Kitobni o'qish: «Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности»

Посвящается моим отцу и матери Давиду Николаевичу Вартаняну и Светлане Артоевне Степанян

© Вартанян Р.Д., Суржик Д.В., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Введение

В 1800 году США, совсем недавно освободившиеся от британской короны, представляли собой преимущественно аграрную зыбкую федерацию с населением в 5 308 483 человека. Вряд ли кто-то мог тогда, особенно в бывшей метрополии, да и вообще в Западной Европе предвидеть грядущую судьбу молодого государства за океаном. Характерным для первой четверти XIX века был следующий отзыв французского либерального экономиста Жана-Батиста Сэя: «Подобно Польше, США следует полагаться на сельское хозяйство и забыть о промышленном производстве». Отзыв не столько снисходительный, сколько угрожающий, если вспомнить о судьбе Речи Посполитой.

В 1900 году США были первой экономикой мира с населением в 76 212 168 человек, раскинувшись от океана до океана. Экономическая мощь США стала такой, что кайзер Вильгельм II, чтобы уравновесить их могущество, задумывался о создании европейского экономического объединения.

В 2000 году США были бесспорной супердержавой. Юбер Ведрин – министр иностранных дел Франции в Кабинете Лионела Жоспена – охарактеризовал их положение так: «Соединенные Штаты доминируют во всех сферах: в экономической, в технологической, в военной, в монетарной, в лингвистической и культурной. Такого еще никогда не было».

Такая разительная эволюция произошла всего за двести лет. Америка стала первой деколонизованной страной, добившейся таких колоссальных успехов. В данной работе мы постараемся дать комплексный ответ на вопрос, вынесенный в заглавие книги.

Работа разделена на три части.

В части I будет показано, какие именно внутри– и внешнеполитические факторы тянули США к соскальзыванию вниз, по примеру наиболее развитых стран Южной Америки (Чили, Аргентина, Бразилия), и как этому противостояли американцы. В ней будет рассказано об амбициозной программе Александра Гамильтона и о мудрой гибкости Томаса Джефферсона; о том, как хитроумный Тарло Уид с помощью моральной паники воссоздал двухпартийную политическую систему; как верность принципам Эндрю Джексона привела к неожиданным политическим и экономическим последствиям; как сильнейшая третья партия в истории США погубила себя неверными выборами кандидатов в президенты; чего на самом деле хотели и какую политику стремились вести южане и северяне и о неожиданных вывертах американской демократии после 1865 года – и какую роль в этом сыграли «эффект утенка», немецкая эмиграция и европейские (особенно британские) политические предрассудки и соображения баланса сил.

В части II будет показано, как США, выйдя из Гражданской войны, превратили себя в экономическую державу первой величины и как, воспользовавшись Первой мировой войной, добились для себя наиболее выгодных условий послевоенного мира – после чего предоставили европейцам сохранять миропорядок, поддерживать который страны Европы не могли; как США решили свои экономические затруднения, вызванные Великой депрессией, и благодаря изощренной дипломатии Франклина Рузвельта добились положения первой державы мира по неслыханно дешевой цене. По нашему мнению, более важна первая часть, ибо она представляла собой для Америки гораздо более трудную задачу. Имея преимущество, не так уж сложно его реализовать. Гораздо тяжелее достичь такого преимущества.

В части III будет показано, как Соединенные Штаты Америки распорядились своим державным могуществом – внутри страны и вовне.

Надеется, что вам, читатели, книга покажется интересной.

В конце хочется выразить слова благодарности Денису Чукчееву, без настойчивости которого автор не решился бы начать писать книгу, Семену Фридману и Артему Ширинскому, которые поддерживали одного из авторов на всем пути от первой до последней главы. А также sKaLLy, которая была первой и самой внимательной читательницей еще написанных вчерне глав.

Часть I

Глава 1
От независимости до выборов 1800 года

 
We are meant to be…
Colony that runs independently
 

 
Нам суждено…
Быть независимой колонией
 

My Shot, мюзикл Hamilton

После семи лет войны, 3 сентября 1783 года, Великобритания признала независимость Соединенных Штатов Америки. Новое государство – первая колония, ставшая независимым государством – находилась в затруднительном положении. Оно было преимущественно аграрной конфедерацией полунезависимых штатов, экспериментировавшей с республиканской формой правления (на тот момент в Европе было всего несколько республик: Швейцарская конфедерация, Венеция, Генуя и карликовое государство Сан-Марино – реликты Средневековья, а единственная более современная республика – Нидерланды – уже долгие годы переживала упадок), само их будущее было под вопросом – особенно учитывая, что Великобритания не торопилась выполнять все пункты мирного договора, а Франция – без помощи которой британцы раздавили бы колонистов – ясно показала, что не считается с интересами своего американского союзника (или даже «союзника»), предложив еще в сентябре 1782 ограничить территорию США Аппалачами, а пространство между Миссисипи и Аппалачами разделить между британцами и индейским буферным государством под контролем Испании.

Но прежде чем встретиться с внешними угрозами новообретенной независимости, американцам требовалось как-то справиться с внутренними. Нужно было превратить американское государство в нечто дееспособное, пресечь угрозу возможной сецессии штатов, позволить Конгрессу взимать налоги, регулировать внутреннюю и внешнюю торговлю, в общем, длинный ряд насущных проблем (вплоть до чеканки собственной монеты). Положение усугублялось тем, что новорожденное государство страдало от межрегиональной вражды. Новая Англия, центральные штаты, Виргиния и южные штаты, их культура, их общество и их интересы довольно резко отличались друг от друга, и даже внутри себя эти регионы не были монолитно едиными; особенно острой была вражде на юге, между приморскими районами и горной глубинкой. Так, английский агент того времени Пол Вентворт полагал, что «…американские штаты составляют не одну, но три республики: “восточную республику индепендентов¹ в церковных и государственных делах”; “центральную республику терпимости в церковных и государственных делах”; и “южную республику или смешанную форму правления, почти полностью скопированную с великобританской”. Вентворт подчеркивал, что различия между этими американскими республиками больше, чем различия, существующие между европейскими государствами»². Неудивительно, что уровень самостоятельности отдельных штатов был высок, а многие американцы относились к новому государству не как к федерации, но как к союзу между отдельными независимыми или почти независимыми государствами. За американскими «правами штатов» стояла суровая реальность межрегионального раскола – реальность, требовавшая большой осторожности, ловкости и выдержки от тех, кто стоял у руля молодой страны.

В этих условиях подлинным благословением для Америки было то, что ее политикой руководила группа ключевых Отцов-основателей (Founding Fathers)³, которые смогли обеспечить бескровное преобразование конфедерации в федерацию, заменив статьи Конфедерации на Конституцию Соединенных Штатов. И это было для них только первым шагом. Особенно стоит выделить роль Александра Гамильтона, первого секретаря Казначейства (т. е. министра финансов) США. С помощью системы государственного долга ему удалось привязать состоятельных людей США к американскому государству. Приняв на американское государство не только его собственный долг времен войны с Англией, но и долги штатов, обязавшись выплачивать по нему проценты, Гамильтон ослабил влияние штатов, кровно заинтересовал богатейших людей Северной Америки в прочности американского государства и получил предлог для введения новых налогов для наполнения государственной казны.

Но при этом важно, очень важно отметить следующую черту Отцов-основателей. Яростный национализм, с самого начала замахивающийся на общемировую роль. Вот что писал Александр Гамильтон в 11-м выпуске «Записок Федералиста»:

Скажу коротко: наше положение предполагает, а наши интересы требуют идти по восходящей в рамках Американской Системы. Политически и географически мир можно разделить на четыре части, каждая со своими особыми интересами. К несчастью для трех из них, Европа своим оружием и дипломатией, силой и обманом в различной степени установила свое господство над всеми ними. Африка, Азия и Америка последовательно ощутили это господство. Превосходство, которым она пользуется уже давно, побудило ее кичиться собой как повелительницей всего мира и считать остальное человечество созданным для ее выгоды. […] Слишком долго эти высокомерные претензии европейцев подкреплялись фактами. На нашу долю выпадало защитить честь человеческого рода и научить умеренности этого зарвавшегося брата. Создание Союза даст нам возможность сделать это. Отсутствие Союза добавит еще жертву к его триумфам. Пусть американцы презирают роль орудий Европы! Пусть тринадцать штатов, связанных крепким и нерасторжимым союзом, создадут в согласии единую великую Американскую Систему, превосходящую объединение всех трансатлантических сил или влияний и способную продиктовать условия отношений между старым и новым миром!⁴

Какой контраст с более поздними латиноамериканскими революционерами! (А уж в современном мире любое правительство, анонсировавшее столь амбициозные цели, попало бы если и не под «гуманитарные бомбардировки», то уж под режим санкций точно.) Впрочем, это вполне объяснимо. Американское государство было выковано в борьбе против господствующей морской и торговой державы своего времени – Королевства Великобритании. Государства же Испанской Америки добыли свою независимость с помощью Британии (правильнее сказать, что без таковой они вряд ли бы смогли добиться независимости). Поэтому там, где в США Отцы-основатели стремились к тому, чтобы либо постепенно затмить Британию наращиванием своей торговой, морской и промышленной мощи (как Гамильтон и его сторонники), либо к созданию «империи свободы» (Джефферсон), латиноамериканские вожди стремились к тому, чтобы покрепче привязать свои страны к Британии, что ограничивало их возможности идти своим национальным путем.

Стоит, впрочем, сказать, что свои большие ожидания основатели Америки строили на достаточно серьезном фундаменте, в первую очередь интеллектуальном. Снедавший еще основателей новоанглийских колоний страх перед «креолизацией» вел к подчеркиванию своей интеллектуальной и политической связи с культурой Англии и упору на поддержку начального, среднего и высшего образования. (Скажем, перед Войной за независимость США в Новой Англии было основано четыре колледжа – почти столько же, сколько в остальных британских колониях на североамериканском материке, взятых вместе.) В областях, связанных с развитием и применением человеческого разума, от школьного образования и до высокой научной и производственной культуры, Новая Англия лидировала среди всех англоговорящих регионов Северной Америки в течение более чем двух веков, от XVII века и до начала XX. Жесткость и определенный аскетизм культуры Новой Англии позволили Сэмюэлю Адамсу, кузену будущего президента Джона Адамса, охарактеризовать ее как «христианскую Спарту».

С момента постоянного заселения Новой Англии пуританами (радикальными английскими протестантами) во второй четверти XVII века, там прочно укоренилось представление о себе как о «граде сияющем на холме»⁵, который должен быть примером и маяком для всех народов и стран (именно этот библейский образ был использован Джоном Уинтропом, основателем колонии Массачуссетского залива, для описания ее цели и смысла существования). Даже на большой печати штата колонии Массачуссетского залива, отвечавшей за колонизацию его будущих территории, был изображен индеец, протягивавший руки и умолявший английских переселенцев «прийти и помочь нам» – и это представление о том, что все другие народы только и ждут, как бы им пришли помочь бостонские доброхоты, дожило в целости и сохранности и до современной американской политической культуры. В этом отношении американская культура прочно стояла на религиозном фундаменте, одной из важнейших черт которого был мессианизм и твердая убежденность в собственной исключительности. Этот фундамент был столь прочен, что США периодически сотрясают волны религиозного (или тесно связанного с религиозными идеями) энтузиазма, так называемые Великие пробуждения. Первое «Великое пробуждение» произошло во второй четверти XVIII века и прямо предшествовало оформлению идеи достижения независимости от Британии. Второе «Великое пробуждение» состоялось в первой половине XIX века и было тесно связано с распространением идей отмены рабства, обязательного начального образования, «сухого закона» и желательности прав голоса для женщин. Третье «Великое пробуждение» было связано с распространением идей «Социального Евангелия» о реформировании капиталистических отношений в США⁶. Но вернемся в 1790-е годы в США.

Практически сразу в США оформилось два политических течения. Первое из них, базой которого были штаты Новой Англии, выступало за скорейшее развитие США как торговой и промышленной державы, за всемерное усиление центрального правительства и ограничение демократии внутри страны. Это течение известно как федералисты. Наиболее ярко, последовательно и умно отстаивал федералистскую политику уже упоминавшийся Александр Гамильтон. Именно он заложил фундамент «Американской системы»: высокие покровительственные тарифы для защиты американской промышленности; национальный банк для поощрения промышленности; государственные вложения в инфраструктуру (каналы, дороги и так далее). Наиболее полно он выразил свои экономические взгляды в докладах о государственном долге («Первый доклад о государственном долге»⁷, «Второй доклад о государственном долге»⁸, «Доклад о дальнейшей поддержке государственного долга»⁹) и о необходимости поддержки промышленности («Доклад о мануфактурах»¹⁰). Последнее сочинение представляет для русского читателя особенный интерес, ибо было достаточно оперативно переведено на русский при императоре Александре I (что интересно, в 1807 году, когда России была навязана континентальная блокада и ребром встал вопрос об укреплении собственной промышленности и внутреннего рынка). Просим прощения у читателя за приведенную объемную цитату из предисловия переводчика к русскому изданию «Доклада о мануфактурах», но она представляет собой любопытное свидетельство того, как быстро стали известны миру позитивные следствия протекционистской политики федералистов:

Предлагаемая книга о пользе мануфактур с показанием средств для ободрения оных, не есть из числа многих других, содержащих теоретические вымышления разума, но есть, произведение опытности Государственного человека, известного в целом свете своими особенными дарованиями и искусством правления; по тому в ней содержится подлинное и опытное изложение деяний и правил, по признанно их основательности, приведенных во исполнение.

Сходство Американских соединенных провинций с Россией является как в рассуждении пространства земель, климата и натуральных произведений, так и в рассуждении несоразмерного пространству населения и той младости, в которой находятся разные общеполезные заведения; по тому весьма пристойны и для нашего отечества все предлагаемые здесь правила, замечания и средства.

Министр удельных дел, Дмитрий Александрович Гурьев, руководствуясь неусыпным попечением о приведении Российских мануфактур в цветущее состояние, чему имеем мы очевидный опыт в стеклянных заводах, состоящих в ведомстве кабинета, изделья коих нимало не уступают лучшим Английским и никаким иностранным, нарочно выписал сие сочинение из Англии; которое и там столь редко, что принуждены были удовольствоваться рукописью, с коея учиненный ныне перевод издается для просвещенной публики в точном удостоверении о пользе содержащихся здесь опытных примечаний, во всем сообразных состоянию России¹¹.

Примечательно в этом предисловии не только то, что в нем с глубокой симпатией отзываются о деятельности американского секретаря Казначейства, не только то, что отмечается сходство между Россией и США (вскоре ставшее общим местом в европейской и русской мысли, достаточно вспомнить Алексиса де Токвиля и Александра Герцена), но и то, что доклад вызвал такой ажиотаж, что министру Российской империи удалось добыть только рукописную копию (!) книги, с которой и был осуществлен перевод.

Но значение системы Гамильтона для Америки этим не ограничивалось. Комментируя обретение американцами независимости, Адам Смит сказал следующие слова:

Случись американцам либо путем политических интриг, либо другого рода насилием остановить импорт европейских производителей и, тем самым, отдать монополию тем своим землякам, кои могли бы изготавливать схожие товары и направить значительную часть своих капиталов в такое предприятие, они бы замедлили, а вовсе не ускорили последующее приращение стоимости своего годового продукта, и помешали бы, а отнюдь не способствовали бы следованию своей страны в направлении подлинного богатства и величия.

В этой фразе сжато изложена вся послевоенная британская политика относительно США. Стремление оставить Америку, раз уж не удалось это сделать административными методами, на положении импортера британских промышленных товаров и экспортера сельскохозяйственной продукции, то есть увековечить взаимоотношения колониального периода с тем лишь только исключением, что Британия больше не будет нести издержек на защиту бывшей колонии и управление ее территориями. И политика Гамильтона представляла собой самый эффективный и жесткий ответ Адаму Смиту, который был тогда возможен; в экономическом отношении его политика продолжала борьбу за независимость Америки, за возможность ее существования как подлинно независимой державы.

Большая часть Отцов-основателей также разделяла в той или иной мере взгляды Гамильтона. Он был самым доверенным и близким помощником Джорджа Вашингтона (именно ему президент доверил написать свое прощальное обращение к нации), Джон Джей был одним из вождей Федералистской партии, Джон Адамс, несмотря на (взаимную) личную неприязнь к Гамильтону, был и оставался стойким федералистом, даже Джеймс Мэдисон первое время был федералистом и лишь позже перешел в стан Демократическо-республиканской партии. Однако и у Гамильтона лично, и у Федералистской партии вообще была серьезная проблема: они были непопулярны среди массы избирателей. США тогда были преимущественно аграрной страной с довольно редкими очагами промышленности. Поэтому естественно, что программа федералистов означала для большинства американцев расходы и трудности здесь и сейчас в обмен на прибыль в будущем. Вряд ли такая программа в демократическом обществе в мирное время будет популярна. Федералисты это понимали. Отсюда два следствия. Первое. Федералисты стремились уменьшить влияние демократии. (Гамильтон открыто высказывался о пользе монархии для США во время выработки Конституции США и считал образцовой политической моделью – британскую; другие вожди федералистов проявляли меньше интеллектуальной смелости и последовательности, но на практике главным врагом внутри страны для них была «чернь», то есть народ.) Будучи у власти, федералисты отстаивали принцип «расширительного» толкования конституции, который давал больше полномочий национальному правительству. Второе. Чем более последовательно и жестко осуществлялась федералистская экономическая программа, тем большую она встречала оппозицию со стороны аграриев и плантаторов, которые в рамках политического устройства США объединились под эгидой Демократическо-республиканской партии.

Эти демократо-республиканцы и были вторым течением в ранней американской политической жизни, представлявшими в первую очередь интересы фермеров и плантаторов. Они были своего рода кривым отражение федералистской партии – с популярностью у них все было хорошо, а вот с программой развития страны – не очень; так сказать, федералисты, с электоральной, политической точки зрения, были мозгами без мускулов, а демократо-республиканцы – мускулами без мозгов. Как писал американский историк Ричард Хофштедтер в 1948 году:

Неспособность республиканцев¹² провести в жизнь политику чистого демократического аграрианизма была сравнима с их неспособностью создать позитивную теорию аграрной экономики. Господствующим течением в их экономическом мышлении было laissez-faire, их главная цель была исключительно негативна – уничтожить связь между федеральным правительством и инвестирующими классами. Острые и проницательные, их экономические труды лучше всего справлялись с критикой, но они не могли предложить никакой специфической аграрной программы. У них не было плана; наоборот, они превратили отсутствие планов в принцип¹³.

Эта особенность американской внутренней политики в виде противостояния партии с идеями (разделяемыми в основном богатыми и образованными людьми, в особенности в северных штатах) и партии с голосами (чьим ядром являются люди, живущие в южных штатах) переживет как федералистов, так и демократо-республиканцев, став чертой всех трех партийных систем XIX века.

Следствием такого положения дел стало то, что федералистам с большим трудом удалось выиграть президентские выборы 1796 года, а последовавшая вскоре за этим ссора между президентом Джоном Адамсом и Александром Гамильтоном принесла на президентских выборах 1800 года победу уже демократо-республиканцам, после чего федералисты вынуждены были уйти с общенациональной политической сцены, а республикано-демократы – принять их программу развития страны за неимением собственной (но об этом подробнее в следующей главе).

Несмотря на то что самые неотложные проблемы были решены в президентство Джорджа Вашингтона, последнее десятилетие XVIII века стало для Америки чередой кризисов, которые грозили втянуть ее в полномасштабную войну. Перечислим важнейшие из них: кризис из-за залива Нутка в 1790 году, когда возникла реальная угроза войны между Британией и Испанией; кризис 1793 года, когда с началом войны между Францией и Британией США пришлось определяться с внешней политикой; кризис, связанный с ратификацией договора Джея (1795 год), поставивший США на грань разрыва с Великобританией; кризис «XYZ», приведший к необъявленной войне с Францией (1798 год).

Первые два прошли для США относительно безболезненно. В американском правительстве существовал консенсус относительно соблюдения нейтралитета и в 1790, и в 1793 годах. Кроме того, в 1790 году угроза англо-испанской войны прошла, поскольку Испания отступила перед английскими требованиями слишком быстро. А в 1793 году даже вечные оппоненты, государственный секретарь Томас Джефферсон и секретарь Казначейства Александр Гамильтон, во время этих двух кризисов спорили не о содержании, но о форме: как наиболее правильно с точки зрения американских интересов декларировать, что США останутся нейтральными, невзирая на существование франко-американского союзного договора?

А вот «договор Джея» стал первым по-настоящему серьезным внешнеполитическим спором в американской истории, поляризовавшим американскую политику. По мере эскалации войны с Францией британцы начали перехватывать все французские товары, перевозившиеся на американских судах, затем последовал новый указ (от 6 ноября 1793 года) – перехватывать все американские торговые корабли на маршрутах, связывающих Францию и ее колонии. Реакция американского общества на такие меры была предсказуемой. Южные и центральные штаты взорвались антианглийскими настроениями, в марте 1794 года было наложено месячное эмбарго на торговлю с Англией, оппозиция во весь голос требовала секвестра всех частных долгов британских подданных. Ситуация грозила обернуться англо-американской войной, войной, в которой у одной из сторон почти не было ни регулярной армии, ни регулярного флота (и это была вовсе не английская сторона). Федералисты, в очередной раз пожертвовав своей политической репутацией, добились отправки дипломатической миссии Джона Джея в Лондон для урегулирования вопроса. Официальные американские требования, программа-максимум, заключалась в возмещении ущерба, нанесенного американцам после ноября 1793 года, допуске американских судов без ограничения тоннажа в Британскую Вест-Индию, признании принципа «свободное судно – свободный груз» (прообраз последующей «свободы морей») и исключении продовольствия из списка контрабандных товаров, эвакуация фортов на северо-западной границе (что Британия должна была сделать еще по договору 1783 года), в возвращении беглых рабов или хотя бы компенсации за них. Неофициальные требования федералистов, программа-минимум, заключалась в допуске малотоннажных американских судов в Британскую Вест-Индию и выполнении британцами договора 1783 года.

Учитывая разницу в положении Великобритании и США, удивительно, что на этих переговорах американцы получили хоть что-то, а именно: англичане открыли Вест-Индию для американских кораблей водоизмещением не больше 70 тонн, согласились создать смешанные комиссии для рассмотрения вопроса об ущербе, нанесенном американской торговле и в течении двух лет эвакуировать форты на северо-западной границе. Однако англичане в обмен на это, как настоящие Шейлоки, истребовали фунт христианской плоти: 12-летний мораторий на повышение пошлин на английские суда и товары, запрет на экспорт хлопка, сахара, кофе и других «колониальных товаров» в Вест-Индию, сохранение частных земельных владений англичан в южных штатах США, отказ от принципа «свободное судно – свободный груз», отказ от компенсации за беглых рабов. Когда новости о содержании договора достигли Америки, страна (особенно южные штаты, за чей счет, собственно, и был заключен договор) встала на дыбы. Даже Гамильтон, главный сторонник сохранения мира между Англией и Америкой, узнав о содержании договора, окрестил Джея «старой бабой», чего уж говорить о демократо-республиканцах (Джефферсон охарактеризовал договор Джея как «памятник глупости или предательства»). Федералисты защищали договор лишь на том основании, что долгосрочные выгоды от развития американской торговли и промышленности в условиях мира с лихвой компенсируют текущие неудобства. «В условиях мира сама сила обстоятельств позволит нам быстро продвинуться в торговле. Война, разразись она сейчас, нанесет глубокую рану нашему росту и процветанию. Если же мы избежим войны еще 10–12 лет, то сможем встретить ее тогда с большими силами, заявить и энергично отстоять любые справедливые притязания на большие торговые преимущества, чем те, которыми обладаем сейчас»¹⁴, – так отстаивал перед Вашингтоном свою точку зрения Гамильтон. Президенту этот довод понравился. А вот ньюйоркцам, которые едва не линчевали секретаря Казначейства, когда он попытался перед ними защищать этот злосчастный договор, не очень. Федералисты, которым договор нравился не больше, чем демократо-республиканцам, били в одну точку, защищая его принятие: США сейчас слишком слабы для войны с Британией, но уже через 10–20 лет с англичанами можно будет поговорить и другим языком¹⁵. Этот прогноз, в отличие от многих других политических прогнозов, сбылся: война с Британией (опять-таки, из-за нарушения англичанами американских прав на море) случилась через 16 лет после договора Джея – и, как отмечал американский историк Генри Адамс, «С 1810 года не было такого периода, чтобы США не предпочли бы войну миру на таких условиях». Кроме того, благодаря сохранению мира последнее десятилетие XVIII века стало поистине золотым временем для американской морской торговли (причем больше половины экспорта обеспечивало то, что на американских судах осуществлялась связь между европейскими государствами и их колониями). Но проблема была та же, что и с экономической программой федералистов: как убедить поступиться краткосрочными интересами ради долгосрочных национальных интересов страны?

