Kitobni o'qish: «Лето обещало»

Лето обещало быть жарким, мои глаза неизменно зоркими для поиска приключений, а ноги ловкими, для устремления меня к ним.

Я стоял под сливовым деревом. Осторожно стирая белый налёт с поверхности упругого плода. Пытаясь определить его спелость. Позавчера сливы ещё были кислыми. А сорвать их нужно было ровно в день наполнения сладостью. Иначе до следующего раза, когда я смогу сюда прийти, дерево будет разорено местными детьми. На нём и так уже нет половины плодов. Дети съедают их ещё кислыми, от нетерпения и неразборчивости.

На мою кожу упали сотни едва ощутимых прикосновений песчаной пыли. Ускользающей от увиденья, затем и вовсе лишая способности к нему попадающими в глаза крупицами. Я невольно зажмурился. А когда вновь обрёл зрение, увидел на размытой от моих слез возвышенности маленький вихрь. Он еще раз бросил в меня гость наполнявшей его пыли и исчез.

Я побежал вверх по склону. От моря, бывшего позади меня, вглубь неба, окружавшего меня. Хватаясь за несломные стебли трав и упираясь ладонями в горячую землю. Она была иссушена многомесячной жарой. Глотая пыль из её трещин, особенно вкусную своей потаённостью, вихрь пересёк вытоптанную дорожку, и повиливая своим длинным телом полетел над степью. Я побежал за ним. Вихрь хватал травы, желая вовлечь их в головокружительное веселье своего блуждания. Но внутри него оказывались лишь сухие листики да ломкие стебельки, уже совершенно неспособные испытать веселье. И вихрь устремлялся дальше. Видя преследование мной, он замедлился. Обнадёживая. А затем, издевательски ускоряясь, унёсся вдаль, не давая себя настигнуть.

Но мне повезло. Стена из деревьев преградила ему путь. Деревьев было много. Немыслимо много для степи. Широкое насаждение раскинулось необозримо далеко и влево, и вправо от нас. Осознавая моё неизбежное приближение, вихрь исчезает. Утекая вглубь щели в разверзнутой отчаяньем обезвоживания земле. Я припадаю к ней. В мои колени наперебой втыкаются изламываемые весом тела стебельки трав. Затаив дыхание, я гляжу в темноту разлома. Он отвечает мне таким же безмолвием. В нетерпении, я хватаю палую ветку. Вбиваю её в землю, пытаюсь расширить щель. Но от разлуки с дождями земля стала твердью. И нехотя отдаёт мне лишь несколько своих комков. С чрезвычайным усилием, раздирая кожу выскальзывающей из ладоней веткой, я всё же вламываюсь вглубь трещины. Выворачивая большой кусок земли.

Грязный, едва заметный панцирь медового цвета. Сперва опламеняющий мои чувства радостью узнавания огромного, явно редчайшего жука, затем превращающегося в драгоценность, незримо присутствовавшую со мной всю мою легко исчислимую жизнь грядущей находкой. Но после безжалостно погружающий меня в удушающую гарь обезображенных несвершением надежд. Прошлым летом я почти заполучил одно сокровище, таившееся в нашем колодце. Я заметил золотистые чешуйки в поднимаемой из него воде. С большим трудом я вылавливал их. Затем складывал в спичечный коробок. Собирая из них мечту – осчастливить родителей целым коробком золотой пыли. Но неизменно и внезапно золото пропадало, так и не приобретя ни разу ощутимой весомости. Не достигнув никакого иного результата, кроме умножения своих разочарований, я вскоре утратил интерес к сокровищу на дне колодца.

Спустя появление двух жгущих ладони натёртостей и приотворяющей подкожную алость моего тела лучистости царапин, я откопал драгоценный предмет. Цилиндрический, продолговатый, остроконечный. Осознавая сдерживаемые его металлической обёрткой непримиримые с реальностью силы, неизменно стремящиеся истерзать её. Предвосхищая неуёмность её выражения, рвущую нежные покровы наброшенного поверх неё осязания на бессвязность ощущений, погребая их в бестельной податливости своего всеохватывающего уничтожением жара, я очень быстро отринул все посвящённые сокровищу чаяния. Это был снаряд. Самый настоящий. Боевой, неиспользованный. Я осторожно поднял его. И немедленно мою кожу обожгло невоплощенным им страданием. Спешно я отложил снаряд в траву. Робко коснулся металла. Отошёл. Походил, вернулся. И твёрдо решил – мне необходимо два камня. В окрестностях я нашел пень, еще одну палку поувесистей, но ничего каменного здесь не было. Неудивительно, в степи всегда так. Нужно было идти к морю, к усыпанному камнями берегу.

