Kitobni o'qish: «Древние цивилизации. Почему мертвые цари продолжают жить в нашем сознании.»

Дизайн обложки Александра Воробьева.

© Издательство АСТ, 2026

© Тараторин Д. Б., 2026

* * *

Сны карликов

Поразительны судьбы некоторых высказываний. Исаак Ньютон писал одному из своих корреспондентов: «Если я и видел дальше, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Ну что ж, великий человек изрек глубокую мысль – чего тут удивительного? Но, как выяснил известный социолог Роберт Мертон, – это мысль не его. Что ж, тоже бывает. Процитировал кого-то. Но, судя по всему, великий физик уже и сам не знал кого. Ведь Мертону удалось проследить историю этого высказывания на пять веков вглубь от времени Ньютона.

В 1159 году богослов Иоанн Солсберийский писал: «Бернард Шартрский сравнивал нас с карликами, восседающими на плечах гигантов. Он указал, что мы видим больше и дальше, чем наши предшественники, не потому что у нас более острое зрение или больший рост, а потому, что нас поднимает их гигантский рост». Впрочем, писатель Умберто Эко считал, что и это не конечный автор, и утверждал, что впервые эта мысль встречается у жившего еще на полтысячелетия раньше Присциана.

Но кто бы ни изрек ее изначально, с ним не поспоришь. Интеллектуальное самомнение каждого нового поколения легко демонтируется подобными операциями, доказывающими, что люди не только живут достижениями ушедших гигантов, но и никогда не могут быть уверены в том, что хоть какая-то мысль их собственная.

Но более того, эти гиганты не только оставили нам свои мысли со стертыми маркировками, но и сами неопознанными живут внутри нас, в наших снах, смутных неосознанных влечениях, симпатиях и антипатиях. Они подспудно формируют наши любовь и ненависть, наше восприятие жизни и смерти.

Собственно, зачем нужна людям история? Ответ не так однозначен, как может показаться. Во-первых, конечно, чтоб воодушевлять на некие свершения, необходимость которых без исторической базы совсем не очевидна. Именно с этой целью ее чаще всего и используют, причем с успехом.

Во-вторых, чтоб объяснять, как, что и почему случилось в прошлом. Вот это – совершенно бессмысленное ее употребление. Потому что она и правда ничему не учит ни отдельные народы, ни человечество в целом.

Ну и наконец она нужна для формирования личностной жизненной стратегии, для обретения смысла. Нужна, не побоимся этого слова, экзистенциально. И как раз в этом качестве ее используют не так часто. А вот эта книга как раз и предлагает попробовать увидеть историю в себе. Стремится показать, как главные базисные мифы/нарративы давно ушедших цивилизаций продолжают формировать наше мироощущение. Поэтому здесь не будет скрупулезного изложения событий по векам и годам. Гораздо важнее увидеть, почему они происходили именно так, а не иначе.

И для начала давайте вместе с Гильгамешем попробуем отыскать бессмертие.

Глава I. Смерть Гильгамеша. От Шумера до Вавилона

Никто не знает, кто автор этой истории и насколько она древняя. Кто впервые рассказал о приключениях аномального по всем статьям царя шумерского города Урука, и точно ли жил реальный человек с хоть чем-то похожей судьбой. Но дело в том, что его странствия – это путь каждого смертного, рискнувшего задать себе самые важные вопросы. А кроме того, это просто невероятно увлекательная история с такими лихими сюжетными поворотами, что позавидуют самые прославленные голливудские сценаристы.

Главное – Гильгамеш не боялся задавать предельные вопросы и идти в поисках ответов не просто до предела, но далеко за него…

Страх и ненависть в Уруке

И все-таки он жил, полагают многие исследователи. Но свершения этого человека отделены от нас как минимум четырьмя с половиной тысячами лет. И мы почти ничего не можем сказать о его реальных деяниях. А вот подвиги эпического героя, который обрел по неведомой нам причине имя этого царя, людям не просто известны по сей день и изучаются в разных версиях самыми разными специалистами, но и дают исторически самую первую модель решения проблемы, которая не может не стоять перед любым разумным существом.

Гильгамеш, согласно отрывочным текстам, к созданию которых руку приложили и шумеры, и аккадцы, и ассирийцы, и вавилоняне, был парнем, обладавшим неимоверной силой и жизнелюбием. Что не удивительно, ведь, как утверждает эпос:

 
На две трети он бог, на одну – человек он,
Образ его тела на вид несравненен.
 

(Отрывки из «Эпоса о Гильгамеше» приводятся в переводе И. Дьяконова.)

Как так, на две трети? Почему не наполовину или на три четверти? Не спрашивайте. Мифам вопросов не задают.

И вот благодаря этой уникальной пропорции в подвластном городе он вытворяет невесть что. То есть совершенно «царю-батюшке» не подобающее. Эпос характеризует его поведение очень емко: «Днем и ночью буйствует плотью». То есть ни женщинам с девицами он него прохода не было. Ни мужчинам…

Но последним, правда, в другом смысле: их он непрерывно вовлекал во всякие рискованные предприятия, либо изнурял реализацией масштабных проектов, либо просто вступал с ними в единоборства. А поскольку равных ему буквально ни в чем не было, то и управы не находилось тоже.

