Это они?

Я кивнул на четырех чернокожих, стоящих на другом конце блока у лестницы.

– Да, – ответил О’Коннор.

– Гони за заточкой.

С голыми руками я эту кашу заваривать не собирался.

Друг О’Коннора отвлек внимание охранников. Пацан отошел к двери и начал визжать и размахивать руками, как безумец. Пока охранник пытался его утихомирить, мы с О’Коннором рванули к соседнему блоку «Б». Я присел у его камеры на первом ярусе и следил за обстановкой. Неподалеку болтали мексиканцы, за общим столом шла карточная игра, но в воздухе чувствовалось напряжение. Четверо черных, которые заметили меня с О’Коннором, пялились в мою сторону, как бешеные псы. Их главарем был тощий, сухой доходяга.

Тут О’Коннор вернулся.

– Взял?

Он кивнул и приподнял футболку – за поясом оказались две заточки. Это говорило о многом. О’Коннор был симпатичным, он был обречен на роль жертвы. Несмотря на это, он не только был готов платить мне за защиту, но и сам хотел защищать себя.

– Повернись, пусть видят, как ты отдаешь мне заточку.

Он протянул мне отвертку, сточенную до размера отмычки. Черные тут же перестали на нас пялиться.

– Держись за мной и ни хрена не делай, пока не скажу.

Я сунул заточку в штаны и пошел к лестнице. Трое из парней тут же отступили на шаг назад. Большая ошибка. Отступать нельзя. Я подошел прямо к главарю.

– Знаешь его? – буркнул я ему прямо в лицо.

– Да, пересекались в «Трейси».

Главарь лихорадочно соображал и явно был напуган. Он не знал, что должен делать и должен ли вообще. В одну секунду выражение его лица из задиристого стало жалким, на нем словно загорелась надпись: «Я сейчас сдохну».

В тюрьме есть два вида людей – хищники и жертвы. Каждый день, просыпаясь, ты решаешь, кем будешь сегодня. Тот чувак был хищником, насильником и предпочитал легкую добычу. Но в то утро хищником проснулся и я.

Полез бы он со мной драться? Очень сомневаюсь. В тюрьмах не дерутся так, как это изображают в кино. Заключенные не становятся в боевые стойки и не наносят боксерских ударов. За это можно отхватить как следует. Хотя я боксировал с восьми лет, в тюрьме я бы предпочел ткнуть ножом в спину раза три, выбросить заточку и скрыться. От кулака можно увернуться, от ножа – нет.

– С этой минуты ты его не знаешь, усек? – я не спрашивал, я приказывал.

Главарь кивнул, но его взгляд забегал. Со всех ярусов за нами наблюдали зэки. Никто, кроме него и его корешей, не видел, как О’Коннор передал мне заточку.

– Увижу тебя за его спиной или за моей, прикончу.

У него был выбор: послать меня на месте (зная, что у меня в штанах острая заточка) или притухнуть. Он выбрал второе. Это решение останется с ним до конца его дней в тюрьме. О нем услышат на улицах. Все, что происходит в тюрьме, рано или поздно дойдет до гражданки, и он навсегда останется слабаком. Такая репутация однажды его убьет – неважно, в тюрьме или на воле.

В северном блоке работал белый охранник по имени Моррис, которому, как мне показалось, понравилось, что я заступился за слабого белого пацана. В ту ночь он совершал обход и остановился у моей камеры. Я тут же проснулся.

– Хороший ход, Трехо, – бросил он и пошел дальше.

В те годы белые заключенные не были такими организованными, какими станут позже. У мексиканцев и черных существовали свои иерархии, в которые новенькие обязаны были вписываться вопреки своему страху. К тому же в середине 60-х менялись социальные нормы, на судебную систему оказывалось давление, чтобы белые ребятишки получали за преступления наравне со всеми. С ростом количества белых осужденных росло их количество в тюрьмах, причем многих сажали за решетку после первого же ареста. У них не было школы юношеской колонии или ИШМ. Эти парни попадали в тюрьму без связей, у них не было поддержки и защиты. Думаю, немало охранников, большинство из которых, разумеется, были белыми, были счастливы, что кто-то присматривает за этими мальками.