В общем, стращая население войной (и самой войной и перспективой проигрыша в ней), задействовав авторитет Вашингтона, федералисты своего добились, но с очень незначительным большинством. Кроме того, они получили одиум «английских агентов», лишились последних остатков влияния в южных штатах, а демократо-республиканцы, наоборот, усилились.

Последним кризисом в эти неспокойные годы стал кризис «XYZ». Примечателен он тем, что возник благодаря корыстолюбию главы французской дипломатии Шарля Мориса де Талейрана и благодаря ему же был доведен до состояния необъявленной войны. Хотя французы были в ярости из-за договора Джея, именно наглое требование Талейраном взятки с американских дипломатических представителей привело сперва к взрыву антифранцузских чувств в Америке, а потом – к необъявленной морской войне между США и Францией. Федералисты воспользовались этой ситуацией на все сто процентов, добившись учреждения Военно-морского министерства, выделения значительных ассигнований на военно-морской флот, увеличения регулярной армии и создания временной армии под своим командованием (генерал-лейтенант Джордж Вашингтон, его заместитель – генерал-инспектор Александр Гамильтон), отмены всех действующих договоров с Францией и приостановки торговли с ней, принятия законов «Об иностранцах» и «О подстрекательстве к мятежу», открывавших возможность для репрессий против тех, кого правительство сочло бы своим врагом. Федералисты надеялись, что война позволит им захватить Луизиану и Флориду, впрочем, цели для этой большой армии могли найтись и поближе – например, южные штаты, особенно Вирджиния, которые были и оставались центром политической оппозиции федералистам и во время этого кризиса считали принятые законы («Об иностранцах», «О подстрекательстве к мятежу») неконституционными. Однако французы отказались от эскалации войны, особенно когда выяснилось, что американцы в морских боях выходят победителями гораздо чаще, отказались от каперства относительно американцев. Война также не была в интересах и более умеренной части федералистов (во главе с президентом Адамсом), которые опасались, что дальнейшая милитаризация США (на которой настаивали Гамильтон и ортодоксальные федералисты) может привести к гражданской войне, особенно с учетом того, что армейских офицеров Гамильтон назначал только из числа своих сторонников. В общем, кризис удалось спустить на тормозах, армия, в связи с ликвидацией угрозы войны и спадом антифранцузского энтузиазма, утратила свое значение (вопреки опасениям как демократо-республиканцев, так и умеренных федералистов, Гамильтон не использовал армию для попытки государственного переворота), и в 1800 году набор в нее был приостановлен. В результате франко-американский договор о союзе был денонсирован, но в обмен Франция отказалась от компенсации американской торговле за ущерб, нанесенный ее каперством. Так не взрывом, но всхлипом закончился последний дипломатический кризис в истории США 1790-х годов.

Тем не менее во всех кризисах было нечто общее. А именно – США оставались в выигрыше от европейских раздоров в любом случае. Оставаясь нейтральными, они переводили на себя морскую торговлю враждующих стран; участвуя в войне, они смещали баланс сил в более выгодную для себя сторону, облегчая для себя экспансию. Все вожди США того времени прекрасно разбирались в хитросплетениях европейской политики, знали они и то, что и для их государства принцип баланса сил очень важен. И скоро, очень скоро очередной раунд противостояния Великобритании и Франции даст Америке лучшую сделку в ее истории.

Подведем пока что итоги этой части. В первый, самый трудный период существования США, факторами, способствовавшими их устойчивости, были внутриэлитный консенсус и качество самой правящей верхушки, что позволило избежать дробления страны и обеспечить мирный переход власти от одной партии к другой в 1800 году (или, точнее сказать, от одного Отца-основателя к другому), а также принятие образцовой для развития преимущественно аграрной страны экономической программы в сочетании со стремлением к мирной передышке для накопления сил.

Кроме того, этот период заложил некоторые образцы для американской как внешней, так и внутренней политики: противостояние одной, более националистической, авторитарной и промышленной партии и другой, более популистской, демократической и аграрной; стремление отстаивать свободу морей и наживаться на европейских полномасштабных конфликтах, благоразумно стремясь свести свое участие в них к минимуму.

Глава 2
От демократии джефферсона до демократии джексона (1800–1828 годы)

Если ваше правительство не будут уважать, иностранцы будут попирать ваши права; а чтобы поддерживать стабильность, вас должны уважать; даже для соблюдения нейтралитета у вас должно быть сильное правительство.

Александр Гамильтон

Выборы 1800 года часто называли и называют «революцией 1800 года» – за то, что переход власти от федералистской администрации Джона Адамса к демократическо-республиканской администрации Томаса Джефферсона произошел мирно. В этом видят благодетельные особенности американской политической системы. Это правда, но не вся правда. Несмотря на то что партийная пресса с обеих сторон разжигала страсти, пугая то «монархизмом» федералистов, то «якобинством» Джефферсона, руководившие этими партиями Отцы-основатели никогда не теряли хладнокровия и знали о том, что у них общая цель. Поэтому, когда в 1800 году возникла дилемма «Джефферсон или Бёрр», никто из вождей Федералистской партии (Джон Джей, Джон Адамс, Александр Гамильтон) не сомневались, кому следует отдать предпочтение: своему коллеге Томасу Джефферсону или Аарону Бёрру, которого они считали беспринципным авантюристом. В результате после некоторой закулисной переписки между Александром Гамильтоном и выборщиком от Делавэра Джеймсом Эштоном Бейярдом, Бейярдом и выборщиком Сэмюэлем Смитом от Мэриленда и Смитом и Томасом Джефферсоном был выработан компромисс между руководителями Федералистской и Демократическо-республиканской партии: федералисты отказывались от поддержки Бёрра, что гарантирует президентство Томасу Джефферсону, Джефферсон, в свою очередь, отказывается от попыток радикального изменения структуры американского государства и общества.

Тем не менее наиболее важные акции – с точки зрения своего избирателя – Джефферсон совершил: сократил, а потом и вовсе отменил все прямые налоги, большую часть государственного бюджета направил на выплату государственного долга, ввел режим жесткой экономии (в первую очередь – на регулярной армии и флоте). Такое сочетание способствовало расширению базы партии Джефферсона и превращению ее из чисто аграрной в аграрно-торговую.

Реальным содержанием выборов 1800 года было не то, что власть перешла от федералистов к демократо-республиканцам, а в том, что власть перешла от одного Отца-основателя (Джона Адамса) к другому (Томасу Джефферсону). Именно поэтому переход к власти в молодой республике произошел столь гладко и быстро. Это показывает разное поведение «пехоты» федералистской партии и ее вождей. Несмотря на то что уже в своей инаугурационной речи Джефферсон сделал шаг к компромиссу, сказав «мы все республиканцы, мы все федералисты», несмотря на то что он не коснулся системы государственного долга, несмотря на то что он отказался от полной чистки федералистского государственного аппарата (из 433 федеральных чиновников, назначаемых президентом, он сместил лишь 109 человек за все 8 лет своего президентства), значительная часть федералистов отнеслась к победе Джефферсона как едва ли не к концу света и встала к нему в жесткую оппозицию, впервые пошли разговоры о сецессии северо-западных штатов, в которых федералисты были сильны по-прежнему. Но вожди федералистов на такое не пошли.

Вскоре после избрания Томаса Джефферсона президентом США американцам выпала удача совершить лучшую сделку в своей истории. Близящееся возобновление войны между Францией и Англией вынудило Наполеона Бонапарта отказаться от главного французского владения в Северной Америке – Луизианы, протянувшейся тогда от Миссисипи до Скалистых гор. За этим решением стоял холодный стратегический расчет. Как писали американские историки Альфред Джексон Ханна и Кетрин Эбби Ханна, «…неспособный укрепить власть Франции в Новом Свете, Наполеон решил косвенно помочь США стать трансатлантической державой, которая в свое время обойдет его заклятого врага, Англию. Он так прокомментировал продажу Луизианы: “Я только что создал Англии соперника на морях, который рано или поздно смирит ее гордыню”»¹⁶. Все сбылось – правда, не сказать, чтобы Франции от этого стало сильно радостней жить.

Всего за 15 миллионов долларов США получили территорию площадью в 2 100 000 квадратных километров, полный контроль над рекой Миссисипи и столь важным для их торговли портом Новый Орлеан (через него шло 40% американского экспорта). Казалось бы, сделка – лучше не придумаешь. Однако именно в этот момент впервые проявили себя реальные, а не рекламные особенности демократии по-американски. Значительная часть партии федералистов, перейдя в оппозицию, стала оппонировать этой сделке, в том числе заимствуя аргументы своих демократо-республиканских коллег десятилетней давности касательно «буквалистского» истолкования Конституции, и, дойдя поистине до геркулесовых столпов глупости, стала сравнивать луизианскую сделку с покупкой Манхэттена (куплен за 24 доллара) и Пенсильвании (куплена за 5 тысяч фунтов стерлингов), словно сделка с дикими индейскими племенами и сделка с великой европейской державой, славящейся своей дипломатической школой, это одно и то же. Это было тревожным признаком, симптомом угасания Федералистской партии, которая из националистической партии постепенно трансформировалась в группу, защищающую интересы только Новой Англии в ущерб интересам всего национального целого. Тем не менее ее руководители, особенно Гамильтон, несмотря на все свои разногласия, поддержали Джефферсона. Гамильтон, считавший, что США гораздо лучше приобрести Луизиану и Флориду посредством войны (из соображений внутриполитических: бывший министр финансов надеялся, что расходы, вызванные войной, побудят президента Джефферсона понять, что уменьшение правительственной активности в военных и экономических делах не является хорошим курсом¹⁷), поддержал покупку Луизианы, правда увязав такой колоссальный дипломатический успех с благоприятным стечением обстоятельств и считая его одним из особенных знаков Провидения, «которое неоднократно спасало нас от последствий собственных ошибок и порочности»¹⁸.

В те же годы Гамильтон, развивая одну из политических особенностей федералистской партии, а именно нативизм, недоверие и неприязнь к иностранным мигрантам, сперва протестовал против увеличения иммиграции в США, что было одним из пунктов политической программы Джефферсона. Из цикла статей в газету New-York Evening Post («Нью-йоркские вечерние новости»):

Приток иностранцев должен породить, следовательно, разнородную смесь; он растлит и изменит национальный дух; запутает и посрамит общественное мнение; внедрит иностранные склонности. В строении общества гармония составляющих его компонентов исключительно важна, и все, что склонно превращать его в несогласованную смесь, должно иметь калечащие последствия. […] В годы младенчества страны, когда не хватало людей, было разумным поощрять натурализацию; но теперь наше положение поменялось. Кажется, согласно последней переписи население выросло на треть; получив то, что возможно от заграницы, кажется вполне ясным то, что наше население растет достаточными темпами для обеспечения силы, безопасности и заселенности государства. Но сказанное не означает призыва к тотальному запрету предоставления иностранцам права гражданства. […] Предоставлять иностранцам без разбору право гражданства в момент, когда они прибыли в нашу страну, как это предлагает сделать президент в своем послании, было бы ни чем иным, как внесением троянского коня в цитадель нашей свободы и независимости¹⁹.

Другим шагом в этом направлении стал проект «христианско-конституционалистских обществ», которые должны были обеспечивать нужное идеологическое воспитание иммигрантов в духе верности христианству и американской конституции, а, сверх того, «способствовать всеми законными мерами избранию подходящих людей»²⁰.

У покупки Луизианы было и еще одно следствие: правящие демократо-республиканцы после очень недолгих колебаний решили использовать «расширительное» толкование Конституции США, ранее отстаиваемое своими федералистскими оппонентами, для облегчения аннексии, а саму покупку оплатить облигациями государственного долга. Тем самым, из соображений государственного интереса, администрация Джефферсона легитимизировала основные положения программы федералистов: государственный долг и энергичное центральное правительство. Но пока что до полного синтеза программ федералистов и программ демократо-республиканцев было еще далеко.

Более того, следовало опасаться, что ресентиментом озлобленной части федералистов могут воспользоваться беспринципные авантюристы вроде Бёрра – который стремился отколоть от США северо-западные штаты. Гамильтон приложил все усилия, будучи уже частным лицом, для срыва этого плана. Он призывал как мог своих соратников к умеренности и добился провала сепаратистских замыслов. Это привело к знаменитой дуэли с Бёрром – Гамильтон погиб, но своею смертью сделал невозможным какое бы то ни было сотрудничество Бёрра с федералистами; Аарон Бёрр оказался «без гроша в кармане, под угрозой быть лишенным прав избирателя в Нью-Йорке и под угрозой быть повешенным в Нью-Джерси»²¹ и бежал на запад страны, в Кентукки.

В своем последнем письме от 10 июля 1804 года Александр Гамильтон написал: «Я выражу в этом письме только одно чувство, а именно, что расчленение нашей империи будет очевидной жертвой великих положительных достижений без какой бы то ни было компенсации; оно не излечит нашу реальную болезнь, чье имя – ДЕМОКРАТИЯ [выделено в оригинале], яд которой с разделением станет более сконцентрированным в каждой части и потому более сильным»²². До самого смертного часа Александра Гамильтона волновала целостность его страны и прочность ее внутреннего строения.

В эти годы, с точки зрения автора, величие Александра Гамильтона как государственного деятеля проявилось как никогда ярко. Не так уж трудно призывать других к самодисциплине и подчинению, когда у руля стоишь ты сам – сложнее найти в себе силы следовать этим принципам, когда находишься в безнадежной оппозиции к правительству. И тем не менее и во время выборов 1800 года, и во время покупки Луизианы, и во время угрозы северного сепаратизма Гамильтон находил в себе силу воли, чтобы подняться над мелочным политиканством и поддержать наиболее правильный государственный курс: мирный и компромиссный транзит власти, территориальную экспансию и территориальную целостность страны. У Генри Кэбота Лоджа были все основания для того, чтобы сказать:

Никто из людей того времени, кроме Вашингтона, не был так же, как Гамильтон, пропитан национальным духом. Для Гамильтона этот дух был самым сердцем его государственной деятельности, сутью его политики […] Во время, когда американская национальность не значила ничего, он один понял ее великую концепцию во всей полноте и отдал для того, чтобы сделать ее осуществление возможным, всю свою волю и весь свой разум²³.

Однако столь внезапные дипломатические успехи (покупка Луизианы, экспедиция против североафриканских пиратов – первая заморская военная операция американцев) в сочетании с внутриполитическим успокоением и успешным развитием страны привели к своего рода головокружению от успехов. Когда Наполеон I в 1806 году объявил континентальную блокаду для экономического удушения Британии, а британцы ужесточили морскую блокаду Франции, США оказались меж двух огней. Президент Томас Джефферсон, столкнувшись с тем, что обе великие западноевропейские державы того времени игнорируют американские интересы (например, британцы как с 1783 года насильно вербовали американских моряков на свои суда, так и продолжали это делать), решил, что торговля с США достаточно важна для них, чтобы сыграть роль рычага для воздействия на них. В декабре 1807 года Конгрессом, контролируемым партией Джефферсона, был принят Акт об эмбарго, который запрещал американскую внешнюю торговлю. Последствия – с точки зрения изначальной задумки эмбарго – оказались печальными: американская морская торговля серьезно пострадала, в отличие от британской, убытки, понесенные от эмбарго, способствовали возрождению Федералистской партии. В общем, уже весной 1808 года стало ясно, что от эмбарго нужно отказываться – что и было сделано в последние дни пребывания Томаса Джефферсона на посту президента США.

Однако у каждой монеты есть две стороны. У неудачи эмбарго были и свои позитивные последствия для страны. В дипломатической области выяснилось (в очередной раз), что США не могут полагаться ни на Англию, ни на Францию и что у них самих нет достаточно сил, чтобы добиться уважения своих интересов, побочным следствием стало улучшение русско-американских отношений. В 1809 году были установлены русско-американские дипломатические отношения. Александр I так видел политику Российской империи в отношении США: «Я стремлюсь иметь в США соперника Англии»²⁴. Джефферсон же писал, что он «убежден, что из всех стран Россия наиболее дружественна к нам»²⁵. Две страны оказались похожими даже в своих затруднениях – континентальная блокада и разрыв отношений с Англией ударили по русской экономике не менее ощутимо, чем по американской.

В экономическом же отношении американское правительство осознало важность наличия собственной промышленности. В декабре 1807 года Джефферсон, оправдывая свою политику, заявил о необходимости «импортозамещения» (import substitution) британских товаров и тем самым поддержке отечественной промышленности. Мысль президента была подхвачена и развита новым поколением великих американских государственных деятелей. Так, Генри Клей, в будущем – одна из ключевых фигур американской политики XIX века, а на момент описываемых событий «только» председатель легислатуры штата Кентукки, 3 января 1808 года внес резолюцию, «согласно которой члены ассамблеи должны были носить одежду только из американской ткани и воздерживаться от употребления любой европейской ткани – до отмены европейских указов и декретов о блокаде. Это остроумное предложение, связавшее кентуккийский патриотизм с его растущим интересом к отечественной промышленности, прошло в палате 57 голосами “за” при 2 “против”»²⁶. Шаг, не только имеющий символическое значение сам по себе, но и отсылающий к решению президента Джорджа Вашингтона на первой своей инаугурации надеть костюм, сшитый в Америке.

Это был важный политический сдвиг для Демократическо-республиканской партии, сдвиг в сторону не просто принятия той или иной части программы федералистов времен Вашингтона, но и активного внедрения ее в американскую жизнь. Американский историк писал:

Республиканская партия, выражение чувств Юга и Запада, продемонстрировала в 1810 году, что ее принципы не вполне постоянны. Она оставалась аграрной, верно, и по-прежнему сильно оппонировала федеральной централизации. Но она также отстаивала строгое истолкование Конституции и так мало правительственной деятельности, насколько это было возможно. Эти идеалы блекли по мере того, как с контролем приходила ответственность, а ответственность требовала власти. […] Продажа Луизианы прошла без отдельного конституционного обоснования. Эмбарго, с его ущербом торговле, требовало исключительно расширительного толкования статьи о регулировании торговли. […] Республиканцы, подталкиваемые могуществом национальных интересов, облачились в некоторые федералистские мантии, которые они с таким презрением втоптали в грязь в 1800 году²⁷.

Более того, американский капитал, лишившийся своей традиционной отдушины в виде морской торговли, вынужден был обратиться внутрь страны, к ее промышленности. «Период эмбарго и войны 1812 году оказался посевной американского индустриализма; Генри Адамс иронически отмечал тот факт, что “американские промышленники больше обязаны Джефферсону, чем северным государственным деятелям, которые только поддерживали их после их появления на свет”»²⁸. Президент Томас Джефферсон это прекрасно понимал. Объясняя последствия эмбарго своим однопартийцам в столичном округе, он сказал: «Они приблизили день, когда состояние равновесия между занятиями сельским хозяйством, мануфактурами и торговлей упростит нашу внешнюю торговлю до обмена только того избытка, который мы можем потратить на те предметы комфорта, которые мы не сможем произвести»²⁹.

За два президентских срока Джефферсон показал себя ловким и хитрым политиком, действовавшим в полном соответствии со своим афоризмом: «То, что практично, зачастую должно преобладать над чистой теорией». Достигнув президентского поста с помощью демократической демагогии, он не внес резких изменений в работавшую государственную систему. С безошибочным инстинктом оппортуниста он пользовался благоприятной конъюнктурой; и даже ошибку с эмбарго он смог вывернуть на благо страны, даже если это означало выкинуть за борт философскую теорию о преимуществе аграрной экономики. Джефферсон, а не его соперник Александр Гамильтон в большей степени заслуживает прозвища «Американский Макиавелли», если под Макиавелли понимать не теоретика, но практика «политики возможного».

Таким образом, в средне– и долгосрочной перспективе провал эмбарго 1807 года укрепил американский политический и экономический национализм, дав стимул к ускоренному внутреннему развитию. Вот как русский исследователь Николай Болховитинов описывается характерные для того времени высказывания американских законодателей:

Еще более экспансионистские настроения характерны для членов Конгресса 12-го созыва, первая сессия которого открылась в ноябре 1811 года. «Мне представляется, – заявил член Палаты представителей Харпер, – что творец природы наметил наши границы на юге Мексиканским заливом и на севере – районами вечной мерзлоты».

Не менее интересное высказывание принадлежит члену палаты Р. Джонсону (Кентукки): «Я никогда не могу умереть удовлетворенным до тех пор, пока не увижу ее [т. е. Англии] изгнание из Северной Америки и ее территории – включенными в Соединенные Штаты… С точки зрения территориальных границ карта увеличит своей значение. В ряде мест воды Миссисипи и реки Св. Лаврентия сплетаются и Великий Распорядитель Человеческих событий (the Great Disposer of Human Events) предполагал, что эти две реки должны принадлежать одному народу»³⁰.

Генри Клей, к тому времени уже ставший сенатором, требовал аннексии на тот момент испанских Флориды и Кубы под предлогом недопущения их возможного захвата британцами и витийствовал: «Неужели никогда не настанет время, когда мы сможем вести наши дела, не опасаясь оскорбить его британское величество? Неужели британский посох всегда будет занесен над нашими головами?»³¹

И эти голоса были услышаны. В годы, последовавшие непосредственно за эмбарго, США проводили дополнительные военные приготовления, ожидая неизбежной, с их точки зрения, войны с Британией: строительство новых военных кораблей, дополнительные наборы в армию, возведение береговых укреплений. Однако эти приготовления оказались совершенно недостаточны для того, чтобы одолеть великую европейскую державу. Следствием стало то, что война 1812 года, пышно названная в Америке «Второй войной за независимость», превратилась в серию обидных неудач, увенчавшихся сожжением британцами Белого дома – и это при том, что основное внимание Лондона было приковано к Европе, где рушилась под ударами русских, пруссаков и австрийцев империя Наполеона, англичане были вынуждены сражаться с американцами вполсилы. Глиндон ван Дойзен так объясняет американские провалы:

Обескураживающий ход войны, из-за которого число ее сторонников сокращалось как шагреневая кожа, легко объяснить. Мэдисон как руководитель был пригоден только во время мира, энергичных действий исполнительной власти отчаянно не хватало. Финансы были в хаосе, несмотря на героические усилия Альберта Галлатина. Военные приготовления были исключительно неадекватны для выполнения поставленной задачи, Новая Англия была горько обижена и, хуже всего, не было единства целей. […] Север не волновала оккупация восточной Флориды, администрацию и юг не волновала идея аннексии Канады. Экспансионисты объединились, чтобы довести дело до войны. Как только они ее получили, они разделились из-за практических целей войны и сила и энергия правительства, и без этого достаточно слабые, были безнадежно испорчены³².

