Kitobni o'qish: «Записки студента-медика. Ночь вареной кукурузы»

Глава 1

Полуденная жара пошла на убыль, от бескрайних картофельных грядок по обе стороны дороги, закатанной в потрескавшийся асфальт, потянуло вечерней прохладой. Автобус с будущими студентами медицинского института бодро катил по осенней пыли «в колхоз». Чахлые рощицы, поля с пожухлой ботвой и серой рассыпчатой землей мелькали за окнами.

– Какой унылый видок, – нарушил царившее в автобусе молчание, Рома Попов, коренастый, черноволосый семнадцатилетний юноша, – неужели нам тут целый месяц мучиться?

Но ему никто не ответил. Будущие медики тряслись в жарком автобусе в пропылённой духоте, и разговаривать никому не хотелось. Не спасали пассажиров открытые настежь окна: в салоне пахло бензином и раскаленным железом. Двадцать девчат и десять парней в рабочей одежде с рюкзаками и спортивными сумками двигались навстречу трудовому подвигу в колхоз «Красный пахарь».

– А может и того больше, – неожиданно поддержал разговор хмурого вида водитель – пожилой усатый дядька в красной клетчатой рубахе. Похоже, он меньше всех страдал от жары. Из приоткрытого бокового окна освежающая воздушная струя точно била в его загорелую грудь.

– В смысле? – Рома оторвался от окна и посмотрел на покрытый кожными складками затылок собеседника.

– А без смысла, – ухмыльнулся шофер, – пока все не уберете, вас никто никуда не отпустит.

– Вот это все мы должны убрать? – абитуриент растерянно обвел рукой мелькавшие за окном поля.

Ребята оживились, в автобусе возник нездоровый гул. Не успевшие еще перезнакомиться между собой первокурсники очнулись от дорожной спячки, вызванной монотонным гудением двигателя и длинной дорогой. Их тон явно носил недружелюбный характер. Взбодрились и уставшие преподаватели: Максим Сергеевич Полоскун, ассистент кафедры инфекционных болезней – пухлый невысокий весельчак с аккуратной эспаньолкой на породистом лице и Виктор Сергеевич Мохнатов, ассистент кафедры факультетской хирургии – сорокалетний мрачного вида дядька, сухой и жилистый, с угрюмым гладковыбритым лицом.

– Товарищ, как вас там? – не выдержал Максим Сергеевич, – Вы чего нас заранее расстраиваете?

– Геннадий Михайлович я, а можно просто – Михалыч. Ничего я вас не расстраиваю, наоборот, подготавливаю к суровой правде жизни.

– И в чем же, по-вашему, правда? – продолжил инфекционист. – Нам сказали, что мы едем ровно на месяц. Вот сегодня, в понедельник 25 августа 1986 года начался отчет. Следовательно, 25 сентября мы убудем обратно.

– Убудете, если все уберете, – не моргнув глазом, продолжил беседу Михалыч. – А не уберете, тут уж извиняйте, придется остаться. В прошлом году студенты с пединститута к нам приезжали: тоже, вроде как, на месяц. А, мягко говоря, работали спустя рукава. Пришлось им еще на пару недель задержаться, до самых белых мух. А вы разве не в курсе?

– Нет, – Полоскун погладил холеную бородку, – первый раз слышу. Мы как-то с пединститутом не пересекаемся.

– А зря, – недовольно крякнул Михалыч, – они много чего могли бы рассказать.

– Вы нас тут не пугайте, у нас с первого октября начинается лекционная неделя.

– Макс, – толкнул его в бок, сидевший рядом Виктор Сергеевич, – не кипятись. У нас впереди вагон времени. Может, наоборот, еще раньше уедем. А ты тут уже преждевременную панику наводишь.

– А вот раньше, хе-хе, – улыбнулся водитель, – вряд ли удастся уехать.

– А если дожди вдруг затянут? – крикнул кто-то из студентов, – Ведь в дождь, никто картошку не копает.

– Не копает, – согласился Михалыч, сбавляя скорость перед небольшой ямой, – не переживайте – в колхозе работа всегда найдется. К примеру, в овощехранилище. Картошку мало убрать, ее еще и отсортировать нужно, просушить и засыпать на хранение.

Симпатичная девочка с умненьким личиком в новой спортивной форме, сидевшая впереди преподавателей, отложила сумку.

– А я по телевизору смотрела, что сейчас в колхозах и совхозах почти все механизировано. И роль человека в уборке и обработке урожая, в том числе и картофеля, сведена к минимуму.

– Это где ты такое смотрела?! – водитель обернулся, оторвав глаза от дороги.

– По телевизору, – улыбнулась абитуриентка. – Не помню, как передача называлась, кажется, «Сельский час».

– Не знала, Маша, что ты такие передачи смотришь, – фыркнула ее соседка справа.

– А что, интересная и познавательная передача. Я же знала, что нам предстоит в колхоз ехать, после того как в институт поступим, и решила ознакомиться, что к чему. Я же в деревне никогда не была и корову только видела только по телевизору.

– Да-а-а, много мы с такими помощниками наработаем, – поморщился Михалыч. – Корову они по телевизору видели, и то, что весь процесс сборки нового урожая механизирован, узнали случайно. С какой стороны к грядке подойти не знают. Да сроду в нашем колхозе все руками собирали. Ручонками вот этими! Картофелекопалка только рядки вам подкопает, а следом становишься на четвереньки и пошел в ведра картоху метать, а дальше в машину ее ссыпаешь. Вот вам и вся механизация. Да, есть еще сортировка на овощехранилище. Она вроде как автоматически все делает. Только ломается часто. А ремонтировать у нас не спешат. А и зачем? Если каждый год студентов к нам присылают.

– Зачем вы так? – инфекционист посмотрел на крутящего баранку Михалыча, – многие наши ребята городские, про крестьянскую работу только понаслышке знают. Но они, вообще-то, в медицинский поступили, а не в сельхозинститут. И не виноваты они, что их тащат к вам на помощь.

– Ага, – скривился Михалыч, переключая рычаг скоростей, – жрать-то мы все горазды, а как это достается…

– Ну, знаете, – возмутилась Вика Глазова, – если бы нам не грозили отчислением за ваш колхоз, то никто бы сюда из нас и носа не показал. Я, между прочим, на врача пошла, учиться, а не в поле вашем грязь месить. Если у нас все рванут в деревню работать вместо учебы, то кто же вас лечить, потом станет.

– Вика, прекрати, – одернул ее Максим Сергеевич, – партия сказала надо – комсомол ответил – есть! Ты же комсомолка?

– И что с того? Поэтому я должна целый месяц, или как нас тут обрадовал уважаемый водитель, и того больше, на картофельном поле себе грыжу зарабатывать. Мне-то это зачем?

– Девушка, да не расстраивайтесь вы так, – улыбнулся Михалыч, – У меня внучка ваша ровесница, ей тоже семнадцать исполнилось, в этом году в Питере в Политех после десятилетки поступила, так их тоже сейчас в колхоз отправляют. Просилась, чтоб к нам в деревню послали, не разрешили. Сказали, что по месту учебы надо в колхоз ехать.

– Михалыч, а вы серьезно говорили, что мы все это, – Виктор Сергеевич кивнул в сторону окна, – должны будем убрать?

– Да, не, это вы убирать совсем не станете. Это земли колхоза «Красное знамя», а до нашего «Красного пахаря» еще минут сорок. У нас и места красивше и земля помягше, и даже лес и озеро имеются. Можно грибы собирать и рыбу удить, если, конечно, у вас силы останутся. А в «Красном знамени» – одни поля и леса нет совсем.

– И что мы, по-вашему, с этой рыбой и грибами делать будем? – удивился Рома. – Где жарить?

– А, ну да, ну да, – смутился Михалыч, – это я погорячился. Вам и грибы пожарить-то негде.

– А, правду говорят, что ваш колхоз миллионер? – проявил осведомленность тоненький бледный мальчик в больших очках и наружностью ботаника Павлик Прохоров.

– Миллионер, – кивнул Михалыч, – точно миллионер – два миллиона государству должен.

– Как так? А я в газетах читал, что он один из передовых колхозов области.

– В передовых, по долгам.

– Так получается, что мы у вас ничего не заработаем? – приуныл Павлик.

– А ты что, еще и заработать в колхозе собрался? – тряхнула двойным подбородком Вика Глазова, с жалостью посмотрев на «ботаника».

– А почему бы и нет? Нам же должны за нашу работу какие-то трудодни, или как там сейчас называется, начислять? У меня старший брат два года подряд ездил в колхоз, так на мотоцикл себе заработал.

Красивая девочка Маша Старцева вновь блеснула знаниями из телевизора:

– Да, я тоже слышала в одной передаче, что студентам полагается заработанная плата. Не такая как у вас, потому как наш труд не квалифицированный, но он тоже должен оплачиваться.

– Ну, во-первых, вы еще никакие не студенты, – покосился на нее многоопытный Михалыч, – вы еще колхоз сначала переживите. А во-вторых, насчет оплаты поговорите с председателем колхоза, может, он вам что-то и заплатит. Вычтет за питание, за проживание, за спецодежду, а что останется, то ваше. Вот в прошлом году студенты из пединститута ничего не заработали, еще и должны колхозу остались.

– Как это должны? – поправил сползшие на кончик носа очки Павлик.

– А вот так: больше проели, чем заработали. Картошки мало собрали. Вон позапрошлый год были студенты из технологического института, те хорошо заработали. Правда, среди них половина деревенских ребят оказалась. Те с детства к нашему труду приучены. А у вас деревенских много?

– Я из деревни. Я, – послышались тихие голоса с задних рядов.

– А я из поселка, но мы тоже картошку сажаем, – гордо произнес один высокий рыжий мальчик с оттопыренными ушами, но увидев насмешливые взгляды в свою сторону, быстро стушевался и замолчал.

– Что и требовалось доказать, – покачал головой Михалыч, – три человека. А остальные картошку только в магазине видели. Ну, о чем тут говорить?

В салоне повисла неловкая пауза. За окном тем временем поля закончились.

– Почти приехали, – Михалыч свернул с дороги вправо к выросшему, словно из-под земли населенному пункту, – вот наша деревня Петровка.

– Большая деревня, – крепкий, короткостриженый парень ткнул пальцем в окно, – даже трехэтажки имеются.

Четыре трехэтажных дома из белого кирпича с телевизионными антеннами на крышах находились на въезде в деревню. Толком рассмотреть ничего не удалось из-за столба пыли, выбитой колесами обогнавшего их автобус новенького молоковоза.

– Ах ты, Серега, язви тебя в душу, – выругался Михалыч и со всей силы надавил на клаксон, издав душераздирающий затяжной звук: «би-и-и-и-и». Но Серега не остановился, а попылил дальше, громыхая пустой желтой цистерной с синей надписью «Молоко». – От же паразит какой, на вечернюю дойку опаздывает и теперь несется как угорелый! Ну, я ему задам, бандиту, когда поймаю, – Михалыч погрозил «набитым» от долгого вращения жесткого руля кулаком и сбросил скорость.

– Весело тут у вас, – громко произнес кто то.

– Страда, – Михалыч, вглядывался в дорогу. Когда пыль осела, он прибавил скорость.

Тем временем автобус подрулил к двухэтажному чистенькому деревянному зданию, обшитому снаружи синей вагонкой. Рядом с крыльцом висела покрытая стеклом табличка, где сообщалось, что здесь находится правление колхоза «Красный пахарь».

– Ребята, я вам вот что скажу. Выбирайте себе командира отряда, чтоб был толковый и рассудительный парень, чтоб разбирался в деревенских особенностях. И пускай он контролирует всю работу: сколько вы машин картошки за день собрали. Если придется потом в овощехранилище работать, сколько ее отсортировали, сколько засыпали. Ну и так дальше. И главное, записывайте номера машин, с которыми будете работать. Потом в конце рабочего дня здесь у председателя или кто его заменять будет, сверяйте с нарядами. Главное записывайте все номера машин.

– А для чего это нужно? – спросил Максим Сергеевич. – Что-то я не очень понимаю?

– Да чтоб вас не облапошили с оплатой, чудак-человек, – впервые за всю дорогу Михалыч душевно улыбнулся.

– Ясно! – воскликнул инфекционист. – Спасибо вам, Михалыч, за добрый совет! Только кого же мы изберем на роль командира отряда? Ребята же между собой почти незнакомы. Может, кто предложит?

– Предлагаю назначить меня, – без ложной скромности оживились девчонки. – Меня!

– Вика, – Полоскун посмотрел на одну из них, – посмотрел впереди себя – а ты что, из деревни?

– Еще чего! – фыркнула Вика. – Всю жизнь в городе прожила, а разве по мне не заметно?

– Заметно, поэтому я и спрашиваю, чего вдруг ты свою кандидатуру предлагаешь, хотя о деревенской жизни не имеешь ни малейшего представления. Вон Маша Старцева, – инфекционист подсмотрел список, лежащий у него на колене, – тоже городская, но она хотя бы «Сельский час» смотрит. А ты ни сном, ни духом в сельском хозяйстве.

– А я всегда была лидером: вначале председателем совета дружины школы, а после секретарём комитета комсомола школы. И тут в институте, думаю, стану старостой или, как правильно говорить?

– Старостой, – кивнул Максим Сергеевич, обводя взглядом готовившихся на выход абитуриентов, – но здесь это не поможет. В теме надо быть. Парень, вот, как тебя?

– Александр Твердов.

– Так, Твердов! – улыбнулся Максим Сергеевич, еще раз посмотрев на список. – Ты же еще говорил, что Петровка большая деревня?

– Говорил.

– Ты сам, откуда родом? Ну, из какой местности: городской, деревенский?

– Я из поселка. Если вы имеете ввиду сельскохозяйственные навыки, то они у меня есть. У родителей был большой огород, и в школе нас, начиная с восьмого класса в подшефный колхоз отправляли. У меня это колхоз уже четвертый по счету.

– Ну вот, как раз то, что надо! Парень, я вижу, ты серьезный, о картофеле, знаешь не понаслышке.

– Вы что, меня предлагаете в председатели, тьфу, как его?

– Командиры. В командиры отряда выдвигаю, – улыбнулся Максим Сергеевич.

– Ну, я как-то не готов, – замялся Твердов. – Никогда, знаете ли, не был командиром.

– Вот, он не был и не желает, а его все равно выдвигают, – со злостью заметила Вика Глазова.

– Так, ребята, есть еще другие кандидатуры? – поинтересовался Максим Сергеевич. – Нет? Тогда давайте голосовать, а то нас уже ждут, – он бегло глянул в сторону крыльца, где рядом с Михалычем стояли рядом два загорелых человека и курили, пуская серый едкий дым.

На улице стояла удушливая безветренная погода. Один курильщик был одет в серый пиджак и мятые брюки (так обычно бывает, когда человек часто и подолгу сидит), другой – в застиранный военный камуфляж и вельветовую кепку.

– Других кандидатур нет, – за всех ответил бойкий Рома Попов и подмигнул новоявленному командиру отряда.

– Нет так нет, давайте голосовать! – энергично произнес Полоскун и первым поднял руку. – Единогласно! Поздравлю! Так, хватит рассусоливать, командир отряда Александр Твердов. Все, ребята, давайте на выход, нас уже местное начальство заждалось.

Вика едва не задохнулась от возмущения, но переборов волну негодования, молча выдернула из-под сидения свою красную сумку и поплелась на выход. Вылезла она из автобуса самой последней. К тому времени ребята уже собрались возле крыльца правления и, тихо переговариваясь между собой, слушали.

Человек в сером костюме и галстуке оказался не председателем колхоза, как многие подумали, а парторгом: вторым человеком в «Красном пахаре», Юрием Ильичем Ендовицким. Ни одно мероприятие не проходило без его непосредственного участия. А тут приезд целой команды помощников в виде трудового десанта из медицинского института в составе 32 человек, включая преподавателей.

Плотный лысоватый человек лет сорока с противной улыбкой на гладко выбритом лице, не думал о многом. Его тайные помыслы были всегда просты и прямолинейны: все держать под контролем, но самому при этом не работать, ладить с начальством и обеспечивать цензуру среди работников, представляя руководящую и направляющую роль коммунистической партии в отдельно взятом колхозе.

А вот человек в камуфляже, Николай Кузьмич Савин, как раз и являлся местным председателем. Лет пять назад вышедший в отставку военный, уроженец этих мест, в свои пятьдесят с копейками полон сил и энергии. Сухой, поджарый, роста выше среднего, он походил на неутомимого гончего пса. Все его движения руками при разговоре, подёргивание плечами, переминание с ноги на ногу, выдавали в нем желание сорваться с места и бежать немедленно по колхозным делам.

Председатель колхоза кратко, без предисловий объявил, что жить они будут в обычных деревенских домах, причем мальчики и девочки раздельно. Преподавателей определили к Поликарповне, которая уже выделила в своих трехкомнатных хоромах для приезжих комнату с отдельным входом. Мальчишкам предоставили обычную деревенскую избу со снесенными внутри перегородками, девчонкам досталась изба, стоящая в двадцати метрах, большего размера. Удобства, как и положено в деревне, были во дворе.

Любопытно, что жилище Сергеичей, так деревенские по-свойски окрестили преподавателей, Максима Сергеевича и Виктора Сергеевича, отстояло от домов абитуриентов на добрую пару километров. То есть выходило, что бойцы отряда проживали на одном краю деревни, а их непосредственные руководители на другом. И получалось, что ночью ребята оказывались практически без надзора и были предоставлены сами себе. Лишь командир отряда – Александр Твердов, которого уже нарекли промеж себя «Председателем», формально оставался местным начальством.

Савин своей властью распорядился, чтоб первокурсникам выдали спецодежду: резиновые сапоги, куртки и сапоги, вязанные крепкие перчатки. Все имущество следовало получить на колхозном складе под роспись. Кроме того, в дом к девочкам и мальчикам поставили по черно-белому телевизору.

– Спрос, если раскурочат, с тебя, – Савин похлопал по плечу Твердова, – Антенны на крыше есть, кабель протянут. Надеюсь, соображения хватит, как подключить.

Колхозная столовая располагалась в просторной избе, рубленой из сосновых бревен с побеленной печью и десятком столов в два ряда под голубенькими клеенками. На широком деревянном прилавке были выставлены испеченные тут же плюшки и ватрушки с творогом. Большие просторные окна, с ситцевыми занавесками и вкусные запахи от приготовленных блюд, добавляли домашней обстановки. Над всем царили краснощекие девушки с картин Кустодиева: Марина и Ольга – обаятельные хохотушки.

Язык не поворачивался назвать это уютное место «столовой». Вся еда приготовлена с любовью и казалась необычайно вкусной. Особенно радовало неожиданно большое количество мяса. Не того резинового, долгожующегося, как в городе, а именно Мяса: сочного, мягкого и ароматно-сытного.

После получения спецодежды закинув вещи в свои новые дома, под руководством парторга Ендовицкого проголодавшиеся первокурсники отправились на ужин. Гуляш с густым подливом, картофельное пюре на настоящем молоке, душистый хлеб, испеченный в местной пекарне и огромное количество плюшек и ватрушек с терпким черным чаем подняли настроение даже у самых отчаявшихся бойцов отряда.

– Ребята, не стесняйтесь, кому добавки? – с улыбкой предлагали Марина и Ольга.

Вывалились на улицу абитуриенты с огромными животами и довольными физиономиями.

– Эх, сейчас бы соснуть минут шестьсот, – мечтательно произнес разомлевший Максим Сергеевич.

– Это еще успеется, – холодно оборвал его парторг, – надо решить еще один весьма актуальный вопрос.

– Что еще за вопрос? – напряглись без пяти минут студенты. – Неужели прямо сейчас нас на работу погонят?

– У нас на работу не гонят, – ответил второй по значимости человек колхоза «Красный пахарь», – а цивильно отвозят на автомобилях. И потом, уже ночь на дворе. Все работы для вас начнутся завтра с утра. За вами в восемь часов заедет наш колхозный автобус, он и отвезет вас вначале на завтрак, а затем сразу в поле.

– Так, а что тогда? – с интересом посмотрел на него Виктор Сергеевич. – Ребята, знаете ли, устали, три часа в автобусе по такой жаре тряслись. Еще надо определиться с ночевкой.

– О-о, – расцвёл парторг, – это не отнимет у вас много времени. Надо определиться со временем подъёма флага.

– Подъемом чего? – чуть не поперхнулся дожёвывавший на ходу ватрушку с творогом Павлик Прохоров. Несмотря на свою ужасающую худобу, он обладал хорошим аппетитом.

– Флага, флага, вы не ослышались, – ответил парторг. – У нас существует традиция: все студенты, что приезжают к нам на картошку, свой новый трудовой день начинают с подъёма флага под гимн Советского Союза. Флагшток надежно вкопан в землю возле ваших домов, а сам флаг и кассету с записью гимна я передам командиру отряда. Надеюсь, магнитофон у вас имеется?

– А если нет, то что? – с вызовом поинтересовался Миша Пакетов, по кличке «Пакет», отчаянный парень, в свое время завсегдатай детской комнаты милиции. В институт он поступил исключительно по прихоти своей мамы, главного акушер-гинеколога города. Она почему-то решила, что ее мальчик должен непременно стать врачом.

– Тогда вам придётся перенести ваш подъем на шесть утра, когда гимн играют по радио. Радиоточка в ваших домах оборудована.

– Странно, – переглянулись между собой Сергеичи.

– А чего странного, – парторг посмотрел на абитуру тяжелым взглядом, – подъем флага символизирует начало нового трудового дня и настраивает, так сказать, на трудовой подвиг. Дисциплинирует, в конце концов.

– А без этого никак нельзя? – поморщился Полоскун.

– Да, вы что? – впервые за все время знакомства Ендовицкий перестал улыбаться. – Как можно? Это незыблемая традиция нашего «Красного пахаря». Все студенческие отряды, что приезжали к нам, до вас ее активно поддерживали. Не вижу смысла прерывать. Это же еще и политическое дело.

– Максим Сергеевич, – загорелись глаза у бывшего комсомольского лидера Глазовой, – это же так здорово: начинать новый день под подъем флага и гимн нашей страны.

– Особенно в шесть утра, – пробурчал Сергей Пахомов, больше известный в определённых кругах как «Пахом».

У Пахома папа – доцент в мединституте на кафедре патологической физиологии, который мечтал видеть, как его сынок, стоя рядом с ним, работает с подопытными кроликами. Сынка же, по большей части, воспитывала улица и ему давно уже была уготована судьба закоренелого рэкетира. Но в среде правильных пацанов тогда еще было принято уважать мнение предков, хотя бы формально, и оттого Пахом, скрепя сердце, поступил в мединститут. Парень он не глупый, начитанный, поэтому с лёгкостью сдал вступительные экзамены. Тем более являясь действующим чемпионом города по боксу в среднем весе и заслужив мастера спорта, Пахом представлял повышенный интерес для кафедры физвоспитания, активно боровшейся за престиж своего ВУЗа.

– А ты что, сюда спать приехал? – резанула его гневным взглядом Вика.

– Что ты, разумеется, работать: вкалывать до посинения во благо нашей великой Родины! – усмехнулся Пахом.

– Ой, ща расплачусь от умиления, – Пакет знал о Пахоме не понаслышке, – Сережа Пахомов – ударник коммунистического труда. Может, ему еще и медаль за ратный труд вручат, а, товарищ парторг?

– Ну, медаль не медаль, – сделал важное лицо Ендовицкий, – а почетную грамоту выпишем при условии вашей отличной работы. Подчёркиваю – отличной.

– Я буду очень стараться! – выпятил накачанную грудь вперед Пахом.

– Пахомов, прекрати кривляться, – поморщилась Вика, – не разлагай дисциплину.

– Ой, только не это, я вас умоляю, – уже отрыто веселился боксер, – только не в терновый куст.

– Так, все! – неожиданно гаркнул стоявший чуть в стороне Виктор Сергеевич. Он в свое время пять лет работал хирургом на тюремной больнице и не понаслышке знал, то, что другим знать не положено, а потому мог грамотно общаться с разномастной публикой. Сейчас он на корню зарубил глумление юных экс-хулиганов. – Раз здесь принято по утрам поднимать флаг, то мы тоже будем. Поддержим традицию.

– И опускать, – кивнул парторг. – Да, утром подъем флага, вечером его спуск.

– И тоже под гимн? – почесывая кончик носа, поинтересовался новоявленный командир отряда.

– Разумеется! – подтвердил свежей широчайшей улыбкой Юрий Ильич. – Под гимн. Так что там с магнитофоном?

Магнитофонов оказалось целых три. Два у парней: у Леши Макарова, веселого и бесшабашного парня из славного северного города Магадана, отчаянного рокера, и Коли Назарова, жителя знаменитого Комсомольска-на-Амуре, любителя советской и зарубежной эстрады, правда, больше зарубежной. И один магнитофон оказался у Нади Веселовой – жительницы областного центра, обожающей в любое свободное время танцевать. После непродолжительных дебатов сообща приняли решение, что гимн Советского Союза станут прокручивать на магнитофоне магаданца Макарова. Все же его новейший «Элегия 301» куда лучше воспроизводила звук относительно стареньких аппаратов «Соната 211» и «Томь 303», принадлежавших остальным магнитофоновладельцам.

Уже глубокой ночью, ближе к полуночи, первокурсники в сопровождении парторга, наконец, добрались до своих спальных мест и попадали на железные кровати, заправленные шерстяными солдатскими одеялами. Приятно удивило чистое постельное белье.

В строю остались самые стойкие и те, кому по должности полагалось оставаться на ногах: оба преподавателя, командир отряда Саша Твердов, боксер Пахомов и Вика Глазова. Привязав флаг к флагштоку Ендовицкий, подсвечивая себе карманным фонариком, потянул за капроновую верёвку на себя, и красное полотнище устремилось куда-то вверх.

– Эх, не видно, – с досадой сказал парторг, продолжая одной рукой тянуть веревку с привязанным символом, другой держать гаснущий прямо на глазах электрический фонарик, – еще и батарейки сели. Невесть откуда-то налетевшие непроницаемые облака затянули все звездное небо, скрыли желтую луну.

Товарищ Ендовицкий, гляньте, у вас флаг назад возвращается, – ткнул пальцем в сторону флагштока командир Твердов.

– Ох, ты! – беззвучно ругнулся Юрий Ильич, – узрев, как из чернильной темноты к ним медленно движется сверху алый стяг. – Перекрутил. И, как назло, ветра нет, флаг не развевается.

– А что, другого освещения нет? – прыснул в кулак Пахомов.

– Там над крыльцом есть, но лампочки перегорели, забыли заменить. Завтра исправим. Давайте еще раз попробуем. Подержите кто-нибудь фонарик.

– Юрий Ильич, нам все ясно, – выступил из темноты Полоскун, отмахиваясь сорванным листом лопуха от назойливых комаров, – пора закругляться, нам еще с Виктором Сергеичем надо до своего жилья как-то добраться.

– Я вас провожу, – громко хлопнул себя по шее парторг, убив сразу несколько жирных рыжеватых комаров, приступивших пить его горячую кровь верного ленинца, – вначале надо же убедиться, что флаг поднимается до самого верха.

– Юрий Ильич, раз флаг вернулся назад, то он, выходит, сделал полный оборот. Веревка же по кругу ходит, – высказал своё соображение Пахомов.

Через незашторенные окна стоявших неподалеку домов абитуриентов лился слабый свет. В его лучах можно было рассмотреть, как на лице парторга отображается мыслительный процесс. В какое-то мгновение показалось, что его голова взорвется, распираемая происходящей в ней борьбой.

– Возможно, – выдохнул Ендовицкий, снова протянув руку к веревке на флагштоке, – но проверить еще раз не мешает.

Еще дважды парторг заставлял символ Советского государства взлетать в темноту и с тихим шуршанием возвращаться на исходную. Но как он там, в вышине, гордо реет над деревней Петровкой, увы, не разглядел.

– Так, все, товарищ Ендовицкий, – молчаливый хирург Мохнатов больше не мог смотреть, как неутомимый парторг в третий раз потянулся к капроновой веревке флагштока, – довольно играть. Ребятам спать пора, да и нам тоже. Утром уже разберемся.

– Точно разберетесь? – Юрий Ильич выключил уже совсем едва тлевший фонарик и повернулся к говорившему.

– Разберемся!

– Так вас же не будет. Или вы придёте на подъем флага? Я, сам лично, приду, проверю.

– С флагом и с гимном мы совладаем, – махнул рукой Пахомов, – вы нам лучше скажите, где здесь у вас туалет и вода, чтоб помыться?

– Туалет там, – парторг показал в сторону выступавшего из темноты сооружения, похожего на сарай, а мыться вот здесь, – его рука показала на забор из дощатого штакетника с заострённым верхом, разделявшим женский и мужской дворики. При слабом оконном освещении тускло блеснули прикрученные к забору умывальники. – Вода в колодце, что за углом. Тут где-то во дворе железная печка стоит, и дрова в углу сложены. Растопите ее, нагреете воды, если холодная вас не устраивает.

– Простите, а что, девочки и мальчики в один туалет должны ходить? – изумилась Вика, все это время внимательно следившая за героическими потугами парторга.

– А что делать, – пожал он плечами, – издержки деревенской жизни. Но вы не отчаивайтесь, он разделен на кабинки.

– Кто он? – чуть не плача спросила Вика, снимая с себя гроздья комаров.

– Туалет! – почти выкрикнул парторг и вновь устремил свой взор на почти растворившийся в темноте флагшток.

Глава 2

Холодное утро выдернуло Твердова из кровати и выгнало на улицу ни свет, ни заря. Выбравшись из теплой постели наружу, он зябко поежился, глянул на часы: 05–30, взял висевшую на дужке кровати одежду, оделся и осмотрелся по сторонам.

В большую прямоугольную комнату впихнули 12 армейских железных кроватей с панцирной сеткой и расставили аккуратно, но непрактично: где-то широкие промежутки, а где-то маленькие. Две кровати возле самого выхода, остались пустыми. На остальных безмятежно спят будущие первокурсники, многие прямо в верхней одежде. Как сморил их вчера богатырский сон, так они и уснули, едва дотянувшись до подушки под казенной наволочкой, будучи не в состоянии нормально раздеться.

– Надо сказать местному начальству, чтоб две лишние кровати отсюда убрали, места тогда станет больше, – подумал командир отряда, нажав пальцем на кнопку выключателя и погасив зажжённую еще с вечера лампочку.

Справа от выхода – давно нетопленая кирпичная печь с чугунной плитой. Ее квадратная, чуть покосившаяся труба, упирается в потолок, три окна украшены бирюзового цвета шторами. Слева от выхода – стол с порезанной в нескольких местах голубой клеенкой и черно-белым телевизором «Чайка 206» Имеется даже стабилизатор напряжения, с намотанным вокруг него проводом под закреплённой на стене розеткой.

Твердов дотянулся до ближайшей форточки и распахнул ее, подставив лицо под струю свежего воздуха. В комнате, мягко говоря, за ночь хорошо надышали. Скрипнув рассохшейся дверью, Александр вышел на улицу, едва увернувшись от низкого косяка.

– Здорово, студент, – окликнул его веселый мужской голос.

– Доброе утро…

Из-за молочного тумана, окутавшего округу, виднелся только неясный силуэт.

– да мы не совсем еще студенты, только в институт поступили.

– Поступили, выходит уже студенты.

– Да, но посвящения в студенты у нас еще не было. Считается, что полноценным студентом можно стать, когда нам выдадут студенческие билеты. А до тех пор мы пока абитуриенты.

– А когда оно у вас, посвящение? – человек вышел из тумана и приблизился к Твердову.

Роста ниже среднего, лет около тридцати, голубоглазый, одет в простенькие серые брюки, мятый, надетый прямо на голое тело, коричневый пиджачишко. На голове серая от грязи «капитанская» фуражка со сломанным лакированным козырьком, давно не стриженые черные с волосы. На его загорелом лице вместо бороды по подбородку несколько штук длинных волосинок. Незнакомец протянул Твердову руку.

– Сергей, можно просто Серега, – представился он, обдав Твердова сложным амбре, состоящим из смеси ядреного чеснока, плохого самогона, едкого пота и дешёвого табака.

– Александр, можно просто Саша, – пожал руку новому знакомому Твердов. – Чего не спите? Чего встали в такую рань?

– Да, можно на «ты», – улыбнулся Серега, – Мы же в деревне встаем завсегда рано и у нас тут все по-простому. Тебя как по батюшке?

– Иванович. Александр Иванович.

– Значит, проще звать Иванычем.

– А вас как?

– Чего, как?

– Ну, по отчеству как?

– А, брось, – Серега вяло махнул рукой и полез во внутренний карман засаленного пиджака за «Примой». – Все меня Серегой зовут. И ты зови. Я сосед ваш, – он привычно размял сигарету желтыми от частого курения пальцами, Чиркнул спичкой об край коробка, прикурил и жадно затянулся. – Моя квартира с вашей через стенку, – пояснил Серега, выпуская из себя через ноздри вонючий дым.

– Как это через стенку?

– Просто: дом-то хоть и одноэтажный, но двухквартирный. Без удобств, правда. С одной стороны, моя квартира в три комнаты, а с другой ваша, в две.

– Так у нас вроде бы одна комната.

– Раньше было две. Тут Вася Косяк жил. Бухал он крепко, помер года три назад. Хороший тракторист был, когда трезвый, и человек душевный. Да… Вот на этом самом крыльце, – Серега ткнул дымящимся окурком за спину стоявшего перед ним Твердова, – и окочурился. Ну, после этого тут никто жить не захотел. Председатель велел перегородку между комнатами снести и сделать общежитие для студентов. А то до этого они в старой школе жили. Новую двухэтажную из кирпича как сварганили, то старую разбирать не стали, приспособили под общежитие.

– В школе? А где там спать?

– Так известное дело – на нарах. Старая школа – она же деревянная, бывшие кулацкие хоромы. Там в кабинетах доски по периметру прибили сантиметрах в семидесяти от пола, вот тебе и нары. В матрасовки сена набили, вот тебе и спальное место.

– А что такое матрасовки?

– Ты че, не знаешь, что есть матрасовка? Чехол, который на матрац натягивают.

Туман постепенно рассеивался, и за спиной Сереги пробился флагшток и край общественного туалета. Твердов посмотрел в их сторону и погрустнел. Собеседник перехватил его взгляд, обжигая пальцы «добил» сигарету, бросил на землю окурок.

– Чего задумался? Придет Балабол на подъем флага или нет? Придет, будь спок!

– Кто придет?

– Балабол, это мы промеж себя так парторга Ендовицкого прозываем. Треплется падла много. Но, ежели чего сказал, то сто процентов выполнит, тут можно не сумлеваться. Но не боись, сегодня, может, завтра еще с утра у вас появится, а потом забьет болт. У него и без вас полно дел.

– А во сколько он приходит?

– Да, по-разному, вам же к девяти на работу? Значит в семь подъем. Вот тогда и ждите.

Последние слова Сереги Твердов пропустил мимо ушей. Из женского общежития выскользнули две завернутые в цветастые платки голенастые фигуры и на полусогнутых прошмыгнули в отхожее место. Твердов еще больше заволновался.

– А ты в мой толчок сходи, – дружелюбно предложил Серега, окинув сочувствующим взглядом пританцовывавшего около него командира отряда, – он там, слева, в тех кустах, – кивнул он в противоположную сторону. Александр не стал ничего уточнять, а живо припустил в указанном направлении.

Вернувшись, он застал Серегу на том же месте, в той же позе, но уже с новой сигаретой.

– С облегчением! Можете в мой гальюн смело ходить, разрешаю. А то негоже с девками-то вместе.

– Спасибо, но как-то не очень удобно, – замялся Твердов.

– А, забей! – поглубже затянулся Серега, пыхнув рубиновым огоньком сигареты, – Не удобно с девками в одном месте нужду справлять. А у меня сарайчик что надо, ты сам только что заценил.

– А ты кем в колхозе работаешь, – желая сменить не совсем приятную для него тему, поинтересовался Александр, – трактористом или на комбайне?

– А нигде, – широко зевая, ответил Серега, затоптав мокрым кедом второй окурок, – я давно вышел из колхоза, по идейным соображениям.

– А разве так можно? – изумился командир отряда. – Да еще и по идейным соображениям?

– А у нас сейчас не тридцать седьмой год, слава Богу! Теперь другие времена: перестройка, гласность, и все такое.

– А при чем тут тридцать седьмой год?

– А ты не знаешь, что тогда в стране в те годы происходило, в школе разве не проходили?

– В школе, – Твердов задумался, – Да, как-то….

– Вот, вот, – продолжая зевать, перебил его Серега, – сейчас в школе такое не особо разбирают. А у меня и дед, и прадед пострадали – репрессировали их. Вначале в колхоз силой заставили вступить. Они лошадь последнюю туда свели, а прадеда после взяли и расстреляли, а дед четверик получил как враг народа. Так и сгинул в лагерях. До сих пор не знаем, где его косточки зарыты. А я, вот, решил восстановить историческую справедливость: вышел из колхоза. Правда, лошадей не вернули. Да, сказать по правде, и лошадей у нас в колхозе уже почти не осталось, все сплошь трактора. Думаю, Горбачеву писать, пущай подсобит. Как думаешь, есть в этом смысл?

– Опять ты треплешься, черт кудлатый! Ты травы кроликам нарезал? Корову в стадо выгнал? – неожиданно прервал их интеллектуальный диалог визгливой женский голос. И на сцену явилась Ольга – жена колхозного диссидента.

Когда-то, по-видимому, красивая молодая женщина, от бесконечных родов и непосильной крестьянской работы, сейчас поблекла и находилась не в лучшей форме. Немного за тридцать, среднего роста, с гладкой белой кожей и русыми волосами, выбившимися из-под съехавшего на бок ситцевого платка, полные тоски и грусти глаза, маленький, обрамленный тонкими губами рот, узкие плечи. Одета она в мятую зеленую юбку и в розовую застиранную кофту, под которой просматривались тяжелые голые груди и большой живот. Чуть полные икры обтянуты короткими резиновыми сапогами.

– Ой, здрасьте вам, – смутилась женщина, разглядев, что Серега стоит не один, машинально застегнув все пуговицы на кофте. – А я думала мой дурачок тут один, а он вон с каким видным мужчиной разговаривает, – окинула она Твердова быстрым взглядом.

Серега даже немного растерялся, и, слегка заикаясь, представил жену. Твердов отрекомендовался сам.

– А пойдемте к нам, чаю попьем, – неожиданно предложила Ольга, нарушив неловкую паузу.

– А в самом деле пошли, чего на улице стоять, – поддержал ее муж, – пока Балабол не пришел.

– Ты иди, куда тебя отправили: за травой и серп возьми, неча руками рвать и про корову не забудь. А мы тут пока без тебя разберемся. Пойдемте.

Слегка поломавшись для вида, Твердов согласился. Они завернули за угол дома и оказались у точно такого же входа – только с другой стороны. Хотя нет, не такого. Здесь прогнившие ступеньки на крыльце давно требовали ремонта. Александр с величайшей предосторожностью обошел наиболее трухлявые доски и, открыв рассохшуюся дверь, очутился в заваленных разным хламом сенях. Ольга быстро распахнула следующую, подбитую изнутри войлоком, дверь и, улыбаясь, кивком пригласила войти. При этом Твердов случайно заметил, что во рту у нее не хватает доброй половины зубов.

Комната, куда он попал, мало отличалась от сеней: такой же бардак и разорение, плюс невыносимый запах жилья, детской мочи и еще чего-то кислого. Только и отличия, что помещение больше размерами и на стенах висят желтые в синюю вертикальную полоску порванные и испачканные обои. Посередине комнаты громоздится большой овальный стол, покрытый протертой клеенкой и заваленный грязной посудой. По периметру стола – старые табуретки. Справа от входа такая же кирпичная печь, как и у них в комнате, но гораздо грязнее. Слева умывальник, под него подставлено почти полное с грязной мыльной водой ведро, алюминиевые крючки с махровыми полотенцами. Слева самодельный деревянный посудный шкаф, покрытый желтым лаком, у правой стены, прямо на полу рассыпан свежевыкопанный картофель отгороженный длинными рейками – занимал почти треть свободного пространства, Вход в следующую комнату прикрыт занавеской, сплетенной из конфетных фантиков.

Неожиданно из соседней комнаты к ним вполз абсолютно голый сопливый карапуз с соской во рту. Он усилено заработал конечностями и пополз в сторону матери.

– Ты куда это, Вадик? – стараясь не открывать широко рот, улыбнулась Ольга и ловко подхватила с пола малыша. Бутуз недовольно запыхтел, начал елозить туловищем и вытягивать вперед испачканные ручонки, стараясь выскользнуть из материнских объятий. – А кто это у нас хочет ата-та? Ата-та по попе, – женщина засмеялась и ловко просочилась в проход между комнатами, головой раздвинув занавеску. – Миша, возьми Вадика и посади его на горшок, а то он сейчас прямо на пол сходит, – ласковым голосом сказала она кому-то внутри.

Твердов попятился к выходу, но тут занавеска вновь разошлась в стороны, и Ольга вернулась назад.

– Куда вы, Саша? А чай? У меня есть хорошие пряники, почти мягкие. Еще есть свежее крыжовенное варенье, сама варила.

– Спасибо, пока не хочется, – выдавил из себя Твердов, брезгливо покосившись на захламленный стол и наваленную картошку.

– Ой, я сейчас все быстренько уберу, – засуетилась Ольга, перехватив Сашин взгляд, и метнулась к умывальнику, схватила лежащую рядом мокрую тряпку, отжала ее, кинулась к столу. – А на картошку не обращайте внимания. Просохла, поди, так мы ее после обеда в подпол спустим.

Загремели складываемые в стопку тарелки, кружки, лязгнули ложки и вилки. Через три минуты посуда переместилась в шкаф, очищенная от грязи клеенка заиграла сероватыми разводами. Ольга для надежности еще раз протерла стол сухим вафельным полотенцем и медленно выпрямившись, посмотрела на оторопевшего Твердова. У него перед глазами все еще стояли ее тяжелые белые груди с крупными коричневыми сосками. Было видно – хозяйка старалась так тереть стол, чтоб гость хорошенько разглядел ее.

– Садись, Сашенька, пока за стол, – Ольга вкрадчивым голосом позвала покрывшегося пятнами Твердова, споласкивая под умывальником большую фаянсовую кружку с изображением трех богатырей.

– Я уже для нее «Сашенька», – пронеслось у него в голове, и от этой мысли уши зарделись еще больше.

– Тебе покрепче? Погорячее? – словно, не замечая смущения, вещала соседка. – Хочешь с молоком? У меня молоко есть, правда, хорошее. Только что корову подоила, еще теплое. – Да ты садись, чего замер как вкопанный? – Ольга отодвинула от стола ближайший к нему табурет, смела с него рукой крошки и, приобняв его сзади, подтолкнула вперед. Твердов спиной почувствовал упругость ее грудей.

– Ольга, я, это, пойду, наверное, – начал он тихо мямлить, глядя в пол.

– Конечно, пойдешь, милый. Вот только попьешь чаю, и сразу пойдешь.

Отключив электрический чайник, она долила кипяток в заварку, и полезла в шкаф за вареньем, оттопырив свой неслабый такой зад. Твердов сразу догадался, что нижнего белья она не носит.

– Ольга, вы… ты… извини, но я, пожалуй, уже пойду, у меня дела, – переборов себя, наконец, заявил первокурсник.

– А что случилось? – повернула к нему голову женщина, не меняя положения тела и массивных ягодиц, обтянутых лишь тонкой тканью. Два налитых полушария, словно ядра от осадной мортиры, призывно так покачивались буквально в полутора метрах от Твердова, что у него пересохло в горле.

– Да мне надо с подъемом флага определиться. И потом, у нас завтрак в столовой скоро.

Тут из соседней комнаты здорово потянуло сероводородом, и через бумажную штору просунулась довольная детская голова, принадлежащая чернявому мальчику с карими глазами лет шести-семи, которая радостно сообщила:

– Мама, а Вадик покакал! Много! У него теперь попа очень грязная.

Причем, как отметил про себя Твердов, мальчик абсолютно не был похож на Серегу. Слишком уж черненький какой-то сынок у русоволосого и голубоглазого Сереги.

– Ах ты, Господи, Миша, – всплеснула руками Ольга, – так чего ж ты ему попу не вытрешь?

– А я знаю чем? – пожал плечами Миша и полностью вошел в комнату. Мало того, что у него смуглая кожа и смоляные волосы на голове, так еще и черный волосяной пушок на руках. Миша, как и Вадик, разгуливал по дому, в чем мать родила.

«Такой маленький, а уже такой волосатый», – подумал Твердов, чувствуя, как запах из-за занавески становится все гуще.

– Тогда Иру попроси или Веру, – выпрямилась мать, держа в правой руке полную трехлитровую банку с крыжовенным вареньем.

– А они еще спят.

– Так разбуди их, сынок, видишь, к нам дядя в гости зашел. Скоро завтракать будем. Я вам кашу разогрею.

– Вижу, – пробурчал Миша, – не сводя загоревшихся глазенок с варенья.

– Иди, разбуди девочек, пускай Вадиком займутся.

– Да, они сразу драться станут.

– Ладно, сейчас приду, – улыбнулась Ольга, поставив банку на край стола. – Сашенька, посиди минутку, я, сейчас, быстренько.

Твердов заерзал на табуретке, его прямо подмывало встать и уйти. Вернее, бежать. Бежать отсюда подальше, без оглядки и больше никогда сюда не возвращаться. Ольга, легко ступая босыми ногами по полу, вышла из комнаты, а мальчик ее Миша остался у входа и, колупая маленьким пальчиком в смуглом носике. Он немигающим взглядом продолжал изучать командира отряда студентов и одновременно коситься на банку с вареньем. Твердов почему то остался.

– А ты что, студент? – бесцеремонно спросил Миша, вытащив из правой ноздри огромную зеленую козюлю и привычно размазал ее по стене.

– Студент, – кивнул Александр, внутренне содрогнувшись.

– Ты тоже с мамкой на чердак полезешь?

– Куда?!

– На чердак, – поднял глаза кверху малыш.

– Не знаю, а зачем?

– Так она завсегда со студентами на чердак лазает, а папка ее потом бьет в кровь.

– Миша, ты, что такое говоришь, – смущенно произнесла появившаяся из-за занавески Ольга с детским горшком в левой руке, прикрытым наглухо эмалированной крышкой.

– Я правду говорю, – топнул ножкой мальчик и неожиданно подбежал к помойному ведру и принялся в него яростно мочится, направляя струю в самую середину ведра, отчего брызги полетели на и без того мокрую стену.

– Миша, ты чего творишь, – добродушно покачала головой его мама, – ты же уже большой мальчик, мог бы и на улицу выскочить.

– А мне сейчас вот приспичило! – сердито ответил сынок и, завершив мокрое дело, вернулся к столу.

– Ладно бы Боря так сделал, ему всего три года, а тебе уже скоро семь будет, в этом году в школу пойдешь. Там тоже так же станешь себя вести?

Миша насупился и не отвечал, продолжая исподлобья изучать Твердова. Ольга глубоко вздохнула и вместе с горшком быстро вышла в сени, прикрыв за собой дверь.

– Если с мамкой на крышу полезешь – убью! – тихо прошипел Мишка и с откровенной ненавистью взглянул на Твердова.

Пока тот соображал, что ответить, Ольга вернулась назад уже без горшка. Мальчик отвернулся, и, мелькая голой попой, скрылся за бумажной занавеской.

– Сашенька, ты не слушай его, – улыбаясь, замахала руками хозяйка. – Он несмышлёныш еще, дите. Сейчас я варенья тебе наложу.

– А сколько у вас… у тебя детей? – неловко поинтересовался Твердов.

– Шесть, – закрывая рукой, беззубый рот, улыбнулась Ольга. – Самая старшая Ирочка – ей девять лет, потом Верочка – ей восемь, вот Мишенька – ему в октябре семь будет, сейчас в школу хочу его отдать, еще Игорек, ему пять, Боренька – ему три годика и Вадик – ему в декабре один годик исполнится. Вот, десять лет как замужем за Анисимовым и уже шестеро детей.

– Лихо, – покачал головой Твердов, прикидывая в уме, сколько же лет она была беременной из этих десяти.

– Ну, что поделать? Раньше в деревнях и куда больше детей имели. Вот вареньице, вот чаек, вот ложечка, – Ольга суетливо пододвинула к Твердову дымящуюся кружку с чаем и торчащей из нее чайной ложкой и стеклянную вазочку с крыжовенным вареньем.

– Ольга, мне, правда, пора идти, – Твердов поднял глаза и посмотрел на присевшую напротив него хозяйку. В ее глазах светилась покорность и ласка. – Боюсь, у меня могут быть проблемы, уже почти половина седьмого утра, – он, смущаясь, перевёл взгляд на наручные часы.

– Балабола боишься? Ну, парторга, значит, – опустила она плечи и как-то разом постарев лет на пять.

– Не то, чтобы очень боюсь, но не хочется первый рабочий день начинать с неприятностей. А чай мы в другой раз попьем.

– Правда, – глаза ее вспыхнули с новой силой, сама она приосанилась, – попьем?

– Да, мы же соседи.

– Поможешь мне с крышей?

– А что с крышей? – насторожился Твердов, припомнив странную угрозу сопливого мальчишки.

– Да протекает, будь она не ладна. Мой-то только языком работать может, а руки как из одного места растут. Сколько ни прошу починить, все только завтраками кормит. Завтра, говорит, сделаю, все завтра. А как дождь идет, так приходится таз подставлять, – она подняла голову вверх и пальцем указала на черные разводы на побеленном потолке. При этом ее груди ожили и напомнили о себе, максимально растянув просторную кофту в стороны.

– Так я, это, не специалист по крышам, – смущаясь, ответил Твердов. – Я их никогда не ремонтировал.

– Да, там ничего сложного нет. Главное доски с земли наверх поднять, а старые гнилые оторвать и сбросить. Ну, а новые настелить и рубероидом сверху покрыть. Я бы сама все сделала, да одной не с руки все таскать наверх. Поможешь? – она с надеждой и посмотрела на Твердова и медленно обвела кончиком языка красноватые губы. – Все давно приготовлено: и доски, и рубероид, и гвозди, и молоток. А старые доски топором можно оторвать.

– Я подумаю, – еще больше смутился Твердов.

– Подумай, – склонилась над столом Ольга и ее груди стукнувшись друг об друга едва не вывалились наружу, – а я в долгу не останусь.

– А, правда, хорошо что Серега, вышел из колхоза, – попытался он перевести щекотливую тему в сторону, – да еще и по идейным соображениям?

– Правда, вышел. Это он так сказал: по идейным соображениям? Ха-ха-ха! Серега – рукожоп каких свет на видывал. Рукожоп, лодырь и алкоголик. Он только хорошо говорить может, да детей строгать. Этим меня, дуру, и купил в своё время: распрекрасными речами. А так он даже гвоздь путем в стену не вобьет: обязательно согнётся. Его же никто в серьез из нормальных мужиков не воспринимает. Поэтому он и из колхоза сбежал. Ведь его только на самую черновую работу ставили: навоз убрать, да коров пасти. На трактор раз посадили, так в первый же день чуть трактор и себя не угробил. Трактор жалко. Больше его к технике и на пушечный выстрел не подпускали.

– Почему?

– Да, недотепа потому что. Это он передо мной тут орел. А так, знаешь, ноль без палочки. В колхозе что? Там пахать надо, в технике разбираться, а они, видишь ли, не для того создан. Ты знаешь, что он в пединституте в свое время учился?

– Кто? Серега?!

– Да, Серега! Я же там с ним познакомилась.

– Ты тоже в пединституте училась?! – ошалел Твердов.

– Да, и не только училась, но и закончила начфак. Причем с красным дипломом. Не веришь? А я, между прочим, учительница младших классов. Даже успела почти два года поработать в школе, пока замуж за этого козла не выскочила и Ирочку не родила. А его, урода, с четвертого курса вышибли. Даже, считай, почти с пятого, он летнюю сессию завалил, сволочь. Так и не восстановился.

– Он тоже на начфаке учился?

– Да, ну, брось! Там же одни девчонки на начфаке учатся. Сереженька у нас историк – на истфаке обучался. Тьфу! У него, видишь ли, философский склад ума, человек высокого полета. Теперь вот со своим умом ходит и по деревне побирается вроде деревенского дурачка. С колхоза ушел, а я вечно в декрете сижу, а жрать-то что-то надо.

– Как же вы живете?

– А, так и живем, – Ольга опять улыбнулась, прикрыв рот рукой, – перебиваемся. Хозяйство у нас небольшое: кролики, свинья, куры, корова Дунька, огородишко, да колхоз иногда выручает. Спасибо Николаю Кузьмичу, председателю нашему, не забывает нас, вот на днях комбикорм мне выписал. Я-то до декрета в колхозной школе преподавала.

– Ну, что? Согрела чай? – дверь с улицы широко распахнулась и в комнату с шумом ввалился веселый хозяин.

– Траву нарезал, кролям задал? Дуньку в стадо выгнал? – сходу набросилась на него Ольга, перестав улыбаться.

– Все в лучшем виде, – продолжал лыбиться Серега. – Даже с запасом!

– Тогда пойди горшок Вадика вылей, там, в сенях стоит, и ведро под умывальником уже через край переливается.

– Давай потом, а?

– Иди сейчас, я сказала!

– Уже иду!

– Он, когда трезвый, так смирный, смирный, – криво ухмыльнулась Ольга, когда муж ее, стерев с лица улыбку, подхватил помойное ведро и, сгибаясь под его тяжестью, вышел из комнаты. – А как только шлея под хвост попадет, то звереть начинает! Во-о, глянь, – она открыла рот, продемонстрировав потерянные в семейных разборках зубы, – его работа!

– Как же ты его терпишь? – ужаснулся Александр, глянув на щербатый рот собеседницы. – Ты же физически сильней его. Не можешь, что ли дать сдачи?

– Как же, дашь ему. У него, у пьяного, силы прямо утраиваются. Трезвого, кажется соплей можно перешибить, а как немного поддаст, так горы свернет. Причем, он только меня одну и бьет. Мужики-то деревенские его, при случае, дубасят почем зря. Вот он на мне после и отыгрывается. Как говорится: молодец – против овец, а против молодца – и сам овца!

– Так, а чего не разведетесь?

– И что потом? Куда я после с шестью детьми пойду? Кому я нужна?

– А твои родители что?

– Если бы мои родители сейчас были живы, то этот козел был бы тише воды, ниже травы. У меня папа профессиональный военный был, полковник, командир мотострелковой бригады. Умер, когда я еще в институте училась на третьем курсе. Он уже старенький был, еще в Отечественную войну воевал. А маму давно схоронила. Когда Анисимов приезжал свататься, то чуть в штаны не наложил со страха. Знаешь, какой у меня папа строгий был. Эх, да-а-а был бы жив, все бы по-другому было. Ох, только «бы» мешает! Что так смотришь, – улыбнулась Ольга, – вот, думаешь, как такие люди в таком дерьме живут?

– Ничего, я такого не думаю, – слегка покраснел Твердов.

– Думай, думай, ты красивый, молодой, сильный, такие парни женщинам очень нравятся. Поэтому они многое тебе простить могут, – вздохнула Ольга и бережно погладила Твердова по коротко стриженым волосам и заглянула в глаза.

– Так у тебя что, совсем никого из родных не осталось? Ты сама, откуда родом? – не поддавшись на провокацию, продолжил ее расспрашивать Твердов.

– Откуда? Так из города я, из того самого, где институт твой находится. И до окончания учебы в нем прожила. Сюда уже по распределению попала. А из родных – сестра старшая есть. Она сейчас в родительской квартире, в городе проживает. У нее у самой трое детей, да муж инвалид. Сама из сил выбивается – семью тянет.

– Ты разве городская? – еще раз изумился Твердов.

– А что, не похоже? Я же умывальник только здесь впервые увидела. Только тут в туалет на улицу стала ходить. Я, когда училась, даже в колхоз не ездила ни разу: все при институте оставляли работать. Вот там Сережу Анисимова и повстречала, он меня очаровал и сюда переманил. Теперь здесь мой дом. Уже после пришлось научиться и печь топить, и дрова колоть, и корову доить, и картошку сажать и много еще чего. Жизнь заставила и многому научила.

– Не жалеешь, что из города уехала?

– А что теперь говорить: жалеешь, не жалеешь. Ничего уже не исправить. Теперь детей поднять на ноги надо, в люди их вывести. Я же своего козла уже полтора года к себе не подпускаю, ты понимаешь, о чем я? – Ольга неожиданно перешла на шепот.

– Да, понимаю, – неуверенно произнес Твердов.

– Не сплю с ним как с мужем. Как осознала, что Вадиком беременна, так и перестала исполнять супружеские обязанности. Противен он мне, понимаешь?

Александр ничего не успел ответить, так как, побрякивая пустым ведром, в комнату вернулся довольный Серега.

– Все, мать, проголодался я! – объявил он, ставя ведро на свое место. – Грей кашу, и детей надо будить на завтрак.

– Хорошо, – вздохнула Ольга, поднимаясь из-за стола. – Ты с нами позавтракаешь? Я вчера пшенной каши наварила, на всех хватит. Со сливочным маслом.

– Давай, студент, поддержи компанию, – подмигнул Твердову Серега, – а то чай, разве это еда?

– Так он и чаю даже не попил, – покачала головой хозяйка. – Остыл, поди? Давай я горяченького подолью?

– Нет, спасибо, – попытался улыбнуться Твердов, – пойду я, пора. Уже половина седьмого. Почти целый час у вас просидел. Там ребята, наверное, уже потеряли меня.

– Да, никто тебя не потерял. Дрыхнут твои студенты еще без задних ног, а Ендовицкий только к семи заявится. А может, по маленькой? – Серега, щёлкнул себя пальцем по горлу. – Полчаса у нас точно еще есть. Мать, где у нас горючее?

– С утра? – Ольга удивленно посмотрела на Александра. – Ты будешь?

– Нет, нет, – замахал руками Твердов. – Я не пью!

– Совсем, что ли? – замер в замешательстве Серега. – Я же не предлагаю напиться в драбадан. Так, по пять капель, для поднятия жизненного тонуса, а?

– Ну, иногда, случается, выпиваю, но не с утра, это точно. Тем более скоро ваш Балабол подойдет.

– Хорошо, давай тогда вечером накатим? Договорились? – Серега с заговорщицким видом опять подмигнул Александру.

Твердов медленно встал с табуретки и посмотрел в сторону занавески между комнатами. Там явно кто-то стоял. Сцепленные между собой в длинные ленты конфетные фантики слегка подрагивали. Тот, кто там прятался, догадался, что его обнаружили и, не дожидаясь разоблачения, вышел вперед. Оказалось, что это девочка. Симпатичная, милая девочка с двумя русыми косичками в длинной розовой ночной рубашке. На худенькие плечи накинут цветастый платок.

– Здрасьте, – поздоровалась девочка, с интересом разглядывая замершего на месте Твердова.

– Доброе утро, – ответил он, и тут только заметил, что за ней крадется еще один ребенок. Девочка ростом поменьше, но такая же миловидная, с косичками и закутанная в платок.

– Ой, доченьки, проснулись уже, – просияла Ольга и кинулась обнимать сконфузившихся дочек. – Хорошо спали? Комары не доставали?

– Ладно, спасибо, как говорится за хлеб-соль, я пойду, – громко сказал Твердов и решительным шагом направился к выходу.

– Приходи в гости, – крикнула ему уже в спину Ольга, продолжая гладить еще не отошедших от сна дочерей.

– Товарищ Шурик, – догнал его уже в сенях Серега. – Погоди! Так что на счет сегодняшнего вечера?

– А что?!

– Ну, это, – Серега вновь щелкнул пальцем по горлу, – как?

– А-а, это. Так вечером же решили.

– Так-то оно так. Но, понимаешь, – Серега сделал вид, что мнется, – у меня всего одна бутылка красненькой. Да и та у жены. А она больше не даст. А что нам, двум здоровым мужикам, – при этих словах он так выпятил свою впалую грудь, что выше его почти на целую голову и гораздо шире в плечах, Твердов еле сдержался, от смеха, – одна бутылка красненькой? Тьфу! Только горло смочить. Я предлагаю еще взять сэма.

– Чего взять?

– Самогона. Председатель колхоза на время страды запретил водку у нас в деревне продавать, только красненькую, и то, не продадут, если в колхозе не числишься. Так что приходится сэм брать у надежных людей. Да ты не сомневайся: самогон проверенный – чистый как слеза и горит без копоти, Правда есть привкус такой не очень. Так его из патоки гонят, тут уж ничего не попишешь. Зато наутро после него голова не болит. Проверено на себе сто раз.

– Сколько надо? – сходу уловил Твердов.

– Ну, рубля два дай, если есть. По рублю поллитру продают. Начнём с двух. Там посмотрим, как масть пойдет. Можешь друзей еще своих пригласить, ну с деньгами, разумеется. С меня закусь.

Твердов вытащил из заднего кармана джинсов новенький черный кожаный кошелек, подаренный матерью перед дорогой и, порывшись, выудил из него мятую трешку:

– Мельче нет.

– Сгодится, давай тогда возьму сразу три. Ну, чтоб два раза не бегать. Далеко, падла, живет.

– Возьми, но ты без меня не того, – Твердов строго, сверху вниз, посмотрел на Серегу, – не усугубишь?

– Да, ты что, Шурик, окстись! – Мы же соседи с тобой, как-никак! Я вам еще вечером кукурузы принесу, бесплатно. Любишь кукурузу?

– Люблю, только вареную. А где мы ее варить станем?

– Не вопрос, у вас же возле дома печка стоит железная. Дров во дворе полно, если что, можете у меня взять. У меня в поленнице посуше дрова. У вас просто кучей навалено. Привезли неделю назад, свалили, а в поленницу никто не удосужился оформить. Дрова так не высохнут нормально, в куче-то.

– С дровами понятно. А варить в чем?

– Как в чем? В ведре, разумеется, ты там пошукай, у вас в сенях ведра должны стоять. По крайней мере, когда кровати завозили, дней пять назад, я их там видел. А если что, то я и ведро вам свое выделю, если ваше увели. А вода в колодце. Отличная вода: ее можно пить прямо так. Никакой микроб в ней не водится: чистейшая и очень вкусная.

– А где колодец?

– Да, рядом! Сейчас покажу, – сказал довольный Серега, бережно убирая полученную от Твердова трешку во внутренний карман пиджака.

– Эй, Анисимов, ты чего там застрял?! – дверь, из квартиры, ведущая в сени отворилась, и недовольный Ольгин голос потребовал немедленного возвращения мужа.

– Ты, пока, иди, а я чуток попозже выйду, покажу тебе, где что расположено, – торопливо проговорил Серега, как солдат повернулся через левое плечо и спешно вернулся в дом.

Глава 3

На улице Твердов облегченно вздохнул. От свежего утреннего воздуха у него буквально закружилась голова. Какой все же там гадкий запах в доме у Анисимовых. Судя по часам, провел в ней не больше часа, но возникло ощущение, что целую вечность.

Где-то совсем рядом, за соседским забором через дом, вдруг заголосил петух. Немного погодя ему откликнулась еще парочка запоздавших крикунов, где-то на другом краю деревни. Теперь они уже втроем во все петушиное горло начинали новый день. Туман значительно рассеялся, обнажив флагшток с болтающейся внизу мокрой тряпкой красным флагом и мертвого вида железную печь, о которой столько все говорили. Твердов попытался отжать флаг руками, но он от этого только еще больше скукожился и превратился толстый скрученный в жгут кусок красной материи.

– Да не трогай ты его, не выкручивай, потом высохнет и сам расправится, – произнес выбравшийся из общего туалета Пахомов. – Привет, командир. Брось флаг, с ним ничего не случится. Лучше скажи, что с толчком делать? Я минут двадцать ждал, пока оттуда наши барышни вылезут. Чего они там так долго? Не понимаю.

– А ты вот у них и спроси, – ответил Твердов, пробуя, как скользит веревка, к которой привязан флаг.

– Нет, я серьезно, – нахмурился Пахом, – что за беспредел: выделить нам на всех один общий туалет. Общий! Там видел, какие щели?!

– Пахом, ты чего ко мне с какой-то ерундой пристал? – прищурился Твердов и с интересом посмотрел на приближающегося к нему Сергея Пахомова.

– Здрасьте, приплыли! А к кому я должен обращаться, если ты теперь у нас командир отряда. Ты командир, ты теперь и решай. Обустраивай, так сказать, наш повседневный быт. И общий туалет, это, извини, не ерунда. Это – бытовые неудобства. Сам-то куда бегаешь?

– Я – к соседу. Он разрешил нашим парням к нему в уборную ходить. Можешь воспользоваться его гостеприимством.

– От молодца! – просиял собеседник. – Уважуха! Да ты не так веревку тянешь, видишь, она перекрутилась вверху.

Вдвоем он быстро разобрались с верёвкой, ругая на все лады въедливого парторга Ендовицкого. Понемногу к флагштоку стали подтягиваться и остальные бойцы отряда. В основном мужской его части.

– А чего девчонки не встают? – поинтересовался Александр у гордо продефилировавшей мимо него в нужник несостоявшейся командирши Вики Глазовой. – Скоро же подъем флага.

– А я, лично, тоже еще не поднялась, – громко фыркнула в ответ Вика, не поворачивая в сторону Твердова голову. – Пока горячей воды в умывальниках не будет, девчонки не встанут. Ясно, командир?!

– Да, Саня, чего с водой делать? – заволновались остальные ребята, растирая руками заспанные лица и с надеждой рассматривая задумчивого Твердова, – Где воду брать? И желательно горячую.

– Что за шум, а драки нет? – как черт из табакерки появился вездесущий сосед Серега. – Что за проблема?

Твердов быстро представил бойцам отряда нового знакомого. Познакомились, постояли, перекурили это дело. После Серега сходил к себе домой и принес большое чистое железное ведро и кипятильник. С его помощью набрали в колодце воды. Занесли ведро в комнату и, вставив в него кипятильник, подключили к розетке. Тут обнаружилось, что из пяти имеющихся в комнате розеток работают всего две. Через пятнадцать минут горячая вода поступила в умывальники.

Пока суть, да дело, мальчишки нашли еще два ведра, оказавшихся вставленными друг в друга и засунутые под кровать.

– А я думаю, что так жестко спать, – хихикнул флегматичный парень Костя Голиков, приехавший из города Южно-Сахалинска.

Высокий, тучный, с черным пушком на пухлых щеках «а ля Пушкин», он сразу же заработал кличку «Тормоз». Костя целую ночь проспал на ведрах, так и не уразумев, почему пружины кровати оказались такими жесткими, и что за твердый предмет под ним находился. Только когда извлекли на свет божий примятые с боков ведра, все и разъяснилось.

– Ты что, земеля, не ощутил, что на ведрах спишь? – присвистнул Паша Чиж – высокий сильный парень из города Корсакова. – Ну, ты и тормоз! – Так и прилипло.

– Надо вам дежурных выделять, чтоб и воду к подъёму – отбою нагрели и после того, как уедете на работы, за порядком следили и уборку в помещениях произвели, – незаметно от всех шепнул на ухо Твердову многоопытный Серега. – Предыдущие студенты всегда так поступали: оставляли одного парня и двух девушек.

– Ну, двух жирно будет, – оценил его совет Александр, – а вот одну девушку и парня надо выделить.

Пока ребята умывались, чистили зубы, громыхая на всю округу металлическими сосками умывальников, время шло. Твердов довел до общего сведения свое предложения о назначении дежурных.

– Надо тех оставлять, кто себя плохо чувствует, – одна из первых поддержала идею явно чем-то недовольная Вика. Ей очень не понравилось плескать на лицо и шею из умывальника на глазах у всех, пускай и подогретую воду из одного из лучших колодцев деревни. Что это за мытье?

– Не успела приехать и уже заболела? – покосился на нее командир отряда.

– Да, а чего тут такого? – девушка тщательно вытерла лицо красивым махровым полотенцем, где на красном фоне был выбит черным команданте Че. – Я, вот, уже, себя плохо чувствую: эта мерзкая скрипучая кровать, на которой мне пришлось сегодня спать, и жужжащие над самым ухом комары совсем меня доконали. Я всю ночь почти не спала. Теперь вот ужасно болит голова и дико разламывается спина.

– Вика, так на этой кровати тебе целый месяц предстоит спать. И что целый месяц станешь отлынивать от работы? – подошла к ней Надя Веселова, хозяйка магнитофона «Томь 303». – Мне тоже, не совсем комфортно тут, да еще с такой соседкой, как ты.

– А это еще почему? – вспыхнула Вика.

– А храпишь ты громко!

– Кто я?! Сама ты храпишь! Я всю ночь глаз не сомкнула!

– Вика, не хорошо так говорить, – присоединилась к разговору Маша Старцева, – ты на самом деле всю ночь жутко храпела. – Моя кровать с другой стороны от тебя, и я, извини, полночи пыталась заснуть под твои оглушительные всхрюки.

– Девчата, не ссорьтесь, – Твердов вклинился между ними, – храп – это абсолютно нормальное явление. Ненужно из-за такой мелочи в первый же день выяснять отношения.

– Да, никто бы и не стал ничего выяснять, – нахмурилась Надя, если бы кое-кто не оказался самым умным среди нас и решил в первый же рабочий день закосить под больную.

– Это ты на кого намекаешь? – насупилась Вика. – На меня? Но у меня, правда, болит голова и спина разламывается. Вряд ли я смогу в чистом поле, согнувшись в три погибели ходить по рядкам и картофель собирать.

– Хорошо, у тебя болит голова, спина, – как можно мягче продолжил разговор Твердов, – а как же ты с больной головой, да спиной останешься дежурить?

– Вот так и останусь!

– Как так? Картошку ты собирать, согнувшись в поле, не можешь, а подметать пол и таскать в ведрах воду….

– А что, еще и воду надо таскать?! – перебила его Вика.

– А как же? Она в умывальниках просто так не появится. Ее из колодца в ведре надо принести, нагреть кипятильником, разлить по умывальникам и разбавить холодной водой. Ну, это утром. Да при этом надо пораньше встать. А на вечер, думаю, воду можно просто залить в умывальники: там она сама нагреется за день на солнце. А для этого не один раз придётся колодец навестить.

– Что-то ты тут слишком много нагородил. Ты хочешь сказать, сказать, что девочка должна носить полные ведра воды?

– Носи по полведра, по четверть, сколько унесешь, – пожал плечами командир отряда. – И носит не девочка или мальчик, а дежурный по общежитиям. Плюс еще нужно будет убрать прилегающую территорию, наколоть и сложить дрова для печки, плюс…

– А ты знаешь, кажется, у меня голова уже проходит, – Вика приложила руку ко лбу, – и спина почти не болит.

– Вот и замечательно! Тогда назначу дежурных по списку: в алфавитном порядке. Кто у нас там первым значится?

– Эй, Твердов, – окликнул его Пахом, – кажись парторг приперся. Вон его рожа среди деревьев мелькнула.

– Как ты называешь парторга колхоза, представителя нашей славной коммунистической партии, – хихикнул Миша «Пакет».

– Ой, извините, – Пахом изобразил подобие быстрого реверанса, – я оговорился: наимерзчайшая рожа! Гы-гы-гы!

– Так, парни, угомонились уже, – зацыкал на них Твердов.

– О, глянь, «Председатель» наш решил перед парторгом местным прогнуться, – скривился Пакет, – что не нравится, как твоего Ендовицкого Пахом окрестил?

– Почему, очень даже нравится, – повернулся к нему лицом Твердов, ставший теперь с легкой руки Пакета «Председателем», – поэтому, как он к нам поближе подойдет, гаркни ему прямо в эту его рожу. Заяви, что она у него мерзкая, даже наимерзчайшая. Ну, чего стушевался, давай, дерзай! О, сразу и хвост поджал, и глазки потупил! Давай, Пакет, кричи громче! Мы все слушаем.

– Доброе утро, комсомол! – зычным голосом поприветствовал бойцов отряда запыхавшийся от быстрой ходьбы Ендовицкий, утирая с лысины выступивший пот. – Чего не поделили? Что надо там кричать?

– А вы у него спросите? – «Председатель» кивнул в сторону заметно перетрухавшего Пакета. – Он как раз знает.

– Да не, мы тут шутим так между собой, – натужно улыбнулся Пакет и растерянно посмотрел на Пахома.

– Да, товарищ парторг, – пришел ему на помощь Пахом, – мы тут промеж себя балуемся, шалим.

– Ясно, – Ендовицкий не торопясь сложил носовой платок и убрал его в карман идеально отглаженных брюк (когда только успел?), прищурившись от утреннего солнца, – ну все, шутки в сторону. Где ваши преподаватели? Еще не пришли? Уже без пяти семь. Или вы решили перенести подъем на более поздний час? Насколько тогда, если не секрет?

– Так, а чего их ждать? – нашелся Твердов. – Подъем для нас, а не для преподавателей. Или вы полагаете, что преподаватели каждый раз станут тащиться через всю деревню, чтоб нас проконтролировать? Мы уже давно в няньках не нуждаемся.

– Золотые слова! – улыбнулся довольный парторг. – Тогда давайте начинать подъем флага, где остальные ребята? Где ваш магнитофон? Где кассета с гимном, что я вам вчера выдал?

Ровно в семь, как планировал Ендовицкий устроить утреннюю линейку, не получилось. В начале магнитофон «зажевал» кассету, и ее пришлось вручную перематывать карандашом.

– Ребята, а может, пока сами споем? – с улыбочкой предложил парторг. – Думаю, пары куплетов будет достаточно.

Но оказалось, что, кроме Вики Глазовой и ещё троих бывших школьных комсомольских активистов, куплета гимна больше никто не знал, или не признавался, что знает. Большинство ребят могли только произнести первые две строчки, а уж спеть куплет целиком деликатно отказались. Ендовицкий выстроив первокурсников полукругом вокруг флагштока, встал в центр образованной «подковы» и попробовал, сам затянуть гимн. Его никто не поддержал. Даже Вика.

Ендовицкий с выражением, стоя по стойке смирно, громко пропел первый куплет гимна и остановился. Посмотрел, как Паша Чиж, быстро крутя пальцами простой карандаш, вставленный в отверстие кассеты, пытается перемотать «зажёванный» участок магнитной пленки, тяжело вздохнув, произнес:

– Александр, поднимай уже флаг! Похоже, сегодня гимн полностью мы не услышим.

Твердов, имитируя строевой шаг, подошел к флагштоку и с силой потянул за веревку. Мокрое полотнище отчего-то поехало вниз.

– Не в ту сторону тянешь, в обратную надо, – подсказал ему Пахом, стоявший ближе всех.

– Это что у вас такое?! – оживился парторг, засеменив к флагштоку, – Почему флаг опустился, а не поднялся?

– Не знаю, – пожал плечами Твердов, пытаясь выдернуть ткань флага, вклинившуюся в металлическую петлю для прохождения веревки.

Мокрая ткань намертво спаялась с узким кольцом и никак не желала выходить гнезда. Чересчур мощное усилие грозило порвать красный стяг.

– Дай-ка я попробую! Какой идиот, привязал таким макаром флаг?! – злился Ендовицкий, силясь освободить символ государства от стального захвата ржавой петли. – Какой дебил так присобачил?!

– Так вы сами и привязали его вчера вечером. Поначалу он у вас поднимался вверх. А потом что-то там не понравилось, и вы его еще раз перевязывали, – с усмешкой напомнил ему отстранённый в сторону Твердов.

– Разве это был я? – вдруг резко осёкся парторг. Со стороны могло показаться, что он прикусил язык.

Наконец флаг взвился вверх. Достигнув вершины, он повис там большой толстой сосиской без каких-либо признаков жизни. Ендовицкий покраснел, до состояния вареного рака и принялся раскачивать веревку на флагштоке из стороны в сторону, пытаясь таким приемом расправить полотнище.

– Всем доброго утра, мы ничего не пропустили? – из-за спин стоявших полукругом бойцов на сцену вышли пропавшие преподы. От Сергеичей чувствительно несло стойким перегаром.

– Что ж вы, товарищи преподаватели, опаздываете? – недовольно крякнул парторг, отняв, наконец, руки от флагштока. Похоже, до него дошел весь комизм ситуации.

– А, собственно говоря, в чем дело? – насупился хирург Виктор Сергеевич, недоброжелательно посмотрев на парторга.

– Дело в том, что мы с вами вчера договаривались начать трудовой день с подъема флага и под гимн Советского Союза, – последние слова Ендовицкий произнес с долей пафоса.

– Мы?! Договаривались?! Послушайте, уважаемый, а вы ничего не попутали? Мы, кажется, не члены вашего ммм…славного колхоза, и посему вы нам здесь не указ!

– Витя! Витя! – Полоскун дернул за рукав Мохнатова. – Прекрати скандалить.

– Смею напомнить, э-э-э, Виктор Сергеевич, кажется, что вы все – он обвел взглядом и повеселевших бойцов и страдающих похмельем преподов, – прикомандированы на время уборки урожая к нашему колхозу «Красный пахарь». Поэтому вы на это время влились в наш прославленный коллектив со всеми вытекающими, – пропустив мимо ушей, недовольство Виктора Сергеевича, со змеиной улыбочкой прошипел Ендовицкий. – И не мне вам объяснять, как важен в идеологическом плане такой момент, как подъем государственного флага. Вы коммунист?

– Я – беспартийный! – дыхнул на парторга мощным перегаром Мохнатов. – И не желаю участвовать во всем этом цирке. Мы сюда урожай приехали собирать, а не по стойке смирно под гимн стоять.

– О-о, что я слышу?! Подъем флага – имеет не только бытовое значение, но и политическое. Весьма скверно, что вы этого не осознаете. При случае я буду вынужден доложить вашему руководству.

– Юрий Ильич, ну зачем же так сразу пороть горячку, – Полоскун аккуратно взял под ручку Ендовицкого и отвел его к росшему неподалёку тополю.

Пока они там тихо переговаривались между собой, строй распался, и расслабившиеся бойцы стали вполголоса обсуждать увиденное. Мохнатов с отрешённым видом облокотился об флагшток и закурил.

– Виктор Сергеевич, там, на крыльце полное ведро холодной воды стоит. Кружка рядом, – подмигнул ему Твердов.

Мохнатов вразвалочку подошел к крыльцу дома парней, нагнулся, зачерпнул полную и жадно, проливая на небритые щеки и шею воду, осушил все до капельки. С довольной улыбкой отер рукой рот и набрал еще одну. Напившись, хирург не спеша вернулся назад. К этому времени парторг и Полоскун закончили переговоры и оба довольные вернулись к заждавшимся их ребятам.

– Ладно, бойцы, мы тут с Максимом Сергеевичем основные вопросы обговорили, надеюсь, в дальнейшем сбоев никаких не произойдет, – не глядя на Мохнатова радостно сообщил Ендовицкий, – и мы с вами дальше без проблем соберем урожай. Сейчас составьте список, чего вам не хватает, передайте его вашему командиру, а тот в свою очередь председателю, и подходите в столовую. Николай Кузьмич туда подойдет часам к восьми. А мне нужно бежать дальше.

Ендовицкий еще раз улыбнулся и, повернувшись через левое плечо, направился к калитке ведущую на улицу.

– «Союз нерушимых республик свободных…», – понеслось ему в след из динамика заработавшего магнитофона.

– Очень актуально, – буркнул под нос парторг и, не оборачиваясь, вышел на проезжую часть.

– А что, если я только перемотал, – развёл руками Паша Чиж, – этот жлоб впихнул нам какую-то покоцаную кассету и думает, что она станет хорошо играть. Ее уже раз десять минимум зажевало еще до нас.

– Ладно, не бурчи, – похлопал его по спине Полоскун, – я договорился с парторгом, что обойдемся без гимна.

– И без подъема флага? – оживились ребята.

– Нет, от подъема флага отвертеться не удалось. Тут уж ничего не попишешь.

– Максим Сергеевич, а нельзя его послать куда подальше? Кто он такой? Какой-то парторг, какого-то колхоза «Красный пахарь», – с брезгливым выражением лица поинтересовался Пакет.

– Этот, как ты его назвал, «такой» так может тебе подгадить, что мигом из института вылетишь, не успев ощутить все прелести студенчества. Завтра же домой отправит. Не буди лихо, пока оно тихо.

– Не знаю, шугаться какого-то упертого парторга, поднимать по утрам знамя, вечером его опускать. Фи-и, бред!

– Для тебя, может, и бред, тебе, может, и все равно: вышибут тебя из института или нет, а мне нет! – накинулась на него Вика Глазова. – Я не для того в него поступала, столько нервных клеток истратила, чтоб из-за такой мелочи и отчислили. От тебя что убудет, если ты две минуты утром постоишь вместе со всеми?!

– Ладно, ладно, – отошел от нее Пакет, – чего ты сразу набросилась? Надо, так постоим, правда, Пахом?

– Ну, постоим, – скривился Сергей Пахомов, – надеюсь, речевку не нужно будет орать? Типа: – Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд!

– Ну-у, Сергей, ты уж совсем хватил лишку, – протянул Максим Сергеевич, – никто от нас таких вещей не требует. Я, признаться, не пойму, чем вы не довольны? Ведь подъем флага утром красивая традиция. На флоте, вон, на каждом боевом корабле поднимают.

– Максим Сергеевич, мы же не на флоте, – произнес стоявший за его спиной Твердов. – Мы приехали сюда, собирать колхозную картошку. Так давайте уже заниматься тем, для чего прибыли.

– А одно другому не мешает, – возразил ему Полоскун. – Ты, между прочим, поступил в советский ВУЗ, в государственный, и у вас будут такие предметы как история КПСС и марксистко-ленинская философия, и научный коммунизм. Последний, кстати, входит в число государственных экзаменов.

– Научный коммунизм?

– Да, представь себе! А ты что, не знал?

– Честно признаться, нет. И что, если я не знаю научного коммунизма, то не смогу работать врачом?

– Советским врачом, Александр! Улавливаешь разницу? И бумага, написанная Ендовицким, в партком института очень осложнит жизнь тому, кто этого не понимает. Все, ребята, хватит дискуссий, пора уже выдвигаться в столовую, а там и в поле. Лучше прикиньте, чего вам не хватает, и составьте список. А ты, – он медленно повернулся к насупленному Виктору Сергеевичу, – отойди, пожалуйста, надо пошептаться.

Минут через сорок нестройной колонной, под предводительством Сергеичей первокурсники пошли по пустынным улицам деревни к колхозной столовой. С ними не было только двух бойцов: Светы Александровой – неприметная маленькая блондинка с длинными белесыми ресницами, смеющимися голубыми глазами и увалень Костя Голиков, с легкой руки Паши Чижа – «Тормоз». Их фамилии в списке бойцов отряда значились первыми по алфавиту, поэтому они остались дежурить по лагерю.

Костя удивился, когда знающие ребята шепнули ему, что Света не так проста, как кажется на первый взгляд. Что ей не так давно исполнился двадцать один год, и она успела окончить медицинское училище, и поработать пару лет акушеркой в городском роддоме. До того юной и невинной она казалась со стороны, что больше напоминала прилежную старшеклассницу. Только глаза и выдавали в ней уже повидавшую трудовую жизнь девушку. Рыхлый и высокий с черными кудрями Костя сразу «запал» на маленькую и стройную Свету – красивую блондинку с прямыми, длинными волосами. Оттого он безропотно остался дежурить по лагерю, хотя до этого не очень-то и хотел наводить порядок в расположении отряда.

Твердов, уже окрещённый первокурсниками «Председателем», волевым решением пресек нездоровую возню среди бойцов за право дежурить: некоторые личности, видите ли, пожелали стать вечными дежурными. «Председатель» взял список отряда и быстренько набросал расписание. Народ покряхтел, пошумел, но разум взял вверх.

А раз дежурным не надо ехать в поле, можно на прием пищи приходить позже. Чего всем вместе толкаться? От столовой до общежитий – десять минут ходу прогулочным шагом. Костя и Света остались в лагере.

К удивлению бойцов отряда столовая оказалась абсолютно пустой. В тишине было слышно, как глупая, заблудившаяся муха билась об оконное стекло, пытаясь вырваться на свободу.

– Мы, стало быть, самые первые? – обрадовался Полоскун, после обмена приветствиями с работниками столовой.

– Вы самые последние, – хихикнула повариха Ольга, симпатичная пышка, казавшаяся постарше своей товарки Марины.

– То есть как это последние? – перестал улыбаться Полоскун. – Ведь в столовой-то никого кроме нас, нет. Столы стоят ровно, скатерти чистые. Неужели уже кто-то позавтракал?

– Товарищ преподаватель, вы что, смеётесь? Правильно сказать: ни еще, а уже никого нет. Здесь, между прочим, в семь тридцать последний работяга позавтракал и уехал в поле. Летом мы с шести утра открываемся, а сами к четырем приходим, чтоб все приготовить и накрыть.

– А чего так рано?

– Как рано? Страда же! К нам теперь в основном одни механизаторы приходят, многие прямо в поле ночуют, рядом с техникой. Даже домой не заходят. Поедят и обратно за работу. Пока хорошая погода стоит, надо успевать.

– Колоссально! – восхитился Виктор Сергеевич, намывая руки под висевшим в углу умывальником. – Надеюсь, на нас это не распространяется: пахать с восхода и до заката.

– Так, это по личному желанию, – пожала плечами вторая повариха Марина, румяная девушка лет восемнадцати, – большинство мужиков работает добровольно. Никто их не принуждает ночевать в поле. Просто так удобно. Заехал, перекусил и дальше паши. Домой ездят ночевать только семейные и пожилые. А молодежь вся у своих тракторов, да комбайнов ночует. Ведь пока все не уберут, никто из них отдыхать не станет.

– И как выдерживают? Не бузят?

– Так, а чего, все же понимают, что сейчас главное – это урожай. Все наши парни переживают.

– Виктор Сергеевич, вы к чему такие странные разговоры ведете? – насторожилась сидящая за ближайшим столом Вика Глазова, намазывая столовой ложкой на кусок хлеба домашней выпечки большой кусок сливочного масла. – Не думаете ли вы, что и мы тоже в поле станем ночевать?

– Разумеется, не думаю, – вытер руки вафельным полотенцем Мохнатов, – наоборот, я полагаю, что такой трудовой порыв явно не про нас.

– Не переживайте, вас точно никто не станет просить так рвать себя, – хмыкнула Марина. – Студенты у нас работают с девяти и до семи.

– А почему до семи? – насторожилась Вика.

– Потому как с семи часов для вас ужин. С часу до двух обед.

– А до поля далеко?

Ответить Марина не успела, так как в столовую энергичной походкой вошёл собственной персоной Николай Кузьмич Савин – председатель колхоза. Поздоровавшись с уплетавшими за обе щеки свой завтрак первокурсниками, он поздравил их с первым рабочим днем и объявил фронт работа на сегодня. Предстояло убрать картофельное поле в трех километрах от деревни.

– Картофелекопалка уже там, подкапывает, надо постараться к девяти уже быть на месте. Автобус за вами сейчас подъедет, – закончил свое выступление Николай Кузьмич, – вопросы у кого имеются?

– Да, у меня вопрос, – из-за стола поднялась Инга Горячева – смазливая девушка с копной непокорных огненно – рыжих волос и зелеными глазами, – а когда у вас дискотеки в деревне бывают?

– Горячева, ты чего? – накинулся на нее Полоскун, сидевший за соседним столиком и уминавший вторую порцию пышного омлета. – По существу задавай вопросы, по существу.

– А я что, не по существу разве? – надула полные губки Инга. – Насчет работы мне все ясно. А вот как с отдыхом здесь обстоят дела?

– Дискотеки у нас по средам и субботам, иногда и по воскресеньям проводим. Клуб у нас хороший, новый в два этажа из белого кирпича. Только в прошлом году сдали, – улыбнулся Савин, – всю полагающуюся аппаратуру закупили. Так что милости просим. Еще есть вопросы?

– У меня есть просьба, – поднял руку, закончивший завтракать Твердов, – надо от нас две лишние кровати убрать из мужского общежития, и у меня еще к вам целый список чего бы нам нужно.

– Ну, пойдем на улицу, обсудим, – кивнул Николай Кузьмич и первым вышел из столовой наружу, обмахиваясь кепкой от духоты.

– Горячева, ты чего себе позволяешь?! – вновь приступил к ней Максим Сергеевич. – Ты сюда что, отдыхать приехала или работать?

– А одно другому не мешает, знаете, как говорится: делу время, а потехе час.

– Максим Сергеевич, а я вот полностью поддерживаю Ингу, – пришла ей на помощь Зина Краснова, худая вертлявая девушка, не лишенная обаяния, – мы же не должны сутки напролет копать эту картошку. Нам и отдых полагается. Почему нельзя сходить на дискотеку? Мы же вас не спрашиваем, как вы с Виктором Сергеевичем после работы расслабляетесь.

– Ну-у, – замялся заметно покрасневший Максим Сергеевич, от него все еще попахивало принятым накануне, – конечно, вам не возбраняется посещать местные дискотеки. Только не уверен, что у вас хватит сил еще и на танцульки. Поверьте, моему опыту: за день вы на поле так умаетесь, что ни о каких развлечениях уже и думать не сможете. Будете думать, как бы поскорее до кровати доползти.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – ухмыльнулась Инга, – еще как сможем, – да? – тут она лихо так подмигнула сидевшему напротив нее Леше Макарову, что тот чуть не подавился куском сладкой ватрушки с творогом. – Если нам местные подсобят, то мы и у себя ее сможем организовать хоть каждый вечер, не обязательно ждать среды или субботы. Правда?

Леша попытался что-то изречь в ответ, но то ли о смущения, то ли от того, что рот оказался забит выпечкой, вышло что-то нечленораздельное. Другие ребята, сидящие за соседними столами, одобрительно загалдели. Видно было, что разговоры о дискотеке им пришлись по душе.

– Нда, хлебнем мы еще проблем с этой Ингой, – подумал про себя Виктор Сергеевич, обводя взглядом ладную фигуру девушки, затянутую в синее хлопчатобумажное трико. – Надо за ней глаз да глаз иметь, – но вслух Мохнатов ничего не произнёс, а продолжил молча приканчивать завтрак.

Инга же, закончив есть, дождалась пока насытится Макаров, и встала вместе с ним из-за стола. Леша сделал равнодушный вид, и нарочито медленно понес свой поднос с пустой посудой к окну мойки.

– Ой, извини, – ойкнула шедшая сзади него Инга, споткнувшись на ровном месте и несильно, но ощутимо ткнувшись правой грудью Макарову в спину, – чуть не упала.

– Ничего страшного, – машинально ответил Алексей и заметно покраснел. Легкая футболка, надетая на него в столь ранний час, явно не спасла от коварного нападения.

Став невольным свидетелем этого маневра, Мохнатов поначалу решил немедленно вмешаться и предупредить молодую, но уже, похоже, бывалую сердцеедку о нормах морали. Однако после как следует все обдумал и махнул рукой: ему что, больше всех надо? Все равно эта Инга своего добьется, не мытьем, так катаньем. Открыто запретишь, пойдет на разного рода ухищрения, а Лешу, или еще кого, все равно захомутает. А так хоть она на виду будет. Виктор Сергеевич уж очень хорошо знал таких вот чересчур активных девушек, доводилось в своё время с ними, кхе, кхе, общаться.

К половине девятого бойцы отряда высыпали из столовой и расположились прямо на траве, росшей вокруг столовой. Внутри помещения остался один Рома Попов. Он активно строил глазки повару Марине и, стараясь быть остроумным, звонким голосом травил сальные анекдоты, пересыпая их собственными комментариями. Девушка заразительно смеялась, а довольный Рома ходил вокруг нее гоголем и свысока просматривал через распахнутую дверь на своих наблюдавших за ними товарищей.

Автобус отчего-то запаздывал. Сытые и умиротворенные первокурсники лениво перебрасывались фразами, изредка поглядывая на пустынную улицу, где, по их мнению, вот вот должен показаться автобус. Преподы стояли в стороне и что-то вполголоса обсуждали с серьезным Твердовым. Разомлевшая Инга уже сидела бок о бок с заметно окрылившимся Лешей Макаровым и нежно ворковала, бросая на него томные взгляды. В общем, никто и не заметил, как громыхая дощатым кузовом, выбивая грязными колесами серую пыль, к столовой лихо так подкатил грузовик ГАЗ-52.

– Здорово! Вы, что ли студенты будете? – из голубой кабины автомобиля высунулась взъерошенная голова молодого парня.

– Ну, мы, – за всех ответил рыжий Андрей Стеклов, ближе всех оказавшийся к машине, – а в чем дело?

– А тогда полезайте живенько в кузов, я за вами приехал, – радостно сообщил водитель, спрыгивая на землю.

– Что значит «за вами прибыл»? – недовольным тоном переспросила его Вика Глазова, поднявшись с узкой лавочки, стоявшей рядом со столовой.

– А то и значит, – ничуть не обидевшись, ответил парень, – что я вас повезу в поле. Автобус у Михалыча сломался. Сегодня он на ремонт встал.

– И как мы, по-вашему, должны ехать в кузове? – надвинулась на него Вика.

– Там лавки приделаны, на всех хватит! А вам я помогу в кузов забраться, – подошел к ней водитель, на проверку оказавшийся, высоким, широкогрудым видным парнем лет двадцати пяти с небесно – голубыми глазами и черными кудрями. Одет он был в замасленный черный комбинезон и грязную синюю рубаху в крупную черную клетку. Шея у него оказалась почти черной от многодневной грязи… И разило от этого красавчика таким едким потом, как от того козла, что был привязан к колышку длинной капроновой веревкой с обратной стороны столовой.

– Нет, спасибо! – вскинула перед собой руки Вика, словно ставая невидимый барьер между собой и шофером. – Я на этом драндулете точно не поеду! Эй, товарищи преподаватели, командир Твердов, решите проблему с транспортом.

– Какой же это драндулет? – улыбнулся водитель. – Это грузовой автомобиль ГАЗ – 52, он специально приспособлен для перевозки людей. Все наши девчата на нем ездят и не кривятся.

– Колхозные девчата? – усмехнулась «дочка пэра».

– А что, раз в колхозе живут, то уже не люди?! – рассмеялся шофер.

Точку в споре поставили руководители отряда. Единственный колхозный автобус, что их вчера доставил сюда, с раннего утра встал на незапланированный ремонт и в данный момент пребывает в разобранном состоянии. А вместо него выделили грузовик с водителем Серегой в придачу.

– Как вообще на ЭТОМ можно ездить?! Я в кузове не поеду! – встала в позу Вика.

– Садись в кабину, – пожал плечами Твердов, его уже начинала раздражать эта самоуверенная, взбалмошная девчонка. Навязалась тут на его голову.

– В кабину? – смерила она презрительным взглядом улыбающегося Серегу.

– Садитесь, девушка, – водитель широким жестом распахнул перед ней дверцу кабины на стороне пассажира, – прокачу с ветерком. Кстати, я – Сергей, а как вас зовут?

– Меня не зовут, я сама прихожу. И в кабине я тоже не поеду!

– Тогда иди пешком, – равнодушным тоном предложил «Председатель». – Других вариантов не предвидится. До поля, как мне сказали, всего три километра. Минут за сорок дотопаешь.

– Уж лучше пешком, чем на этом чудище ехать.

– Ой, уморила! Вика, что ты выкобениваешься? – потеряла терпение Инга, – по-моему в кузове очень даже прикольно ехать. Не то, что в душном автобусе. Здесь прямо на свежем воздухе и ветерок обдает. А ну, как там тебя? Серега? Помоги девушке в кузов забраться.

– О, с превеликим удовольствием! Вот сюда на колесо левую ножку ставьте, а руками держитесь за борт. Так, а теперь…

Водитель Серега помог Инге забраться внутрь кузова. При этом он, как бы невзначай, подтолкнул ее руками за обе налитые ягодицы сразу. От Твердова не ускользнуло, что Горячева при этом чуть задержалась, старясь подольше побыть в его больших и сильных кистях. Серега же задышал чуть чаще и на висках у него выступили капельки пота.

– Девчонки, давайте лезьте сюда! – закричала сверху Инга, усаживаясь на первую от кабины широкую деревянную лавку, что при помощи специальных стальных крюков прицепили к бортам кузова. – Тут так классно! Вика, ты тоже залезай, хватит уже характер показывать. Ну, нет другого транспорта, чего сделаешь? Зина, а ты чего там замерзла? Парни, помогите девочкам! Эй, чего оцепенели?!

Через десять минут почти все бойцы отряда переместились с земли в тесный кузов грузовика. Шесть скамеек едва вместили бойцов. Твердов помогал при погрузке и последней отправил туда Вику. Она раздвинула мощной попой ботана Прохорова и хулиганистого Пакета, отжав их в стороны, и, разувая ноздри, замерла в ожидании движения.

– «Председатель», а тебе места уже не хватило, извини, – ехидно заметил придавленный телесами соседки Пакет. – Придется тебе или стоя ехать, или пешочком, хи-хи!

– Во, во, пускай пешочком чешет, – встрепенулась потемневшая лицом Вика, – тут же три километра всего. Если пойдет со средней скоростью пять километров в час, то, как раз за сорок минут дотопает.

– Не, стоя ехать никак нельзя, – высунулся из кабины уже севший за руль Серега, я не хочу, чтоб меня прав лишили. У нас здесь с этим строго! Давай, я за тобой вторым рейсом приеду?

– Не надо ни за кем заезжать, – Полоскун быстро переглянулся с Мохнатовым, – мы все равно с Виктором Сергеевичем на поле не поедем.

– Как не поедете? – опешил Твердов.

– Очень просто, а чего нам там делать? Картошку собирать? Думаю, вы хорошо и без нас справитесь. Иди, Саша, в кабину и командуй без нас.

– Да, у нас дела, – стараясь не встречаться с Твердовым взглядом, подтвердил Максим Сергеевич. – Что у нас, по-твоему, не может быть никаких дел? Надо, к примеру, в правление зайти. Узнать, как нам, то есть вам, платить станут. Надо все точно разузнать.