Через пару дней О’Коннора перенаправили в «Вакавилль», куда рано или поздно отправляют всех красавчиков, которых пытаются изнасиловать. В Калифорнии мало безопасных тюрем, но «Вакавилль» в этом плане куда лучше «Соледада» или «Сан-Квентина».

Когда О’Коннор отбыл, я попросил охрану перевести меня обратно в мой блок. Вместо этого лейтенант Месро и капитан Роджерс вызвали меня к себе в кабинет.

– Трехо, мы хотим, чтобы ты остался.

– Я против.

– Это не просьба.

– Здесь слишком много мелких желторотиков.

– Именно поэтому ты должен остаться. Нам кажется, ты можешь навести здесь порядок.

Месро подсластил горькую пилюлю, предложив мне управлять спортзалом. Идея мне понравилась. Помимо шестнадцати баксов в месяц, которые платили за эту работу, я купился на то, что спортзал находился рядом с погрузочной площадкой. Все, что поступает в тюрьму, будет проходить через мои руки, а добычу я могу прятать в тренажерке.

Капитан Роджерс встал.

– Давай ты вернешься в камеру и все обдумаешь?

На своей койке я обнаружил початую бутылку виски. Не уверен, что ее там оставили специально для меня, но факт оставался фактом.

На работу я согласился.

Гилберт не был хорошим парнем, но задир ненавидел. Он часто говорил: «В жопу хулиганов». В равной борьбе с парнями, которые могли за себя постоять, он не сдерживался, но никогда не бил слабых и не издевался над беззащитными. А в тюрьмах, как известно, все невиновны.

Когда я отбывал серьезный срок в «Истлейке», меня распределили к средней возрастной группе заключенных. Со мной в камере оказался маленький белобрысый пацан, у которого, Богом клянусь, прядь волос была выкрашена в голубой цвет. Он был одним из самых мелких зэков. Когда этот ребенок со мной заговорил, я подумал: «Господи, да он же девчонка». Я почти не ошибся – он оказался геем. В тот момент я впервые понял, что в мире есть люди, которым сложно вписаться в общество. Они этого не выбирали, так просто случилось.

Тот парниша (назовем его Чарли) страдал в заключении каждый день. Я спросил, за что его упекли, и он рассказал, что постоянно нарывался на неприятности. Его родители разводились и не знали, что с ним делать, потому что он отличался от сверстников.

«Господи, – подумал я тогда. – Они отправили эту мелочь в ад на земле за то, что он гей».

В то время немало детей отправляли в колонии для несовершеннолетних просто потому, что их родители судились за опеку, к ним приставали или по другим причинам, в которых сами дети были не виноваты. В колониях сидели сотни подростков, которые уже были профессиональными преступниками, и эти невинные жертвы системы оказывались в их полной власти.

Как-то во дворе я увидел, что к Чарли пристают какие-то мексиканцы. Я свистнул им и ткнул в пацана пальцем.

– Он мой.

Даже в колониях такая фраза значит очень многое, например, что ты будешь бороться за то, что считаешь своим.

– Твой? – переспросили они.

Я кивнул.

– Без проблем, братишка.

Слухи о том, что Чарли находится под моим крылом, распространились очень быстро. Возможно, в тот момент я спас пацана от чего-то, что его бы уничтожило. Но таких «чарли» вокруг было слишком много, а парней, готовых их защитить, – крайне мало. Я всегда становился покровителем для своих друзей на воле, когда был моложе. Я оберегал Тимми Санчеза, Майка Швартца, Руди Имомота. Но ставки в тюрьме были куда выше. Чарли был первым, кто пробудил в моем сердце сострадание к невинным жертвам, но далеко не последним.