Нисколько не оспаривая его выводы, хотелось бы указать на еще несколько факторов, способствовавших провалу замыслов экспансионистов. Прежде всего, переоценка собственных сил, даже в такой благоприятной обстановке. Во-вторых, американской армии по дисциплинированности и профессионализму офицерского корпуса было еще очень и очень далеко до европейских армий. Но упорный патриотизм американцев затянул войну и не дал британцам одержать безоговорочную победу: неудачи англичан под Балтимором и Мэном вместе с необходимостью активно участвовать в делах Европы³³ (и, что немаловажно, навязчивое желание Российской империи поучаствовать в мирном урегулировании – так, в 1813 году царь Александр I предложил свое посредничество воюющим сторонам – американцы вцепились в него, но британцы отказались) вынудили тех пойти на подписание Гентского мира (24 декабря 1814 года).

Этот мир дал США то, что им было остро необходимо: восстановление довоенного статус-кво и мирную передышку. А прекращение войны в Европе и создание Венской системы значительно улучшили стратегическое положение США. Если в 1780-е и 1790-е годы серьезное влияние на Северную Америку помимо Британии оказывали Франция и Испания³⁴, то после Наполеоновских войн Франция на некоторое время выбыла из числа великих держав, а Испания была страшно разорена, и в ее латиноамериканских колониях разгорались сепаратистские движения. Если в первые десятилетия своего существования «выбрать войну – означало бы открыть США для шантажа со стороны других великих держав, борьба с Испанией на юге означала угрозу британского давления на севере, борьба с Великобританией на севере сделала бы южную границу уязвимой для испанского давления»³⁵, то всего через несколько лет после завершения войны с Британией США смогли практически безболезненно аннексировать Флориду у Испании (1819 год). Прежний баланс сил в Северной Америке был безвозвратно разрушен: остались только Британия, входящая в свой имперский зенит, США, только-только начинавшие набирать силу, и умирающая Испанская колониальная империя – и в северо-западном углу Американского континента русские владения на Аляске. И при этом Британия, единственная реальная угроза интересам США, не могла полностью сосредоточить свои усилия только на Северной Америке: само ее положение первой державы мира заставляло ее «присутствовать» всюду, прежде всего в Европе, где Англии нужно было уравновешивать Священный союз и бдительно следить за балансом сил на континенте, чтобы не допустить второго издания Наполеоновских войн.

В этот период вновь себя отчетливо показала та же дипломатическая тенденция, о которой было сказано в 1-й главе: европейская война стала благословением для США. Если в 1790-е годы она позволила им обогатиться, то в 1800-е годы их стали сознательно усиливать те державы, которые были в плохих отношениях с Англией. Самым ярким примером является продажа французами Луизианы. В этот же период укоренилась традиция хороших взаимоотношений между Российской империей и Соединенными Штатами Америки: опять-таки на основе общей англофобии и отсутствия точек, в которых русские и американские интересы сталкивались бы прямо.

Но Гентский мир означал изменение и американской внутренней политики. Уже в 1815 году англичане попытались за счет демпинга разрушить молодую американскую промышленность. На это последовал комплексный ответ. Вот как описывает эволюцию американской политики Ричард Хофштедтер:

…войны также уничтожили различия между республиканцами и федералистами. […] В 1816 году республиканцы провели тариф гораздо более высокий, чем тариф Гамильтона. Они, не федералисты, дали начало американской протекционистской системе [выделено в оригинале].

И война должна финансироваться. Республиканцы, по которым ударил отток средств на военные расходы и финансовый саботаж Северо-Востока, столкнулись с горькой дилеммой: либо они должны на коленях просить о помощи откупщиков, либо они должны разрешить создание нового национального банка, чтобы заполнить вакуум, созданный ими, когда они позволили истечь хартии банка Гамильтона. Они предпочли второй путь – и вскоре республиканские газеты начали перепечатывать аргументы Александра Гамильтона в пользу конституционности Первого банка Соединенных Штатов! […] Второй банк, похожий по структуре на гамильтоновский, получил хартию от республиканцев в 1816 году. К концу 1816 года партия Джефферсона взяла весь комплекс федералистских политик – относительно промышленности, банков, тарифов, армии, флота, в общем, всего – и все это при администрации друга, соседа и наследника Джефферсона, Джеймса Мэдисона. Как жаловался Иосия Куинси, республиканцы «перефедералистили федералистов». К 1820 году они полностью убрали соперничающую партию, но ценой принятия ее программы³⁶.

Таким образом, синтез первоначальных американских политических партий стал полным. Новый президент Америки, Джеймс Монро, близкий друг Мэдисона и Джефферсона, возвестил «эру добрых чувств», во время которой партийные страсти угасли под сенью общеамериканского национализма, настолько, что даже формально правящая партия (Демократическо-республиканская) в этот период практически прекратила свою работу, а на выборах 1820 года оппозиция даже не выставила своего кандидата в президенты (!).

Следствием внутриполитической стабилизации и укрепления внешнеполитического положения стал первый самостоятельный шаг американцев на мировой арене: «доктрина Монро». Великобритания, обеспокоенная перспективой господства в Европе Священного союза России, Пруссии и Австрии, попыталась, по выражению тогдашнего премьер-министра Джорджа Каннинга, «призвать Новый Свет, чтобы восстановить баланс сил в Старом Свете». Поэтому Великобритания предложила США совместную декларацию, прямо направленную против всякой попытки вмешательства европейских монархических держав в разворачивавшиеся латиноамериканские революции. Само собой, предложение было сделано не без задней мысли. Во-первых, Англия обоснованно надеялась на то, что победа революций в Латинской Америке вручит эти новорожденные страны прямиком в руки британской «неформальной империи»; во-вторых, эта мера позволила бы испортить взаимоотношения между США и европейскими державами и тем самым снизить вероятность того, что европейские державы попытаются усиливать США как противовес Британии. Однако благодаря прозорливости и проницательности государственного секретаря Джона Куинси Адамса в итоге «доктрина Монро» стала сепаратной американской декларацией, направленной против вмешательства в дела Американского континента любых не-американских держав – в том числе и Великобритании.

Но за видимостью внутреннего спокойствия и устойчивого развития таились мощные силы раздора. Паника 1819 года – первый финансовый кризис в истории США, во время которого правительству пришлось вложить немало, по тогдашним меркам, средств, чтобы выручить Банк США, – дискредитировала в глазах многих пострадавших банки в целом и Банк США в особенности. Решение Верховного суда США по делу «Маккуллох против Мэриленда»³⁷ вновь подтвердило «косвенные полномочия» правительства США и то, что решения центрального правительства важнее решений отдельных штатов. Это раскололо демократо-республиканцев, придав сил старой гвардии этой партии, твердо отстаивавшей права штатов. А кризис 1820 года, возникший из-за вопроса распространения рабства на новые территории, разрешенный – благодаря ловкости и гибкости Генри Клея – Миссурийским компромиссом³⁸, начал оформленное противостояние между торгово-промышленными северными штатами и аграрно-плантаторскими южными штатами.

Таковы были выводы, сделанные Америкой из войны 1812–1815 годов: развитие своей промышленности и инфраструктуры для превращения в самодостаточную державу, ставка на политический национализм и консерватизм внутри страны, ставка на дальнейшую экспансию на Американском континенте. Но, как и в прошлом веке, эта политика наткнулась на то же препятствие: она вступала в прямое противоречие с денежными интересами аграрной Америки и ее же демократическими и эгалитарными чувствами. Уже в 1824 году кандидат этой Америки, генерал Эндрю Джексон, единственный, кому в войне 1812–1815 годов удалось победить англичан, набрал больше всего голосов и выборщиков, и избирателей – и лишь особенности американского избирательного законодательства сделали президентом воплощение американского истеблишмента того времени Джона Куинси Адамса, сына 2-го президента США, посланника США в России и государственного секретаря в администрации президента Монро. Но только на один срок. Даже победа 1824 года показала, что консервативный, националистический курс, проводимый богатыми и родовитыми белыми мужчинами, не получает достаточно поддержки от народа для того, чтобы быть устойчивым.

На следующих же президентских выборах, выборах 1828 года, убедительную победу одержал первый американский кандидат, не принадлежавший к Отцам-основателям или их родным и близким, генерал Эндрю Джексон. Это открыло новую главу в истории США.

Глава 3
От демократии джексона до гражданской войны (1828–1861 годы)

Мы должны перенять тактику своих врагов и научиться презренной науке заигрывания с народом и завоевания его расположения.

Александр Гамильтон

Блестящая победа генерала Джексона на президентских выборах 1828 года была, с одной стороны, серьезным успехом демократии, ведь впервые на пост президента США был выбран человек, не являвшийся Отцом-основателем или их кровным родственником, человек, сделавший основной темой своей предвыборной кампании и, позже, политики «воинствующий национализм и равный доступ к государственным должностям»³⁹. Но, с другой стороны, эта победа была свидетельством растущего политического веса колонизуемого американского Запада. Приведем всего лишь несколько цифр. К концу 1820-х годов штаты, расположенные западнее Аллеганских гор, имели общее население в 3 миллиона 600 тысяч человек. Население Индианы выросло на 133%, Иллинойса – на 185%, Миссисипи – на 81%, население Огайо меньше чем за поколение достигло почти миллионной численности⁴⁰.

В связи с особенностями американской колонизации и расширения на запад, которому противостояли немногочисленные индейские племена, серьезно отстававшие по уровню развития технологий от американцев, это породило специфическую психологию и идеологию фронтира, серьезно повлиявшую на успех Джексона у американцев того времени. Британский политолог Анатоль Ливен так определяет ее:

В джексоновский национализм входят и другие важные составляющие, в том числе нативизм, антиэлитарность, антиинтеллектуализм и неприязнь к северо-востоку, в его основе лежит сильное чувство принадлежности к белому населению страны и враждебность, доходящая до насилия, по отношению к другим расам […] в общее понятие национализма входит дух «продюсеризма». […] Дух «продюсеризма» подразумевает резко враждебное отношение к «паразитическим» элементам общества, сосредоточенным в северо-восточной части страны, элементам, из-за которых якобы исчезает благосостояние и достаток тех, кто его на самом деле производит. Это и финансисты, и снобы-аристократы, и наследственные рантье, и интеллектуалы с подозрительно большими заработками, и всевозможные эксперты, и чиновники, и юристы⁴¹.

Следствием стало то, что оформился политический альянс Юга и Запада США с добавлением к нему некоторых северных штатов (таких как Нью-Йорк, к примеру), увлеченных демократизмом Эндрю Джексона. Это был на тот момент достаточно крепкий альянс, скрепленный в основе своей общностью интересов аграрного фермерского Запада и аграрного плантаторского Юга, в нем первый желал дешевой земли, а второй – снижения тарифов. Это неудивительно, если вспомнить, что в те времена Америка была страной преимущественно сельской, в городах с населением больше 8 тысяч человек проживал лишь каждый 15-й американец, большая часть американцев была независимыми собственниками, а система заводов еще не появилась. Это обеспечило победу Джексона в 1828 и 1832 году, а потом – его преемнику Мартину Ван Бюрену в 1836 году.

Однако успех генерала привел значительную часть американского истеблишмента просто в бешенство. Недовольство было вызвано не только тем, что был побежден их кандидат Джон Куинси Адамс, но и тем, что Джексон начал отходить от политики «эпохи добрых чувств». Несмотря на то что значительная часть сторонников Джексона, преимущественно из северных и западных штатов, в Конгрессе голосовала в 1828 году за высокий тариф (прозванный его недоброжелателями «отвратительным тарифом»), сам Джексон был более благосклонно настроен к свободной торговле и уже в 1829 году предпринял первый шаг в этом направлении: отказался от прежней американской политики относительно торговли с Вест-Индией, его госсекретарь Мартин Ван Бюрен отправил посланнику Соединенных Штатов в Лондоне инструкции, которые «предполагали довести до сведения британского правительства, что предыдущие администрации ошибались, что их политика отвергнута народом и что нынешняя администрация не будет больше поддерживать их претензии»⁴². Реакция со стороны оппозиции последовала незамедлительно и была очень бурной: «Характеристика, данная Клеем этой инструкции, как “унижающей американского орла, заставляющей его распластаться перед британским львом”, была несколько надуманной, но его довод, что отказ от былых притязаний должен основываться на [взаимных] уступках, а не на критике предыдущей американской политики, был, несомненно, верен»⁴³.

За этим шагом последовали и другие. Так, именно Джексон, чтобы создать себе прочную поддержку в государственном аппарате, стал активно применять «систему добычи» – в рамках этой системы победившие на выборах президент или политическая партия назначают и продвигают государственных служащих в зависимости от их лояльности победителю и связей с ним. Разумеется, это имело свою цену в виде падения качества среднего американского правительственного служащего. «Система добычи», к слову сказать, пережила не только Джексона, но и Гражданскую войну в Америке, будучи заменена на более адекватную лишь в 1880-е годы. Помимо активного использования «системы добычи» ему удалось превратить свою политическую партию, Демократическую партию США, отколовшуюся от Демократически-республиканской партии США в 1824 году, в эффективно действующую политическую машину. Эти шаги в сочетании с действительной поддержкой большинства избирателей позволили Джексону не только удержаться у власти, не только эффективно претворять в жизнь свою политику, но и, помимо его же воли, превращали в «короля Эндрю I», как его называли недоброжелатели.

Другими шагами, серьезно отходившими от старой политики американского государства, были: 1) отказ от субсидирования «внутренних улучшений» (т. е. дорог, каналов и прочей инфраструктуры) под предлогом того, что они антиконституционны, нарушают права штатов и ставят в особое, привилегированное положение те части страны, в которых за государственный счет и строят «внутренние улучшения»; 2) отказ от поддержки Банка США, как антиконституционного учреждения, и стремление закрыть его. Фактически экономическая политика Джексона представляла собой разворот на 180° от «Американской системы» Генри Клея, представлявшей собой развитие идей Александра Гамильтона. В политическом отношении Джексон, веривший в «права штатов» и строгое истолкование Конституции, тоже отходил от более централистских и взглядов, и «расширительного» толкования Конституции, восторжествовавших было после 1815 года. Все это не могло не предвещать жесткой политической борьбы за то, чья программа победит.

В этих условиях американский истеблишмент ловко воспользовался удачно подвернувшимся под руку случаем, чтобы создать эффективную оппозицию Джексону и Демократической партии. Сделаем шаг назад и перенесемся в 1826 год, в штат Нью-Йорк. В том году за неуплату долга в 2 доллара и 68 центов, а также кражу галстука сел в тюрьму города Канандейгуа некий Уильям Морган, бывший масон и горький пьяница. Незадолго до этого он разругался с масонской ложей соседнего провинциального городка Батавия, из которой его исключили из-за того, что коллеги уличили его в присвоении себе звания капитана. Обиженный Морган начал угрожать «братьям», что напишет книгу, в которой разоблачит масонство. История вполне обычная: в провинциальном городе люди, которым от скуки делать нечего, начинают играть в солдатики и воображать себя владыками мира. Однако последствия у нее были не совсем обычные. На следующий же день после посадки Моргана в тюрьму явился человек, пожелавший остаться неизвестным, и, заявив, что он друг «капитана» не Джека Воробья, но Уильяма Моргана и оплатил его долги, после чего он с Морганом уехал в форт Ниагара и больше его никто не видел. Почти сразу же после этого был издана книга Моргана Illustrations of Masonry («Иллюстрации масонства»). Книга немедленно вызвала резонанс, которым тем более усилился, когда в октябре 1826 года в озере Онтарио был выловлен труп, в котором жена Уильяма Моргана, Люсинда Пендлтон, опознала мужа. Ох, что тут началось. Масонов начали травить, травить так, как умеют это делать только в демократических государствах, где за кампанией политического порицания действительно стоят чувства народа, а не одна лишь политическая конъюнктура. Это был первый из сильных всплесков «параноидального стиля американской политики», о которых позже писал Ричард Хофштедтер:

…это было народное движение большой силы, и сельские энтузиасты, которые обеспечивали ему действительный импульс, всем сердцем верили в то, что говорили. […]

В тот момент, когда каждый оплот аристократизма в Америке находился под народным давлением, масонство обвинялось в том, что оно было закрытым братством привилегированных, закрывавших возможности заниматься бизнесом и близкое к монополизации политической жизни.

[…] Антимасоны говорили не только то, что секретные общества – не очень хорошая идея. Автор заурядного обличения масонства, Дэвид Бернар, писал в Light on Masonry, что франкмасоны являются наиболее опасной организацией, когда-либо угрожавшей человеку: «орудием сатаны… темным, бесплодным, эгоистичным, деморализующим, богохульным, убийственным, антиреспубликанским и антихристианским…»⁴⁴

Масонов гнали с работы, из школ и церквей под одобрительный рев газет и не только газет, Джон Куинси Адамс тоже присоединился к антимасонской кампании и даже написал антимасонский труд, правда, уже после того, как покинул президентский пост. Однако из средств массовой информации особенно выделялась своим бойцовским, бескомпромиссным настроем одна газета, Rochester Telegraph («Рочестерский телеграф»), владельцем которой был Тарло Уид. Расскажем немного подробнее об этом выдающемся человеке.

Происхождения он был самого скромного, ветеран войны 1812–1815 годов, в которой заслужил сержантский чин. После войны стал наборщиком в газете Albany Register («Олбанийский журнал») и активно поддерживал тогдашнего губернатора штата Нью-Йорк ДеВитта Клинтона. В 1824 году был одним из самых рьяных сторонников Джона Куинси Адамса. После того как Адамс выиграл выборы 1824 года, Уид сперва был избран в Ассамблею штата Нью-Йорк, а потом у него появились деньги, чтобы открыть собственную газету, Rochester Telegraph. Именно она стала самой агрессивной антимасонской газетой. После того как общественные страсти были доведены до точки кипения, в феврале 1828 года, буквально за несколько недель до вступления президента Эндрю Джексона в должность, была создана Антимасонская партия. Как несложно догадаться, одной из ключевых фигур партии, а также редактором ее печатного органа Albany Evening Journal («Олбанийский вечерний журнал») стал Тарло Уид. Позже он стал одним из тех, кто делает президентов, играл значительную роль в избирательных кампаниях каждого кандидата от сил, враждебных Демократической партии, с 1836 года по 1860-й.

Антимасонская партия привнесла в американскую политику ряд технических особенностей, позже перенятых другими партиями. Например, именно антимасоны первыми стали проводить национальные партийные конвенции, на которых открыто избирались кандидаты в президенты – и именно Антимасонская партия была первой американской политической партией с четкой партийной платформой и программой.

Но почему именно масоны были выбраны в качестве удобной мишени? Да потому, что Эндрю Джексон в молодости недолго состоял в масонской ложе. Более того, сосредоточив свою критику на масонстве как на недемократическом институте, организаторы и выгодоприобретатели этой кампании направили «тот же страх, что простому человеку закрыт путь наверх, ту же страстную неприязнь к аристократическим учреждениям, что и Джексон во время своей борьбы с Банком США»⁴⁵ против самого Джексона.

Однако не весь американский истеблишмент поначалу понял возможности, предоставляемые Антимасонской партией. Так, Генри Клей, ставший одной из главных фигур оппозиции Джексону, был твердо уверен, что со своей Национал-республиканской партией победит Джексона на выборах 1832 году и без помощи Антимасонской партии Тарло Уида. Он оказался неправ, и неправ сильно: «После того, как выборы [1832 года] завершились, Клей узнал, что Нью-Йорк был им проигран из-за того, что сторонники антимасонской партии из центральной и восточной части этого штата проголосовали за своего отдельного кандидата»⁴⁶. И только после этого, в 1834 году, национал-республиканцы, борцы с масонами и другие более мелкие группы, оппозиционные президенту Джексону, объединились в Партию вигов. И так была сформирована так называемая вторая партийная система, виги – демократы (первой партийной системой были федералисты – демократо-республиканцы).

Но до этого США пришлось пройти через два серьезных политических кризиса. Первым из них был кризис, связанный с ликвидацией Второго банка США администрацией президента Джексона; вторым – «нуллификационный кризис» и попытка Южной Каролины отделиться от США. Первое вытекало из экономической политики генерала Джексона и его политических воззрений; второе было проявлением нарастающего антагонизма между южными штатами, с одной стороны, и прочим регионами Соединенных Штатов Америки – с другой.

Как уже было сказано выше, президент Джексон относился ко Второму банку враждебно. Однако то, что в американской историографии называют Bank War («банковская война»), началось, когда в начале 1832 года, незадолго до президентских выборов 1832 года, президент Второго банка Николас Биддл, поддерживаемый сенаторами Генри Клеем от Кентукки и Дэниелом Уэбстером от Массачусетса, предложил возобновить двадцатилетнюю хартию, разрешавшую деятельность банка, за 4 года до срока ее истечения (банк был создан в 1816 году, срок действия хартии истекал, соответственно в 1836 году). Джексон воспринял это как вызов. Несмотря на то что Конгресс, в обеих палатах которого было большинство у демократов, одобрил предложение продлить деятельность банка, президент наложил вето. Объясняя этот свой поступок, он заявил, что защищает интересы «плантаторов, фермеров, механиков и рабочих» от «денежной власти». Обе стороны не желали идти на компромиссы. Результатом пятилетней борьбы стало то, что президент победил Банк, несмотря на все старания оппозиции. Эта борьба сделала Джексона героем американских низших классов, что вполне понятно: мало какая профессия вызывает в народе меньше уважения и вообще положительных чувств, чем банкирская. США оказались без национального банка. Однако показательно то, что даже с таким слабым государственным аппаратом, если сравнивать его с европейскими странами, американское правительство смогло покончить с банком, не прибегая к диктаторским мерам и не преследуя оппозицию. Это показатель реального соотношения могущества государства и могущества всего лишь финансистов.

«Нуллификационный кризис» был более серьезным. В 1832 году с одобрения президента Джексона и под фактическим руководством экс-президента Джона Куинси Адамса был разработан новый тариф, который должен был заменить чрезмерно высокий тариф 1828 года. Однако и он оказался для значительной части южан слишком высоким. Президент Джексон подписал компромиссный тариф 1 июля 1832 года, который был поддержан большинством северных конгрессменов и половиной южных. Однако Южная Каролина не желала принимать этот компромисс. Подбадриваемая бывшим джексоновским вице-президентом Джоном Кэлхуном⁴⁷, взяв на вооружение «доктрину нуллификации» (то есть что штат может обнулить, «нуллифицировать», действие федеральных законов в пределах своей территории), 24 ноября Южная Каролина приняла «Ордонанс о нуллификации Южной Каролины», которым с весны 1833 года отменяла действие тарифов 1828 и 1832 года на своей территории. В этот напряженный момент президент Джексон, как и всегда, проявил твердость и решительность. Он твердо и решительно выступил против сепаратизма, провозгласив, что «нуллификация означает мятеж и войну». Оппозиция, до этого проклинавшая Джексона за «злоупотребления» исполнительной властью, поддержала его по южнокаролинскому вопросу. Несмотря на все различие своих взглядов, Клей и Уэбстер, с одной стороны, и Джексон – с другой, были настоящими американскими патриотами и националистами и не могли смириться с тем, чтобы их Отечество рвали на куски. В декабре 1832 года президент выпустил «Прокламацию к народу Южной Каролины», в которой он в принципе осудил всякую сецессию, дав ясно понять, что не остановится перед применением войск для подавления мятежа. Более того, в этой прокламации Джексон фактически принял взгляды своих оппонентов в Сенате (вроде Клея и Уэбстера), что США представляют собой единое целое, а не только лишь сообщество штатов, связанное договором⁴⁸. Более того, проправительственная пресса начала активно искать следы иностранного (то есть в данном случае британского) вмешательства:

Желая еще больше закрепить в массовом сознании губительность идеи нуллификации, Блэр использовал идею «английской угрозы» и «иностранного заговора». В его газете была опубликована «Секретная история нуллификации», сочиненная журналистом Т. Хэлмом. Главной идеей публикации был разговор с неким британским политиком, рассуждающим, каким образом Англия может помешать прогрессу Америки. Рецепт оказывался весьма простым: «…путем внушения южанам убеждения, что тариф угнетает их, лишая выгод торговли и побуждая к сопротивлению… Менее чем через пять лет мы сможем добиться разделения Союза»⁴⁹.

Примечательная смена риторики и политики, особенно учитывая, что Джексон во многом пришел к власти благодаря голосам южан. В зиму 1832/33 года стороннему наблюдателю могло бы даже показаться, что в Белом доме сидит не демократический, а федералистский или национал-республиканский президент, который ссорится с южным штатом из-за протекционистского тарифа и опирается на поддержку северян. В эти дни США балансировали на грани войны: южнокаролинские сепаратисты вооружались, губернатор Роберт Хейн призвал население штата формировать отряды добровольцев, и в эти отряды записалось 25 тысяч человек. В свою очередь, президент Джексон назначил командующим правительственными войсками в Южной Каролине генерала Уинфилда Скотта и добился принятия в Конгрессе Force Bill, согласно которому президент имел право использовать военную силу во всех случаях, когда это необходимо для взимания пошлин.

Благодаря усилиям Генри Клея и антиджексоновской оппозиции, не доверявшей президенту и не желавшей доверять ему использование армии, был достигнут компромисс. В рамках этого соглашения Южная Каролина отменяла свой ордонанс о нуллификации, а США, в свою очередь, соглашались постепенно, в течение 10 лет, понизить таможенные пошлины до уровня 1816 года. Это не означало перехода к политике свободной торговли, но всего лишь смягчение покровительственной политики. Фактически из трех элементов «Американской системы» (Национальный банк, тарифы, «внутренние улучшения») действующим на общенациональном уровне остался только тариф.

Однако сам компромисс был неустойчивым. Прежде всего во время кризиса выяснилось, что хотя далеко не все одобряют радикализм Южной Каролины, многие, особенно в южных штатах, сочувствовали ей и находили жесткий подход Джексона вредным и неправильным. Одной из первых реакций стала «обида большинства демократов, особенно их южного крыла партии. Согласно отчету из Ричмонда, “…Прокламация президента открыто осуждается его бывшими сторонниками – над его верностью правам штатов насмехаются как пустой и лицемерной – а его доктрины клеймятся как ультрафедералистские” […] Другой источник отмечал: “Прокламация, в общем, считается южными политиками, и с полным на то основанием, ультрафедералистской. Один известный сенатор из сторонников генерала Джексона сказал сегодня, что она является почти полностью анти-Джефферсоновским документом”»⁵⁰. Однако эта реакция южными штатами не ограничивалась. Северные демократы и лично вице-президент Ван Бюрен всеми силами стремились направить президента на путь уступок Южной Каролине, как в переписке с ним, так и отказом безоговорочно поддержать его Прокламацию:

Нью-Йорк сыграл ключевую роль в нуллификационном кризисе. Он был цитаделью Джексона с 1828 года и президент рассчитывал на его прочную поддержку в своем воинственном подходе к решению проблемы Южной Каролины. В особенности он хотел, чтобы легислатура штата Нью-Йорк формально поддержала Прокламацию […] Долгая задержка со стороны нью-йоркской легислатуры в сочетании с нежеланием ван Бюрена и его друзей в «регентстве»⁵¹ безоговорочно поддержать воинственный подход президента к Южной Каролине несомненно сыграл свою роль в том, что заставил президента понять, что ему следует пойти, пусть и нехотя, на какой-то компромисс⁵².

Причиной такого поведения значительной части сторонников президента было то, что они были сторонниками свободной торговли, в первую очередь с Британией. Поэтому в южных штатах, чья плантаторская элита была в большинстве своем заинтересована в беспрепятственном обмене своего сырья на промышленные товары англичан, сочувствие к Южной Каролине было общим. Это же объясняет и мягкий подход Ван Бюрена: он тоже выступал за снижение тарифов. Из-за того что штат Нью-Йорк выступал в общем и целом за протекционизм, Ван Бюрен старался избегать открытого выражения своей позиции по вопросу пошлин. До такой степени, что это дало повод одному из современников отметить: «Ясно одно из двух: либо Ван Бюрен сторонник протекционизма и хочет, чтобы на юге думали, что он противник протекционизма; либо он противник протекционизма и хочет, чтобы народ Нью-Йорка думал, что он сторонник протекционизма»⁵³.

Именно поэтому та часть Демократической партии, что стояла за тариф, в основном в северных и западных штатах, все-таки поддержала президента Джексона. Ярким примером такого демократа являлся губернатор штата Нью-Йорк Уильям Марси. Более того, Прокламацию поддержали многие из тех, кто до этого был в оппозиции президенту. Она «была тепло принята националистами и сторонниками Американской Системы, особенно адвокатами высоких пошлин и федералистами. Эта поддержка была настолько значительной и рьяной, что один из наблюдателей поверил, что Прокламация “заложила фундамент новой организации партий”. […] В Нью-Йорке Филипп Хон⁵⁴ описал Прокламацию как “именно такой документ, который мог бы написать Александр Гамильтон, и который Томас Джефферсон бы осудил”»⁵⁵. Сам же президент Джексон с его умеренной позицией по вопросу тарифов – он считал, что тарифы необходимы с фискальной точки зрения и для защиты производства важнейших военных материалов, – оказался между молотом и наковальней.

В итоге Прокламацию Джексона поддержали только Пенсильвания (21 декабря 1832 года), Иллинойс (26 декабря 1832 года), Индиана (9 января 1833 года), Делавэр (16 января 1833 года), Мэриленд (9 февраля 1833 года), Нью-Джерси (18 февраля 1833 года), Огайо (25 февраля 1833 года), Массачусетс (11 марта 1833 года), Коннектикут (май 1833 года).

Можно сказать, что этот кризис высветил, что существует три основные политических силы в стране: это сепаратисты на юге и их союзники из числа радикальных сторонников свободной торговли на севере; это сторонники президента Джексона, занимавшие умеренную позицию по вопросам тарифа и требовавшие единства страны в первую очередь; и это американские националисты.

Нуллификационный кризис стал в конечном счете победой южнокаролинцев. Они согласились остаться в составе США, но не только получили снижение тарифа, но еще и не понесли никакого наказания за свои действия. Непосредственным результатом стало то, что сторонники нуллификации эффективно поставили под свой контроль национальную гвардию и чиновничество штата и убедились в том, что федеральный центр пойдет на уступки, если на него надавить, и не осмелится силой их усмирить. Характерным выражением их идеологии стал роман Натаниэля Такера «Вождь партизан», опубликованный в 1836 году. Действие романа происходило в 1849 году. Согласно сюжету, Мартин Ван Бюрен шел на четвертый срок, пользуясь контролем над армией и флотом. Его протекционистская политика вынудила все штаты южнее Виргинии отделиться и образовать независимую Конфедерацию, которая процветает за счет особого соглашения с Британией, по которому она обменивает свое сырье на английские промышленные товары. Главный положительный герой формирует партизанские отряды, громит федеральные войска и добивается присоединения Виргинии к этой южной Конфедерации.

Сюжет, конечно, ураган, но здесь интереснее то, что в «Вожде партизан» открытым текстом были выражена проанглийская ориентация значительной части южан. Главный интерес – поддержание торговли с Британией на, по сути, колониальных условиях и недовольство всеми теми американскими политиками, которые тем или иным образом мешали этому. Неслучайно умереннейший в таможенном вопросе Ван Бюрен под пером Такера стал рьяным протекционистом и централизатором. Еще более интересно то, что, по мнению этих радикалов, США вот так вот просто взяли и смирились с сецессией всех южных штатов. В каком-то смысле эта уверенность в легких победах – следствие компромисса 1833 года, когда шантаж федерального центра сецессией прошел в том числе и из-за нежелания большинства штатов безоговорочно поддержать жесткую политику президента. Это было предвестием того, что в будущем решающую победу сможет одержать та сила, которая сумеет привлечь на свою сторону большинство колеблющихся умеренных – как на севере, так и на юге.

Кроме того, именно после 1832 года в южных штатах значительно усилились настроения, связывавшие его интересы с сохранением и расширением рабства; на смену старому подходу, характерному для Отцов-основателей, когда за наличие рабства оправдывались практическими соображениями (невозможность немедленной отмены рабства в связи с обстоятельствами текущего момента и так далее), пришел новый, который прямо оправдывал рабство американских негров с «научной», расовой точки зрения. Одним из главных его проповедников был Джон Кэлхун.

Фактически именно тогда, во время нуллификационного кризиса, были посеяны семена будущей гражданской войны. Начала создаваться пропагандистская инфраструктура, оправдывавшая сецессию южных штатов от США с опорой на Англию; начала создаваться пропагандистская инфраструктура, активно превозносившая специфический образ жизни южных плантаторов и опиравшаяся на «права штатов» в качестве боевого лозунга.

Но тогда все же кризис 1832 года удалось решить. Более того, президент Джексон сохранил, несмотря на потерю южан-радикалов, достаточно электоральной поддержки, чтобы выполнить принципиальные пункты своей политической программы. Об одном из них, о ликвидации Второго банка США, мы говорили выше. Другим важным пунктом было изгнание индейцев за реку Миссисипи. Несмотря на решение Верховного суда США от 1831 года, Джексон поддержал усилия отдельных штатов США решить «индейский вопрос» с помощью беспощадных депортаций индейцев, в том числе в первую очередь так называемых пяти цивилизованных племен, то есть индейских племен, перешедших к оседлой жизни. В этом отношении Джексон всегда имел за собой поддержку большинства. В конечном счете оно было по-своему право. Американцы к тому времени уже продемонстрировали полную неспособность уживаться с представителями небелых рас. Вряд ли индейцев, сколь угодно цивилизовавшихся, ожидала в американском обществе участь лучше, чем участь негров. Кроме того, президенту Джексону удалось на втором сроке выполнить еще одну часть своей программы и избавиться от государственного долга.

Такой феноменальный успех генерала Джексона как политика в условиях жесткой оппозиции со стороны значительной части американского истеблишмента объясняется тем, что Джексон знал и понимал своего избирателя. В самом начале главы было сказано о некоторых особенностях джексоновского национализма. Однако сам этот национализм был лишь частью более широкого мироощущения и мировоззрения, характерного для американской истории. Важнейшими чертами этой идеологии были:

1. Превознесение аграрной экономики. Джексоновские демократы были настроены достаточно решительно против индустриализации страны. «По мнению Democratic Review, “было почти преступлением против общества отвлекать человеческую предприимчивость от лесов и полей к металлургическим заводам и хлопковым фабрикам”. […] Boston Weekly Reformer полагал, что “городским механикам следует тесные каморки на узких городских улицах в которых они зажаты ради широкого горизонта и здорового воздуха сельской местности”. Democratic Review было уверено в том, что “природа говорит нам оставаться плантаторами, фермерами и лесорубами”»⁵⁶.

2. Решительное недоверие к высшим классам. Идеология джексоновской демократии ставила в центр своего мировоззрения мелкого фермера и городского рабочего «в тот самый период, когда ее важность и статус уступали путь новым экономическим интересам, жизнь фермера прославлялась в риторике джексоновцев. Democratic Review объявляло, что жизнь фермера “более естественна, более независима, более мужская”, чем жизнь горожанина. Hampshire Republican добавлял: “Как философия, так и здравый смысл подчеркивают факт высших добродетелей независимого земледельца”. […] А среди горожан свою долю хвалы получали трудящиеся, как только с ростом новых отношений между нанимателем и рабочим и новых видов производства стало ясно, что труд ценится обществом меньше. Партия Джексона верила в то, что городские рабочие вместе с фермерами являются истинными производителями богатства страны»⁵⁷. В свою очередь, главными злодеями в их представлении были «аристократы, спекулянты, […] правительство и все юристы – и список далек от завершения»⁵⁸. Слова «привилегия» и «привилегированный» были для них почти ругательствами.

3. Недоверие к правительству и государству. Джексоновские демократы, выше всего ставившие равенство и индивидуализм, с подозрением относились к сильному правительству и противопоставляли ему в первую очередь «права штатов» и строгое истолкование Конституции. «Мало было позитивного содержания в демократической концепции Союза. В представлении джексоновцев государство следовало поддерживать и уважать не так за то, что оно делает, как за то, чего оно не делает и не позволяет делать другим. Единственной целью государства было охранять свободу, поддерживая порядок. Поскольку такое правительство было неспособно действовать в частных интересах, ему также не хватало способности объединять индивидов ради коллективных интересов»⁵⁹. Такое отношение распространялось не только на взаимоотношения между центральной властью и штатами, но и на отношения между государством и индивидом. Как писала, одна из демократических газет, «в самом слове правительство кроется скрытая опасность»⁶⁰. Это распространялось в том числе и на Конституцию США, в которой, с их точки зрения, было слишком много консервативных сдержек для воли большинства⁶¹.

4. Экспансионизм. Следствием убежденности в превосходстве аграрной экономики было то, что демократы стремились к расширению американской территории, чтобы обеспечить достаточное количество земли для мелких фермеров. Из этого же вытекало благожелательное отношение к иммиграции (разумеется, «белой), ибо для колонизации требовалось большое количество рабочих рук.

5. Ресентимент, следствие из пунктов 2–3. Демократы джексоновской закалки склонны были изображать себя в качестве жертв более высокопоставленных, образованных и богатых политических соперников. Показательно то, с какой готовностью демократы той поры «признавали превосходство вигов – в богатстве, во власти, в способностях вождей»⁶². Закономерным следствием такой самомаргинализации стало то, что, с одной стороны, «джексоновцы казались особенно чувствительными к мнению элиты общества. Они не освободили себя от чувства почтения к тем, кого они считали стоящими выше по социальной лестнице»⁶³, а с другой – «джексоновцы чувствовали, что мир устроен так, чтобы препятствовать их амбициям […] джексоновец был склонен верить, что он всегда дает миру больше, чем получает от него. Если дела его шли плохо, он этого не заслуживал. Если шли на лад – значит, шли на лад вопреки препятствиям, воздвигаемым на пути. Если дела шли хорошо, значит, он мог справиться лучше. Какую-то награду от него всегда скрывали. […] мир джексоновцев составляли жертвы и преступники, закованные и свободные, изгои и посвященные. Во всех случаях джексоновец принадлежал к первым»⁶⁴.

6. Склонность к преувеличению классовых противоречий в рамках общества. «Они указывали на разницу в положении между рабочим и его нанимателем. Они подчеркивали разницу между богатыми и бедными, банкирами и фермерами, городом и сельской местностью, вигами и демократами. […] Всегда существовало подспудное убеждение, что единство может быть достигнуто только за счет их образа жизни»⁶⁵.

7. Антиевропеизм. Демократы отвергали Западную Европу на концептуальном уровне. Характерным обвинением в адрес политических противников было то, что они желают привнести те или иные западно-европейские обычаи или учреждения в США. Например, президент США от демократов Джеймс Полк, протеже самого Эндрю Джексона, клеймил «Американскую систему» как заговор сторонников создания американской аристократии, чтобы США стали еще одним по-европейски устроенным государством:

Это началось, утверждал Полк, после 1815 года, когда некоторые американцы стали сомневаться в жизнеспособности республиканского правительства. Не доверяя способности свободного народа управлять собой самостоятельно, эти люди стали с тоской глядеть на Старый Свет, а особенно на Британию, чтобы найти там примеры более сильных правительств. Они с восхищением глядели на правительства «основанные на другом устройстве общества и потому задумали передать всю мощь нации в руках тех немногих, которые безо всяких сдержек или ответственности контролировали и облагали налогами всех». Они были очарованы «удобством, роскошью и видом высших слоев, которые извлекали свое богатство из усилий миллионов трудящихся». Но поскольку конституция США не признает титулов и сословий, была разработана система мер с целью «постепенно и тихо отнять власть у штатов и у народных масс и путем строительства приблизить наше правительство к европейскому образцу, заменив аристократию сословий и титулов аристократией богатства». Полк утверждал, что «Американская система» была тем механизмом, с помощью которого система Старого Света была навязана Америке.⁶⁶

Это утверждение глубже, чем кажется, оно не сводится только к заурядной партийной распре, в которой обе стороны рады обвинять друг друга в пресмыкательстве перед иностранцами. Американское партийное деление на «партию с идеями» и «партию с голосами» отражало две разные традиции, на которых были возведены США.

С одной стороны, революционная традиция американской ветви французского просвещения, для которой США – площадка великого социального эксперимента, общества без монархии, аристократии, уникального общества, которое превзошло общества западноевропейских стран и более с ними не связано никак. Эта традиция очень способствовала чувству американской исключительности, так как она дополнительно накладывалась на представление (унаследованное от пуритан) о себе как о «граде на холме». Сверх того, она способствовала идее о желательности и неизбежности распространения американских порядков в другие страны. Таким образом, в рамках этой революционной традиции подразумевалось, что США являются одновременно и уникальной страной, и в то же время образцом, по которому будут преобразованы другие общества. Кроме того, она в момент своего создания опиралась на достаточно прочный базис: действительно, большую часть XIX века США были единственной крупной и успешной федеративной республикой.

С другой стороны – государственная традиция, разделяемая большинством Отцов-основателей, в рамках которой США – это государство, которому, конечно, предназначено стать великим, но которое по своему существу не отличается от прочих государств (в первую очередь, конечно, западноевропейских, особенно – Британии) и вынуждено решать те же проблемы, что и они, и разделяет ту же культуру, что и Британия, и что населяет ее отдельный народ с английским ядром, а не просто совокупность индивидов самых разных (тогда – только белых) наций.

Лучшим выражением первой традиции, которую можно назвать «идеалистически-демократической», являются труды Томаса Джефферсона. Лучшим выражением второй, «реалистически-государственной», можно назвать «Заметки Федералиста», чьим главным автором был Александр Гамильтон.

Пока у руля Америки стояли непосредственно Отцы-основатели, близко знавшие друг друга и понимавшие, что, несмотря на все свои разногласия, они делают общее дело, в большинстве случаев проявлялось сотрудничество этих традиций, а не вражда. После демократизации американской жизни в 1828 году и наделения в 1830-х годах большинства американских белых мужчин правом голоса противоречия между этими традициями обострились. На новом уровне первую традицию воплощала «джексоновская демократия», ставшая более воинственной и жесткой; вторую – «Американская система» вигов. И эти традиции продолжают бороться за право определять судьбу Америки. Без первой традиции Америка не смогла бы достичь независимости, ибо ей было бы нечем оправдывать свой мятеж против власти короля Англии; без второй она не смогла бы распорядиться своей обретенной независимостью и стать великой страной. Поскольку обе эти идеи были заложены в фундамент американского государства, они не могут искоренить друг друга, поскольку в таком случае рухнут самые идеологические основы американского государства; но они могут господствовать в общественной и политической жизни в определенный период времени. И в годы «джексоновской демократии» господствовала именно первая традиция. И для нее отождествление Европы со своими политическими противниками-вигами имело глубочайший смысл: и те и другие были силами «порядка», силами контрреволюционными, которые мешали наследникам американских революционеров 1776 года создавать эгалитарное общество для белых.

Но, возвращаясь в эру второй партийной системы, описанное выше мироощущение джексоновских демократов, если говорить начистоту, это мироощущение маргинала, человека, которого общество всю жизнь бьет палкой по голове, в крайнем случае – радикальной оппозиционной партии – и потому вдвойне и втройне странно ее наблюдать у успешной (с электоральной точки зрения) политической партии. Характерно, что единственным положением их программы, которое не сводилось к отрицанию (индустриализации, аристократии, государства, Европы и так далее), было расширение Соединенных Штатов Америки – практичный пункт, в котором отозвался вековой голод западноевропейского крестьянина, переехавшего и переезжавшего в Америку, по своей, именно своей собственной земле. Собственно, Демократическая партия США того периода 1830–1840-х годов, если перенести ее в европейские координаты, будет больше всего напоминать восточноевропейскую или балканскую крестьянскую партию, с той лишь разницей, что роль европейского антисемитизма в США играл направленный против негров расизм.

Джексон и его сторонники создали Демократическую партию как своего рода химеру, составленную из разных, плохо уживающихся друг с другом частей. На юге ее столпами были плантаторы, преимущественно выращивавшие хлопок, и на юге она выступала как партия «белого человека», призывавшая к консервации социального строя и сплочению вокруг него всех белых на основании общего цвета кожи и создании своего рода «демократии расы господ» над негритянским населением. На западе оплотом джексоновской демократии были фермеры, захватывавшие и заселявшие индейские земли, ненавидевшие всякие власти и всякие высшие классы всем нутряным анархизмом крестьянина, но все же желавшие и государственной защиты от индейцев, и государственной же защиты от хищничества банков; на севере же демократы опирались на городских иммигрантов, преимущественно католиков, занимавших нижние ступени общественной лестницы и озлобленных на англо-американских протестантов, буднично унижавших и дискриминировавших «понаехавших тут» рабочих. Тем самым на юге демократы были в самой правой части политического спектра, а на севере – в самой левой. И эта коалиция, объединенная преимущественно неприязнью к гегемонии (культурной, экономической, социальной) высших классов Новой Англии, смогла дотянуть (и добиваться политических побед) вплоть до 1960-х годов, когда демократы потеряли южные штаты.

Также стоит добавить то, что в отличие от «джефферсоновской демократии» джексоновская демократия действительно стремилась претворить в жизнь свою программу. Если Джефферсон был на посту президента США оппортунистом, верившим только в политический успех, то Джексон действительно стремился выполнить то, что обещал, и он глубоко верил в демократию и в равенство всех белых мужчин.

Для симметрии взглянем, как обстояло дело у главных врагов демократов, у возникшей в 1834 году партии вигов. Сперва укажем некоторые ее особенности. Партия вигов с организационной точки зрения была тяни-толкаем, составленным из разных фракций, которые объединяла лишь неприязнь к президенту Джексону и Демократической партии. Основными фракциями были: 1) бывшая национал-республиканская партия, партия элитарная и националистическая; 2) бывшая Антимасонская партия, более демократическая, но своей основной целью имевшая лишь борьбу с масонами и поддержание протестантизма; 3) часть южан, вставшая в оппозицию к Джексону и Демократической партии после 1833 года. Она включала в себя как националистов, недовольных мягкостью Джексона к нуллификаторам, так и бывших нуллификаторов, которые не могли простить Джексону его «предательства». Во многом эту коалицию скрепляли способности и твердость ее вождей – Генри Клея, Дэниела Уэбстера и Джона Куинси Адамса.

Но с идеологической точки зрения у вигов была четкая, ясная и последовательная программа. В экономическом отношении она называлась «Американская система». Генри Клей, на основании тезисов Гамильтона, разработал программу развития американского экономического потенциала. Тремя столпами «Американской системы» были: 1) высокий протекционистский тариф; 2) государственная помощь в строительстве транспортной и иной инфраструктуры («внутренние улучшения»); 3) сохранение национального банка. «Американскую систему» на более высоком уровне развивала так называемая Американская школа экономики. Ее выдающимися представителями того времени были Генри Кэри, Кэлвин Колтон, Хорас Грили, Александр Эверетт. Именно в Америке под влиянием этой школы великий немецкий экономист Фридрих Лист развил свои мысли и наблюдения в стройную теорию. Подобно тому как «Американская система» имела своей целью гарантировать экономическую независимость США от Великобритании, так и «Американская школа» в своих основных постулатах бросала вызов тому, что в Америке называлось «Британской школой», а в остальном мире – «классической экономикой». Прежде всего, американцы были протекционистами и сторонниками активистского государства, государства, которое помогало бы своему торговому и промышленному классу. Далее, американцы были твердыми сторонниками классового мира, или, как они предпочитали называть этот состояние, «гармонии интересов», предпочитая указывать не на то, что разъединяет разные слои общества, но на то, что их объединяет. Тем самым американцы ставили свою нацию, ее интересы превыше частных интересов. Показательным примером является то, что Генри Кэри, унаследовавший сеть издательств, вложил доходы от них в пенсильванскую тяжелую промышленность, чтобы связать свое личное благосостояние с делом защиты национального производства. Другими пунктами «Американской школы» являлись: упор на важность внутреннего рынка, «экономика высоких зарплат» и пристальное, очень пристальное внимание к изобретениям и разного рода техническим улучшениям. В некоторых отношениях «Американская школа» выступила предтечей школы мир-системного анализа. Например, уже упомянутый Кэри указывал на печальные последствия глобализации своего времени:

Она заводит трудовую специализацию слишком далеко, и в метрополию начинает завозиться сырье из дальних стран. Появляются паразитические посредники. Собираются армии для покорения новых земель, чтобы те снабжали метрополию, а это, в свою очередь, требует налогообложения. Население колоний доводится до нищеты, а часто – до крепостничества или рабства. На своей исторической родине Кэри видел трагические последствия английской «торговой» политики: Ирландии намеренно не давали диверсифицировать свою экономику, ее население систематически нищало и деградировало. Кэри указывал на острова в Вест-Индии, где выращивали сахар, чтобы показать наиболее драматические негативные эффекты торговли. Народы этих островов долго были неспособны создать нормальное общество, будучи разделены на массы рабов и крошечную группу плантаторов, которые выступали не как действительные местные руководители, но как агенты внешней силы, метрополии. Колонии были средствами для того, чтобы другие достигали своих целей, а не здоровыми сообществами, живущими для себя⁶⁷.

Это же мог написать Самир Амин или Иммануил Валлерстайн. Несложно догадаться, что эти выпады были прямо направлены против Великобритании, мировой державы – и это неудивительно, поскольку в тот момент и виги, и демократы были едины в своей неприязни к Англии.

С точки же зрения политической виги стремились к преобразованию США в более прочное и централизованное образование, с расширением роли федерального правительства. Собственно, это было неразрывно связано с «Американской системой», поскольку только сильное центральное правительство могло претворить ее в жизнь. Собственно, и Клей, и Уэбстер активно выступали против «нуллификации», против представления о том, что у штатов есть легальное право на отделение от США. Однако вигов отличало глубокое недоверие к президентской власти, следствие их безуспешной борьбы с президентом Эндрю Джексоном. Поэтому они выступали за ограничение президентской власти.

Но мировоззрение вигов не исчерпывалось экономическим и политическим национализмом. Отличительными чертами сторонников этой партии были:

1. Социальный консерватизм. Виги всегда высоко ценили порядок и считали, вполне в духе Отцов-основателей, лучшей формой правления не демократию, но «смешанное правительство» в духе британской монархии. Основной угрозой для них была «власть толпы», которую следовало сдерживать. «Политика вигов не имела своей целью перераспределение богатств или уменьшение влияния привилегированных классов. […] виги обычно считали себя консерваторами, стражами узнаваемого культурного и политического наследия. Сильнее всего вигов от либералов двадцатого века отличает их моральный абсолютизм, патернализм и их озабоченность внедрением дисциплины»⁶⁸. Это распространялось и на внешнюю политику тоже. Виги относились к революционным движениям Европы с гораздо меньшим энтузиазмом и выступали против слепого копирования американской Конституции латиноамериканскими революционерами. Другой чертой, сближавшей их с консерваторами, была убежденность в том, что общество есть единый организм, в котором каждый человек выполняет отведенную ему функцию в рамках интегрированного целого. Эта модель исключала laissez-faire как социальную философию, вместо этого подчеркивая взаимную ответственность индивидов и классов.

2. Убежденный протестантизм. Виги в среднем были более религиозны, чем демократы, и Второе «Великое пробуждение» (начавшееся в 1830 году) сильно помогло вигам. Так же, как и религиозные деятели второго пробуждения, виги стремились к «христианизации каждого аспекта американской жизни»⁶⁹. Вожди партии вигов демонстративно поддерживали хорошие публичные и личные отношения с выдающимися духовными фигурами того времени. Хоув приходит к вполне обоснованному выводу, что «если Англиканская церковь была партией консерваторов на молитве, то партия вигов в США была во многих отношениях единым евангелическим фронтом на избирательных участках»⁷⁰. В том числе и поэтому виги придавали такое значение трезвости и ряд их деятелей выступал за «сухой закон». Каждая их избирательная кампания была своего рода моральным крестовым походом, в ходе которого виги пытались внедрить стандарты морали, близкие к викторианским стандартам морали⁷¹.

3. Враждебность к иммиграции и гордость своим «англо-саксонским наследием». Подлинной цитаделью вигов были штаты Новой Англии, населенные преимущественно потомками английских колонистов. Сама историческая концепция вигов «была более похожа на концепции европейских национализмов, ибо ее фундаментом была этничность. История, с которой они себя идентифицировали, была история англо-американского протестантизма»⁷². В этом отношении, как и во многом другом, «виги стремились усилить гегемонию доминирующей группы, в то время как демократы представляли всех за пределами этой [господствующей] группы, кто сопротивлялся ей»⁷³.

4. Технический оптимизм. Виги очень рассчитывали на индустриализацию и на технический прогресс как на средства усиления США. Разумеется, в их представлении прогресс должен был тщательно контролироваться истеблишментом во избежание социальных потрясений и негативных побочных последствий:

Виги гордились собственным эмпиризмом. Они часто утверждали, что протекционистский тариф наслаждался санкцией «опыта», в то время как свободная торговля была лишь «теорией». […] Но это не означает, что виги были апостолами безмозглого «делания с грехом пополам»; в их взгляде на мир отчетливо был виден упор на сознательный контроль людей и событий. Разумная государственная политика диктовала связь планирования и практичности. Слово, которое лучше всего ухватывает сочетание планирования и практики, которому благоволили виги, это слово – «эксперимент»⁷⁴.

5. Подчеркивание веры в человеческий разум и уважение к интеллекту. Именно виги были одними из энтузиастов внедрения в США бесплатного государственного образования. Кроме того, виги в отличие от демократов не считали, что только ручной неквалифицированный труд является производительным. Неудивительно потому, что не только большинство бизнесменов Америки было вигами, но и большинство «лиц свободных профессий» (то есть тех, кто занимался интеллектуальным трудом). Вигский подход к разуму прекрасно отражает следующая цитата Хораса Манна «разум является важнейшим компонентом в богатстве нации» и «та политическая экономия, которая вращается вокруг труда и капитала, спроса и предложения, процентной ставки и ренты, благоприятных и неблагоприятных торговых балансов, но сбрасывает со счетов распространение развития умственных способностей, есть не что иное как грандиозная глупость»⁷⁵.

В конечном счете можно сказать, что партия вигов была не просто консервативной партией, но партией, имевшей черты сходства с западноевропейским консерватизмом. Это может помочь нам задуматься об ограниченности определений для политических партий. Демократы были более «левой» партией, чем виги, но в то же время демократы были в прямом смысле этого слова реакционней, чем более «правые» виги. Да и само то, что консервативная американская партия в качестве самоназвания берет имя «либералов» – тоже интересно. Иными словами, в Америке того времени «левые реакционеры» боролись с «правыми прогрессистами». Хороший пример, показывающий ограниченную полезность применения европейских политических категорий для американской политики.

В конечном счете экономическая политика президента Джексона привела сперва к тому, что, не получая государственной помощи на строительство инфраструктуры, те штаты, что нуждались в ней, начали брать взаймы за рубежом, в первую очередь у британцев. «С 1790 по 1860 год правительство потратило 54 миллиона долларов, из них на дороги – 9 миллионов. Штаты и местные правительства потратили примерно в девять раз больше – больше 450 миллионов долларов. Правительства штатов обеспечили почти 40% средств при строительстве железных дорог»⁷⁶. Другим следствием экономической политики президента Джексона стало то, что финансовый центр тяжести США сместился из Филадельфии (Пенсильвания) сперва в Новую Англию, а потом в Нью-Йорк. Фактически следствием политики генерала Джексона стало усиление в экономическом отношении штатов Севера: они сохранили протекционистский тариф, защищавший их от британского демпинга, на севере остались американские «старые деньги», и северные штаты все же смогли выстроить себе инфраструктуру, нужную им для того, чтобы постепенно связывать запад страны и северо-восток сетью каналов и железных дорог.

Однако за все в этой жизни надо платить. Ликвидация Второго банка США и воцарившийся банковский хаос в сочетании с оргией спекуляции и займами у англичан привели к панике 1837 года. Раздутый пузырь лопнул. Ряд штатов (Пенсильвания, Иллинойс, Мичиган, Индиана, Арканзас, Миссисипи, Луизиана, Мэриленд) объявили дефолт по долговым обязательствам. Англичане обратились к правительству президента Ван Бюрена, преемника Эндрю Джексона, с требованием взять долг штатов на себя. Ван Бюрен отказался от этого. Британцам пришлось отступить, хотя американский дефолт вымел янки на десять лет с мировых финансовых рынков. Но фактически американцы на британские деньги отстроили инфраструктуру ряда северных штатов.

Впрочем, несмотря на паники 1819 и 1837 года, несмотря на то что США еще оставались страной-должником, которой нужны были иностранные инвестиции, они сохраняли значительную финансовую автономию и могли в случае необходимости игнорировать требования заокеанских финансистов, хотя и не без последствий.

Однако американские успехи преувеличивать не стоит. Даже и через поколение после кризиса 1837 года США экспортировали аграрную продукцию, в первую очередь хлопок, во вторую – пшеницу. Реальным успехом американцев было то, что их политическая структура позволила их промышленным регионам возмужать и окрепнуть, а традиция компромисса между партиями и регионами – избежать резких рывков. Разительное отличие от Латинской Америки, где не только господствовала ориентация на Британию, но и отдельные попытки достижения экономической независимости были тесно связаны с (полу)диктатурами отдельной личности. Так, падение Хуана Мануэля де Росаса, аргентинского диктатора, пытавшегося защитить аргентинскую промышленность и принять более твердый тон в отношениях с Францией и Британией, автоматически означало полный разворот его политики. Единственным исключением в этом отношении была Чили, где политика развития страны, разработанная Диего Порталесом, претворялась в жизнь до 1890-х годов. В США же проигрыш национал-республиканцами и вигами выборов 1832 и 1836 годов не означал немедленного и радикального отвержения предыдущей политики и навязывания аграрной и плантаторской ортодоксии северным штатам. Уже к 1840 году в американской политической мысли прочно укоренилась концепция желательности двупартийной конкурентной системы⁷⁷. Эта система означала, что ни один регион, ни одна политическая сила не могут навязать своего господства всей стране в гордом одиночестве – подталкивая тем самым регионы к компромиссу. С другой стороны, сама двупартийность резко ослабляла все возможные политические силы за пределами двух крупных партий, которые могли добиться значительных результатов только присоединяясь к одной из партий – и ценой становился неизбежный компромисс с другими фракциями в партии. Действия генерала Джексона во время нуллификационного кризиса, а потом – президента Ван Бюрена и его фракции в Демократической партии показывают это, несмотря на то что никакого долгого союза или смягчения разногласий с националистами, вигами у них не было. Единственное, против чего была бессильна эта система: против сознательного сепаратизма, когда тот или иной регион или движение не желали бы оставаться дальше в составе государства. Так и вышло в последующие годы.

Ну а пока что такая система позволяла американской промышленности, пусть и меньшими темпами, чем желали американские националисты, расти и крепнуть. С каждым годом северные штаты США уходили вперед от южных. По иронии судьбы, отвергнув «Американскую систему» и развитие с государственной помощью собственной индустрии и инфраструктуры, южные штаты США обрекли себя на роль аграрного, сырьевого придатка – и вопрос стоял только в том, чьим именно придатком они станут: Вашингтона или Лондона. Сами южане все больше склонялись к Лондону.

Другим фактором, способствовавшим мирному развитию США, была относительная этническая однородность. США были страной с преимущественно «белым» населением, только в южных штатах негры представляли собой значительное меньшинство, что очень серьезно повлияло на общество и региональную политику. Но в большинстве латиноамериканских стран существовало очень серьезное напряжение между индейским или полуиндейским большинством, которое без особенного восторга относилось к независимости «своих» республик, и креольской элитой. Элита ненавидела своих подданных как недостаточно белых, недостаточно европеизированных, недостаточно либеральных, недостаточно просвещенных. «Молчаливое большинство» платило своим негодным правителям полной взаимностью. Результатом была жестокая политическая нестабильность в большинстве латиноамериканских стран. (Исключения – Чили, с 1830-х годов; солидная монархическая Бразилия; изолированный Парагвай.) Это, понятное дело, не могло способствовать развитию латиноамериканских государств.

Суммируем: решающими отличиями США от латиноамериканских государств были: этническая однородность; отсутствие жесткого раскола на элиту и прочее население; политическая система, способствовавшая компромиссу и взаимному учету интересов разных слоев общества; начиная с 1830-х годов – энергичное поощрение образования собственного населения; сохранение и укрепление своего промышленного ядра; последнее, но не по значению, – меньшая подверженность влиянию иностранных политических и экономических доктрин. К этой разумной политике прилагались другие преимущества: громадная территория, пригодная для сельскохозяйственной деятельности, отсутствие серьезных преград для расширения на запад (индейцы и охваченная анархией Мексика явно не были способны сдержать американцев), значительные запасы угля и железа, в те годы абсолютно необходимые для развития собственной промышленности, удобные водные артерии, способствовавшие развитию транспортной системы (Миссисипи и Великие озера) и благоприятная внешнеполитическая обстановка: Британия, как мировая держава, не могла сосредоточить свое внимание только на Америке и вынуждена была пристально следить в первую очередь за Европой; США могли рассчитывать на сочувствие и помощь как минимум одной великой европейской державы – Российской империи.

Но вернемся в США 1840-х годов. Кризис 1837 года и неадекватная экономическая политика президента Ван Бюрена, который фактически отстранился от решения экономических проблем, дали шанс партии вигов. Если в 1836 году партия вигов не могла выставить единого кандидата, то теперь они в полной мере освоили технику политической демагогии. Они не просто выдвинули популярного кандидата – генерала Уильяма Генри Харрисона, сына одного из Отцов-основателей США второго эшелона, Бенджамина Харрисона V – но и представили его «кандидатом от народа» в противовес якобы «аристократу» Ван Бюрену. В реальности дело обстояло ровно наоборот: Харрисон был плоть от плоти американского истеблишмента, представителем слоя, наиболее близкого по своему общественному положению к европейской аристократии, а Ван Бюрен был сыном трактирщика и профессиональным политиком. Кампания прошла под лозунгом «хижины в лесу» (как дома друга фермеров Харрисона). Биограф Генри Клея Ван Дойзен язвительно назвал этот лозунг «фальшивым символом фальшивой демократии вигов»⁷⁸. Тем не менее виги не ограничивали себя только техникой: митингами, парадами, речевками, лозунгами и так далее. Они энергично отстаивали свою программу и ее основные пункты. «На деле виги чаще избегали конкретных вопросов и полагались на популярность своих президентских кандидатов в 1836 году, когда они проиграли, чем в 1840 году, когда они выиграли»⁷⁹.

Однако успех вигов в 1840 году был обнулен досадной случайностью. Перед инаугурацией президента Харрисона был пущен слух, что президент слаб здоровьем и долго не протянет. Чтобы опровергнуть эти слухи, президент выступил в плохую погоду с непокрытой головой и произнес очень длинную инаугурационную речь. Конец был немного предсказуем: Харрисон заболел и вскоре скончался. Его место занял вице-президент Джон Тайлер, южанин, человек, который был выбран на пост вице-президента для демонстрации того, что виги являются общеамериканской партией. Он не разделял большую часть программы вигов, отказался возрождать Банк США. Результатом стала долгая и ожесточенная борьба партии вигов с собственным вице-президентом, ставшим президентом. Хотя вигам удалось добиться повышения американского тарифа («черный тариф» 1842 года), но в остальном Тайлер был непоколебим, в том числе и потому, что имел за собой поддержку Уэбстера, который предпочел пост государственного секретаря партийному единству. Понимая ограниченность своих возможностей, президент сосредоточил свою энергию на приобретении Техаса и улаживании серьезных пограничных разногласий с Великобританией, которые уже два раза ставили эти страны на грань войны: в 1837–1838 годах, когда американцы поддержали повстанцев в Канаде, и в 1840 году, когда британского подданного Маклеода хотели казнить за участие в нападении на американский пароход, перевозивший боеприпасы и оружие для канадских повстанцев. Британцы подавили мятеж и добились оправдания Маклеода, и в итоге в 1842 года был подписан договор Уэбстера – Ашбартона, который урегулировал вопрос границ штата Мэн и британских владений в Северной Америке и несколько снизил общую напряженность американо-британских взаимоотношений. Готовность британцев идти на компромисс понятна – совсем недавно, в 1840 году, Египетский кризис заставил Великобританию, Россию, Австрию и Пруссию выступить единым фронтом в поддержку целостности Османской империи против французского клиента Мухаммеда-Али, правителя Египта, а параллельно с этим британцы вели еще две войны – Первую англо-афганскую и Первую опиумную в Китае. Иными словами, британцы не могли быть сильными везде. Впрочем, договор лишь несколько снизил общую враждебность между двумя государствами. В том же 1842 году до коммодора Томаса Джонса ап Кейтсби, чья эскадра была в тихоокеанских водах, дошел слух, что англичане намерены захватить Калифорнию, и он немедленно направился в порт Монтеррей и потребовал у мексиканских властей сдачи порта США. Джонс водрузил над портом звездно-полосатый флаг и, имея от правительства соответствующие инструкции, объявил, что этот порт аннексирован Соединенными Штатами. Но правительство США не осмелилось поддержать эту аннексию, и Джонс был вынужден покинуть порт, принеся мексиканцам свои извинения. Эпизод примечателен тем, что малейший слух о враждебных намерениях англичан тогда для американцев был сильнейшим побуждением к действию. Действительно, «особые отношения».

Концентрация на Техасском вопросе была разумным решением со стороны демократов. У них не было осмысленной внутренней политики, но их сильной стороной был призыв к экспансионизму. Однако у него была и оборотная сторона: присоединение Техаса и, шире, мексиканских земель считалось шагом, который усилит южные штаты в политическом отношении. Следствием стало то, что отношение к аннексии Техаса стало в значительной мере совпадать с границами регионов: на севере даже демократы выступали против экспансии или, по крайней мере, за нераспространение рабства на новоприобретенных землях; на юге даже виги призывали к аннексии Техаса безо всяких оговорок. Однако на выборах 1844 года демократическому кандидату Джеймсу Полку, протеже самого Джексона, удалось одолеть кандидата от вигов Генри Клея во многом только за счет того, что третья партия, «Партия Свободы», вступавшая против аннексии во что бы то ни стало, расколола электорат вигов. Так Полк стал первым в истории США президентом, который получил менее 50% голосов избирателей. Но примечательным было и то, что значительная фракция Демократической партии во главе с бывшим президентом Ван Бюреном выступала против аннексии Техаса – что и вынудило генерала Джексона в итоге поддержать кандидатуру Полка.

Полк круто принялся за дело. Прежде всего ему удалось добиться благоприятного для США разрешения Орегонского вопроса. Орегон, до того управлявшийся совместно Британией и Америкой, был разделен между двумя державами в 1846 году. США получили прямой выход к Тихому океану. Многие американцы были недовольны компромиссом и требовали более жесткого подхода к Британии. Однако это было малореалистично: Британская Колумбия была единственным выходом Британии к северной части Тихого океана, поэтому Британия вряд ли бы отдала ее без войны. Так что с этой точки зрения «орегонская сделка» была большим достижением США. Но англичане не были бы англичанами, если бы не извлекли выгоду в другом аспекте. Президент Полк добился замены «черного тарифа» 1842 года новым, более низким тарифом Уолкера, что полностью устраивало британскую экономическую политику – как раз в этом году Британия окончательно пошла на принятие политики свободной торговли. В том же 1846 году началась американо-мексиканская война. Виги относились к ней крайне скептически, считая доводы Полка в пользу войны в лучшем случае сомнительными, в худшем – аморальными. По мере развития войны американский народ все больше уставал от нее, несмотря на все военные успехи. Кроме того, здравомыслящую часть американского истеблишмента беспокоили планы крайних аннексионистов – присоединить к США всю Мексику. Захват столь обширной территории, населенной совсем другим народом, ставил под вопрос характер американской государственности и ее успешность. В итоге сочетание воинственности администрации и миролюбия оппозиции дало идеальный результат: США присоединили к себе именно те территории Мексики, на которых не было значительного мексиканского населения.

Убрать из уравнения хотя бы один фактор – и дело для США обернулось бы плохо. Если бы демократы не встретили оппозиции, они, несомненно, захватили бы всю Мексику. Это с учетом того, что США тогда были расистским государством, которое не считало вполне «белыми» ирландцев-католиков, привело бы к серьезной латиноамериканизации и деградации американского государства, а в более далекой перспективе – подстегнуло бы и сепаратистские настроения в северных штатах, которым вряд ли оказалась бы по нутру перспектива совместного проживания со сладкой парочкой южных и мексиканских штатов одновременно. В свою очередь, победа вигов отсрочила бы в лучшем случае и отменила бы вовсе в худшем случае присоединение столь важных для США территорий, как Калифорния с ее колоссальными золотыми запасами, сыгравшими значительную роль в американском экономическом подъеме 1850-х годов. В итоге компромисс возобладал и оказался лучшим выходом. Поэтому партия вигов в итоге полностью одобрила итоги войны, в особенности приветствуя тот факт, что у США появилась обширная тихоокеанская прибрежная линия. В каком-то смысле идеально позицию вигов по этой войне выразил будущий президент (а тогда конгрессмен от штата Иллинойс) Авраам Линкольн: негативно относясь к мексикано-американской войне, Линкольн во время избирательной кампании не выступил против нее, а в Конгрессе он одновременно и осуждал эту агрессивную войну как захватническую, и голосовал за выделение средств на войну, за выплату денежной компенсации добровольцам из Техаса, что понесли на ней материальные потери, за вынесение благодарности активным участникам войны.

Иронично то, что колоссальный успех демократов-южан в долгосрочном отношении оказался залогом их падения. Успешное выполнение их экспансионистской программы ставило в повестку дня вопрос об освоении этих территорий – а здесь демократы не могли конкурировать с вигами. Более того, расширение американской территории ставило ребром и вопрос о распространении рабства (а следовательно, и власти и влияния южных региональных элит на новых территориях) – и это не могло не накалить межрегиональное противостояние. Уже в 1846 году значительная часть северных демократов образовала партию «фрисойлеров» (от Free Soil – свободная почва, свободная земля), выступавших против распространения рабства на новых территориях. Постепенно северные и южные демократы отдалялись друг от друга.

Отдалялись друг от друга и все северные и южные штаты. Во многом это были две страны. Северные больше напоминали Западную Европу, южные – Балканы, Венгрию или Польшу. Это усугублялось тем, что северные штаты опережали южные как экономически, так и культурно. Причина проста: на севере добились бесплатного всеобщего государственного образования; на юге с этим было сильно хуже, хотя в плане университетов и колледжей они отставали мало. У южан в этом отношении был более слабый фундамент, было меньше обязательных школ, меньше элементарно грамотного населения.

В штате Джорджия только один округ к 1860 году внедрил систему бесплатных государственных школ; хотя в Арканзасе закон о школах был принят в 1843 году, но к середине 1850-х годов школы посещала только четверть детей школьного возраста. В Миссисипи города были уполномочены создать государственные школы, но за пределами городов прогресса в этом отношении почти не было. […] Алабама провела свой первый закон о школах в 1854 году, но система школ там не укоренилась и двадцать лет спустя. Луизиана в 1851 году гордилась, что почти половина ее детей посещает государственные школы⁸⁰.

Региональные отличия усиливались как ориентацией на Англию, так и наличием крупного и озлобленного национального меньшинства, что сближало южные штаты не только с Польшей, но и с Латинской Америкой. Американский историк Аллан Невис писал: «Тот факт, что Северо-восток становился преимущественно промышленным, а Юг оставался подавляюще сельскохозяйственным, отображал то, что эти регионы скорее дополняли друг друга, чем противостояли друг другу. В некоторых отношениях они нуждались друг в друге сильнее, чем если бы были похожи»⁸¹. Проблема в том, что в случае самотека место промышленного региона, необходимого для аграрного юга, уже было занято гораздо более промышленно развитой Англией. Для южан с 1830-х годов Англия казалась более предпочтительным торговым партнером, чем северные соотечественники – из-за вопросов «прав штатов» (то есть свободной торговли и недопущения «внутренних улучшений», которые влекли за собой налоги) и рабства. Южная Каролина, самый сецессионистский штат, была «особенно подвержена иностранному влиянию […] внешняя торговля была почти всем для человека с положением […] из всех иностранных влияний, конечно, сильнее всего было британское»⁸². Более того, большинство южной элиты было полностью убеждено в том, что монокультура хлопка является источником силы южных штатов. Вот что говорил в интервью лондонскому изданию сенатор от штата Техас Луис Уигфолл:

Мы сельскохозяйственный народ: мы примитивные, но цивилизованные люди. У нас нет городов – а зачем они нам? Мы не имеем литературы – но какой нам сейчас от нее прок? У нас нет прессы – и в этом наше счастье. […] У нас нет торгового флота, нет и военного флота – ни в том, ни в другом мы не видим никакой необходимости. Вы сами на своих кораблях вывезете нашу продукцию, сами же будете ее охранять. Мы не хотим иметь промышленность, торговать и плодить индустриальных рабочих. Пока у нас есть наш рис, наш сахар, наш табак и наш хлопок, мы сможем в обмен на них купить себе все, что нам потребуется, у дружественных наций, и у нас еще останутся деньги⁸³.

Как видим, фантазии о том, что тот, кто добывает сырье, может контролировать того, кто его покупает, очень стары. Примерно в то же время египетские элиты, тоже занимавшиеся выращиванием хлопка, были уверены, что «посадили Европу на цепь из хлопка». Пушки британских кораблей в 1882 году показали беспочвенность этого утверждения.

Другой чертой, способствовавшей расколу между югом и севером, было то, что южные элиты поощряли экспансию в южном направлении вопреки здравому смыслу. Присоединение территорий с иноэтничным населением автоматически означало, что для их удержания как США в целом, так и сообществу южных штатов в частности нужно будет трансформироваться гораздо более жесткое и централизованное государство. Как позже скажет Уильям Брайан: «Если Америка станет империей, то потеряет демократию». Но именно к этому южные элиты были не готовы, яростно противостоя всем попыткам сделать американское государство более централизованным. И это без учета практических затруднений: например, что латиноамериканские народы способны оказать более энергичное сопротивление, чем полудикие индейские племена, что неписаные правила дипломатии XIX века исключают вариант открытой аннексии христианских государств⁸⁴ и т. д. Результат был закономерен – все попытки захватить Кубу за счет частных вооруженных экспедиций проваливались. Единственная успешная попытка экспансии в южном направлении – поход Уильяма Уокера в Никарагуа – была до поры до времени успешна только за счет поддержки северного магната Корнелиуса Вандербильда, заинтересованного в никарагуанском канале. Когда Уокер решил предать Вандербильда, то его успехи завершились как по мановению руки.

Но то, что для демократов стало залогом падения в долгосрочном плане, для вигов стало таковым в плане краткосрочном. Победив во второй и последний раз на президентских выборах 1848 года, они провели в Белый дом генерала Закарию Тейлора. Вновь виги показали себя мастерами демократической демагогии: богатейший луизианский плантатор, внучатый племянник президента Джеймса Мэдисона, рекламировался как Old, rough and ready (что-то вроде «решительный и бесцеремонный», «крутой»), так сказать «кандидат от народа». В итоге президент Тейлор занял во время споров, связанных с распространением рабства на приобретенных территориях, жесткую, антирабовладельческую позицию, гораздо более жесткую, чем партия вигов. Когда южане намекнули на то, что готовы к отделению, Тейлор стал угрожать, что в случае мятежа повесит их как предателей. В итоге президент Тейлор скончался – в жаркую погоду съел много мороженого, простудился и умер. Его сменил на посту президента Миллард Филлмор. Благодаря колоссальным усилиям вождей партии вигов, в первую очередь Клея и Уэбстера, удалось добиться компромисса 1850 года: Калифорния включалась в состав США как свободный штат, правительство США брало на себя долг Техаса, оформлялась граница между штатом Техас и территорией Нью-Мексико, в округе Колумбия запрещалась работорговля, подтверждался Миссурийский компромисс и принимался закон о беглых рабах. Компромисс был выгоден обеим сторонам, но Северу все-таки больше: во-первых, все Тихоокеанское побережье США становилось свободным от рабства, во-вторых, закон о беглых рабах впервые серьезно настроил северян против южан. До этого вопрос о рабстве был для подавляющего большинства северян абстракцией. Теперь он стал реальностью, по той причине, что исполнение закона о беглых рабах касалось непосредственно северных штатов и в ряде случаев вступало в противоречие с их правами. Именно поэтому партии вигов компромисс 1850 года нанес тяжелейший удар: она раскололась на «вигов совести» (противников компромисса как слишком мягкого к южанам) и «вигов хлопка» (сторонников компромисса). Сам компромисс прошел только благодаря экстраординарным усилиям Генри Клея и Дэниела Уэбстера, став последним их значительным политическим достижением. В своей последней речи в Сенате, посвященной необходимости принятия этого компромисса, Клей страстно отстаивал национальное единство и как философский принцип, и как краеугольный камень США:

Давайте приникнем к фонтану чистого патриотизма и, совершив торжественное очищение, вернемся от него лишенными всякой эгоистической, порочной и подлой грязи и подумаем о только о нашем Боге, нашей стране, нашей совести и о нашем славном Союзе; Союзе, без которого мы были бы разодраны на враждебные осколки и рано или поздно стали бы жертвами военного деспотизма или иностранного господства. […] Господин президент, что такое отдельный человек? Атом, почти не видный без увеличительного стекла, всего лишь пятнышко на поверхности вселенной – даже не секунда, если сравнить его с безмерной вечностью, не имеющей ни начала, ни конца; капля в великом океане, которую уносит и испаряет ветер; песчинка, которая скоро вернется в пыль, откуда и произошла. Следует ли существу столь мелкому, столь незначительному, столь преходящему, столь недолговечному противопоставлять себя поступательному маршу вперед великой нации… […] Да воспретит Господь! […] чего стоит любой человек, который не готов и не желает пожертвовать собой ради страны, когда это необходимо?⁸⁵

Из этого гимна национальному коллективу следовал практический вывод: «Если здесь есть кто-то… чьим воображением владеет идея великой южной Конфедерации, владеющей дельтой и устьем Миссисипи, то я, в свою очередь, скажу, никогда! Никогда! НИКОГДА [так в оригинале] мы, живущие у широких вод Миссисипи и ее притоков, не согласимся на то, чтобы иностранный флаг развевался над дельтой Миссисипи или над башнями города Полумесяца⁸⁶ – никогда – никогда!»⁸⁷.

Компромисс 1850 года оказался последним достижением Генри Клея и Дениэла Уэбстера. С их смертью Партия вигов лишилась последних фигур крупного калибра. В итоге выборы 1852 года стали последними для партии вигов: на них она потерпела сокрушительное поражение и рухнула, чтобы уже больше не подняться вновь. Тем не менее виги кое-что оставили в наследство американской политике – они сцементировали представление о США как о едином государстве, а не о союзе штатов, они продолжили и развили свойственное Новой Англии уважение к интеллекту и образованию и сформировали систему государственного школьного образования, а также пристальный интерес к Дальнему Востоку (знаменитая экспедиция Мэтью Перри была инициирована при вигском президенте Милларде Филлморе). В отличие от «джексоновских демократов», легитимизировавших презрение к интеллекту в американской культуре, виги стремились облагородить американское общество, сделать его ближе к западноевропейскому, а в этническом отношении – максимально приблизить всех белых американцев к англо-американским протестантам.

Однако у Партии вигов, несмотря на свои достоинства, был один решающий недостаток, который и обеспечил столь быстрое ее падение. Он является общим для всех консервативных партий: неготовность драться насмерть, «до ножа», неготовность восторженно приветствовать «свой» радикализм и навязывать его всему обществу, если понадобится – штыком и пулей. Поэтому, как и большинство европейских консервативных партий, виги уступили место более последовательным, жестким и непримиримым силам: республиканцам в США и популистам-националистам в Европе.

Но пока что эти факторы, которые с неизбежностью вели к гражданской войне, были скрыты от американской публики победой в войне с Мексикой, золотой лихорадкой, последовавшей за открытием значительных месторождений золота в Калифорнии, и железнодорожным бумом. В Америку валом повалили мигранты из Европы – с Британских островов (преимущественно ирландцы, бежавшие от нищеты и устроенного им англичанами голода на родине), из Германии и из Скандинавии. Особенно важной была немецкая иммиграция, кратно увеличившаяся после провала революции 1848 года и попытки создания единого немецкого национального государства:

Немецкая эмиграция в больших масштабах (более ста тысяч за год) шла уже с начала 1840-х годов. Она сократилась до 50 тысяч в 1848 году, когда, наконец, стало казаться, что Германию можно превратить в место, где стоит жить. После 1848 года она громадно увеличилась, достигнув среднего значения в 250 тысяч человек в год в 1850-е годы. Эти эмигранты были сливками своей расы – предприимчивые, независимые люди, которые могли сделать Германию свободной и цивилизованной страной. Они были неоценимым вкладом для США, но для Германии они были потеряны⁸⁸.

Немцы стали одной из опор американского государства и, как покажут последующие события, рьяными американскими патриотами.

В свою очередь, в 1850-е годы появилась на свет тяжелая промышленность Пенсильвании и штатов Великих озер, правда пока что отстававшая от английской по своим объемам. Именно эти штаты позже станут основой легендарного американского «стального пояса», а фигура пенсильванского железного и угольного магната прочно войдет в американскую культуру. Они были теперь одними из главных сил американского общества, заинтересованных в экономическом национализме, в защите американского рынка и поощрении отечественной промышленности. Их идеологию особенно хорошо выражают слова одного из конгрессменов от Пенсильвании:

Каждая просвещенная нация, какие бы почести свободной торговле она бы ни воздавала на страницах документов, на практике ведет совершенно другую политику, и ослабляет протекционистскую систему тогда, когда собственная промышленность прочно укоренилась… Свободная торговля… может быть целью, к которой стремится общество; но протекционизм должен быть средством ее достижения. Предположим, что свободная торговля введена в молодой и бедной стране; что будет производить эта страна? Я не отрицаю, что она может развить какую-нибудь избранную отрасль, если природные условия этому благоприятствуют; но иностранная конкуренция удушит в колыбели все те вещи, что нужны для процветания – капитал, квалифицированных рабочих, опытных мастеров, хорошую связь и хороший рынок; фактически, все вещи, которые может создать лишь время. Переход, следовательно, незаменим; и проповедовать свободу торговли в стране, у которой нет вышеперечисленных преимуществ, это все равно, чтобы предложить, чтобы ребенок соревновался с взрослым мужчиной⁸⁹.

Для таких выводов были как практические основания, так и теоретические. Капитальные инвестиции в промышленность между 1850 и 1860 годом почти удвоились, с примерно полумиллиарда долларов до миллиарда⁹⁰, – рост, который активно подогревался золотом Калифорнии. Увлечение образованием давало свои плоды, ибо созданные изобретательными американцами механизмы – такие как сеялки, жатки, револьверы Кольта и телеграф – способствовали богатству и славе Америки. Патенты в этот период сыпались как из рога изобилия, приводя иногда к важным научным открытиям. Например, американское патентное ведомство в 1848 году доказало истощение почвы, чем опровергло один из важнейших постулатов экономистов школы Рикардо⁹¹. Все это делало северные штаты все более и более сильными, чем южные. И хотя в 1860 году доля США в мировом промышленном производстве составляла 15% (для сравнения: в 1820 году только 6%), а по объему производства США были 4-й страной в мире – при этом они по-прежнему отставали от Британии. Например, в США, несмотря на колоссальные запасы угля, нефти тогдашнего времени, его добывали почти в 5 раз меньше, чем в Британии.

И здесь стоит сказать несколько слов о трансформации самой Демократической партии. Появление «Молодой Америки», призывавшей к реализации программы, которая была выгодна Англии, усиление проанглийских настроений на Юге, приток иммигрантов (между 1820 и 1860 годами в США прибыло 5 миллионов человек, в основном из Германии, Скандинавии, Великобритании и Ирландии). Подавляющее большинство мигрантов прибывало на север: ирландцы – в большие приморские города, скандинавы и немцы – в западные штаты. И они там, в принципе, американизировались без особенных проблем. За одним исключением: ирландцы. Они занимали в американском обществе 1840–1850-х годов примерно нишу неквалифицированных мигрантов, их преимущественно использовали в качестве дешевой и сверхдешевой рабочей силы в восточных штатах. Несложно догадаться, что местному населению это не нравилось, особенно рабочим, так как ирландцы сбивали зарплаты. Но именно ирландцы стали опорой Демократической партии на севере. Таким образом, в 1850-е годы во многих отношениях Демократическая партия перестала быть общеамериканской партией в чистом смысле слова, а стала партией региональной и англофильской.

Последнее связано не только с защитой интересов южных хлопковых плантаторов, заинтересованных в свободе торговли, но и с влиянием группировки «Молодой Америки». Это была организация, созданная во многом под вдохновением от романтических радикальных и революционных групп, существовавших в Европе после Венского конгресса – «Молодой Италии», «Молодой Германии», «Молодой Польши», «Молодой Венгрии» и т. д. Как и практически все подобные группы (единственным исключением был комитет «Молодая Ирландия», воссозданный в 1848 году в Нью-Йорке после того, как младоирландцев попросили из Лондона), «Молодая Америка» была англофильской. Хотя как неформальное сообщество интеллектуалов она существовала с середины 1830-х годов, но в политическую группировку оформилась в 1845 году (и в 1850-е годы стала фракцией американской Демократической партии).

Программа у этой группы была следующая: свободная торговля (в тех условиях неминуемо ведшая к усилению положения Британии за счет прочих стран), «социальные реформы», экспансия на запад и, после 1848 года, на юг, в тропики (учитывая то, что все американские попытки прямой колонизации и до и после неизбежно заканчивались в лучшем случае двусмысленно, данный пункт был, в лучшем случае, сомнительный), поддержка республиканских и антиаристократических движений за рубежом (стать мировым пугалом и мировым пристанищем для революционеров, а то ведь Лондон не резиновый). В общем, почти каждый пункт этой программы был для США не то чтобы выгоден, зато очень выгоден для Британии. Идеальное общество младоамериканцы представляли как общество мелких и средних фермеров, почти полностью аграрное – и все это в условиях «рыночной революции», когда американское общество становилось все более и более городским и промышленным. Такие вот английские «американские националисты».

Вождями этой группы были Эдвин де Леон, Джордж Г. Эванс, Джон О'Салливан, Джордж Сандерс. Карьера почти всех этих людей в годы Гражданской войны в Америке была немного предсказуемой: Эдвин де Леон поддержал конфедератов, был в Англии и Франции с дипломатической миссией; Джордж Сандерс оказался в Канаде (sic!), где тесно общался с агентами КША, после чего несколько раз ездил по Европе и вел там агитацию в пользу КША, после убийства Линкольна американцы хотели его арестовать, но Сандерс убежал в Канаду; Джон О'Салливан активно поддерживал КША, вплоть до того, что считали, что он получает от конфедератов деньги, в последние месяцы войны призывал конфедератов самим сжечь Ричмонд, если туда войдут войска США. Единственным исключением был Джордж Эванс, который умер в 1856 году и чьи идеи легли в основу Акта о гомстедах, который облегчил аграрную колонизацию западных территорий США.

Деятельность двух демократических президентов 1850-х годов, Франклина Пирса и Джеймс Бьюкенена (оба сочувствовали «Молодой Америке»), показывает, что ожидало США в случае реализации планов младоамериканцев. Пирс, триумфально избранный на пост президента, сперва поддержал нарушение Миссурийского компромисса, одобрив акт Канзас – Небраска, согласно которому население территории Канзас и территории Небраска должно было определить, станут ли эти территории свободными штатами или рабовладельческими. Результат последовал незамедлительный: озлобление в северных штатах из-за игнорирования Миссурийского компромисса и начало боевых действий малой интенсивности между сторонниками и противниками рабовладения в самом Канзасе, в американской историографии известные как «Кровоточащий Канзас». Затем президент систематически ветировал все проекты «внутренних улучшений» и в последние дни своего президентства подписал тариф 1857 года, еще более снижавший пошлины. Во внешней политике Франклин Пирс отметился тем, что удержал страну от вступления в Крымскую войну на стороне России и несколькими неудачными попытками аннексии Кубы – сперва посредством частных полупиратских экспедиций, а потом – неуклюжим дипломатическим маневром, «Остендским манифестом», который в итоге испортил отношения США как с западноевропейскими странами, так и с общественностью северных штатов. Деятельность Пирса коллеги по партии оценили по заслугам – Демократическая партия не поддержала его попытку переизбраться (уникальный случай в истории США, чтобы действующего президента, активно боровшегося за переизбрание, в итоге не выдвинули на второй срок), новый президент-демократ Бьюкенен уволил весь его кабинет министров. Фактически именно президентом Франклином Пирсом были приняты решения, которые сделали гражданскую войну неизбежной. К завершению его срока Демократическая партия стала в гораздо большей степени «южной» партией, чем общенациональной, элита и общественность северных штатов были в достаточной степени раздражены нарушением Миссурийского компромисса и снижением тарифов, чтобы создать собственную региональную партию, которая защищала бы их интересы – и создали, в виде Республиканской партии.

И у республиканцев было важное преимущество. Акт Канзас – Небраска фактически разрушил старый аграрный альянс южных и западных штатов, до этого основывавшийся на неприятии пошлин. Теперь же, когда дело дошло до дележки земли, которую можно было отдать либо под хлопок (интересы южан-плантаторов), либо под пшеницу (интересы фермеров Запада), альянс распался. А железнодорожная лихорадка, связавшая промышленные северные и аграрные западные штаты сетью железных дорог, заменила старую транспортную артерию по реке Миссисипи, что облегчило вывоз американского зерна из западных штатов – что и позволило сложиться союзу северных и западных штатов. Акт Канзас – Небраска настроил против южан еще больше северян, в том числе и демократов, по вышеизложенным причинам. В итоге стала возможна Республиканская партия как коалиция всех сил, отстаивавших в первую очередь интересы Севера. Партию вигов губило в электоральном и политическом плане то, что она была и стремилась быть общенациональной par excellence – что превращало ее в тяни-толкай. Республиканцы же были региональной партией, отражавшей интересы северных штатов. Уже первые их президентские выборы, выборы 1856 года, показали это. Они проиграли только за счет того, что северные голоса в ряде штатов были рассеяны между «незнайками» (американскими националистами) и республиканцами.

«Незнайки» – интересный пример сильной американской третьей партии. Появились как реакция на ирландскую иммиграцию в американские города и политический альянс ирландцев и демократов. Следствием иммиграции 1840-х годов было то, что впервые был поколеблен статус белых англо-саксонских протестантов как полновластных и единственных владык страны; хотя они безусловно сохраняли за собой господство в политике, экономике и культуре страны, но они больше не были безусловным большинством. У «незнаек» не было общенациональной платформы, кроме ненависти к католицизму и иммигрантам, их опорой был протестантский средний класс. Столь оригинальное название появилось как требование к членам партии, чье официальное имя было Американская партия, на вопросы о ней говорить, что «они ничего не знают о такой партии».

Их оплотом была Новая Англия. Так, в штате Массачусетс они провели ряд важных социальных реформ⁹² (во многом предвосхищающих как американскую реформы «прогрессивной эры», так и европейских социал-демократов), но ряд обстоятельств (ультражесткий «сухой закон», персонализм их губернатора и т. д.) не дал им закрепиться надолго – хотя именно к ним примкнули те, кто раньше был вигами. В 1856 году, когда у них были большие перспективы, от большого ума выбрали Милларда Филлмора, который только что вернулся из Рима. Еще раз. Антикатолическая партия выбирает кандидатом в президенты человека, только что вернувшегося из папского Рима (даже с подаренными четками от папы Римского) и при этом даже не разделявшего ненависти «незнаек» к иммигрантам. В общем, в 1856 году они выиграли только Мэриленд. В 1860 году, имея выбор между политиком регионального уровня Джоном Беллом и героем борьбы за независимость Техаса Сэмом Хьюстоном, выбрали своим кандидатом в президенты Белла. Результат: выиграли три штата (Кентукки, Теннеси, Виргиния), в ряде южных и пограничных штатов отставали от победителей на считаные сотни (!) голосов. А если бы Хьюстона выбрали кандидатом? Воистину, кого Бог хочет погубить, того лишает разума.

Кроме того, «незнаек» ослабляло то, что их партия была основана только на неприязни к иммиграции и католицизму. Но для того, чтобы быть успешной общенациональной политической партией, одного этого мало – и не только в США. «Незнайки» не смогли выработать единую общенациональную платформу в критический период 1854–1856 годов. Результатом стало то, что большая часть их избирателей в северных штатах ушла к созданной в 1854 году Республиканской партии, у которой такая платформа была: борьба с распространением рабства на территориях (что привлекало аболиционистов), высокие промышленные тарифы (что привлекало промышленников и вообще денежных людей), гомстеды – продажа по очень низким ценам свободных земель на западе США (что привлекало фермеров), активное строительство инфраструктуры (привлекало железнодорожные кампании и опять-таки фермеров) и т. д. То, что «незнайки» считали своей силой, – молчание по ряду важнейших вопросов, включая вопрос о расширении рабства, – оказалось их слабостью. Как серьезная политическая сила они уцелели только в южных штатах, где слились с остатками вигов в Партию конституционного союза (CUP), направленную на сохранение южных штатов в составе США.

Президент от демократов Джеймс Бьюкенен был президентом меньшинства и избран преимущественно южными голосами – ему отдали свои голоса только 5 северных штатов (для сравнения: за Франклина Пирса в 1852 году – 14). Он продолжил курс своего предшественника на максимальное умиротворение юга – но действительная проблема была в том, что элиты южных штатов могла удовлетворить лишь полная независимость и каждую уступку они в конечном счете считали прелюдией к следующей, еще более крупной. Пиком такой политики стало вето Бьюкенена на закон о гомстедах, яростное противодействие демократов каким бы то ни было «внутренним улучшениям», проанглийская таможенная политика. Голосования в предвоенном конгрессе прекрасно иллюстрируют расстановку сил в американском обществе: Республиканская партия (целиком северная), так называемые «антилекомптоновские» демократы (все из северных штатов, откололись от демократов из-за нежелания видеть Канзас рабовладельческим штатом); Американская партия (на 90% южане, так как их северный электорат преимущественно ушел к республиканцам; националисты-антикатолики-антииммигранты); Демократическая партия, так называемые демократы Администрации президента (преимущественно южане, жесткие сторонники рабовладения и максимального ограничения прав центрального правительства).

Чрезвычайно показательна позиция каждой партии по вопросам пути экономического развития страны. Тогда Конгресс рассматривал следующие основные акты в этой сфере: новый протекционистский тариф, создание агрономических колледжей, гомстеды, закон о пассажирских пароходах, закон о благоустройстве рек и бухт, вопрос строительства трансконтинентальной железной дороги.

Из полностью северных партий все эти меры были полностью поддержаны республиканцами (в промежутке от 73,3% делегатов-республиканцев, проголосовавших за закон о пассажирских пароходах, до 96,6 и 96,7% за законы о тарифе и реках и бухтах и 100% за гомстеды). Антилекомптоновские демократы же полностью поддержали закон о гомстедах, проголосовали в большинстве своем за тариф (62,5% голосов от общего числа фракции), агрономические колледжи (66,7%) и закон о пассажирских пароходах (77,8%).

У американцев было 2–3 делегата из числа северян, и они по всем этим вопросам, включая гомстеды, голосовали в унисон с республиканцами – за исключением закона о пассажирских пароходах.

У демократов администрации было северян-делегатов побольше, от 13 человек (в марте 1860 года) до 16 (в декабре 1860-го). Все они голосовали против закона об агрономических колледжах, не поддержали тариф и закон об устройстве рек и бухт (22,2 и 20% «за» соответственно), зато поддержали закон о пассажирских пароходах, трансконтинентальную железную дорогу (71,4 и 81,2% соответственно) и за гомстеды (94,4%). Но у южан-делегатов, которые составляли основную массу как американцев, так и демократов администрации, все было совсем празднично. У демократов администрации «за» колледжи, гомстеды и тариф проголосовал один делегат из пятидесяти, никто не проголосовал «за» закон об устройстве рек и бухт. По оставшимся двум законам (о пассажирских пароходах и трансконтинентальной железной дороге) «за» проголосовало соответственно 19,5 и 18,6% делегатов-южан от демократов администрации.

У «американцев» положение было такое: 89,5% делегатов-южан проголосовало за агрономические колледжи, 70 и 70,6% делегатов южан проголосовало за тариф и закон об устройстве рек и бухт, но за законы о пассажирских пароходах и трансконтинентальной железной дороге «за» проголосовало только 42,1 и 38,9% делегатов-южан от Американской партии, а за гомстеды ни один южанин-«американец» не голосовал⁹³.

Фактически все силы на юге, стоявшие за реальный экономический прогресс, были сосредоточены в местной Американской партии. Да и на севере, если брать голосование северных демократов и американцев, то по большинству из этих шести голосований «американцы» голосовали «за» охотнее, чем северные демократы, за исключением закона о гомстедах, которые поддержали только американцы-северяне. А демократы же администрации фактически саботировали экономическое развитие, отказываясь поддерживать даже такие очевидные вроде бы вещи, как агрономические колледжи и обустройство рек и бухт.

В промежуток между выборами 1856 года и выборами 1860 года был окончательно закреплен союз фермеров Запада и промышленников Севера. На этот раз была выбрана правильная кандидатура Авраама Линкольна – верного вига с самого начала своей политической карьеры в 1834 году, большого поклонника «Американской системы», по собственным его словам, он был «тарифным вигом выучки старого Генри Клея». Но при этом известного одновременно и значительным политическим опытом и принципиальностью. Майкл Линд в книге «Во что верил Линкольн: ценности и убеждения величайшего президента Америки» приходит к выводу, что тот был белым супремасистом и экономическим националистом, по выражению одного из рецензентов, «более похожим на Марка Ханну, чем на Джона Брауна: протекциониста и расиалиста, чье страстное неприятие рабовладения было связано с идеологией большого бизнеса и широким политическим движением по сохранению американского Запада только для белых»⁹⁴. Более того, белый расизм был одним из факторов электоральных успехов республиканцев на западе. Они неустанно подчеркивали, что распространение рабства на западные штаты будет означать то, что в них появятся негры. Это была больное место для этих штатов, население которых не хотело, чтобы там селились небелые: ни как рабы, ни как свободные. Например, штат Орегон, созданный в 1859 году, вообще запретил чернокожим въезд в свои пределы. Другие штаты Среднего Запада, хотя и не действовали столь радикально, однако усердно загоняли чернокожих в маргинальное гетто с помощью политической и экономической дискриминации. Еще одной причиной важности «общебелого» (а не узко-англосаксонского, как раньше у вигов и «незнаек») расизма для Республиканской партии было то, что с его помощью можно было эффективно включить в состав их политической коалиции немецких эмигрантов, особенно густо селившихся в штатах Среднего Запада.

Линкольн, как и Генри Клей, по негритянскому вопросу занимал самую умеренную позицию (медленное и постепенное освобождение с последующим переселением в Африку). Вообще, Линкольна можно именовать не только и не столько первым республиканским президентом, сколько третьим и последним вигским президентом – есть определенная ирония истории, что политик, более всего разделявший идеалы партии вигов, стал президентом только после коллапса этой партии. Однако южные радикалы были твердо уверены в том, что республиканцы – радикальные аболиционисты и сторонники равенства белых и чернокожих (отсюда то, что еще до войны демократы называли республиканцев «черные республиканцы»). В итоге сепаратисты начали активные действия еще до выборов, решив, что в случае победы Линкольна южным штатам следует отсоединиться⁹⁵. Очень большая ошибка с их стороны. Только раскол демократов на северных и южных обеспечил победу республиканцев в 1860 году. Тем не менее эти выборы показали зрелость большинства американского народа и большей части его элит. Большинство отказалось поддержать плохо замаскированных сепаратистов из числа южных демократов – но это большинство не было едино. Почти 40% избирателей проголосовали за Линкольна и республиканцев с их программой экономического национализма и централизации; 29,5% избирателей проголосовали за северного демократа Стивена Дугласа, убежденного поборника единства страны; и еще 12,6% избирателей отдали голоса Партии конституционного союза – националистической консервативной партии, которая на Юге собрала под своим крылом всех тех, кто отрицательно относился к возможной сецессии. Тем самым будущий успех правительства Линкольна зависел от того, удалось ли бы ему найти общий язык между республиканцами, северными демократами и южными националистами. И здесь сецессионисты оказали ему колоссальную услугу. Если бы они остались в составе США, то, действуя через Конгресс, им удалось бы отстоять свои интересы парламентскими методами. Выйдя из состава США, они развязали руки северным промышленникам в парламенте и централистам в правительстве. Что и позволит в будущем, уже в годы Гражданской войны, Конгрессу почти беспрепятственно провести в жизнь свою программу по вопросам промышленности, сельского хозяйства, финансов и образования.

20 декабря 1860 года из состава США вышла Южная Каролина, за ней в 1861-м последовали Миссисипи (9 января), Флорида (10 января), Алабама (11 января), Джорджия (19 января), Луизиана (26 января). 4 февраля 1861 года эти штаты образовали Конфедеративные Штаты Америки (КША) и приняли конституцию. 2 марта к ним присоединился штат Техас. Все штаты-сепаратисты довольно внятно объяснили причины такого своего поведения:

Из декларации штата Южной Каролины: Правительство стало нам враждебным по наущению не-рабовладельческих штатов. Эти штаты пытаются решать за нас наши внутренние проблемы; они отказываются признавать за нами наши права собственности, закрепленные в Конституции; они считают греховным институт рабства […] Географическая линия разделяет США, и к северу от нее в президенты выбрали человека, чьи взгляды враждебны рабству»⁹⁶.

Из декларации штата Миссисипи: Наша позиция четко определяется институтом рабства – величайшим материальным интересом всего мира […] Нам не остается ничего другого, кроме как-либо подчиниться власти аболиционизма, либо покинуть Союз, чьи принципы разрушают наши […] правительство США отрицает право собственности на рабов и отказывается защищать это право на море, на Территориях и всюду, где существует его юрисдикция. Оно также отказывается от принятия новых рабовладельческих штатов в состав США⁹⁷.

Из декларации штата Алабама: Избранию Авраама Линкольна и Ганнибала Гамлина на пост президента и вице-президента США, кандидатов от региональной партии, открыто враждебных домашнему институту [рабству] и миру и безопасности народа штата Алабама, предшествовали множественные и опасные нарушения Конституции США северянами и северными штатами⁹⁸.

Из декларации штата Джорджия: На протяжении последних десяти лет у нас были многочисленные и серьезные основания для того, чтобы жаловаться на нерабовладельческие штаты нашей Конфедерации по вопросу о рабстве африканцев. Они пытались ослабить нашу безопасность, нарушить наши внутренние мир и спокойствие и постоянно отказывались соблюдать собственные выраженные конституционные обязательства относительно нашей собственности […] запрет рабства на территориях, враждебность к нему везде, равенство белой расы и черной, неуважение ко всем конституционным гарантиям относительно рабства, открыто проповедуются ее [Республиканской партии] вождями и им аплодируют их сторонники⁹⁹.

В самой конституции КША прямо говорилось: «Раздел 9 […] (4). Не допускается принятие никаких законов о конфискации имущества, законов, имеющих обратную силу, а также законов, запрещающих или препятствующих осуществлению права собственности на рабов-негров»¹⁰⁰.

Пока еще действовала администрация президента-демократа Бьюкенена, она ничем не препятствовала сецессии, но даже ей и помогала. Президент отказался использовать силу для подавления мятежа, безучастно наблюдал за тем, как конфедераты берут под контроль федеральные форты и арсеналы на юге; четверть американской армии, расположенная в Техасе, в феврале 1861 года без единого выстрела сдалась мятежникам, а их командующий, генерал Дэвид Твиггс, присоединился к армии КША. Министр обороны в правительстве Бьюкенена, Джон Флойд, пересылал в южные штаты оружие, которое немедленно попадало в руки мятежников – и был уволен только в результате разгоревшегося скандала и давления общественности. Конфедераты торопились – они знали, что после вступления в должность избранного президента США эти легкие для них дни закончатся.

4 марта 1861 года Авраам Линкольн, верный ученик Генри Клея и истовый американский националист, вступил в должность президента Соединенных Штатов Америки.

Дальше была война.

Глава 4
Война 1861–1865 годов

Вы рветесь на войну с одним из сильнейших, технически изобретательных и решительных народов Земли – прямо у собственного порога. Вы обречены на неудачу. Только в духе и решительности вы готовы к войне. Во всем остальном вы к ней совершенно неподготовлены, начиная с неправого дела. Сперва вы достигнете успехов. Затем ваши ограниченные ресурсы начнут иссякать и, будучи отрезано от рынков Европы – а оно будет отрезано – ваше дело начнет тускнеть. Если ваш народ остановится и подумает, он должен понять, что в конце концов он точно проиграет.

Генерал Уильям Текумсе Шерман. Письмо к профессору Дэвиду Бойду из луизианской семинарии, 24 декабря 1860 года

Хотя войну 1861–1865 годов в США чаще всего называют Гражданской, это название несколько дезориентирует. Во время гражданской войны обе стороны борются за контроль над всей страной: как «кавалеры» и «круглоголовые» в Англии в 1640-е годы, как «белые» и «красные» в России в 1918–1920 году, как республиканцы и франкисты в Испании в 1936–1939 годах. В Америке же конфедераты желали не переделать по своему желанию все США, но отделиться от них. Поэтому война 1861–1865 годов часто именуется:

– Войной между штатами (консервативными американцами обоих регионов);

– Войной сецессии (северяне);

– Великим мятежом (северяне);

– Войной за независимость Юга (конфедераты);

– Второй американской революцией (поначалу это название предпочитали конфедераты, указывая на преемственность между собой и борцами за независимость США в 1776 году, позже его стали использовать американские историки для описания последствий войны 1861–1865 годов для всей Америки);

– Войной за сохранение Союза (эту версию предпочитали те сторонники правительства США, что проживали в южных штатах);

– Агрессивной войной янки (без комментариев).

С нашей точки зрения, наиболее точным определением войны 1861–1865 годов является «Война за сохранение Союза». Тем не менее в данной работе будет использоваться наименование «Гражданская война» как наиболее узнаваемое и известное. Но не только поэтому. В 1861–1865 годах решалось, по какому пути пойдут США. У них существовало всего два пути: путь игры на повышение, путь силы, путь увеличения государственной мощи и превращения в промышленную державу; второй – путь игры на понижение, путь слабости и распада, путь превращения в коллекцию слабых аграрно-сырьевых государств. Первый путь олицетворяло национальное правительство в Вашингтоне; второй – правительство Конфедеративных Штатов Америки (КША).

Сецессия южных штатов поставила США перед необходимостью вернуть их обратно во что бы то ни стало. Разрешение этим штатам отделиться легализовало бы выход любых штатов из состава США, что грозило скорой балканизацией государства. В своей речи от 12 января 1861 года сенатор Уильям Сьюард, позже госсекретарь в администрации Линкольна, так говорил об опасности распадения государства:

Американский военный корабль – благородное зрелище. Я видел, как он входит в древний порт на Средиземном море. […] Князья, принцессы и торговцы оказывают ему дань уважения, и все народы благословляют его как вестник надежды, надежды на их собственную свободу. И я представляю теперь, как тот же самый благородный корабль входит в ту же самую гавань. Флаг с тринадцатью полосами и тридцатью тремя звездами спущен, на его месте поднят знак, на котором изображены одинокая звезда или пальма. Люди спросят: «Что это за чужак, что словно вор прокрался в наши воды?» И им будет дан презрительный ответ: «Он пришел из одной из забытых республик Северной Америки. Пусть плывет дальше»¹⁰¹.

И это не было пустыми опасениями. Еще в 1859 году конгрессмен Чарльз Лэрреби от Висконсина, претендовавший на пост спикера, говорил, что возможное отделение южных штатов приведет к…

…формированию временных правительств, одного на юге, другого на западе – и под западом я имею в виду все территории, омываемые Миссисипи – и третьего на северо-востоке. Я весьма прямо говорю вам, джентльмены из штатов Новой Англии, говорю, поскольку считаю это правдой, что между вами и северо-западом очень мало общего, и в случае экстраординарной ситуации распадения Союза, мы едва ли можем надеяться на какое-либо единство чувств между нами. Я думаю, мы не будем действовать вместе¹⁰².

Но немедленное применение военной силы поставило бы правительство в Вашингтоне в невыгодное положение: далеко не все в северных штатах за пределами Новой Англии готовы были поддержать военное подавление южных штатов. В итоге правительству Линкольна удалось добиться того, что первые выстрелы в неизбежной войне были сделаны сторонниками КША – 9 апреля 1861 года правительство Конфедерации приняло решение взять штурмом форт Самтер (штат Южная Каролина) до того, как к нему на выручку придет американский флот, 12 апреля была начата бомбардировка форта Самтер, и 14 апреля, не имея ни боеприпасов, ни провизии, гарнизон сдался. Это позволило правительству Линкольна занять морально, политически и пропагандистски выгодную позицию «обороняющейся стороны», жертвы агрессии. Это позволило сплотить вокруг правительства общественное мнение северных штатов и получить их принципиальное согласие на войну ради пресечения сепарации южных штатов. В немецко-американском сборнике статей «На пути к тотальной войне» прямо писали:

Линкольн, как в своих действиях, так и в своих идеях, был ближе к Бисмарку, чем это обычно считают[…] Линкольновское многонедельное промедление в решении запутанного вопроса с фортом Самтер давило на конфедератов достаточно тяжело, чтобы они выстрелили первыми, так же, как маневр с «Эмской депешей» привел к тому, что французы объявили войну Пруссии. До определенной степени в действиях Линкольна можно заметить те же отличительные черты, что и в действиях Бисмарка в 1870 году. Одновременно продолжая снабжать форт Самтер, он твердо отверг совет главного военного консультанта, генерала Уинфилда Скотта – что лучше сдать форт, чем спровоцировать конфедератов на войну. Национализму Линкольна нужна была война, но такая война, которую начнет другая сторона, точно так же, как Бисмарку для объединения Германии нужна была такая война, которая вынудит южно-немецкие государства войти в состав рейха¹⁰³.

Позже это станет одной из отличительных черт участия США в крупных военных конфликтах. Они будут стремиться уступить сомнительную честь первого выстрела своему противнику.

Но у этого решения были и недостатки: так, после призыва правительством Линкольна в Армию США 75 тысяч добровольцев оппозиция сецессионистам в южных штатах была дискредитирована, была затронута самая сильная струна тогдашних американцев – лояльность своему родному штату. Именно эта верность родному месту позволяла КША продержаться целых 4 года против более сильного противника. Но все же те южане, кто ставил общеамериканское единство выше всего, хотя их и было не так много, поддержали американское правительство даже и после начала войны: прежде всего это были бывшие «незнайки», радикальные американские националисты, более умеренные члены Партии конституционного союза раскололись в зависимости от того, насколько были их родные штаты близки к территориям, контролируемым правительством США. Скажем, оба сенатора-«незнайки» последнего довоенного Конгресса – Джон Криттенден от Кентукки и Энтони Кеннеди от Мэриленда – безоговорочно поддержали правительство США, так же, как и «незнайки»-конгрессмены Джон Булиньи (от Луизианы) и Эдвин Хэнсон Уэбстер (от Мэриленда). А вот конгрессмены-юнионисты (официально представители так называемой Партии оппозиции) от Виргинии и Джорджии, хотя поначалу заклеймили сецессию, но все же после форта Самтер предпочли поддержать родные штаты, а не правительство. В прочих штатах, где были конгрессмены-юнионисты (Теннеси, Северная Каролина, Кентукки) разделились: большинство их поддержало американское правительство, но были и те, кто просто отказался поддержать любую из сторон конфликта, и сторонники КША.

По большинству технических параметров США превосходили КША (по численности населения, по промышленности, они сохранили контроль над флотом), что делало затягивание войны невыгодным для КША. Фактически КША могли отстоять свою независимость только двумя способами: добиться на своей стороне вмешательства европейских держав либо так измотать войной население США, что оно выберет в президенты сторонника мира и признания независимости КША.

Иронично, но самая серьезная угроза вмешательства европейских держав в американскую Гражданскую войну была связана не с дипломатией КША, но с чрезмерным самомнением части американского истеблишмента. В апреле 1861 года госсекретарь Сьюард, колоссально преувеличивая силу американской армии и общеамериканского патриотизма, предложил президенту Линкольну начать войну с Британией с целью заменить американскую междоусобицу общей войной с Британией: «Заменить стоящий перед Обществом вопрос Рабства… Вопросом Патриотизма или Союза»¹⁰⁴. Линкольн разумно отказался от этого предложения: не только потому, что, как он мудро высказался, «одной войны за раз вполне достаточно», но и потому, что для южных элит общеамериканский патриотизм уже был мертв, и британцы для них были уже не заклятыми врагами, но лучшими союзниками.

Стоит предварительно рассмотреть особенности внутреннего устройства США и КША в описываемый период.

Начнем с КША. Поначалу конфедерация строилась как либертарианская утопия, максимально ограничивавшая участие государства в экономической жизни. Однако война и морская блокада внесли свои коррективы в этот wishful thinking (выдача желаемого за действительное) южан. Им пришлось ускоренно создавать собственную военную промышленность, а поскольку своей частной промышленности у южан почти не было, это означало, что их новая военная промышленность была государственной, которой управляли армейские офицеры (и управляли неплохо). Какая ирония! На протяжении целого поколения протестовать против государственного вмешательства в экономику с целью создания и защиты частной промышленности, чтобы в итоге приступить к масштабному созданию государственных предприятий.

Но у КША было гораздо более важное слабое место. «Южная» идентичность не была определяющей для большинства ее белого населения (черное население КША, составлявшее треть от населения этого государства, 3 миллиона из 9, тем более относилось к ней без восторга). Везде, за исключением Южной Каролины, были, в лучшем для конфедератов случае, сомнения в правильности выбранного пути, в худшем – активные партизанские действия. Штат Теннесси дал больше всего добровольцев в Армию США, западная часть Виргинии откололась от своего штата, когда последняя вступила в КША; в общем, белых южан в Армии США воевало больше, чем белых северян в армии КША. Несмотря на все старания южного истеблишмента, нация «белых южан» к 1861 году так и не сложилась: был ее скелет, но только победа в войне могла нарастить на этом скелете мясо. Большинство тех, кто воевал за КША, делал это из местного, локального патриотизма, патриотизма своего родного штата, а не более абстрактных тогда США или еще более абстрактной КША. Американский историк Ричард Беринджер писал:

Конфедераты потратили четыре года, пытаясь выковать из южного национализма конфедеративный национализм. Преуспели ли они в этом? Возможно, к 1865 году или позже, но они точно не начинали сецессию из сильного чувства конфедеративного национализма […] Колебания такого большого количества конфедератов подчеркивают главную слабость конфедеративных военных усилий – нехватку широко распространенного чувства национальной общности. Было трудно в таких обстоятельствах – особенно по мере ухудшения положения на фронтах и принятия закона о воинском призыве, по которому людей забривали в армию против их воли – убедить среднего солдата-южанина, что эта война – действительно его война, а не просто конфликт, имеющий целью защитить особую собственность особого класса. В той мере, в какой создание КША было революцией, эта революция навязывалась сверху, а не пробивалась снизу¹⁰⁵.

Пожалуй, наиболее близкой аналогией делу Конфедерации можно счесть украинский сепаратизм в Российской империи: в обоих случаях было ядро убежденных и фанатичных активистов национального дела, проповедников ненависти к «янки»/«москалям», и колеблющиеся массы, чьи действия зависели от политики правительства. Разница в том, что США успешно сделали аборт.

Проблемы, однако, были у США. Помимо того что им нужно было в одночасье создать крупную армию для возвращения утраченных территорий, население Америки, не закаленное пока что бедствиями войны, могло все же счесть, что полный разгром КША не стоит войны, и избрать главой государства сторонника мира. Это заключило бы США в стратегические клещи между британскими владениями в Северной Америке и проанглийской КША, не говоря уже об экономических потерях.

Тем не менее в 1861 году с внутриполитической точки зрения США оказались в уникальном положении. Силы, отстаивавшие индустриализацию и централизацию США, получили абсолютное большинство в парламенте: ведь представители отколовшихся штатов покинули Конгресс. Поэтому республиканцы фактически получили возможность диктовать законы для всей страны – включая южные штаты, чьей независимости они, разумеется, не намеревались признавать. Республиканский конгресс в кратчайшие сроки провел высокий протекционистский тариф Морилла, упорядочил финансовую систему США (Акты о национальных банках 1863 и 1864 года, создавшие единую национальную валюту и сеть национальных банков¹⁰⁶), провел «гомстед-акт» (продажа западных земель по очень низким ценам), облегчивший колонизацию западных пространств США, и принял ряд законов помельче, например создание сети агрономических колледжей от продаж государственной земли фермерам. Это означало, что США твердо встали на дорогу энергичной защиты национального рынка, поощрения индустриализации и колонизации своих западных просторов силами многочисленных белых мелких собственников. Во многом это была реализация программы американских вигов, выработанная ими еще до войны: но для того, чтобы применить ее в полном масштабе и для всей страны, понадобилась кровавая война.