И тогда подданные взмолились к богам, чтобы они как-то его усмирили. И те создают уникальное существо – зверочеловека Энкиду; он и должен, по их замыслу, как-то поставить на место неуемного буяна. Помимо аномальной силы это творение имело суперспособность – жило в полной гармонии со зверями, которые понимали его, а он их. То есть Энкиду – это воплощение не искаженной цивилизацией первозданной витальности. И узнав о появлении такой угрозы, Гильгамеш решает ее исказить.

Владыка Урука дает охотнику, доложившему ему о появлении Энкиду, очень четкое задание:

 
Иди, мой охотник, блудницу Шамхат приведи с собою,
Когда он поит зверей у водопоя,
Пусть сорвет она одежду, красы свои откроет, —
Ее увидев, к ней подойдет он —
Покинут его звери, что росли с ним в пустыне.
 

Всё происходит строго по замыслу Гильгамеша – блудница соблазняет Энкиду и тем самым как бы отрывает его от природы. Выходит, что соблазняет она его цивилизацией. Зверочеловек оказывается в городе, где ему очень нравится. Но, разумеется, Гильгамеш не может удовлетвориться частичной нейтрализацией противника, он вступает с ним в единоборство. В ходе него обнаруживается, что герои равны и, соответственно, они проникаются друг к другу дружескими чувствами, совершенно нежданно для задумавших всю эту история богов.

Но, правда, вдвоем они уже не буянят, а главным образом совершают невиданные подвиги. Самый впечатляющий из которых – убийство Хумбабы. Чудовище с таким странным именем охраняло кедровый лес. А надо отметить, что в краях, где находится Урук, с деревьями как таковыми проблема, а уж кедров, чья древесина всегда ценилась особо, в частности при строительстве храмов, не сыскать вовсе.

Проделав долгий и опасный путь, друзья заходят в лес и обнаруживают Хумбабу, с которым решают вопрос самым радикальным образом:

 
Как услышал Гильгамеш сотоварища слово, —
Боевой топор он поднял рукою,
Выхватил из-за пояса меч свой, —
Гильгамеш поразил его в затылок,
Его друг, Энкиду, его в грудь ударил;
На третьем ударе пал он,
Замерли его буйные члены,
Сразили они наземь стража, Хумбабу, —
На два поприща вокруг застонали кедры:
С ним вместе убил Энкиду леса и кедры.
 

Это геройское свершение, которое больше похоже на организацию экологической катастрофы, привлекает восторженное внимание одной очень специфической богини.

 
На красоту Гильгамеша подняла очи государыня
          Иштар:
«Давай, Гильгамеш, будь мне супругом,
Зрелость тела в дар подари мне!
Ты лишь будешь мне мужем, я буду женою!
Приготовлю для тебя золотую колесницу,
С золотыми колесами, с янтарными рогами,
А впрягут в нее бури – могучих мулов.
Войди в наш дом в благоухании кедра!»
 

Но Гильгамеш не только не соблазняется этими посулами, но и громогласно бесчестит Иштар:

 
Какую славу тебе возносят?
Давай перечислю, с кем ты блудила!
Супругу юности твоей, Думузи,
Из года в год ты судила рыданья.
 

И надо сказать, что возразить Иштар (она же у шумеров зовется Инанной), по существу, нечего. Ибо, во-первых, она и правда была блудницей, а во-вторых, участь ее возлюбленного Думузи действительно незавидна. Для понимания мировоззрения жителей Междуречья она одна из определяющих.

Однажды Иштар-Инанна решила ни много ни мало покорить саму преисподнюю, забрав власть над ней у своей старшей сестры Эрешкигаль. То есть возжелала стать владычицей верхнего и нижнего мира – жизни и смерти. Но она не учла особых условий, которые необходимо было соблюсти при продвижении в темные глубины.

При проходе через каждую из семи магических дверей их стражи приказывали ей (она же не властна пока над ними) снимать с себя очередную часть гардероба вкупе с украшениями. И в итоге Иштар предстала перед сестрой обнаженной – то есть лишенной своей божественной силы и неспособной противостоять Эрешкигаль. А та, вперив в нее «взгляд смерти», обездвиживает Инанну. И она оказывается в поистине адской ловушке.

Однако высшие боги не могут в этой ситуации самоустраниться – ведь на земле без Инанны ничего не цветет и не колосится, она же за плодородие отвечает – надо ее выручать. Но законы подземного мира непреложны – она сможет освободиться из заточения, только представив замену. И вот богиня-авантюристка, в сопровождении демонов Нижнего мира возвращается на свет, чтобы таковую найти. И когда, перебрав некоторые варианты, Инанна вдруг обнаруживает, что ее возлюбленный Думузи вовсе не пребывает в печали по ней, канувшей во тьму, а напротив, наслаждается жизнью во всех ее проявлениях, она, недолго думая, обрекает на ад именно его.

Позднее, впрочем, Думузи в преисподней будет на полгода заменять его самоотверженная сестра Гештинанна, но сути это не меняет. В том смысле, что Гильгамеш совершенно прав: связываться с такой коварной особой – себе дороже.

Но именно потому, что обвинение вполне справедливо, для Иштар оно абсолютно невыносимо, что, согласитесь, психологически очень точно. И она молит своего отца бога Ану создать «Небесного быка», могучего монстра, который должен уничтожить Гильгамеша, его друга, да и весь Урук заодно. Но происходит строго противоположное:

 
Погнал Энкиду, Быка повернул он,
За толщу хвоста его ухватил он.
 

А Гильгамеш, как увидел дело храброго героя и верного друга, —

 
Между рогами, меж затылком и шеей
Быка поразил кинжалом.
 

Иштар этим, разумеется, крайне раздосадована. И дальше конфликт выходит на уровень, который может разрешиться только трагическим для друзей исходом.

 
Взобралась Иштар на стену огражденного Урука,
В скорби распростерлась, бросила проклятье:
 

 
«Горе Гильгамешу! Меня он опозорил, Быка убивши!»
Услыхал Энкиду эти речи Иштар,
Вырвал корень Быка, в лицо ей бросил:
«А с тобой – лишь достать бы, – как с ним бы я сделал,
Кишки его на тебя намотал бы!
 

Какова же реакция Иштар? Полностью соответствующая ее сути:

 
Созвала Иштар любодеиц, блудниц и девок,
Корень Быка оплакивать стали.
 

Но этим она, конечно, не ограничивается. Теперь она требует от богов смерти для Гильгамеша в абсолютно категоричной форме. А они, всё рассмотрев и взвесив, решают, что поскольку тот им сродни, умереть должен Энкиду – их не оправдавшее себя творение. Но он дороже всех существ самому Гильгамешу, а значит, это и для него будет ужаснейшей карой. И на зверочеловека насылается некая смертельная хворь.

 
Слег Энкиду перед Гильгамешем,
По лицу Гильгамеша побежали слезы:
Брат, милый брат! Зачем вместо брата меня оправдали?
 

И еще:

 
Неужели сидеть мне с призраком, у могильного входа?
Никогда не увидеть своими очами любимого брата?
 

В предсмертных снах Энкиду посещает обитель мертвых. И вот что сообщает своему и без того сокрушенному другу:

 
Он ко мне прикоснулся, превратил меня в птаху,
Крылья, как птичьи, надел мне на плечи:
Взглянул и увел меня в дом мрака, жилище Иркаллы,
В дом, откуда вошедший никогда не выходит,
В путь, по которому не выйти обратно,
В дом, где живущие лишаются света,
Где их пища – прах и еда их – глина,
А одеты, как птицы, – одеждою крыльев,
И света не видят, но во тьме обитают,
А засовы и двери покрыты пылью!
 

То есть в шумеро-аккадо-ассиро-вавилонской традиции после смерти если и не небытие, то уж точно то, что бытием в полном смысле не назовешь.

Эти откровения, а затем вид мертвого тела Энкиду производят в долгие годы беззаботном Гильгамеше радикальный экзистенциальный переворот. Он вопрошает:

 
«Что за сон теперь овладел тобою?
Стал ты темен и меня не слышишь!»
А тот головы поднять не может.
Тронул он сердце – оно не бьется.
Закрыл он другу лицо, как невесте,
Сам, как орел, над ним кружит он,
Точно львица, чьи львята – в ловушке,
Мечется грозно взад и вперед он,
Словно кудель, раздирает власы он,
Словно скверну, срывает одежду.
 

И наконец осознаёт, что смерть обесценивает любые геройские подвиги и отравляет любые человеческие радости.

 
Гильгамеш об Энкиду, своем друге,
Горько плачет и бежит в пустыню:
«И я не так ли умру, как Энкиду?
Тоска в утробу мою проникла,
Смерти страшусь и бегу в пустыню».
 

Но Гильгамеш на то и великий герой, что не позволяет себе ни одного из ложных ментальных действий – не дает себе отвлечься от мысли о смерти, с одной стороны, и не дает себе с ней смириться, с другой. Он отправляется в поисках бессмертия к человеку, который им обладает: Утнапишти – тому, кто пережил Потоп (прообраз библейского Ноя). Ему и его жене боги даровали вечность. Но обитают они в месте, до которого и герою добраться почти немыслимо. Ведь по пути его встречают весьма необычные преграды и стражи. Например, проход через горы, что «небес достигают», охраняют люди-скорпионы, которые, разумеется, интересуются у Гильгамеша, с какой целью он пытается прорваться по ту сторону. И он отвечает:

 
Друг мой, которого так любил я,
С которым мы все труды делили,
Энкиду, друг мой, которого так любил я,
С которым мы все труды делили, —
Его постигла судьба человека!
Шесть дней миновало, семь ночей миновало,
Пока в его нос не проникли черви.
Устрашился я смерти, не найти мне жизни:
Мысль о герое не дает мне покоя!
Дальней дорогой бегу в пустыне:
Мысль об Энкиду, герое, не дает мне покоя —
Дальним путем скитаюсь в пустыне!
Как же смолчу я, как успокоюсь?
Друг мой любимый стал землею!
Энкиду, друг мой любимый, стал землею!
Так же, как он, и я не лягу ль,
Чтоб не встать во веки веков?
Теперь же, скорпион, тебя я встретил, —
Смерти, что страшусь я, пусть не увижу!
………………………………………
К Утнапишти, отцу моему, иду я поспешно,
К тому, кто, выжив, в собранье богов был принят и жизнь обрел в нем:
Я спрошу у него о жизни и смерти!
 

В его ответе жуткий физиологический образ смерти очень ярко поясняет, как произошла трансформация разудалого царя-дебошира в отчаянного искателя выхода из ситуации обреченности.

Люди-скорпионы пропускают его, не столько разжалобившись такой трогательной речью, сколько распознав в нем божественную кровь. И Гильгамеш уходит в кромешный мрак горного тоннеля, пробравшись через который оказывается в волшебном саду. А затем встречает другое загадочное существо – «Сидури – хозяйку богов, что живет на обрыве у моря».

И она в ответ на отчаянную мольбу героя, взыскующего пути к бессмертию, говорит ему то, что вам сегодня вполне может сказать психотерапевт в подобной ситуации:

 
Гильгамеш! Куда ты стремишься?
Жизни, что ищешь, не найдешь ты!
Боги, когда создавали человека, —
Смерть они определили человеку,
Жизнь в своих руках удержали.
Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,
Днем и ночью да будешь ты весел,
Праздник справляй ежедневно,
Днем и ночью играй и пляши ты!
Светлы да будут твои одежды,
Волосы чисты, водой омывайся,
Гляди, как дитя твою руку держит,
Своими объятьями радуй подругу —
Только в этом дело человека!
 

Но все это было возможно и, более того, абсолютно естественно для Гильгамеша раньше, пока он не обрел опыт столкновения с реальностью смерти. Теперь он не согласен на подобное забытье.

И Сидури указывает ему путь к Уршанаби, лодочнику Утнапишти, который переправляет его через Воды смерти к своему хозяину. Но тот, выслушав Гильгамеша, сообщает, что участь того, кто пережил Потоп, уникальна, и вторично «совет богов» не примет решения о даровании человеку вечности.

Тем не менее он предлагает герою: «Попробуй-ка не спать шесть дней и семь ночей!» И здесь открывается, что весь путь Гильгамеша в поисках бессмертия – это этапы инициации, мистической трансформации личности, через разного рода испытания. Но вот справиться со своей человеческой природой и выдержать подобное бдение герой оказывается не способен. Что же, инициация сорвана?

Несмотря на этот провал, Утнапишти внезапно дает Гильгамешу шанс:

 
Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово,
И тайну цветка тебе расскажу я:
Этот цветок – как тёрн на дне моря,
Шипы его, как у розы, твою руку уколют.
Если этот цветок твоя рука достанет, —
Будешь всегда ты молод.
 

Цветок вечной молодости! Разве не это искал Гильгамеш? Ну, строго говоря, не совсем. Но тем не менее он совершает невозможное и достает его со дна. И на радостях даже сообщает перевозчику Уршанаби, что готов поделиться им и с жителями Урука, которых некогда нещадно тиранил. И они вдвоем отправляются в обратный путь. И тут случается катастрофа:

 
Через тридцать поприщ на привал остановились.
Увидал Гильгамеш водоем, чьи холодны воды,
Спустился в него, окунулся в воду.
Змея цветочный учуяла запах,
Из норы поднялась, цветок утащила,
Назад возвращаясь, сбросила кожу.
Между тем Гильгамеш сидит и плачет,
По щекам его побежали слезы;
Обращается к кормчему Уршанаби:
«Для кого же, Уршанаби, трудились руки?
Для кого же кровью истекает сердце?
Себе самому не принес я блага,
Доставил благо льву земляному!»
 

Казалось бы, остается только утопиться с отчаяния в этом же водоеме. Но Гильгамеш воспринимает случившееся как знамение, которое предписывает ему отступиться от своей цели обрести бессмертие.

Завершается история довольно неожиданно:

 
И прибыли они в Урук огражденный.
Гильгамеш ему вещает, корабельщику Уршанаби:
«Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай —
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами?»
 

Что же означает это странствие и его исход? Повесть о Гильгамеше носит название «О всё видавшем». И в самом деле, царь Урука видел и познал, кажется, всё, что доступно человеку. Причем, несмотря на древность этого образа, Гильгамеш – это образ вневременной человеческой личности, осознавшей себя и благодаря этому столкнувшейся с роковым вопросом, который многие, как ни странно, вполне могут игнорировать, как и сам он в первую половину жизни.

Причем в наши дни не заметить его проще, чем когда бы то ни было. Допустим, в детско-подростковом возрасте, когда ужас осознания смерти только начинает всплывать в сознании, человек его мгновенно отбрасывает и решает: пойду в футбол с пацанами погоняю, или, что по нынешним временам вероятней, – в компьютерную игру погружусь. Потом человек входит в половозрелый возраст, где моментов, на которые можно отвлечься, становится еще больше. Потом семья – работа – заботы. И даже когда он так вот, прожив жизнь в бессознательном режиме, въезжает в старость, тоже начинает сражаться с разными хворями, отвлекаясь на саму борьбу, от вопроса «А ради чего?» А потом, как всегда внезапно, финальная болезнь, и часто уход в состоянии уже полного забытья.

Но и эта кончина, в свою очередь, ничего не пробуждает в близких. Соответствующие службы сейчас позволяют очень оперативно избавиться от манифестирующего перспективу всеобщей смерти покойника. К тому же в процессе люди чаще заняты вопросом, как быстро аккумулировать довольно серьезные суммы, которые требуются для «достойного погребения». Ведь никто теперь не сидит у ложа умершего, как Гильгамеш, не в силах расстаться, «пока в его нос не проникли черви»…

Главное в любой ситуации – это что для вас первично – «Я» или «Мы». Осознаёте ли вы себя, прежде всего, как личность в перспективе Вечности или Ничто, или вы осознаёте себя как неотъемлемую часть некой общности, причастность к которой в значительной мере снимает вопросы о Вечности или Ничто, а божеством для вас реально является сама эта общность. И тогда вы живете уже вопросами вызовов, которые возникают перед социумом, воспринимая их и как вызовы для себя.

Да, конечно, идентичность каждого многослойна. Но вопрос, что первично? Как вы о себе мыслите? По определению философа Пауля Тиллиха, что вы выбираете: «мужество быть частью» или «мужество быть собой». Если частью, то вами легко можно манипулировать, обещая «гражданское бессмертие» – память в поколениях. Если собой, то для вас это пустой звук.

То есть один из главных вопросов человеческого существования следующий: «“Мы” – это объединение “Я”, или “Я” – это частичка “Мы”, которое только и обладает смыслом и ценностью?»

Многие исследователи считают, что осознание себя как уникального «Я», личности происходит далеко не сразу в человеческой истории, и первичен как раз коллектив. Но история Гильгамеша – это подлинная экзистенциальная драма, в которой, собственно, есть только его «Я», проходящее тяжким путем самоосознания, вырывающееся из стихии буйной витальности и замирающее в ужасе и недоумении перед главным вопросом.

Финал его драмы – стены Урука – символ попытки вытеснить этот вопрос, в силу его неразрешимости, ролевой игрой царя-защитника-созидателя.

«Ворота богов»

Великий антрополог Мирча Элиаде делает вывод: «В конечном счете, история Гильгамеша парадигматична: она заявляет о непрочности человеческого существования, о невозможности даже для героя достичь бессмертия. Человек сотворен смертным, и сотворен единственно для услужения богам. Эта пессимистическая антропология была сформулирована уже в “Энума элиш”, и мы обнаруживаем ее же в других важных религиозных текстах. “Диалог хозяина и слуги” кажется продуктом нигилизма, усугубленного неврозом: хозяин не знает даже, чего он хочет. Он подавлен тщетой всякого человеческого усилия: “Поднимись на возвышения старых руин и пройди их вдоль и поперек, посмотри на людские черепа прошлых времен и нынешние: кто здесь злодей, а кто милостивый благодетель?”. В конечном счете, делая акцент на человеке, аккадская религиозная мысль показывала пределы человеческих возможностей. Расстояние между богом и человеком непреодолимо. Но при этом человек не замкнут в своем одиночестве. Во-первых, он причастен стихии духовности, которую можно считать божественной: это его “дух”, илу (букв. “бог”). Затем у него есть надежда посредством ритуалов и молитв получить благословение богов. И главное, он знает, что составляет часть вселенной, проникнутой гомологиями: он живет в городе, представляющем собой imago mundi, где храмы и зиккураты выступают как Центры Мира. Тем самым обеспечивается сообщаемость человека с небом и богами. Вавилон был Баб-ил-ани, «Воротами богов», поскольку именно в этом месте боги сходили на землю. Очень многие города и святилища назывались “Связью Неба и Земли”».

Но Элиаде творил в основном во второй половине XX века, когда в гуманитарных науках был силен диктат либерального и марксистского дискурсов. И заявления о решающей роли подобных святилищ в возникновении цивилизации как таковой были далеки от мейнстрима.

И в этот период появляются довольно смешные теории возникновения государства. Впрочем, тогда они казались очень серьезными, главным образом именно из-за сугубо материалистического подхода их авторов. Например, Карл Витфогель создает в 50-х годах прошлого века так называемую «гидравлическую теорию». С его точки зрения первые древние царства были тоталитарной властью, которая управляла массами людей, организуя их для проведения масштабных ирригационных работ.

А подвластные не особо возражали, поскольку якобы без обеспечения пахотных площадей водой им было не выжить. Замечательная теория! Она до сих пор доминирует в школьных учебниках. Вот только не имеет никакого отношения к реальности.

Очень скоро археологи доказали, что в Египте, например, не было никакой такой общегосударственной ирригационной системы вплоть до эллинистического периода, то есть до конца первого тысячелетия до н. э. На нее и не могло быть запроса, поскольку благодаря разливам Нила, Египет и так был главной житницей Средиземноморья. Схожая ситуация и с Индской цивилизацией.

А вот как раз в Месопотамии, где искусственная ирригация была востребована, единого, а тем более «тоталитарного государства» очень долго не было.

Следом за этой теорией возникла другая – «торговая»: мол, государство возникает на караванных путях, стремясь их контролировать. Центры, где сходятся торговые маршруты, якобы и становятся столицами древних империй. Но скоро выяснилось, что и эта версия не соответствует действительности – просто не было в древности настолько мощных товарных потоков, чтобы их контроль позволил бы нечто величественное и властное создать.

Именно сейчас мы являемся современниками разворачивающегося во времени научного открытия, которое наглядно доказывает, что Маркс, Энгельс и мыслящие в схожей парадигме в корне неправы. У них же что двигатель истории? Материальное производство, пресловутый базис. А на нем уже возникает культурно-идеологическая надстройка. Но, опять же, строго фактологически уже обосновано, что все строго наоборот.

С 1994 года на территории нынешней Турции ведутся раскопки древнего комплекса Гёбекли-Тепе. И древнего – это очень мягко сказано. Этим циклопическим сооружениям около 12 тысяч лет. И комплекс этот сугубо религиозный, что не вызывает у археологов ни малейших сомнений. Но вот в чем загвоздка: совершенно непонятно, кто и как мог организовать столь масштабное строительство в каменном веке?

В неолите у охотников и собирателей просто не могло быть прибавочного продукта для кормления государственных структур, которые пожелали бы соорудить себе такую «надстройку». Хуже того (для диалектических материалистов), у археологов есть подозрение, что земледелие как таковое возникло по ходу этого масштабного строительства, как его следствие. Кстати, обнаружено, что в этом районе еще в древности росла дикая пшеница.

Гёбекли-Тепе – это тоже Междуречье, но, в отличие от Шумера, эта точка близка к истокам, а не к устьям Тигра и Евфрата. Сделанные там открытия, конечно, поражают, но не удивляют, если вы не зациклены на образе человека как хомо экономикуса. Ведь уже доказано, что древние города Шумера возникали вовсе не как хозяйственные центры, а, опять же, как поселения вокруг храмов. То есть в древности базисным запросом человека был запрос на вечную жизнь. Что мы и видим в истории Гильгамеша. И только с течением веков, а особенно в последние три (начиная с «Просвещения») человеческие запросы радикально материализовались. На них и опирался Маркс. Но двигателем истории было совершенно Иное.

Элиаде писал: «Трудно представить, как мог бы действовать человеческий разум без убеждения, что в мире есть нечто бесспорно настоящее; и нельзя представить, как могло возникнуть сознание, если бы человек не придавал смысл своим импульсам и переживаниям. Осознание же настоящего и полного смысла мира тесно связано с открытием священного. Через опыт священного человеческий разум постиг разницу между тем, что проявляется как настоящее, мощное, обильное и имеющее смысл, и тем, что лишено этих качеств, т. е. существует в виде хаотического и зловещего потока явлений, возникающих и исчезающих случайно и бессмысленно… Коротко говоря, «священное» входит в саму структуру сознания, а не представляет некую стадию его истории… На самых архаических уровнях культуры жить, как подобает человеку, – само по себе есть религиозное действо, потому что принятие пищи, половые отношения и труд имеют сакраментальную ценность. Другими словами, быть – а еще вернее, стать – человеком означает быть «религиозным».

Другое дело, наличие «священного» не означает автоматически наличия надежды на жизнь вечную, что и проявилось столь ярко в отчаянных вопрошаниях Гильгамеша. И никакого ответа, кроме как быть довольным теми радостями, которые обеспечивает царский статус, он ведь не получает.

Шумеролог Владимир Емельянов пишет: «В Шумерии существовала концепция царственности, то есть царской власти как субстанции, которая переходит из города в город. Переходит она исключительно произвольно: была в одном городе, потом оттуда ушла, этому городу было нанесено поражение, и царственность закрепилась в следующем господствующем городе. Это очень важная концепция, которая показывает, что в Южной Месопотамии долгое время не было единого политического центра, не было политической столицы. В условиях, когда происходит политическая конкуренция, культуре становится присуща компетитивность, как говорят одни исследователи, или агональность, как говорят другие, то есть в культуре закрепляется соревновательный элемент».

Но если вы считаете, что соревновательность – это однозначно хорошо, то ученые с вами не согласятся. Емельянов продолжает свою мысль: «Как справедливо сказал Крамер, непрерывная агональность постепенно приводит к самоуничтожению культуры. Непрерывное соперничество между городами, между людьми, непрерывная конкуренция ослабляет государственность, и, действительно, шумерская цивилизация закончилась довольно быстро. Она угасла в течение тысячи лет, и ее сменили совершенно другие народы, а шумеры ассимилировались с этими народами и полностью растворились как этнос. Но история также показывает, что агональные культуры даже после гибели цивилизации, которая их породила, существуют довольно долго. Они живут после своей смерти».

Но ученый не рассматривает агональность как следствие тотального пессимизма по поводу посмертной участи личности. А между тем это довольно очевидно, особенно если учесть, что в Элладе мы увидим ровно то же сочетание: «мрачное царство Аида» и еще более неистовая агональность. Что же еще остается человеку, как не стремиться забыться в соревновательной активности бессмысленного самоутверждения, если его самость в перспективе обречена на тьму?

А непосредственными наследниками шумерского пессимизма станут уже империи – Ассирийская и Вавилонская. Эти два проекта будут конкурировать друг с другом. И с Египтом, который как раз вовсе агональным не был. И почему, мы скоро поймем.

Как пал Вавилон

У знаменитого французского живописца Эжена Делакруа есть весьма впечатляющая картина «Смерть Сарданапала». На ней меланхоличный восточный владыка, утопающий в роскоши, безучастно взирает, как к нему подбирается пламя. Вокруг обезумевшие придворные, рабы, наложницы. И лишь сам царь почти безмятежен.

Художника вдохновила вот эта история:

«Последним царствовал у них Сарданапал, мужчина более изнеженный, чем любая женщина. Когда мидийский наместник его, Арбакт по имени, с большим трудом едва добился лицезрения царя, – что до него никому не разрешалось, – то нашел его в толпе наложниц; царь в женском обличье сучил пурпурную нить и между девушками распределял по весу для работы шерсть, превосходя при этом изнеженностью тела и похотливостью взглядов всех окружавших его женщин. Увидя это, Арбакт, возмущенный тем, что такое множество мужей подчиняется такой бабе и что носящие панцирь и оружие служат тому, кто возится с шерстью, пошел к своим сотоварищам и рассказал о том, что видел. Он сказал, что не может подчиняться человеку, который предпочитает быть женщиной, а не мужчиной. Возник заговор; против Сарданапала началась война. Когда он узнал об этом, он поступил не как муж, готовый защищать свое право на царство, а прежде всего стал искать место, где бы укрыться, – как обыкновенно делают женщины из страха перед смертью, – но потом все же выступил в поход с небольшим и неслаженным отрядом. Побежденный, он возвратился в свой дворец, приказал сложить и зажечь костер и спалил в пламени и себя самого, и свои сокровища, единственный раз поступив как мужчина. После него царем стал виновник его гибели Арбакт, ранее бывший мидийским наместником. С ним верховная власть перешла от ассириян к мидянам».

Автор этого текста римлянин Марк Юниан Юстин воспроизводит изначальный греческий вариант. И это чистейший черный пиар. Не было царя не только с таким именем, но и с такими характеристиками. Грекам и римлянам просто хотелось представить восточных тиранов полными дегенератами, чтобы таким образом дополнительно стимулировать сограждан на борьбу с ними.

Впрочем, возникла эта история не на пустом месте. Иногда Сарданапала пытаются отождествить с вполне реальным Ашшурбанипалом. Но это был грозный и даже свирепый победоносный царь. Особо интересен он, кстати, тем, что создал в своей столице Ниневии обширную библиотеку клинописных табличек, среди которых имелись как те, на которых была наиболее полная версия истории о Гильгамеше, так и таблички с отчетами о собственных свершениях этого царя.

Таких, например:

«…Царь Аравии, Уаитте, попал ко мне в плен. Взяв в свою карающую руку кривой нож, как велели мне бог Ашшур и богиня Нинлила, я располосовал ему лицо, приказал надеть на него намордник, посадил его на собачий ремень и держал его в клетке у восточных ворот Ниневии, имя которым “Врата шествий народов”…

…Царь их Арму в ходе битвы попал ко мне в руки живым. В Ниневии, в городе моих владений, содрал я с него кожу…

…Жители города Хиримм, моего заклятого врага, были зарезаны, ни один не остался в живых. Трупы их, повешенные на столбах, стеной окружили город…»

Ассирийские владыки сознательно строили свою власть на ужасе и только ужасе. И себя уж точно позиционировали не как изнеженных, пресыщенных жизнью, но как неутомимых охотников – на многочисленных весьма натуралистичных рельефах они с явным удовольствием разными способами умерщвляют львов. А кого же еще таким великим владыкам резать и закалывать?

Правда, в судьбах брата и сына Ашшурбанипала есть параллели с участью мифического Сарданапала. Но только в том, какой способ покинуть этот мир они выбрали.

Первый, по имени Шамаш-шум-укин, поднял мятеж против брата, пытаясь отделить от его империи Вавилон. Но был разгромлен и, чтоб не попасть в плен, поджег царский дворец и бросился в огонь. Его примеру последовали жена и соратники, понимая, что такая смерть, пожалуй, легче того, что может изобрести для них царь-победитель.