Перекантовавшись в «Чино», в 1965 году я отправился в «Джеймстаун», но по пути на пару дней задержался в «Вакавилле». Мне был двадцать один год. В «Вакавилль» я приехал в белой робе с мишенью на спине – она могла пригодиться охране, если зэк вдруг решится на побег. После оформления мне выдали другую форму, зеленого цвета.

Я вышел во двор и нашел там грушу. На тот момент я уже долго не боксировал, но быстро вспомнил что к чему. Бой с грушей убивает двух зайцев сразу: ты и тренируешься, и заодно демонстрируешь всем вокруг, на что способны твои кулаки.

Здоровый белый парень сел неподалеку и стал за мной наблюдать. Рожа у него была – будь здоров. Весил он не меньше центнера, под футболкой играли мускулы. В общем, тот еще фрукт. Я начал бить грушу сильнее. Он даже глазом не моргнул. Я стал молотить еще безумнее. Я понятия не имел, чего этому хрену от меня надо.

Наконец, я устал и уже начал уходить, как меня позвал тонюсенький, ребяческий голосок:

– Научишь меня так же?

Я повернулся – голос принадлежал тому мужику. Я просто опешил от того, насколько его голос не соответствовал его размерам.

– Пожалуйста, научишь меня?

– Извини, дружище, я в белом. Я здесь всего на пару дней.

– Не-не, – ответил он. – Ты в зеленом. – И он указал на мою робу.

– Переоделся для прогулки, – я был заинтригован. – Ты за что здесь?

Он погрустнел – воспоминания явно были болезненными.

– Один чувак постоянно доставал и бил меня. Я просил его остановиться, а потом ударил его несколько раз, и он сдох. Я не хотел его убивать. У меня была нормальная жизнь.

Он напомнил мне Ленни из группы «Of Mice and Men» – это такой огромный, невинный ребенок, запертый в теле жутковатого типа, которого слишком много травили. Он явно отставал в развитии. Я попытался представить, какая у него семья, как он жил, через какие мучения ему пришлось пройти. Даже не зная деталей преступления, которое обернулось для него пожизненным заключением, я уже понимал, в чем соль его истории. Почти видел засранца, который толкнул этого мужика за грань. Маска, которую я носил за решеткой, всегда была личиной сильного человека, но тот мужик сломался задолго до тюрьмы.

Я задумался о том, как жестока Вселенная по отношению к нежнейшим существам. Вспомнил пекинеса моей тети Шерон. Как-то она оставила его в доме моей бабушки и попросила меня за ним присмотреть. Я кормил его вместе с Бозо, Принцем и Бутчем – здоровенными и угрюмыми собаками нашей семьи. Маленькое несчастное создание пыталось поесть, а эти здоровенные псины обнажали клыки и рявкали на него. Пекинес посмотрел на меня слезливыми глазками, и я сдался. Я шугнул трех семейных собак, посадил их на привязь и наполнил миску собаки Шерон заново.

– Иди, хавай. Поторопись, пока Гилберт не увидел, что я творю.

Псина была счастлива.

– Извини, но учить тебя не стану, землячок, – сказал я мужику.

Он чуть не расплакался прямо там.

– Я теряю друга, – всхлипнул он.

– Я всегда буду твоим другом, чувак. Даже когда меня здесь не будет, мы останемся друзьями.

– Спасибо, дружище, – он заковылял прочь, а я переоделся обратно в белую робу. Вот уже пятьдесят пять лет я думаю об этом мужике. О Чарли. Почти шестьдесят.

Охрана ценила таких, как я – тех, кто заступался за слабых. Это помогало сохранять порядок в тюрьме, а еще гарантировало, что люди под защитой не будут творить глупости. Получив защиту, ты лишался права начинать заварушки, иначе быстро останешься один.