Здесь стоит сделать шаг в сторону и описать воздействие войны в США и европейских дел. Из пяти великих европейских держав (Великобритания, Франция, Россия, Австрия, Пруссия) три сочувствовали США. Для России США были надежным противовесом Британской империи и одной из немногих стран, на которых можно было положиться в деле модернизации своей экономики. Для Австрии важным было сохранение принципа территориальной целостности любого государства, пусть даже демократической республики: ведь если произвольный выход какого-либо региона из состава единого государства легален и желателен, то это означает смертный приговор для многоязычной Австрийской империи. Для Пруссии американские дела сами по себе были малоинтересны, и она на них практически не оказывала влияния, но основная масса немецких иммигрантов ехала в северные штаты, так что популярность США в Пруссии была столь высока, что посольству США в Пруссии пришлось вешать на свои двери объявление: «Это посольство США, а не вербовочный пункт». Более важным было то, что если лондонский Сити занял по отношению к США в годы Гражданской войны скептическую позицию, то немецкий Франкфурт кредитовал США под выгодный процент.

Но реальное влияние на американскую политику на начальных этапах войны 1861–1865 годов были способны оказать две державы: Британия и Франция. Как там восприняли Гражданскую войну в Америке? Внимательный читатель, наверное, уже догадался: с восторгом. Консервативная часть британского общества с нескрываемым удовольствием наблюдала не только за неурядицами у заморского соперника, но и за тем, что казалось крахом демократического эксперимента и демократической идеологии. Либеральная часть британского общества смотрела на демократию и всеобщее избирательное право почти столь же враждебно, что и консерваторы, а США с их таможенными барьерами и «демократией толпы» были далеки от либерального идеала свободной торговли и элитарного правления. При этом тогда в Британии в разгаре был очередной этап избирательной реформы, и все те, кто не желал демократизации британского общества, указывали на США, охваченные войной, как на итог всякого демократического общества. Доходило до смешного. В одном из новосозданных избирательных округов кампании как либералов, так и консерваторов активно использовали в качестве жупела американские события: консерваторы упрекали либералов в том, что это демократия довела Америку до войны и распада, а либералы – что причинами войны в Америке были «два социальных зла, долго процветавших под крылом консерваторов», то есть протекционизм и рабство. В отличие от континентальных стран, в которых консерваторы в основном сочувствовали южанам или же злорадствовали злоключениям республики, а либералы в основном поддерживали американское правительство, в Англии – и только в ней – было монолитно-враждебное отношение к США и восхищение КША. Такие столпы британского либерализма, как Уильям Гладстон, лорд Актон, Уолтер Бэджет (редактор журнала The Economist в 1860-е годы), истово поддерживали конфедератов. Приведем несколько показательных цитат из коллективного исследования об отношении европейского общественного мнения разных стран к Гражданской войне в США:

После избрания Линкольна газета The Times написала: «Демократические институты теперь подвергаются испытанию в Америке» – и тогда она, казалось, была права. […] John Bull, еженедельник образцовых консерваторов, поспешил опередить менее партийную прессу передовицами «Дядя Сэм распадается» и «Разъединенные штаты», а Liverpool Courier едва мог сдержать радость от того, как события в США нанесли удар по доктринам Манчестерской школы»; «…27 мая 1861 года сэр Джон Рамсден в Палате Общин сказал, что республиканский пузырь лопнул, американский секретарь при посольстве так прокомментировал это заявление: «Его замечание было тепло встречено со стороны тори и либералы не выразили особенного неодобрения. Я был этим немного удивлен, но только немного». […] майор Бересфорд, который, как указывала The Times, был для Эссекса тем же, кем был Кобден для Ланкашира, давал отповедь демократическим теориям, указывая на прискорбное состояние Америки: «…вот каковы благословенные последствия республиканских учреждений и вот к чему радикализм приведет Англию»¹⁰⁷.

Британия в этом отношении выделялась своей монолитностью. В других европейских странах либералы и прогрессисты обычно поддерживали США, а консерваторы сочувствовали КША. В Британии же все, кроме радикальных демократов, сочувствовали конфедератам.

Впрочем, в смысле агрессивности риторики англичанам было далеко до темпераментных испанцев. Консервативная испанская газета El Pensamiento Español («Испанская мысль») так отзывалась о войне в США:

В той образцовой республике, которой когда-то были США, мы видим все более и более ясно, как неустойчиво общество, построенное только ради людей, без Бога. […]. История этой образцовой республики может быть подведена в нескольких словах. Она родилась в мятеже. Она была построена на атеизме. Она была населена отбросами всех наций со всего света. Она жила без законов Божеских и человеческих. За сто лет жадность разрушила ее. Теперь она дерется как каннибал и умрет в потоках крови и грязи. Такова реальная история единственного государства в мире, которое преуспело в том, чтобы создать себя в соответствии с зажигательными идеями демократии. Пример слишком ужасный, чтобы вызвать в Европе хоть какое-нибудь желание ему подражать¹⁰⁸.

Во Франции правительство Наполеона III и все консервативные элементы общества (Двор, католическая церковь, аристократия, банкиры, генералитет) сочувствовали КША, в то время как либералы и радикалы – США. Но на стороне последних также выступали Орлеанский дом и даже часть дома Бонапартов, например принц Наполеон Жозеф по прозвищу Плон-Плон. Последний даже открыто заявлял, что «не забывайте, что истинную свободу и истинный прогресс представляют Соединенные Штаты»¹⁰⁹. Сам император французов, однако, сочувствовал конфедератам не из-за их «консерватизма», а из стремления извлечь максимум выгоды из американских затруднений. Наполеон III желал создать в Латинской Америке дружественные к Франции монархии. Интервенция в Мексику была лишь первым шагом в реализации этого плана. Однако об этом плане было известно англичанам; кроме того, они не доверяли Наполеону III после того, как тот аннексировал Ниццу и Савойю по итогам Австро-франко-итальянской войны 1859 года. Все это, в сочетании с тем, что в любой войне между западноевропейскими державами и Америкой на Англию бы ложилась основная тяжесть военных действий, и сделало невозможным полноценное сотрудничество между Британией и Францией в деле интервенции в поддержку КША. Наполеон III готов был активно помочь КША – но первый шаг должна была сделать Англия. А она этого не сделала, поскольку не доверяла Наполеону III с его амбициозными планами и понимала, что война не будет легкой прогулкой.

Другими сдерживающими факторами были: зависимость Западной Европы от американского хлеба; постепенное наращивание американской армии и флота, уже в 1862 году у американцев была вполне боеспособная армия; невозможность для Британии оставить Европу без присмотра, а именно к этому привела бы война с США; после Прокламации об эмансипации и освобождения рабов общественное мнение в Англии и Франции качнулось на сторону США, что чрезвычайно затруднило пропагандистское обоснование прямой вооруженной поддержки Юга; последнее, но не по значению, позиция Российской империи, которая сделала невозможным единый антиамериканский дипломатический фронт. К субъективным причинам, мешавшим активному вмешательству Британии на стороне КША, следует отнести недооценку американской политической системы (англичане были уверены, что она не выдержит тяжести Гражданской войны) и переоценка боевых качеств армии КША. Кроме того, именно тогда в Британии господствовали разного рода либеральные теории. Как позже язвительно скажет Гилберт Честертон: «Мы дали великое имя эволюции простому самотеку», что привело к тому, что на протяжении целого десятилетия – решающего как с точки зрения восстановления целостности США, так и с точки зрения объединения Германии – Британия не вела активной и напористой внешней политики.

Тем не менее именно Британия в основном торговала с Конфедерацией, снабжая ее оружием и военными материалами, и она же готовила конфедеративных рейдеров типа прославленной CSS Alabama («Алабама»). Эти рейдеры нанесли колоссальный ущерб американскому судоходству – фактически именно действия «Алабамы» и других южных рейдеров пустили кровь американскому торговому флоту, убрав его конкуренцию британскому. Американское государство возлагало ответственность за затягивание войны на Британию. Когда международный трибунал (в 1871 году) рассматривал претензии США к Великобритании по делу Алабамы, то США, не мудрствуя лукаво, потребовали от Британии возмещения всех своих военных убытков после Геттисбергского сражения. Конечно, американцам пришлось в итоге серьезно сократить сумму своих притязаний и ограничиться только возмещением прямых убытков, нанесенных конфедеративными рейдерами (15,5 миллиона долларов, или 3 с лишним миллиона фунтов стерлингов).

Из всех великих держав Российская империя наиболее энергично помогала США. Ее нежелание легитимизировать КША и дробление США, рассматриваемых как полезный противовес Британии, сорвало попытки Наполеона III создать единый фронт Англии, Франции и России для навязывания США перемирия и признания КША. В 1863 году, когда англичане и французы поддержали польских мятежников, русское и американское правительства поддержали друг друга в борьбе против сепаратистов, живших за счет чужого дармового труда. Дипломатический жест 1863 года – в виде визита эскадр контр-адмиралов Андрея Попова и Степана Лесовского в Нью-Йорк и Сан-Франциско – показал, что у США есть верный друг за океаном, который не позволит загнать их в дипломатическую изоляцию.

Но вернемся в Америку. Благодаря решительным действиям администрации Линкольна США удалось удержать так называемые пограничные штаты (Делавэр, Мэриленд, Кентукки, Миссури), занимавшие важное стратегическое положение. Делавэр сам выбрал остаться в составе США; в Мэриленде Линкольну пришлось вводить военное положение; Кентукки поначалу занял нейтральную позицию, после того как на выборах 1861 года победили сторонники США, конфедераты попытались захватить этот штат, что окончательно вытолкнуло его в стан США; в Миссури немецкое население штата обеспечило решительную победу сторонников США над сторонниками КША. Здесь стоит отметить очень важную роль немецкой общины: именно немцы в годы Гражданской войны были самыми стойкими сторонниками США как в северных, так и в южных штатах¹¹⁰; вообще, 25% Армии США в годы Гражданской войны составляли немцы (для сравнения: англо-американцы – 45%; ирландцы и негры – примерно по 9%; остальные европейские национальности – примерно по 12%).

Победа в этих приграничных штатах дала США выгодные стратегические позиции и возможность рано перенести войну на территорию неприятеля. Уже в 1862 году войска США заняли штат Кентукки и большую часть штата Теннеси, а также город Новый Орлеан, что и позволило уже в 1863 войскам в США рассечь территорию КША надвое; после июля 1863 года территория КША западнее реки Миссисипи уже ничем не могла помочь основной территории Конфедерации. В сочетании с подавляющим превосходством США на море, позволившим им эффективно осуществлять блокаду КША, это означало, что КША будет воевать с гораздо большим напряжением, чем США, имея меньший человеческий и экономический потенциал. Результатом было то, что воинский призыв в КША реализовался с куда большим размахом, чем в США. Если последние, столкнувшись с, мягко скажем, двусмысленным отношением к призыву (наиболее впечатляюще проявившимся в бунтах против призыва в Нью-Йорке в 1863 году), могли позволить себе смягчить эту политику и опереться на добровольцев, иммигрантов и так далее, то КША такой роскоши позволить себе не могли. Результат, в сочетании с тем, что рахитичная экономика КША не могла толком накормить и одеть своих солдат, был в целом предсказуем: чем дальше, тем больше становилось дезертиров. К 1865 году дошло до того, что в действующей армии КША всего солдат осталось меньше, чем в составе действующей армии США было только солдат-негров.

Однако до момента реализации своего преимущества США еще предстояло дожить. В 1861 году армия КША была сильнее Армии США, которая больше представляла собой ополчение, чем регулярную армию европейского образца; кроме того, на первом этапе войны офицерский корпус КША в среднем был опытнее офицерского корпуса США. После унизительного разгрома войск США в битве при Булл-Ране стало ясно, что «так жить нельзя». Задача создания регулярной армии была поставлена перед генералом Джорджем Макклелланом – и он с ней справился. Меньше чем за год он сделал из американской армии эффективную бойцовскую силу. Однако, хотя Макклеллан был очень способным организатором, полководцем он оказался крайне посредственным, очень нерешительным и медлительным. В результате так называемая кампания на [виргинском] полуострове, с марта по июнь 1862 года, целью которой было взятие Ричмонда, столицы КША, и быстрое завершение войны, окончилась неудачей, несмотря на то что шансы на победу были высоки. Ирония истории заключается в том, что если бы КША потерпела поражение тогда, то не только большую часть южных штатов не затронула бы война, но и их реинтеграция в состав США прошла бы гораздо мягче, ибо война тогда еще не дошла до такой степени ожесточения, как это было в 1864–1865 годах. После того как Макклеллан только с помощью счастливой случайности (был обнаружен «Специальный приказ 191» генерал Роберта Ли, в котором он подробно расписывал план боевых действий) смог отразить наступление южан в Мэриленде при Антьетаме – и это при том, что Макклеллан успел пообещать президенту Линкольну полный разгром армии Ли. Это переполнило чашу терпения президента, и Макклеллан был отстранен от командовании. Тем не менее то, что генерал создал боеспособную армию, могущую достигать определенных успехов против лучших сил КША, считавшихся до поры непобедимыми, позволило правительству Линкольна взорвать пропагандистскую атомную бомбу: 22 сентября 1862 года опубликовать Прокламацию об эмансипации, то есть об освобождении чернокожих рабов на территории КША. Этот шаг предельно затруднил вооруженное вмешательство Франции и особенно Англии в пользу КША, с этого момента стало ясно, что американское правительство бьется не только за сохранение территориальной целостности страны, но и против рабовладения. Английская пропаганда была поймана на контрапункте: с 1830-х годов, если не раньше, одним из пунктов английской антиамериканской пропаганды был факт наличия рабства в южных штатах. Теперь англичане лишились такого козыря, как возможность утверждать о лицемерии американского правительства, которое-де не желает ничего предпринимать против рабства, а потому гораздо лучше поддержать южан, которые сражаются за свою независимость; США стали центром притяжения для всех европейских левых. За пропагандистским переломом последовал реальный: победы Армии США при Виксберге и Геттисберге в 1863 году покончили с надеждами КША на военный успех; ее территория была рассечена надвое. Все, на что оставалось надеяться непосредственно конфедератам – на победу демократов на президентских выборах 1864 года и на то, что война станет слишком тяжела для жителей США и они предпочтут партию, которая заключит немедленное перемирие, дав тем самым КША столь необходимую мирную передышку. Но это для конфедератов. А пресса Англии и Франции надеялась, что в случае разгрома КША южные штаты станут для США «еще одной Польшей, еще одной Ирландией, еще одной Венецией»¹¹¹, то есть исключительно проблемной провинцией, стремящейся к отсоединению во что бы то ни стало. Обе надежды пошли прахом.

С конца 1862 года США перешли к войне всерьез, они больше не ставили перед собой ограниченную цель восстановления территориальной целостности США. Нет, война теперь стала вестись гораздо более радикально, теперь ее целью было искоренение рабства и воссоздание американского государства как более централизованного организма. Американская политика стала более мускулистой и твердой, никаких больше компромиссов.

Как много лет назад заметил Джеймс Рэндалл, Линкольн использовал больше «деспотических полномочий, чем, вероятно, любой другой президент. Вероятно, никто из президентов не использовал власть прокламаций и исполнительных указов (независимых от Конгресса) так же, как Линкольн». Рэндалл далее перечисляет использование этих полномочий: освобождение рабов, признание разделения Виргинии сомнительными с конституционной точки зрения методами, обеспечение реконструкции штатов к концу восстания, приостановка действий «хабеас корпуса», введение военного положения, увеличение армии и флот и трата государственных денег без одобрения Конгресса. Рэндалл указывает на то, что «некоторые из этих важных мер были предприняты с полным пониманием того, что они относятся к сфере полномочий Конгресса. Национальной законодательной ветви власти всего лишь было разрешено ратифицировать их или же, в качестве альтернативы, бесплодно отказываться признать свершившийся факт¹¹².

Фактически в определенный момент США оказались в таком состоянии, что очень сильная исполнительная власть была очень похожа на диктатуру.

Наилучшим проявлением этого нового духа войны стал знаменитый «Марш к морю» 1864 года генерала Уильяма Текумсе Шермана, поход, который нанес колоссальный ущерб экономике и вооруженным силам КША. Это был один из первых случаев применения практик «тотальной войны» в истории – правда, в смягченном виде, так как армия Шермана не ставила себе задачи целенаправленного истребления населения на вражеской территории. Впрочем, большая часть практик «тотальной войны», использованных в годы Гражданской войны (общенациональный призыв, военная пропаганда, приостановка действия «хабеас корпус», тактика выжженной земли) были применены в смягченном виде – что объясняется благоприятными условиями, в которых существовали США, и нежеланием даже самых радикальных военных кругов в США и в КША вести войну на истребление. Частично (но только частично), это было связано с тем, что ответственность за войну возлагалась тогда не столько на самих южан, сколько на англичан. В ходу был термин anglo-rebels, то есть «англо-повстанцы». Люди старшего поколения, наверное, вспомнят, как в годы Второй мировой войны советская пропаганда использовала семантически схожее выражение «украино-немецкие националисты», которое должно было подчеркнуть несамостоятельность оных националистов. Во время марша Шермана к морю Военный департамент США настаивал на жестком обращении с британским имуществом:

Эдвин Стэнтон [секретарь по военным делам в правительстве Линкольна] желал, чтобы британцы на территории КША понесли те же страдания, что и конфедераты. Гидеон Уэллс [секретарь по морским делам в правительстве Линкольна] был согласен с таким подходом, ему претило нежелание Сьюарда санкционировать конфискацию британской собственности в Саванне. Стэнтон сказал Уэллсу не беспокоиться: Шерман занял жесткую позицию относительно попыток британских торговцев хлопком защитить свой хлопок: «…утверждая, что на нем британский торговый знак». Шерман в ответ сказал, что он «находил британский торговый знак на каждом поле боя. Винтовки, гильзы, мундиры, снаряды – все были британскими и на всех был британский торговый знак»¹¹³.

Генерал Грант, в свою очередь, жаловался госсекретарю Сьюарду на то, что его войска захватывают у конфедератов вооружение, на котором стоит знак Вулвичского арсенала – английского арсенала, которым тогда владело и управляло английское государство. Враждебность к англичанам иногда доходила до того, что в Вашингтоне, округ Колумбия, наряд полиции задержал служащего британского посольства Артура Сеймура и, не говоря худого слова, избил его до полусмерти. Полицейские были оправданы судом, несмотря на то что были пойманы на лжи – они утверждали, что Сеймур был пьян.

Успехи Шермана немало способствовали победе Авраама Линкольна на выборах 1864 года. К слову сказать, выдвигался тогда Линкольн как кандидат не от Республиканской партии, а от Партии национального союза и именно с целью сплочения вокруг себя всех патриотических элементов, как радикальных, так и консервативных. Победа Линкольна на президентских выборах означала конец КША, никакой надежды на сохранение у этого государства не осталось. Впрочем, его положение ухудшалось с каждым днем: удавка блокады затягивалась на шее южных штатов все туже и туже, на фронте не хватало решительно всего, в тылу, впрочем, населению приходилось форменным образом голодать, нарастало дезертирство, в ряде местностей начали свирепствовать банды черных и белых бандитов и дезертиров, в общем, картина весьма напоминала Австро-Венгрию в конце 1918 года. Затягивание войны хотя бы еще на год грозило полным коллапсом всего общества – с непредсказуемыми последствиями. Конец войны был близок. В апреле 1865 года Конфедеративные Штаты Америки капитулировали. В Британии после этого вспыхнула небольшая военная паника, стихшая только после убийства Авраама Линкольна – английская кошка знала, чье мясо съела.

Дилан из The Times писал другу: «вполне ясно то, что Дядя Сэм намерен покончить с ужасной гражданской войной, развязав войну с нами, которая будет лишь немногим менее ужасна». Ч.Ф. Адамс сказал, что со времен кризиса «Трента» он не чувствовал «большего общего недоверия и беспокойства». Наблюдатели отмечали падение на бирже из-за страха перед войной и несколько недель ее возможность обсуждалась в печати и в парламенте¹¹⁴.

Лорд Актон писал уже сдавшемуся генералу Ли: «Я полагаю, что вы сражались за нашу свободу, наш прогресс и нашу цивилизацию; и я скорблю по тому, что было проиграно при Ричмонде более сильно, чем я радуюсь тому, что было спасено при Ватерлоо»¹¹⁵.

Однако перед США оставалась трудная задача абортирования потенциального возрождения белого сепаратизма в южных штатах и реинкорпорации побежденных штатов в американскую нацию. Президент Линкольн выступал за относительно мягкий подход к южным штатам, стремясь как можно скорее прекратить состояние военной оккупации и вернуть южные штаты в состав США. Его убийство разозлило республиканцев, и они добились более радикального варианта Реконструкции – но об этом в следующей главе.

Гражданская война стала колоссальным потрясением для Америки – и именно в огне и крови этой войны родилась знакомая нам Америка, Америка колоссальных темпов экономического роста, Америка бурного железнодорожного строительства, Америка, сочетающая идеализм, изобретательство и деловую активность с религиозным ханжеством и белым супремасизмом, Америка как великая держава. И сейчас, в эпоху «абсолютного партийного противостояния» (определение Адама Туза¹¹⁶) и демократы, и республиканцы считают Авраама Линкольна одним из лучших президентов. Линкольн в гораздо большей степени был отцом американского государства, чем Вашингтон. Без его непреклонной решимости в деле спасения страны, без его здравого смысла и изворотливости Америка проиграла бы войну 1861–1865 годов. Линкольн воплощал в себе лучшие черты американского национального характера: острый ум под маской напускной простоватости, здравый смысл, твердую волю, преданность делу, которое он считал правым, трудолюбие и мужество.

Когда США делали свои первые шаги, один из их выдающихся государственных деятелей, Александр Гамильтон, пожертвовал собой, чтобы обезвредить опасный сепаратистский замысел. Когда Америка достигла черты зрелости, один из величайших президентов США, Авраам Линкольн, обезвредил сепаратистский замысел и был за это убит. Кровь мучеников-патриотов освятила древо американского национального единства. Но дело было сделано. Линкор «Соединенные Штаты», о котором грезил Сьюард в процитированной в начале главы речи от 12 января 1861 года, был построен. Делом следующих президентских администраций было держать его в порядке и спустить на воду.

Часть II

Предыдущая часть книги закончилась вместе с Гражданской войной в Америке. Ее завершение победой центрального правительства означало величайший успех американской государственности. США закрепили свой контроль над лучшей частью североамериканского континента. Отныне не могло быть и речи о региональном балансе сил. В своем регионе США стали настолько сильны, что никакое одно-единственное государство или коалиция государств не могли нанести им поражения. Если до Гражданской войны еще теоретически существовала возможность того, что в североамериканском регионе сложится баланс сил, например, в случае распада США на северное и южное государство или, гораздо менее вероятный сценарий, в случае перевода в конкретные действия недовольства Британии и Франции политикой США, направленной на присоединение Техаса и Калифорнии, – теперь эта возможность была закрыта. США теперь обрели господство на своем континенте.

Это господство дало им почти полную военную безопасность. И эту безопасность еще сильнее укрепляло то, что в Европе по-прежнему сохранялся баланс сил, не дававший одной-единственной державе овладеть всем потенциалом и ресурсами самого развитого на тот момент материка. До тех пор пока европейские державы вынуждены были бдительно следить друг за другом, они не могли (даже если бы вдруг захотели) представлять для США серьезной военной угрозы. Так что США могли теперь сосредоточиться на внутреннем развитии страны, завершении заселения западных штатов и превращении в промышленное государство. Теперь лишь от них зависело, смогут ли они рационально воспользоваться своим преимуществами. И смогут ли они воспользоваться выгодами своего стратегического положения, если по тем или иным причинам в Европе вновь вспыхнет затяжная и разорительная война, наподобие войн революционной и наполеоновской Франции.