Я опасался брать снаряд с собой. Любая злонамеренная компания подростков могла отобрать его. А таковой могла оказаться почти любая, повстречающаяся мне. Закопать снаряд на прежнем месте было разумней. Я заложил его кусками земли, прикрыл ветвями для маскировки, переменил несколько раз их положение, подбирая наиболее естественное сочетание изменённого участка с нетронутостью его окружения.

Отдаление от находки приращало беспокойство. Ведь меня могли видеть украдкой. Украсть такую ценную вещь любой захочет. А вихрь? Он ведь затаился под землёй. Он тоже захочет завладеть столь великолепным предметом.

Тревога щетинилась колкостями этих мыслей в моём сознании, заполняя его, делая мышление невыносимым. Я вспомнил. Мой отец работал в кузнице неподалёку. Её близость ко мне была контрастна отдалённости моря. Я побежал к кузнице. Наощупь двор перед ней состоял из собачьей шерсти, гладкой и жёсткой. Она сгущалась у ворот и редела у двери в кузницу. Внутри здания отца не было, других кузнецов тоже. Верно они ушли на обед, сейчас ведь полдень. Но я не могу ждать их возвращения. И потратив время на путь сюда, уже не могу идти к морю за камнями. Мой поход слишком затянется, нечто плохое точно случится со снарядом.

Я схватил молоток. Учитывая его небольшой размер, это не самый важный инструмент в мастерской. Так я подумал. Да и я всё равно успею его вернуть до конца обеда. К тайнику со снарядом я буду бежать, обратно тоже, и точно успею.

Вперед. На обратном пути двор успевает меня лишь слегка кольнуть собачьей шерстью. Бегу, взбираюсь, мчусь, раскапываю. Бережно переношу снаряд на ранее примеченный пень. Кладу на середину. И с размахом бью молотком.

Освобождённый из заточения восторг вседозволенности расталкивает непролазно ограждающую его реальность, кромсает её, прожигает в ней пути для своего шествия – выразителя презрения к ней. Проносится рядом со мной, обжигая, вскружая голову своей рьяностью, впиваясь когтями оцепенения мне в глаза, клоня меня к земле секущим по ногам ливнем осколков. Восторг уничтожения вгрызается в окружающий мир увечиями, искажает его на своей лад. Взбудораженность взрывом быстро сменяется монотонностью телесной немоты. Лишающей меня сопротивления затягиванию в расстлавшуюся подо мной болотность сна.

Но лишь стоит сомкнуть мне веки, я бурно пробуждаем захватывающей пространство своим присутствием громадой. Исполинское тело бури нависает над всем сущим, довлеет своей тучностью. Буря бросается на меня бугристыми лапами деревьев, хаотично пронзая воздух их извилистопалыми остроконечиями. Выискивая нечто мутным от влаги, дождливым взором.

Мне внесомненно ясно, искомое нечто – это я. Нужно убегать. Но буря быстро нащупывает меня, по пыланиям оставленных восторгом истязания ран. Попав единожды штыком своих исканий мне в бедро, она немедленно бросается в мои ноги всеми дотягивающимися до них ветвями. Пронзая, оставаясь в плоти обламывюшимися кончиками, и лишь изредка удовлетворяясь царапинами. Нужно бежать. Но привычную и естественную вертикаль моего тела делает недостижимым немощь ног. Их неустойчивость не позволяет мне даже подняться на колени. Я перекатываюсь, отталкиваясь от земли руками. Подтягиваю своё тело ухватившись за смородинный куст. Ненароком давя несколько его чёрных плодов, угодивших в мою сжатую ладонь. Чернота высвобожденного из них сока облекает меня, спешно расползаясь по всей коже. Это ловушка. Буря быстро со мной расправилась. И вот уже последние видимые точки света застилает окутывающая меня тьма.