Я постепенно наладил жизнь в молодежном блоке: работал в спортзале, крутил героином и обеспечивал защиту. Деньги получал недурные, часть даже отправлял матери на волю. Каждый день я занимался боксом. Парнишка под моей защитой, Шмитти, заведовал прачечной. За пачку сигарет я каждый день получал чистые носки и трусы, а не заляпанные подозрительными пятнами шмотки, которые выдавали всем остальным. Другой чувак под моим крылом убирался в камере, чистил ботинки, гладил и латал мою одежду. Стены моей клетки были начищены воском, а бетонный пол блестел, как стекло.

На воле это называется эксплуатацией, а в тюремных стенах – выживанием. Отношения работали в обе стороны: я прикрывал мальков, а они – меня. Угроза смерти висела надо мной так же, как и над ними.

Потом наступил праздник Синко де Майо. Разразился бунт, и я оказался в одиночной камере в ожидании капута. На латыни это означает «голова», и именно ее в любой момент может потерять осужденный.

– Они нагнут нас, Дэнни. Они прикончат нас, вот увидишь, – вопил Генри снова и снова.

Дело было в августе 1968 года, я сидел в крыле «Икс». Если заключенные вели себя прилично, охрана включала радио. Однажды они включили новый хит «Битлз» – «Эй, Джуд». Мы все слушали ее впервые, соблюдая полную тишину, и это было прекрасно. Когда Пол Маккартни пропел «О-о-о-оу, Джу-у-у-уд, Джу-у-у-уд, Джу-у-у-уд!», всех как молнией ударило – настолько сильно это было. Именно в тот момент Мэнсон стал одержим «Белым альбомом». Как и многие психи, он поверил в то, что «Битлз» через свои песни обращались лично к нему.

С нами сидел гомик по кличке Бэмби. Его камера была прямо напротив моей. Бэмби писал отличные эротические рассказы. Мы называли их любовными письмами и использовали для дрочки.

– Бэмби, – как-то попросил я. – Напиши мне письмецо.

Через какое-то время он передал мне коробку из-под хлопьев по леске, натянутой между камерами. Внутри я нашел письмо, спрятанное в комикс. Я бегло его пролистал, а потом приступил к чтению горяченького. Бэмби описывал секс в самых грязных подробностях. Мне почему-то быстро надоело, поэтому я вернулся к комиксу. Это был один из маленьких памфлетов на христианские темы, которые в тюрьме ходили по рукам. Мой назывался «Беды Джо». В нем этот самый Джо боролся с алкогольной зависимостью. Он не мог докопаться до сути своей проблемы и не верил, что религия поможет ее решить.

Внезапно я вспомнил, как девять лет назад случайно попал на встречу АА. Мне было пятнадцать, в компании друзей я ехал на вечеринку домой к Бонни Уиппл, которая жила на бульваре Ван-Нэйс. Мой друг Джулиан был по уши втюрен в эту девчонку. Мы подъехали к Ван-Нэйс и возле Лед-Стрит увидели дом с кучей припаркованных машин – видимо, там и шла вечеринка. Я вытащил из багажника нашего «шевроле» ящики с вином и пивом, полпинты виски, короткоствольный револьвер 38 калибра и монтировку (на всякий случай) и велел своей банде держаться вместе.

В то время на домашних вечеринках запросто можно было подцепить цыпочку или ввязаться в драку. Зачастую парням не нравилось, когда банда с другой части Долины заваливается на их вечеринку, и они искали любой повод докопаться. Уже в дверях становилось понятно, выгонят тебя или впустят. На гражданке, как и в тюрьме, отступать было нельзя.

Я открыл дверь и ворвался внутрь, предвкушая, какой будет реакция в этот раз. В гостиной почему-то оказались одни старики. На стене висел большой плакат с надписью: «Нам не все равно».