Его племянник Син-шар-ишкун, последний правитель Ассирии, безуспешно отбивался от коалиции врагов и, потерпев поражение, видимо последовал примеру дяди – поджег свой дворец и погиб в пламени.

Но ирония в том, что черный пиар вернулся бумерангом и стал оправданием для деградантского поведения кое-кого из самих греков. Аристотель пишет: «И вот большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, полностью обнаруживают свою низменность, однако находят оправдание в том, что страсти многих могущественных людей похожи на страсти Сарданапалла».

Так что, воистину, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…»

Это строки Тютчева. Крылатые строки. Пушкинская строфа «Я помню чудное мгновенье» уж точно не менее популярна. Но неужели и она имеет отношение к древней Месопотамии? Судите сами.

«Что делает вавилонская блудница Анна Петровна»? – спрашивает Пушкин в одном из писем у своего приятеля Алексея Вульфа. А имеет в виду ту самую Анну Керн, о которой вышеприведенные возвышенные стихи.

Но мы здесь не о странностях творческого метода классика, а о том, почему блудница именно вавилонская.

Геродот поясняет: «Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться чужестранцу. <…> Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: “Призываю тебя на служение богине Милитте!” Милиттой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой».

Разумеется, такие обычаи, мягко говоря, удивляли не только греков, но и иудеев, бывших в плену в Вавилоне. А потому в Откровении Иоанна (Апокалипсисе) сам Вавилон уподоблен блуднице и осужден на тотальную погибель: «И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих; с нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле. И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. <…> И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее».

Но когда писались эти гневные строки, собственно исторический Вавилон уже давно пал. Значит, имелось в виду что-то иное? И нетрудно понять что.

Свое Первое послание апостол Пётр завершает так: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой». Он находился тогда в Риме, который в то время был новым гордым имперским центром. А христиане уподобляли его Вавилону, со всеми вытекающими…

То есть предрекается в Апокалипсисе падение Рима, по аналогии с Вавилоном? Но вот вам таинственное речение апостола Павла на этот раз: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего».

Общепризнано, что тут речь об антихристе. Но кто такой/что такое «удерживающий»? Потом многие христиане утверждали, что это Римская империя… Как же так, скажете, то блудница, то «удерживающая» от антихриста?

Дело в том, что, когда Римская империя приняла христианство, стало уже как-то неадекватно ее считать блудницей, а вот сдерживающей хаос – в самый раз. Но загвоздка в том, что все апостолы писали до того, как она христианизировалась, а значит, никак не могли считать «второй Вавилон» «Удерживающим» антихриста. Значит «удерживающий» – это что-то иное. Но русские книжники не стали в эти сложности вникать. Они охотно приняли версию благой миссии Римской империи, а Москву, как мы знаем, назначили «Третьим Римом». Но если все же разбираться, то «Третий Вавилон» может получиться?

В истории всегда побеждает не более мощная сила, а более яркий нарратив. Библейский нарратив на века определил наши ассоциации с Вавилоном.

Боб Марли, культовая фигура как для всех поклонников музыки регги, так и для неорелигиозного направления растафарианства, пел: Come we go burn down Babylon («Давай сожжем Вавилон дотла»). Для него и миллионов его поклонников Вавилон – это символ бездуховной тирании. И, конечно, не только для них.

Да, ученые могут рассказывать нам о выдающихся достижениях вавилонян в математике и астрономии, и вообще, что они были вовсе не такие аморальные ребята для тех мест и тех времен. Но библейский нарратив приговорил Вавилон. И он пал… Прежде всего в глазах, в восприятии сотен поколений самых разных народов.

Но разве он не заслужил эту репутацию?

Библейская Четвертая книга Царств повествует (и так все и было на самом деле):

«В девятый год его царствования, в десятый месяц, в десятый день месяца, пришел Навуходоносор, царь Вавилонский, сам и все войско его, к Иерусалиму, и обложили его, и устроили вокруг него насыпи. И находился город в осаде до одиннадцатого года царя Седекии. В четвертом месяце, в девятый день месяца, голод в городе усилился, и не было хлеба у народа земли.

Сделан был пролом в город, и побежали все военные, и вышли из города ночью воротами, находящимися между двумя стенами, подле царского сада, и пошли дорогою степи; Халдеи же были вокруг города.

Войско Халдейское погналось за царем, и настигли Седекию на равнинах Иерихонских, и все войско его разбежалось от него. И взяли царя, и привели его к царю Вавилонскому, в Ривлу, в землю Емаф, где он произнес над ним суд. И заколол царь Вавилонский сыновей Седекии пред глазами его, и всех князей Иудейских заколол в Ривле. А Седекии выколол глаза и велел оковать его медными оковами; и отвел его царь Вавилонский в Вавилон и посадил его в дом стражи до дня смерти его. В пятый месяц, в десятый день месяца, – это был девятнадцатый год царя Навуходоносора, царя Вавилонского, – пришел Навузардан, начальник телохранителей, предстоявший пред царем Вавилонским, в Иерусалим и сожег дом Господень, и дом царя, и все домы в Иерусалиме, и все домы большие сожег огнем».