Мне холодно. Я по грудь в воде. Почти не ощущаю своего тела. Лишь едва осязаемые зыбкие очертания. Но постепенно прикосновениям моих пальцев открывается проглотившая меня реальность. Кажется, я застрял у неё в горле. Окруженный его грубыми стенками. Ищу в них выступы, впадины, до́лжные стать моими проводниками к спасению. Но обрамляет моё присутствие лишь беспросветная равномерность колодезного вместилища.

Шорохи рядом со мной. Болезненно тонкие плёнчатости их колебаний легко сминаемы влажным вздохом до полного беззвучия. Слабое свечение, испускаемое пробуждённым осыпями моих касаний существом. Существо зажато между слоями горных пород. Под его толстым панцирем я вижу истощённое тельце, бессильно шевелящее своими членистыми конечностями. Узрение меня воспламеняет его лишённую жизни выцветшесть тревожными красками надежды. Сиянием замутнённых слепотой глаз, давно уже не ожидающих ни радости, ни даже краткого приглушения мучений, существо умоляет забрать его с собой, приютить в моём еще полном жизни теле. Умоляет, заранее обречённо. И потому безразлично к моему ответу, цепляется крюками вытягивающихся вперёд лапок за мою одежду. Я отпрянываю. Но узость колодца лишь на несколько минут позволяет отсрочить наступление неизбежного будущего. Существо дробит изношенными челюстями сдавливающие его плиты. Тянется ко мне. Впиваясь крючковатыми окончаниями своих лапок мне в плоть. И вместе с высвобождающим его из каменной усыпальницы рывком, утрачивает несколько лапок, безвызвольно зажатых слоями осадочных пород. Тяжесть повисшего на моей спине существа тянет меня под воду. Лишь хватаясь за впадины в развороченных им стенах, я избегаю утопления.

Существу тяжело держаться на моей спине. И всеми сохранившимися лапами оно сильнее прежнего вонзается в меня. Под принуждением столь бескомпромиссного пришпоривания, моё тело подчиняется. Лопатки теряют симметричное расположение, спина горбится, принимая более удобную для существа форму. Прильнув к новообретённым мной контурам своим зеркально совпадающим с ними туловищем, оно постепенно достаёт из меня крюки своих лап. Теперь я понимаю. Существо не убьёт меня. Моё тело нужно ему живым. Существо ждало меня, в колодезном погребении. Жаждя вцепиться в меня. Срастись, и несомо сквозь мою жизнь, воплотить внутри неё свою, неспособную происходить самостоятельно.

Нужно выбираться. Осторожно близясь к безуспешности этой затеи, пытаюсь принять своё естественное положение, освободиться от существа. Выворачиваю назад руку, до боли в плече. Но существо уже не отнять. Множественными нитями. выходящими из под сегментов панциря, оно приросло ко мне. И дальнейший наш путь неотвратимо совместен.

Мои часы наполнены взбираниями вверх. Неизменно оканчивающимися падением под невыносимым грузом панциря. И заново начинающиеся с иссякающего рвения ввысь, к спасению. После каждого падения я проверяю свою спину. Взволнованно наблюдая как полное прирастание существа совпадает с окончательным истощением моей воли. От ужаса непринятия совместности нашей дальнейшей участи, переходя к безразличию. У меня нет сил противиться, даже удерживаться в пограничии утопления. И я проваливаюсь под воду. Невидимыми её токами затягиваемый в безуспешно отвращённое мной будущее. Мне остаётся лишь ожидать его всецелого наступления, пребывая в течении. Запечатляя удары о стены подземного канала сколами по краям панциря. Чистой воды становится всё меньше. Меня медленно обволакивает грязевой ком, с трудом передвигаемый течением. В остаточном свечении соединившегося со мной существа я вижу отблески рассеянных в воде золотых чешуек. Это они, те самые. Ярко сияя в воздушности неуловления, неизменно ускользающих при ближении к границе их обретения. Нужно успеть поймать их. И я безоглядно раню свои руки погружениями в ворох раздробленных событий, в ворох из грязи повседневности, гвоздей привычек, грубых обломков произошедшего, игл воспоминаний. Переворачивая, раскапывая эту безжалостную к плоти смесь. Явственно видя золотистый блеск. Сжимаю в ладонях сверкающие чешуйки. Вместе с грязью, вместе со своей погибельно утратившей пристанище кровью. И лёжа в боли, разлившейся до всеохватывающей ощущения вездесущести, разжимая пальцы, я даю осиянию чешуйных россыпей ослепить все тревоги, лихорадочно зрящие из изорванных пределов моего тела. Несмотря на умиротворяющую немоту всех чувств, я ясно ощущаю. Впереди меня ждёт огромное вместилище, бурлящее жгучими соками яви, расщепляющими надежды, выжигая вместо них рубцы сожалений, и поглощающими мечты воплотительным пламенением, превращая их в невесомость пепла свершённости. Впереди меня ждёт целая жизнь.