Вместо домашней вечеринки мы попали на пятничную встречу группы «Нам не все равно», участников АА. Ко мне тут же подошел старикан с кружкой кофе в руке и улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Дэнни, – не раздумывая, выпалил я. Спокойствие и дружелюбие старика застали меня врасплох. Я говорил с ним честно, хотя никогда не позволял себе такого со взрослыми и полицейскими.

– Дэнни, может, оставишь свои вещи снаружи и останешься на встрече?

Я осмотрелся. Моих друзей окружили точно такие же стариканы – мужчины и женщины с кофейными кружками и сигаретами в руках.

– Мы ошиблись.

Он кивнул на ящик с алкоголем.

– Ты можешь считать это ошибкой, Дэнни, но если продолжишь в том же духе, у тебя останется три пути: тюрьма, психушка или смерть. Я не шучу.

1.Пруно – тюремное вино.
2.Синко де Майо – национальный праздник Мексики в честь победы мексиканских войск в битве при Пуэбло 5 мая 1862 года.
3.Азуса – город в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния.
4.Микки Мэнтл – американский профессиональный бейсболист, полевой игрок и защитник первой базы «Нью-Йорк Янкиз».
5.Чикле – натуральная жевательная резинка.
6.«Атаскадеро» – тюрьма строгого режима, где в основном содержатся душевнобольные преступники.
7.Иннинг – очередность подачи мяча в бейсболе, когда одна команда или игрок отбивает мяч.
8.Бейсмен – игрок обороняющейся команды, расположенный рядом с базой.
9.Инвилд – внутреннее поле бейсбольной площадки.
10.Сан-Антонио – второй по численности город Техаса и седьмой по США.
11.«Левайсы» – джинсы знаменитой марки Levi’s.
12.Бинер – уничижительное оскорбление для мексиканцев или людей мексиканского происхождения. Термин происходит от распространенности бобов пинто и других бобов в мексиканской кухне.
13.Чино – город в округе Сан-Бернардино, штат Калифорния.
14.«Грейхаунд» – автобусная компания, обслуживающая более 3800 пунктов назначения по всей Северной Америке.
15.Даркнет – скрытая сеть интернет-соединений, существующая параллельно обычному Интернету.
16.Бугимен – то же, что бука, персонаж устрашения в сказках и притчах.
17.Тако – блюдо мексиканской кухни, состоит из кукурузной или пшеничной тортильи c разнообразной начинкой.
18.Тамале – мексиканская закуска из теста, обернутого кукурузными листьями, начинкой служит фарш, сыр, фрукты, овощи.
19.Мамонт – город в округе Пинал, штат Аризона.
20.Профессиональный американский игрок на бильярде.
21.Джордж Хегерман – вымышленный игрок в пул, созданный американским писателем Уолтером Тевисом.
22.Американская рок-группа.
23.Американский актер, продюсер и политический активист.
24.Американская актриса и светская дама венгерского происхождения.
25.37-й президент Соединенных Штатов Америки, 36-й вице-президент США.
26.Старейшее учебное заведение США с высоким статусом.
27.Мексиканская преступная организация, одна из старейших и могущественнейших тюремных банд США.
28.«Наша семья» – тюремная преступная организация мексикано-американцев северной Калифорнии.
29.Крупнейшая организованная преступная группировка белых расистов в США, имеющая около 15000 членов внутри и за пределами тюрем.
30.Афро-американская тюремная леворадикальная группировка.
31.Непобежденный американский боксер-профессионал, выступавший в полусредней весовой категории.
32.Карточная игра, распространенная в Северной Америке.
33.Один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов.
34.Американский преступник, убийца, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семьей».

Bepul matn qismi tugad.

5,0
32 baho
71 272,41 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
18 oktyabr 2022
Tarjima qilingan sana:
2022
Yozilgan sana:
2021
Hajm:
321 Sahifa 3 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-04-174901-9
Mualliflik huquqi egasi:
Эксмо
Yuklab olish formati: