Kitobni o'qish: «Нести свой крест. Сборник рассказов»
Электричка
Лето. Утро. Понедельник. Офис. Впереди длинная неделя, пять рабочих дней. Серые будни. Надоело! Каждый день, как «день сурка». Сплошное дежа-вю. Вчера с трудом заставил себя уехать с дачи, хотелось плюнуть на все и остаться там, где солнце светит, птицы поют и люди улыбаются.
Там – отдых, неспешное течение времени, здесь – рутина, гонка за морковкой по имени «зарплата».
Несмотря на раннее время, на улице уже пекло. Сейчас бы на озеро, да бутылочку холодного пива в руки. Сижу за монитором под завывание дряхлеющего кондиционера. Жалюзи закрыты, чтоб не видеть искушений заоконного мира. Скучаю. Стол завален работой, но руки не поднимаются. Готов от безысходности выть на лампу дневного освещения, честно исполняющую свой функционал все рабочее время.
Из-за испорченного воскресного вечера тоска теперь будет снедать всю неделю.
Вчера как-то все не заладилось. Точно поняв мое настроение и не желая покидать деревенские просторы, новенькая бюджетная иномарка по неизвестной причине категорически отказалась заводиться, предпочтя загорать на солнце среди лугов, нежели пылиться по дороге в столицу нашей необъятной родины в душных пробках. Оказывается, ломается не только чудо отечественного автопрома… Но делать нечего: попыхтел, покряхтел, для собственного успокоения глянул под капот – автомеханик-то из меня еще тот – и с горестными думами поплелся на станцию ждать электрический поезд.
Скажу сразу, что на электричке не ездил добрых лет десять, с тех пор, как купил свой первый автомобиль – ровесницу «копейку», страшно грохочущую и чадящую сизым дымом. Так что прелести данного вида общественного транспорта успел позабыть, но технику передвижения помнил во всех подробностях еще со времен, когда о машине могли только мечтать. Так что честно купил в кассе билет, поразивший меня чудовищной ценой – 165 рублей в один конец. Конечно, путь от Клина до города-героя Москвы не близок, но не на столько же… Провел в уме нехитрые вычисления: семья из 3-х человек (3 х 165 = 495 руб.), если туда-обратно (495 х 2 = 990 руб.), а если каждый выходной из расчета 4 недели в месяце (990 х 4 = 3 960 руб.)… Неслабо получается, 4 000 в месяц из семейного бюджета вынь да положь, дачка золотая выходит.
Ну да ладно, на платформе народу немного, стою, жду желанный поезд, зажав в руке драгоценный билетик. Электричка Конаковская, идет издалека, но с минимумом остановок. Думаю, сейчас заветные двери откроются, войду, сяду, открою книжку (недавно купил себе томик Акунина – интересно, а времени почитать не хватает), так что есть в общественном транспорте некоторые плюсы перед собственным автомобилем.
Подползает долгожданная… двери отворяются, и я впадаю в ступор… Какая книга, какой Акунин с Фандориным! Здесь выжить бы! Выдыхаю, дабы стать худее, прижимаю сумку к груди и кидаюсь на штурм забитого под завязку тамбура. Шпроты в банке отдыхают по сравнению с вагоном поезда пригородного сообщения в дачный сезон! Позади многоопытный мужик с перегаром, раза в два крупнее меня, и матерая дачница с баулами, мало уступающая по габаритам представителю сильного пола. Их усилиями оказываюсь втиснутым в самый центр людского моря и уже не боюсь выпасть из дружного общества пассажиров РЖД. На время застываю в позе, которой наверняка позавидовали бы искушенные индийские йоги. Одной ногой касаюсь пола, вторую совсем не чувствую, давно потеряв ее в хитросплетениях человеческих тел, но упасть не боюсь, плотно зажатый тисками братской любви и единения, чувствуя рядом крепкое плечо и потную подмышку.
Проходит время, все мои члены, лишенные возможности двигаться, затекают. Правая нога, на которую опираюсь всем телом, задеревенела, хоть иглой коли. Рука вроде бы сжимает сумку, но сумку я уже не чувствую, а посмотреть не могу – голову не повернешь. Ароматы социума смешиваются в один, тошнотворная смрадная пелена окутывает вагон, нагретый чуть ли не докрасна. Душно, не продохнуть. На улице жара под +30, так что когда мы прибудем на Ленинградский вокзал, из нас всех получится роскошная добавка к холодному пиву «вяленый пассажир», добротно просоленная потом.
То же испытывают и мои собратья по несчастью, счастливые обладатели тщедушных грядок, гордо именуемых приусадебными участками. Так что чем ближе к дому, тем более растет народное негодование.
Окна открыты, но дышать нечем.
Искренне дивлюсь крайней степени сознательности и гутаперчивости некоторых сограждан, способных в сложившихся обстоятельствах извлечь из кармана зловонную сигарету и прикурить. По истине, мастерство не пропьешь! Ароматный дым примешивается к стойкому амбре, имя которому «электричка».
В такт колесам слышатся возгласы:
– Мужчина, не курите!
– Здесь дети!
– В тамбуре можно. В вагоне нельзя.
– Голову включи!
– Сигарету выкинь, трам-пам-пам!
К женским голосам добавляются мужские, замечания перерастают в угрозы, впервые радуюсь давке, потому что здесь руки не поднять, и драки точно не будет. С моего места не видно, кто там прав, а кто виноват, но чувствую, что в потасовке досталось бы всем. Курильщик уступает давлению большинства и временно отказывается от вредной привычки. Но искра брошена, и из нее уже разгорается пламя пролетарского гнева, моментально охватывающего весь вагон. Виновник торжества уже никого не интересует. Под раздачу попадают президент с премьером, непотопляемый Чубайс с энергетикой и нанотехнологиями, Якунин с РЖД, который в век высоких информационных технологий не может снабдить пригородные поезда элементарными кондиционерами; Кудрин с бюджетом, чиновники более мелкого пошиба, которые этот самый бюджет и разворовывают, особняки себе строят, майбахи покупают, а простым смертным едва крохи достаются.
Так, с пересудами доехали до очередной станции, вроде бы Зеленоград был. Свежезашедшие пассажиры протолкнули меня подальше в вагон. Встал на обе ноги, плечи развернул, радуюсь, что ничего не потерял, все мое при мне. Чувствую, движуха пошла, народ засуетился, двинулся из одного конца поезда в другой. Я хоть и неопытный пассажир, но понимаю: контроль. До следующей остановки далеко, сейчас всех безбилетников и накроют. А у меня вот он, 165 рубчиков потрачено на безликий клочок бумаги.
Входят две женщины-контролера, одна постарше, вторая помоложе, в форме РЖД, без претензий и даже с какой-то ироничной улыбкой на лице. В руках неброские то ли калькуляторы, то ли кассовые аппараты. Кто не спрятался, не моргнув глазом, протягивают сжатые в руке мятые червонцы в количестве нескольких штук, а женщины им – билетик. Так и продвигаются. Дошли до меня, улыбнулись: я чуть ли не единственный не «заяц» в вагоне.
Спрашиваю:
– А за что они платят-то? – киваю в сторону безбилетников.
– Как за что? – удивляется та, что постарше.
– За проезд, – поясняет молодая.
– И сколько? – допытываюсь я.
– Сорок рублей.
– Так как же… – начинаю недоумевать я, – мне билетик в 165 целковых обошелся…
– Да, – молодая женщина улыбается моей наивности, а старшая смотрит с сочувствием, – все так ездят. На одну зону билет покупают и едут. За каждым не уследишь.
– Так все ж с самого Конаково…
Они поворачиваются и, дружно пожав плечами, уходят дальше исполнять свои служебные обязанности. А я, наблюдая за всем происходящим, почувствовал себя круглым дураком. Зачем надо было переплачивать, если на одной ноге можно стоять в четыре раза дешевле, зачем дышать смрадом за 165 рублей, если то же можно делать за 40? И не денег жаль – Бог с ними, на электричку я себе уж как-нибудь заработаю – обидно, что, поступив по Закону или по Совести, вдруг оказался великовозрастным ребенком, который не понимает прописных истин.
Долго еще я испытывал на себе насмешливые взгляды смекалистых пассажиров, чувствуя себя белой вороной. Будто я что-то пропустил в своей жизни. Да, всем тяжело и все дорого, но дело не только и не столько в чубайсах и якуниных, разномастных чиновниках и прочей бюрократической публике. Мы сами ТАК живем, хоть кол на голове теши! Щиплем потихонечку, не видя в этом ничего зазорного. Извернемся, ухватим, не додадим. Сноровка, чтоб ее… Вспоминаю известное утверждение: каждый народ имеет такое правительство, которое заслуживает.
Мы сами такие…
Ох уж эти дачники… или как пожар тушили
Случилась эта история незадолго до того, как просторы некогда великой, а теперь просто большой страны охватила страшная напасть – пожары. В огне гибнут люди, горят поля, леса и дома, а воздух плотно завешен серой пеленой едкого дыма, проникающего везде и всюду. Что называется, привет курильщикам!
Лето в этом году выдалось необыкновенным и непривычным для средней полосы, как модно стало говорить, аномальным. Пока в других странах жители страдают от холодов и потопов, наши сограждане изнывают от жары. Все не как у людей!
Одно слово: РОССЕЯ!
…Дождя уже давно не было. Недели три, не меньше. Те редкие капли, что случалось, падали с неба, осадками называться попросту не могли, т.к. до земли долетали далеко не все. Почвы здесь песчаные, и влага не задерживалась, потому огород сох и желтел, смотреть на что было тяжело и тоскливо, а сделать ничего толком нельзя. Трудяга-насос неустанно каждый день качал из колодца воду, но безжалостное солнце нещадно жгло землю, так что урожая в этот сезон ждать особо не приходилось. Жаль!
Василий Петрович вышел из дома на веранду и сладко потянулся, печально оглядывая свои дорогие шесть соток. Сна уже не было. Здесь, на даче он вообще быстро восстанавливал свои силы, приходил в себя от трудовых буден, отдыхал душой и телом. Рай! И всего-то в сотне километров от мегаполиса. Вокруг лес – грибы и ягоды, река – купание и рыбалка. Свежий воздух. Это тебе не в пыльном городе с его стрессами и смогом!
Окинув взором скромные владения с проплешиной некогда шикарного, а ныне абсолютно пожелтевшего газона, Василий Петрович походкой заправского кавалериста спустился по лесенке к стоявшему на улице столу, на котором вскоре обязательно должен был появиться завтрак. От вчерашней вечерней прогулки на лошади – второй в его продолжительной жизни – болели все причинные места, что наводило на приятную мысль об их существовании.
Крякнув от неудобства, «хозяин фазенды» плюхнулся мозолями на табурет, выбил пальцами барабанную дробь по крышке стола, уже предвкушая, как выпьет сейчас кружку теплого парного молока. Был Василий Петрович еще не стар, как говорится, мужчина в самом расцвете лет. Но поживший и повидавший, в разных перипетиях бывший, с превратностями судьбы знакомый и, наверное, потому только в свои силы и верующий. За сорок три годка, что от рождения минули, в сказки верить перестал, будучи сам государевым чиновником средней руки песни про достойную социалку, пенсию и прочие благодарности от родного правительства особенно не жаловал, знал, что урвет зубами, то ему и достанется. Потому и построился на широкую ногу, основательно: сруб крепкий со вторым этажом, гараж на две машины, банька добрая, с парилкой, моечным отделением и просторной комнатой отдыха. А если в перспективе еще соседский пустующий участок прикупить, хозяйство расширить можно, живность развести – будут все условия для автономного проживания на пенсии.
Как по мановению волшебной палочки на столе появились крынка молока – сосед фермер снабжал им исправно каждые выходные, мягкий свежий хлеб, яйца вкрутую, лук зеленый да картошка в мундире. Разве может быть лучше завтрак в деревне? Леночка, супружница верная, женщина в теле да хозяйственная, вставала с утра пораньше, только петухи прокукарекают, и по хозяйству все. Так что к моменту, когда Василий Петрович на ноги поднимется, уже готово все – и завтрак на столе, и порядок в доме, и много еще чего полезного и приятного.
– А где Викторыч-то, – Василий Петрович, кивнул головой в сторону соседского дома, двери которого были закрыты. – Вчера ж вечером вроде был?
Викторыч – мужик молодец, полвека уж давно минуло, волос седой (тот, что остался), а энергия бьет через край. Энерджайзер отдыхает! Да и нельзя ему по-другому: жена молодая, да сыну девять лет. Тут не щелкай – поздно будет.
– Да с сыном, с Сережкой купаться поехали, пока жара совсем не настала, – Леночка присела рядом и ласково погладила его по руке.
Василий Петрович с удовольствием уплетал картошку, запивая молоком, испытывая чрезвычайное удовольствие от плавного течения времени: ни суеты, ни маеты, тишь да гладь.
Из-за угла дома появился Викторыч. Вот те на. Лицо серое, глаза бегают.
– Беда, Вася, лес горит!
Василий Петрович вскочил с места.
– Ты что? Где?
– Да рядом совсем, колодец в конце деревни, а от него по дороге метров сто, – сосед указал рукой направление. – Там где справа молодой подлесок. А горит слева, в глубь леса, но с дороги видно. Мы с Серегой как узрели, про купание забыли, сразу назад… Пока не сильно… Только загорелось, похоже…
Все уставились в заданном направлении. С холма хорошо видно было округу, и вдали из леса действительно поднимался столб плотного белого дыма.
– Горит. – Коротко констатировал Василий Петрович, вновь садясь на табурет, неспешно продолжая завтрак. – Лена, звони в пожарку!
– Я уже вызвал, – сказал Викторыч, тревожно глядя на дым.
– Ничего, – вмешалась Леночка, – больше звонков – быстрее отреагируют… Да, девушка, здравствуйте, деревня Гостинино, лес горит, хорошо горит…
Лена еще какое-то время внимательно слушала, потом сказала «спасибо» и отложила мобильный телефон на край стола. На вскинутый на нее взгляд Василия Петровича с немым вопросом, ответила коротко:
– Едут.
– Сейчас много где горит, – ни к кому не обращаясь сказал сосед.
Василий Петрович пожевал еще немного, но кусок в горло не лез. Запил все молоком и задумчиво принялся чистить от скорлупы отварное яйцо. Лена с Викторычом во все глаза смотрели в сторону пожара.
– Успеют?
– Да кто ж их знает.
– Хорошо горит.
– Да, разгорается.
– Если до деревни дойдет, то только держись…
– И не говори, Александр Викторович.
– Мы-то еще посреди поля, отобьемся, а наверху на холме лес вплотную к домам стоит.
С трудом запихнув в себя яйцо и сделав последний глоток молока, Василий Петрович, поднялся и подошел к жене. От взгляда не укрылось, что дым стал плотнее, а столб его толще, и к небу поднимается быстрее, а значит, внизу становится жарче.
– Пойдем посмотрим? – предложил он.
Викторыч молча кивнул.
– Не успеют, – это он про пожарных, – спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
Лена вновь взяла телефон в руки.
– Надо Ване звонить, – Ваня – фермер, у которого они молоко берут, – у него связи в городе есть. Может по своим каналам шуганет пожарку, а то долго ехать будут.
– Звони, – согласился Василий Петрович, – и Петьку подними, хватит ему дрыхнуть.
Петька – отрок двадцати лет, единственный сын, парень толковый и обязательный мог спать до обеда. Хоть из пушки пали. Но ради такого дела не грешно и разбудить.
Подхватили с соседом ведра да лопаты – и на пожарище. Не сказать, что бегом, но и не прогулочным шагом тоже. На подходе оценили, что на воду надеяться нечего: от деревенского колодца до пожарища метров пятьсот, а то и более (не обещанные Викторычем сто), пока ведра дотащишь, ноги сотрешь да руки до колен вытянешь. Время потеряешь, а толку – чуть. Что такое ведро воды на лесном пожаре? Если б насос бросить, так электрической розетки рядом нет, и шланг в полкилометра где возьмешь?
Нести свой крест
Он называл ее кратко – Ксю, или ласково – Ксюша, в зависимости от настроения и сложившихся обстоятельств. Она его всегда – деда, скорее даже – Деда. Именно так, с большой буквы. В мире не существовало слов, чтобы выказать все те чувства, которые переполняли ее душу. Он и она были одним целым. Родственными душами. Понимали все на уровне взгляда. Два одиночества, однажды встретившиеся в одной беде.
Когда Ксю в одночасье лишилась обоих родителей – такое случается гораздо чаще, чем нам хотелось бы, – он взял ее к себе. Много позже ей стало известно, что незадолго до их встречи, предначертанной свыше, Деда похоронил жену и сына. Их души тоже улетели на небеса. Ей было восемь, ему – за шестьдесят. Он холил ее и лелеял, любил и обожал, как никого боле. Каждое утро заботливо заплетал аккуратные косички, завязывал банты и провожал в школу. А она, отвечая взаимностью, готовила еду и содержала их скромный, но уютный дом в чистоте.
– Ты моя хозяюшка! – Деда улыбался в седую окладистую бороду, вокруг его глаз собирались морщинки радости, но взгляд всегда оставался немного грустным. Он знал, что когда-то все закончится, и ей будет больно.
Каждый месяц они ходили на кладбище встретиться с родными. Вместе ухаживали за могилами, сажали весной цветы, пололи летом сорняки, убирали мусор и омывали влажной тряпочкой холодный гранит памятников, зимой расчищали снег.
– Мама, папа, не волнуйтесь, у меня все хорошо… Я скучаю, но теперь у меня есть Деда… Я всегда буду помнить вас, – Ксю смотрела в глаза родителей и не замечала, как на землю капают слезы печали.
Деда никогда не говорил со своими в голос, а только медленно шевелил губами, неслышно читая молитвы. Он никогда не плакал, и его глаза всегда оставались сухими.
– Я выплакал все давным-давно…
Они никогда не были родственниками, но стали единой семьей: Ксю, ее родители, Деда, Марья Ильинична и семнадцатилетний Сашка. Он никогда не рассказывал, что же случилась, а она, несмотря на снедаемое ее любопытство, никогда не настаивала. Но в дни рождения они обязательно зажигали свечку и поминали близких добрым словом.
Так и шагали по жизни рука об руку.
Из маленькой девочки с острыми коленками Ксю превратилась в девушку, а затем и в молодую красивую женщину. Окончив школу, поступила в институт, но всегда боялась надолго уехать из дома, всегда возвращалась засветло, чтобы не оставлять Деда одного, не заставлять его нервничать. Ведь прошедшие годы не сделали его моложе, не добавили ему здоровья. В его характере появились капризные нотки, он стал раздражителен и все чаще брюзжал себе под нос, выказывая недовольство то плохо приготовленными котлетами, то немытой посудой, то грязными полами, то долго льющейся в ванной водой. Она же из кожи вон лезла, стараясь угодить, помочь, скрасить старость, доставить удовольствие, но с ужасом стала замечать, что и сама раздражается, грубит, срывается на крик.
– Отправь его в приют для стариков, – сочувственно советовали сверстники, глядя, как у нее появились круги под глазами от нервов и недосыпа, как от бессилья она иногда плачет в углу, стараясь скрыть от окружающих свои проблемы.
Им не понять. Они живут в другом измерении. Ксю не могла его бросить. Никогда! Ведь их многое связывало, она ему стольким обязана. И, в конце концов, она его ЛЮБИТ!!! Он – ее Деда. Единственный и неповторимый. Родимая душенька в большом и оголтелом мире.
Первый звоночек раздался теплой июньской ночью. Деда застонал и не смог двинуться с места. Пришлось вызвать «скорую». Инсульт! Собирая все необходимое для больницы – мыло, полотенце, бритву, зубную щетку, пижаму и тапочки – Ксю не могла совладать с собой и плакала навзрыд. Она вдруг осознала всю хрупкость бытия, скоротечность человеческой жизни. Врач «скорой помощи» – женщина в годах и повидавшая многое – как могла, успокаивала ее:
– Не плачь, деточка, может, все наладится еще…
Может… В карете «скорой» Ксю держала бледного Деда за ослабевшую руку и смотрела в его глубокие глаза. Он слабо улыбался ей посиневшими губами, пытаясь крепко сжать ее пальцы, взбодрить, и плакал. Впервые в жизни она видела, что он плачет. Без слез. И от того еще сильнее рыдала сама.
– Он раньше уже перенес два микро-инсульта, – лечащий врач резал, как ножом по сердцу, – сейчас дед очень плох, но делаем все возможное.
Для нее началась иная жизнь. Ксю запустила учебу и с самого утра до позднего вечера проводила в больнице. Деда был больше похож на овощ, впадал в забытье и никого не узнавал вокруг. Она же с комом в горле от отчаяния, ухаживала за ним, обтирала влажной губочкой, стараясь избежать пролежней, ворочала почти бесчувственное тяжелое тело с боку на бок, меняла пеленки и выносила горшки, свято веря в выздоровление. Ведь он единственный, кем она искренне дорожит. А глубокой ночью, когда обессиленная возвращалась в их общий дом, зажигала свечку, вставала на колени перед ликом Богородицы и истово молила о помощи: дай мне сил, наставь на путь истинный!
Спустя три недели Деда вновь оказался дома. Еще через пару месяцев к нему вернулась способность ходить, и он смог самостоятельно передвигаться из комнаты на кухню, в ванную и туалет. А главное, мог теперь вернуться к работе, которой посвятил свою жизнь. Он снова встречался с людьми, снова писал статьи в газеты и журналы, снова ощутил вкус к жизни.
– Спасибо тебе, солнышко, – он, как в детстве, гладил ее по голове и улыбался, памятуя, что только ей обязан возвращением в этот мир, в котором еще многое не успел сделать.
Он никогда не жаловался на болезнь, но все больше и больше выказывал недовольство, все больше придирался к тому, что Ксю пыталась для него делать. А она старалась потакать его капризам, исправлять ошибки, устранять недоделки и радовать его, радовать, радовать… Сама же по ночам плакала в подушку, жалея и себя, и Деда.
Второй звоночек прозвучал вскоре. Опять инсульт! Снова «скорая», снова слезы, вновь страх потери, неврологическое отделение, где скорее мертвые, чем живые. Снова пеленки, утки, капельницы. Опять безжалостные слова лечащего врача:
– Следующего удара ваш дедушка не переживет…
Три недели в больнице, а затем домой. В этот раз Деда не смог восстановиться полностью. Ухудшился слух, практически пропало зрение, частично оказалась парализована правая сторона. Исчезла возможность писать и читать. Худо-бедно он мог сам себя обслуживать, и Ксю благодарила Бога за это: его можно было оставить одного, он сам мог разогреть еду и сходить в туалет.
Ксю окончила институт и устроилась на работу. За год поднялась по карьерной лестнице и стала неплохо зарабатывать. Научилась невзирая ни на что всегда быть красивой и обходительной. Она стала объектом вожделения многих мужчин, но никогда не обращала на них внимания. Ведь у нее есть Деда, который нуждается в ней.
Подруги крутили пальцем у виска и говорили:
– Ты хочешь положить свою жизнь на алтарь этого старика? Найми ему сиделку…
Они не понимали. Они родом из другого измерения.
– Это мой крест, и я должна пронести его до конца…
А крест с каждым днем становился все тяжелее, и нести его оказывалось все труднее. Деда старался не досаждать ей, ценил заботу, но старый и больной, практически беспомощный, расстраивался все больше, закатывая истерики. Всю свою жизнь отдавший труду, знакомый со многими уважаемыми и даже великими, человек деятельный, не позволявший себе лишний раз расслабится, чрезвычайно требовательный, прежде всего к себе, перед лицом смерти он оказался совершенно беспомощным. И беспомощность вкупе с бездеятельностью доводили до исступления остававшийся острым ум. От того обиднее и больнее было угасать.
Застав его перед телевизором, Ксю весело улыбалась и задавала вопрос:
– Ну, что там новенького?
В ответ он грустно отрывал глаза от экрана:
– Ты же знаешь: моя голова пуста. Я не запоминаю больше информацию.
И у нее сжималось сердце. Понимая, что дни его сочтены, она старалась скрасить каждый. Старалась не обращать внимания на его упреки, старалась угодить во всем. А глядя с балкона, как при хорошей погоде Деда вяло шагает на лавочку возле подъезда и прищурившись, смотрит на солнце, думая о чем-то о своем, она молила Всевышнего только об одном: дай мне сил дойти до конца, дай сил выстоять, не оступиться в конце пути!
Теперь он все чаще предавался воспоминаниям, рассказывая о своей трудной, но насыщенной событиями жизни, жизни достойной, в которой никогда не было места лени, и она узнавала его совсем с другой стороны. Но заканчивалось все всегда одинаково:
– Как же я устал, Ксю, – Деда тяжело вздыхал, снимая очки, тер переносицу. – Зачем такая жизнь? Пора бы уже на покой…
И Ксю вновь было очень больно. Она видела, что своей заботой уже ничем не может помочь, Деда и вправду потерял всяческий вкус к мирскому существованию. Для него ничего не осталось на земле, и он только обуза…
Она пыталась спорить, но Деда стоял на своем:
– Я умру, и тогда ты будешь счастлива.
Он был благодарен ей за все, что было. Но они все больше ругались и выясняли отношения. Стараясь ее не обижать, он, тем не менее, стал по-стариковски безжалостен. Он больно ранил ее словами, а она тщетно старалась доказать казалось бы очевидные вещи. Конец был всегда один: она разворачивалась и хлопала дверью, оставляя его одного в комнате. А он хотел бы уронить скупую слезу и не мог понять: как же так случилось, что они кричат друг на друга?
Утешая себя, Ксю всегда говорила: это мой крест!
Однажды весной, когда город покрылся молодой изумрудной зеленью, когда приторный запах пробуждения наполнял грудь, когда теплые вещи были повешены в шкаф, а дышать стало легко и приятно, Ксю встретила Его. Сразу поняла, что Он и есть ее суженый. Свободное время сжалось до размеров игольчатого ушка, и Деда сразу заметил перемену.
– Ты счастлива? – он вновь улыбался.
– Да! – она кидалась ему на шею, спеша заключить его в объятия.
– Как зовут?
– Борис…
А потом они вновь ругались из-за какой-то ерунды. Боже, дай мне сил!
Когда это случилось, Ксю знала, что третий раз будет последним.
В приемном покое до старого пенсионера, доставленного «скорой», не было никакого дела. Молодой врач занимался другими – молодыми и неплохо обеспеченными. Пришлось ругаться, выяснять отношения и давать денег, чтобы Деда определили в палату.
– Я все понимаю, это твой крест, но нельзя же ставить крест и на себе! – Борис держал ее за руку и заглядывал в глаза, целиком и полностью разделяя ее горе.
И Ксю сдалась, наняла сиделку, аккуратную и приятную в обхождении женщину в возрасте, медсестру со стажем, приехавшую в город из глубинки заработать на хлеб насущный. Теперь Деда был всегда под присмотром, умыт, помыт и опрятно одет. Плохо только, что почти не говорил, и для введения пищи ему вынужденно поставили катетер. Часто метался в бреду, его кидало то в жар, то в холод, воздух проникал в легкие со страшным хрипом, а врачи не хотели или действительно не могли ничего сделать, чтобы облегчить страдания.
Ксю старалась бывать у Деда как можно чаще, но личная жизнь, в которой все складывалось как нельзя лучше, отнимала все больше времени. Она готова была воспарить над землей, но болезнь любимого Деда якорем тянула вниз.
Видя его нечеловеческие муки, она вновь молила Господа: освободи его от страданий, облегчи боль, позволь умереть…
Однажды, когда Деду стало совсем плохо, Ксю схватилась с врачом, которого совершенно не волновала судьба старика. Разнесла наглого и самодовольного павлина в пух и прах, и, поддавшись напору, тот сделал единственный укол.
Сначала Деда трясло, и он молил согреть его. Ксю накрывала его двумя одеялами и обнимала, стараясь одарить своим теплом. Затем ему стало жарко, он вспотел, и пришлось делать холодный компресс. Потом укол, наконец, подействовал, хрипы пропали, дыхание наладилось, и Деда открыл глаза. Осмысленный взгляд проник в ее душу. Слов не было слышно, только едва заметно шевелились обескровленные пересохшие губы:
– Как же не хочется умирать…
Ксю снова плакала…
Телефонный звонок застал ее в любящих объятиях Бориса. Она специально взяла на работе отгул, чтобы провести со своим мужчиной целый день.
– Ксения, дедушка просит вас приехать, – сиделка была спокойна и даже чувствовала себя немного неудобно, передавая такую просьбу. – Ему хотелось бы, чтобы вы подстригли ему бороду…
Ксю молчала, не зная, что ответить. Покидать Бориса так не хотелось…
Понимая всю нелепость ситуации, сиделка продолжила:
– Я, конечно, могу и сама все сделать…
– Сделайте!
Ксю повесила трубку, возвращаясь в постель.
А в полночь Деда не стало. Сочувствующий женский голос в телефонной трубке произнес короткое:
– Отмучился…
Он ушел в иной мир легко и непринужденно. Боль отступила, даже силы вернулись на мгновение. Их хватило, чтобы открыть глаза и увидеть перед собой лицо незнакомой женщины, которая ухаживала за ним дни и ночи напролет, чтобы набрать полную грудь воздуха, чтобы в последний раз ощутить, как пахнет жизнь, кончиками пальцев почувствовать ее твердость.
– Как там Ксю?
– Она счастлива.
– Я рад…
Его лицо озарила сияющая улыбка, и глаза закрылись навсегда.
– Молитвами святых отец наших… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Царю Небесный… Трисвятое по Отче наш. Господи помилуй… Господи помилуй… Господи помилуй…
Ксю не слышала зычный голос священника, читавшего отходную. В ее руках потрескивала свеча, и капли раскаленного парафина капали на ничего не чувствующие руки. В глазах не было слез, она их выплакала ранее, бессонными ночами. Борис стоял здесь же, за левым плечом, но не мог унять уничижающей печали. В душе разверзлась пустота, в ней не было больше ничего. Деда забрал все с собой, оставив только добрые воспоминания ее детства и юности. Что делать если в самый последний момент ты сдалась? Силы оставили тебя и произошло то, чего ты всегда боялась: ты споткнулась. Споткнулась на последнем шаге. А надо было пройти всего чуть-чуть, потерпеть несколько дней. Что значит это время в сравнении с вечностью?
Когда гроб уже опускали вниз, в зияющую чернотой яму, она вдруг отчетливо осознала, что больше уже никогда его не увидит. Уже ничего не будет, с ними все уже было! Ксю кинулась вперед, упав на колени, и никто не смог ее удержать.
– Прости меня, Деда…
Не думая о героизме
…Стояли возле Гудермеса уже около месяца. После череды боестолкновений можно было считать это время отдыхом. Соседство выдалось спокойное, но не слишком комфортное: с тех пор как Сулим вместе со своей нешуточной армией перешел на сторону федералов и передал Гудермес под контроль федеральных сил, местные жители ночами с автоматами по горам не бродили, на представителей власти под покровом темноты не бросались. Но бойцы подсознательно ожидали выстрела в спину, ежечасно ощущая на себе враждебные взгляды.
В первую чеченскую Борису Штурмину, дослужившемуся, наконец, до двух просветов и одной звезды на погонах, уже довелось бывать здесь, и тогда они смотрели друг на друга по разные стороны баррикад сквозь прицел калашникова, готовые шквальным огнем ответить на огонь. За прошедшее время многое изменилось, но главное, что прежние враги стали не друзьями, но союзниками. Изменился расклад сил в республике, в умах лидеров и в федеральном центре, и в стане сепаратистов возобладал здравый смысл, активная фаза КТО сменилась эпизодическими столкновениями и спецоперациями. Война не закончилась, но стала вялотекущей, ушла из городов и сел в горы, позволив людям вспомнить о мирных профессиях. Бандподполье неумолимо теряло сторонников, многие из тех, кого называли боевиками, охотно складывали оружие и, пользуясь объявленной амнистией, возвращались в лоно семьи.
В руках взбудораженных сельчан появилось оружие – от стародавних берданок до безотказных калашниковых.
В воздухе почувствовался сладкий запах адреналина и едва уловимый – пороха и оружейной смазки – предвестников большой беды. За какие-то полчаса площадь превратилась в заряд сокрушительной силы, которому не хватало пока только детонатора.
– Майор, что за балаган ты тут устроил?! – полковник Гайдуков спрыгнул на ходу с подъезжающего штабного «УАЗа», уронив в придорожную пыль фуражку.
Перед его глазами из мечети сквозь узкий живой коридор, устроенный Штурминым, ручейком вытекали люди, досматривались портативным металлоискателем, не прижимая к себе руки и стараясь не делать резких движений. Взвинченное состояние с обеих сторон в любую секунду могло спровоцировать взрыв.
– Выполняю приказ, – коротко и сухо ответил Штурмин, застегивая широкий ремень с кобурой и принимая из рук капитана автомат.
Полковник побагровел и пошел пятнами от негодования. В его понимании выполнение приказа о захвате банды боевиков должно было быть стремительным и неприклонным. Ни разу не участвовавший в открытых боестолкновениях, он прибыл в Чечню за новыми звездами на груди и на погонах, да за выслугой лет, и терпеть не мог, когда подчиненные показывали свой норов.
– Твой приказ – взять Дадаева, а не миндальничать с черножопыми! – Гайдуков сорвался на визг, взбешенный самоуправством младшего по званию и по статусу.
Находившиеся рядом прихожане недовольно зашумели. И если только что они в коротких фразах благодарили бойцов за проявленное благоразумие, то теперь в их глазах не было ничего кроме лютой ненависти.
– В мечете нет боевиков, – сквозь зубы процедил Штурмин, стараясь понизить градус общения. – И не уверен, были ли. В этот раз разведка ошиблась.
Раздув щеки, выкатив глаза, Гайдуков оттолкнул Штурмина в сторону и направился ко входу в мечеть, где возле дверей стоял имам, из-под полуопущенных век наблюдавший за разворачивающейся между двумя федералами баталией. Его длинные узловатые пальцы медленно перебирали костяшки четок, вторя едва шевелящимся в молитве губам.
– Я сам разберусь! – рука полковника легла на клапан кобуры.
Ситуацию могло спасти только чудо, и то ли просьбы имама были услышаны, то ли Всевышний сам решил остановить творимую на земле глупость, то ли проведение дало людям шанс, но в спор вмешался громогласный окрик:
– Отставить!
Все, как по команде, обернулись назад. Штурмин инстинктивно подобрался, бойцы вытянулись в струнку, Гайдуков вжал голову в плечи, точно получив хорошую затрещину.
В трех метрах от них в пыльном камуфляже и лихо заломленной на затылке фуражке стоял командующий СКВО, с посеревшим лицом и проницательным взглядом.
– Какого черта здесь творится?
От тона, каким был задан вопрос, присутствующим показалось, что солнце вмиг село за горами и посреди лета неожиданно наступила зима. В армии такое редко, но случается.
Гайдуков, лебезя, поспешил с объяснениями к командиру. Теперь-то в присутствии старшего по званию с него снимается всякая ответственность за происходящее, и можно вздохнуть спокойно.
Пока его обвиняли во всех смертных грехах, Штурмин стоял в стороне, понурив голову, наблюдая, как последние прихожане покидают стены мечети. Утешением, перевешивающим любые невзгоды, оставалось то, что ему удалось избежать конфликта, удалось сохранить жизни бойцов и местных жителей. Вот и имам в знак признательности кивнул ему головой, перед тем как скрыться за дверью: спасибо, а между собой вы уж как-нибудь сами.
Резким взмахом руки оборвав Гайдукова на полуслове, командующий спросил:
– Вы что тут одну победоносную войну решили устроить, подполковник?!
– Полковник… – по инерции позволил себе поправить командующего полковник Гайдуков, еще не поняв, что тучи сгустились над его головой.
– Подполковник! – голос командующего лязгнул, как жернова мельницы, стирая любые противоречия, и с желчью продолжил, – или вы думаете, я не умею считать звезды на погонах? – И, повернувшись к Штурмину, сменил гнев на милость. – Докладывайте, подполковник…
Между небом и землей
Солнце лилось сквозь цветные витражи узких арочных окон, распадаясь разноцветной мозаикой по каменному полу, отшлифованному за многие годы ногами не одной тысячи прихожан, рисуя на стенах причудливые узоры разнообразных оттенков. Солнечный зайчик задорно плясал под сводами храма, словно поддразнивая недвижимую фигуру, распятую на деревянном кресте, которая взирала на происходящее со скорбью и укоризной, застывшей в искусно вырезанных неизвестным мастером глазах.
Пахло чистотой и свежестью, а еще к этим запахам примешивался аромат миры и воска, свечи чуть потрескивали и плакали, разогретые горячим пламенем. Высокий священник проходил меж рядами деревянных скамей, сколоченных из толстых грубых досок, потемневших от времени, любовно протирая их мягкой ветошью. Спина его сгорбилась, голова уныло повисла, а лицо приобрело землисто-серый оттенок – следствие беспрестанных страданий и накопившейся усталости. В последние дни он всегда был один. Один следил за порядком, один вел службу, один обращался к Всевышнему.
Не оставив ни пылинки на последней скамье, он повернулся к алтарю и страдальчески упал на колени перед распятьем, склонив голову в смиренном поклоне, челом ощутив холод каменных плит, которыми был устлан весь пол.
– Отче наш…
Вера не покидала его никогда, даже в самые трудные минуты жизни согревала его изнутри, давала силы и дарила надежду на будущее. Все, что ниспослано свыше, есть испытание духа и тела, только пройдя через тернии, человек способен переродиться, искупив первородный грех. Но сейчас он был на грани, ему катастрофически не доставало уверенности, не хватало поддержки в эти решающие дни, когда смерть ходила рядом, касалась его своей холодной рукой. Ему еще неведомо было, как она выглядит, но ее незримое присутствие всегда чувствовалось поблизости. Образ безносой старухи с косой прочно засел у него в мозгу.
– Отче наш…
Он терял веру, ощущал, как она растворяется в бытии, уходит, словно песок сквозь пальцы. Для него, служителя Господа, это было даже хуже, чем смерть. Умирало не тело, умирала его душа. Ведь всю сознательную жизнь с самого далекого детства он веровал, не было ни дня, когда бы он позволил себе усомниться в правильности избранного пути. А сейчас терял ту путеводную звезду, что светила ему маяком с самого рождения. Он остро нуждался в поддержке, и не находил ее, а силы его были уже на исходе.
Осмелев в своей беспомощности, священник воздел глаза на распятье, ожидая ответа, и долго смотрел в грустные глаза страдальца за весь род человеческий. Так в абсолютной тишине они глядели друг на друга. Спаситель и его слуга.
Не дождавшись никакой реакции, он с трудом поднялся на ноги, оправив полы черной сутаны, и медленно побрел к выходу из храма, несколько раз обернувшись к алтарю. Но Спаситель по-прежнему хранил святое молчание, только глаза его, казалось, намокли и преисполнились еще большей скорби.
Отворив тяжелые дубовые двери с широкими коваными петлями, священник выжидающе вышел на порог, подставив лицо теплым лучам полуденного солнца. Сегодня ни свет, ни тепло не дарили ему былой радости, не порождали на устах улыбку. Чуть сощурив глаза от яркого солнца, он посмотрел по сторонам, надеясь увидеть хотя бы одного человека, одну страждущую душу, и позволил себе разочарованно вздохнуть. Улица была пустынна, двери и окна домов заперты, только ветер гонял сор по булыжной мостовой.
Совсем недавно его приход не страдал от отсутствия прихожан, но как только в город пришла болезнь, их поток иссяк в считанные дни. Поначалу, родственники заболевших кинулись к своему духовному отцу кто за советом, а кто за исцелением, но, поняв, что ему не по силам поставить больных на ноги, быстро разуверились и постепенно забыли дорогу сюда. Страх сковал сердца и умы, посчитав свалившиеся на них беды проклятьем. Многие предпочли совсем не выходить из дома.
Священник продолжал смотреть по сторонам, размышляя о последних неблагополучных днях. Что он может противопоставить болезни? Свою веру? Но ее почти не осталось. Как ни печально, он готов был расписаться в собственной беспомощности, руки его уже опустились. Разве в таком состоянии способен он помочь своей пастве?
Он взглянул на небо, долго смотрел на яркий диск солнца, пока в глазах не поплыли круги, и, перекрестившись, вернулся в прохладу храма. В его сердце больше не было места уверенности.
Пройдя между пустых скамей, святой отец вновь застыл перед распятьем, гордо подняв голову. Он больше не просил и не умолял, не приклонял голову и не падал ниц. У него внутри боролись две силы – ангел и демон. Они рвали в клочья его душу, нанося незаживающие раны, доставляя неимоверные страдания, терзали его мысли, каждый склоняя на свою сторону, но, не добиваясь успеха в делах своих, продолжали истязать. Однако не могло быть никаких сомнений, что рано или поздно его душа все равно достанется победителю.
С трудом сдерживая свои душевные страдания, он тяжело вздохнул и вытер тыльной стороной ладони скатившуюся по щеке слезу. Сил не хватало даже на то, чтобы разрыдаться.
– Прошу прощения, отче…
Голос вернул священника из мира грез в действительность бытия. Присутствие еще кого-то кроме него в храме показалось в этот момент чем-то неестественным, сродни чуду. Он недоверчиво взглянул на распятие и лишь затем обернулся. Плечи его немного расправились, голова решительно поднялась вверх, дабы вселить в прихожанина веру в счастливый исход.
На полпути от входа к алтарю в одеянии с широкими рукавами и капюшоном, подпоясанный веревкой с тремя узлами, стоял монах-францисканец.
– Простите, что потревожил вас, отче, – он смиренно повторил свои извинения, понимая, что отвлек святого отца от размышлений.
Священник внимательно посмотрел на своего гостя.
– Мир тебе, брат мой. Чем я могу быть тебе полезен?
Монах скинул с головы капюшон, обнажив коротко остриженную голову со щеткой черных волос и явив свету свое лицо. Четкая линия тонких крепко сжатых губ выделялась на смуглой коже. Холодные оливковые глаза сверкнули неземным огнем в рассеянном свете храма, заставив святого отца побледнеть. Это был взгляд не человека, а существа, сошедшего извне, обличенного безграничной властью.
– Время подходит, отче… Те, кто дороги вашему сердцу, вскоре обретут свободу и избавятся от мирских страданий. Помолитесь за них.
Произнеся эти слова, он повернулся и, шурша складками своего плаща, быстрым шагом направился к выходу.
Священник не стал задавать вопросов, сразу уловив смысл сказанного. Ему неизвестно было, откуда возник сей посланник, но его устами, без сомнений, глаголила истина. Он обернулся назад, гневно взглянув на распятие, и кинулся вслед за монахом. Но на крыльце никого уже не было. Гость будто растворился в полуденном зное. Святой отец метался из стороны в сторону в поисках загадочного посланника, но улицы по-прежнему были пусты.
Он бросился по булыжной мостовой, хранившей страшные свидетельства беспощадной эпидемии, в сторону своего дома, позабыв и про службу, и про приход. Несся вперед, не различая ничего перед собой, перескакивая через тела умерших, распластавшихся прямо на улице, еще при жизни обезображенные смертельной болезнью. Смерть настигала людей повсюду, и теперь, боясь покидать свои жилища, люди не торопились хоронить умерших, оставляя их там, где жизнь покинула тело. Выплескиваемые прямо из окон продукты жизнедеятельности гнили в огромных лужах, распространяя зловоние по всему городу, порождая ужасную антисанитарию, способствующую еще более стремительному распространению эпидемии.
Город погружался в ад, засыпанный горой изуродованных трупов, разлагавшихся на жаре, источающих смрадные запахи.
Но святой отец не видел этого безумия, сейчас для него существовал лишь небольшой дом с низенькой дверью и широким окном, в котором живет его семья: жена и двое маленьких детей. Мальчик и девочка. Божий дар для него грешного.
Не заметив препятствие, он споткнулся обо что-то, и полетел наземь, услышав пронзительный стон. Городской нищий, закутанный в тряпье, не мог ни подняться, ни даже проронить ни слова и только упорно мычал, протягивая к нему костлявую руку со скрюченными пальцами. Черные гниющие пятна покрыли все лицо бедняги, язвы вокруг шеи открылись и кровоточили. Жить ему оставалось совсем немного.
Не в силах лицезреть муки человеческие, святой отец отвернулся в сторону, лишь осенив умирающего крестным знамением, и, прихрамывая, побежал дальше. Совсем рядом его ждет родной дом и заветная дверь.
За очередным изгибом улицы, когда осталось пробежать совсем немного, он совершенно неожиданно наткнулся на живого, мерно бредущего от окраины, едва не сбив его с ног.
– Простите, отче, – извинился путник, провожая взглядом убегающего священника и чувствуя свою вину за то, что попался ему под ноги в столь неподходящий момент.
Святой отец внезапно остановился, ноги словно вросли в мостовую, знакомые интонации возродили в душе недавно забытые чувства. Он пристально оглядел прохожего, смиренно склонившего перед ним голову. Пыльные одеяния, тяжелая сума, бесформенный картуз, из-под которого выбивались средней длины волосы с проседью, борода с аккуратными завитыми усами и самодельный посох, вырезанный из толстой палки, призванный облегчить путнику дорогу.
Спустя минуту немого ожидания, не выдержав устремленного на него тяжелого взгляда, неизвестный поднял свои светло-серые глаза, переполненные безвременной грусти и мудрости, вызвав тем самым крик удивления и одновременно облегчения у священника.
– Мой дорогой Мишель! – нечаянная радость от встречи затмила на мгновение жгучую боль внутри. – Неужели это ты?! Ты ниспослан мне небом в эти труднейшие для меня и для всего Прованса [Прованс (фр. Provence, букв. «провинция», окс. Proven;a) – историческая область на юго-востоке Франции со столицей в городе Экс] дни.
Несмотря на то, что взгляд путника преисполнен был благодарности за дела былые, сам он не разделял вспышки радости святого отца.
– Не льстите мне, святой отец, и не обманывайте себя, почем зря, – произнес он в полголоса. – Вы правы, я – тот самый лекарь, который обязан вам жизнью и готовый в любой момент отдать вам все, что у меня есть. И если наша встреча сегодня – знак Провидения, то все же не стоит приписывать мне силы Всевышнего.
Священник подошел и заключил путника в крепкие объятия.
– Ну что ты, Мишель, мой добрый друг. Именно в этот миг ты можешь мне помочь, именно сейчас… Не стоит терять ни минуты. Все в руках Господа нашего, и именно он послал мне тебя… Скорей же, скорей!
Он потянул лекаря за отворот плаща, призывая сдвинуться с места и поспешить за ним. Тот нехотя подчинился, ускоряя шаг, но мало веруя в возможность что-либо изменить. Все это уже виделось ему не так давно.
Скрипнула дверь, и они вошли в полутемную комнату, где на столе догорал огарок свечи. Затхлый запах ударил в нос, стоны и детский плач слышались из разных углов.