Я лежу в тени больших деревьев. Прохладный вечерний воздух тактично обходится с моими ранами. Не усиляя боль.

Но впивающийся в мои мысли ужас легко затмевает её. Я пробыл здесь весь день. Я давно уже должен был вернуться домой. Я не отнёс молоток в кузницу. Был ли он нужен в этот день? Сделал ли я подлость отцу?

Я уверен, это уже будет неважно. Когда я принесу родителям обретённую в буре золотую пыль. Это всё изменит.

Я вскакиваю на ноги. Идти могу, с болью. Крепко держу молоток. Путь будет долгим. И окончится на дороге у нашего дома, затмённого садом. Она перегородит собой путь, огромная и неуёмная женщина. Моя мать. Ускоряюсь, и выщербленными хромотой дугами прыжков приближаюсь к ней. Воодушевлением своих глаз, неловкостью улыбки, надломленностью ранениями стати, я сообщаю – я принёс великолепнейшую из находок. Я размыкаю утаивающую её ладонь. И неукротимость кратко бывшего со мной златного сверкания ускользает из неё, разреживаясь туманностью блеска тополиных листьев. Ещё присутствуя видимо, но уже без малейшей возможности заполучить его вновь.

Глядя на меня, на мои красные от осколков глаза, на окровавленные ноги, она с силой вырывает из моей руки молоток. Он взмывает, несомый её мощной, выкованной тяготами рукой. И мне, обученному бесконечными опасностями детской жизни, остается лишь с проворностью калеки уворачиваться от ниспадающих ударов. Вспорхнувших от испуга, так легко превращающегося в тяжеловесность теперь обрушивающегося на меня гнева.

Я убегаю. Оглядываясь несколько раз на падающий позади меня молоток, и ещё несколько раз на бьющий мне в спину. Похоже, не так уж и плохо иметь панцирь. Мучительной ношей ломящий мою спину, но приглушающий неизбывно стремящуюся прорваться внутрь меня из окружающего мира боль. Затем перестаю оглядываться, оказавшись на безопасном удалении от молотка.

Я прячусь на насыпях огромных камней у моря. На предназначенном для моего одиночества месте. Прячусь не от опасности избиения. А от нового мира. Оживающего только при взаимном действии с ним. В здешнем бездеянии он мне не страшен. На ещё теплых после дневной жары камнях, у перелистывающего с шуршанием мгновения моей жизни моря.

Срок надежды на минование боли истекает. Я бреду в больницу. Бросаемый на стол восклицанием медсестры, полуусыпляемый спокойствием хирурга – кишащими в операционной движениями я разделяем с разлетевшимися по моему телу осколками снаряда. Больница, дом, порицание, бессилие, головокружение. Мне кажется, из ног у меня извлекли не все осколки. И становясь немного бодрее, я хожу к старому причалу, недалеко от дома. С деревянных досок свешиваю ноги в солёную воду. Многократно сдавливаю кажущиеся мне подозрительными раны. Иногда мне везёт и удаётся выдавить осколок, оказавшийся не фантомным. Кровь растекается в морской воде, а безмятежность избавительного облегчения в моём теле.

Со временем, я могу ходить дальше. И мне удаётся добраться до сливового дерева у склона. Внимательно смотрю вверх. Но из искомой синевы вижу лишь дребезжащее между листьев небо.

Лето обещало быть жарким, моё зрение ослабленным, а ноги больными и медлительными.