– О, раз вы не поедете, тогда я к Твердову в кабину сяду, а то тут очень уж тесно, – пришла в движение Вика Глазова. Скоренько распихнув в стороны бойцов отряда, она пробралась к правому борту кузова и одним движением перемахнула через него, несмотря на свои почтенные габариты. Твердов не успел и глазом моргнуть, как она уже восседала в кабине, рядом с Серегой.

– Больше кабина тебя не смущает? – заметил «Председатель», разглядывая занявшую почти все свободное пространство на пассажирском сиденье девушку. Но она, демонстративно глядела вперед, сквозь покрытое густой пылью окно.

– Братан, да ты не переживай, я сейчас народ до поля докину и сразу же вернусь за тобой, – подмигнул ему Серега, обративший внимание, что ехать вдвоем с Викой атлетически сложенному Твердову будет проблематично. – Покури пока, а я быстро: одна нога тут, другая там.

– Да, как-то, не знаю, – растерялся Твердов, представляя, что все бойцы уедут на поле без него.

– Не переживай, мне все равно надо еще на заправку заскочить, а она у нас в другом конце деревни. Так что жди, скоро вернусь за тобой, – Серега хлопнул дверцей, завел двигатель и, неспешно вырулив на дорогу, медленно поехал в сторону видневшегося за окраиной деревни бесконечного поля. Бойцы отряда дружно замахали «Председателю» руками. Кто-то даже лихо засвистел. Твердову показалось, что это был Пакет.

– Ладно, Александр, держи на контроле, мы на связи, – пожал ему руку Мохнатов. По его лицу струился липкий пот. Твердов догадался, что ему сейчас не совсем хорошо.

– Не забывай отмечать номера машин, которые вы будете загружать. А еще лучше самому с ними съездить на овощехранилище. Чтоб налево не ушли. Да, да, что так смотришь? Такие случаи встречались: когда водитель толкал картофель перекупщикам. А вам потом никто не заплатит, так как до овощехранилища они не доехали. Все, держись, до вечера. Блокнот, ручка есть?

Преподы подмигнули ему и быстрыми шагами углубились в деревню, причем в совершенно другую от правления.

Глава 4

Обещав сразу вернуться, Серега опаздывал. Больше часа Твердов просидел в одиночестве на деревянной лавочке, наблюдая как утро переходило в день, постепенно нагревался воздух. Денек обещал быть жарким и душным: на небе ни облачка, спасительный ветер где-то, видимо, заблудился и не очень-то спешил принести славным труженикам «Красного пахаря» живительный холодок.

Неуютно чувствуя себя на узкой грубо обтёсанной лавке на двух сосновых чурках, Твердов со скуки наблюдал за привязанным неподалеку козлом. Длинная верёвка, привязанная к колышку, позволяла рогатому зверю беспрепятственно гулять на задворках столовой и объедать траву. Непонятно почему, но козел внезапно оставил свое мирное занятие и, выставив рога вперёд, без предупреждения отважно ринулся на «Председателя».

Если б не крепкая веревка и намертво вбитый в землю кол, то неизвестно чем бы закончилась атака. Прижатая к земле его голова с длинными рогами была нацелена прямо на Александра: рогатая морда затормозила в каком-то метре от его ног. Все произошло настолько стремительно, что разомлевший на солнышке Твердов не успел никак отреагировать, так и продолжал сидеть, глядя на агрессора.

Бородатый злодей, пыхтя, скользил тонкими копытами по примятой траве, упорно пытался дотянуться до человека, мотая из стороны в сторону головой с грозным оружием. Осознав, что воображаемого противника не так-то просто забодать, козел медленно попятился назад, но затем вновь совершил мощный рывок вперед. При этом от него исходил такой тошнотворный запах, что у Твердова на глаза навернулись слезы.

– Ах ты, пакостник, ты чего это, гаденыш, удумал?! – выскочившая из столовой повар Ольга принялась веником со всех сторон яростно охаживать возмутителя спокойствия.

– Бе-е-е, – жалобно проблеял козел и, опустив голову, нехотя отступил от «Председателя».

– Так, Юрка, живо на место, а то еще добавлю вот этой самой приправой, – погрозила Ольга ему веником, – Иди уже отсюда! Ну?! Живо!

Юрка тряхнул бородой и нехотя поплёлся к вбитому колышку. По дороге он пару раз останавливался и с надеждой оглядывался назад. Ольга всякий раз махала ему издалека «приправой». Окончательно обидевшись, козел завернул за угол столовой и увалился в густую черную тень, отбрасываемую стеной здания.

– Все, больше он тебя не тронет, – улыбнулась Ольга, опуская веник.

– Спасибо огромное, что выручили. Странное имя для козла, – удивился Твердов, с любопытством рассматривая незнакомую девушку.

– Это я его так в честь парторга нашего, Юрия Ильича Ендовицкого, назвала, – прыснула от смеха собеседница, прикрывая рот пухленькой ручкой.

– Оригинально, – усмехнулся Твердов, – а Ендовицкий то об этом знает?

– Думаю, нет, – еще больше развеселилась Ольга.

Тут Твердов поймал себя на мысли, что она ему почти что нравится. Несмотря на полноту. Смущало только тоненькое обручальное кольцо на правой руке.

– Так это ваш козел?

– Мой. У нас еще и коза есть, но у нее сейчас детки маленькие, из-за этого Нюрка дома в загоне сидит. Я тут неподалеку живу, – она махнула рукой куда-то за спину Твердова, – А Юрка пока один пасется.

– Странно: Юрка – Нюрка. А кто же дома за козой смотрит?

– Так мама моя сейчас дома, дочка, муж, он, правда, сейчас тоже в колхозе пашет, но травы им успевает накосить.

После слов «дочка» и «муж» интерес к Ольге у Твердова начал понемногу ослабевать. Однако, чтобы поддержать беседу, он продолжил:

– А чего это ваш Юрка на меня ни с того, ни с сего бросился? Я тут сижу спокойно на лавочке, никого не трогаю. А тут раз, и такой «веселый» подарок судьбы.

– А можешь ко мне на «ты» обращаться, у нас только к парторгу и председателю на «вы». А так все по-простому, по-деревенски, – затараторила Ольга, присаживаясь рядом с Александром на лавочку.

– Договорились, так чего твой козел на меня вдруг бросился?

– А он на всех не местных парней бросается. К нашим, деревенским мужикам, он нормально относится. Наши мужики почти все в кепках ходят и сапогах. А ты, извини, со своими модными джинсами, кроссовками, и футболочкой, ему не по душе пришелся. Хоть футболка у тебя и синего цвета, но на Юрку она действует, как красная тряпка на быка. Вот был бы ты в сапогах кирзовых, ну, или резиновых, да в кепочке, он бы на тебя может и не отреагировал.

– Странно, а чего же он тогда не бросился, когда мы всем отрядом из столовой вышли. Среди нас точно никого по-вашему одетым не было.

– Вас слишком много тогда было. Он же не дурак на толпу кидаться. Выждал, когда ты остался один и напал.

– Типичный козел, – сухо подвёл итог «Председатель».

– Да, что с него взять, – согласно кивнула Ольга, – одно слово: козел и есть. Ладно, ты не дуйся, пойдем я тебя чаем с ватрушками угощу. Мы на обед ватрушки поставили, наверное, уже первая партия готова.

– Ну, пойдем, – поднялся со скамейки Твердов, оглянувшись на пустынную дорогу.

Серега подъехал, когда Твердов приканчивал уже вторую по счету ватрушку. Остановив пылающую жаром машину в десяти метрах от столовой, он приоткрыл кабину, высунул из кабины взъерошенную голову и со злостью нажал на клаксон.

– О, озабоченный уже за тобой приехал, – ухмыльнулась Марина, выкладывая из горячего железного противня в чистый эмалированный тазик еще одну партию готовых ватрушек.

– Почему озабоченный? – посмотрел на нее Твердов.

– Так озабоченный и есть. Он же пока не женился, ни одной юбки мимо не пропускал. Уж сколько раз ему парни за это бока-то обламывали, а ему хоть бы хны: все норовит при случае ручонки свои распустить. Вот сейчас только чуток и остепенился. У него жена Глаша – ох суровая баба: только услышит о его художествах, то мигом Клопу накостыляет. А рука у нее ой тяжелая, недаром зерновым двором заведует: мешки с зерном по три пуда весу тягает, что ты твой рюкзачок.

– Кому накостыляет? Какому Клопу?

– Да, Сереге! У него фамилия – Клоп. Ха-ха-ха! Не зря говорят: мал клоп, да вонюч. Серега, хоть и не маленький, но все равно Клоп. Хи-хи-хи!

Серега Клоп еще больше вылез наружу и еще раз нажал на клаксон правой рукой, а левой махнул Твердову. «Председатель» в ответ призывно поманил его к себе. Но тот сделал вид, что не заметил и скрылся в кабине.

– Иди уже, – вздохнула Ольга, с обожанием посмотрев на жующего Твердова, – а то ведь возьмет, да и уедет без тебя. Он такой.

– А чего он сюда не идет?

– А у нас с ним старые дела. Когда я тут и народу мало, он старается лишний раз не забегать в столовую.

– А как же обед?

– Он дома обедает. Глаша его разносолами потчует.

Клаксон еще раз издал недовольный и пронзительный звук. Твердов поспешно допил чай, поблагодарил девушку за угощение и вышел наружу.

– Че застрял? – покосился Серега, когда Александр уселся рядом с ним в кабину.

– Чай пил, ты же сказал, быстро вернешься, а сам пропал куда-то. Не сидеть же мне на улице.

– Ладно, поехали. Меня к вам под погрузку кинули. У меня же кузов нарощенный, длинней обычного, – Серега кивнул в сторону кузова, – вот лавки снял и готово: можно картоху возить. Сейчас только заправимся и сразу рванём назад в поле.

– Хорошо, – согласился Твердов, разглядев сквозь заднее окно пустой удлинённый кузов: лавок действительно уже не было.

– Че там девки из столовой про меня трепали? – как-бы нехотя поинтересовался Серега, выруливая на дорогу. – Наверное, наговорили, черт знает чего?

– Да, нет, про тебя вообще речи не было.

– А чего ты тогда там так долго торчал, чего сразу не вышел?

– Слушай, Серега, ты чего такой любопытный, а? Я же сказал – чай пил, – начал терять терпение Твердов, так как от водилы помимо вопросов еще исходил такой густой запах пота и давно немытого тела, прямо как у козла Юркой. – И твое-то какое дело, если я о чем-то с ними разговаривал? Ты, вон, лучше за дорогой следи, а то влетим куда-нибудь.

Машина, вильнув задом, едва не съехала в кювет. Серега сбросил скорость и едва удержал «газик» на дороге. Похоже, он здорово рассердился, но сейчас, когда только что чудом избежал аварии, взял себя в руки и уже улыбаясь, продолжил.

– Ну, не говорили, и не говорили, – хмыкнул Клоп, – а даже если и болтали чего про меня, то мне наплевать. Веришь, нет?

– Серега, мы сейчас куда едем? – задал вопрос Твердов, стараясь перевести разговор в другое русло. Что-то я здесь поблизости заправки не наблюдаю.

– Да я быренько домой заскочу, надо добычу занести. Тут ребята знакомые фазанов подстрелили и меня угостили. Отдам жене, пусть приготовит на ужин.

– Фазанов? Откуда они здесь?

– Да ты что? Ха, их тут видимо, не видимо по полям шастает. Стреляй – не хочу! Я вот разрешение на ружье еще не успел продлить. Приходится чужими трофеями пользоваться.

Серега тормознул возле приметно добротного двухэтажного дома под шиферной крышей, за высоким дощатым забором. Встав на подножку кабины, пошарил рукой в кузове и извлёк из него старый солдатский вещмешок, из которого каплями сочилась темная жидкость.

– Хочешь, пошли со мной? – улыбнулся Серега, спрыгивая на землю. – Чаю попьем.

– Нет, спасибо, только что в столовой под завязку напузырился, – «Председатель» похлопал себя широкой ладонью по заметно округлившемуся животу.

– Как знаешь, – пожал плечами Серега и скрылся за высокими резными воротами вместе с вещмешком.

Мимо стоящего грузовика, прошел старик в мятом сером пиджаке с орденскими планками на груди. Не останавливаясь, он покосился на сидевшего в кабине «Председателя» и заковылял дальше.

У соседнего дома в густой тени от высоченного зеленого забора и растущей за ним черемухи скрючившись и опираясь на сучковатую палку обеими руками, сидел такой же дряхлый дедок в черной телогрейке и суконных ботинках «прощай молодость».

– Митрич, здорово, – тихим голосом поприветствовал дед бредущего мимо ровесника.

– О, Михеич, доброго здоровьица! Греешься?

– Да, будя, замерз в доме, ух! Ща солнышко выглянет, согреет. А у тебя пыхнуть чего есть?

– Есть, только папирос нету, Закончились. Вот иду за ними в магазин.

– Да у меня есть трошки, обожди, – Михеич негнущимися пальцами расстегнул верхние пуговицы на телогрейке и полез за пазуху. Порывшись, он извлек слегка примятую с боков початую пачку «Беломора».

Одобрительно хмыкнув, Митрич присел рядом и выудил из бокового кармана пиджака холщовый кисет с вышитый цветными нитками, неторопливо развязал его и осторожно высыпал на левую ладонь щепотку содержимого. Приятель тем временем выбил из пачки папиросу, поднес ее ко рту, с силой дунул, удалив табак в согнутую ладонь. Затем предал пустую гильзу и выдутый табак соседу. Табак был заменен на содержимое кисета.

Митрич зажал губами папиросный новодел и чиркнул спичкой. Глубоко затянувшись, он задержал дыхание, а после с шумом выдохнул дым. Пока Твердов соображал, что же там на лавочке сейчас происходит, Митрич передал удлинившуюся папиросу Михеичу. Тот также с шумом, жадно глубоко затянулся и даже, как показалось Твердову, перестал дышать.

По запаху «председатель» к своему глубокому удивлению догадался, что курили почтенные старцы. Ему даже сделалось жарко: в голове не укладывалось, чтоб вот так, запросто, среди белого дня, два убеленных сединами ветерана, курят то, что, насколько он знал, могут свободно курить только в Голландии. Твердов протер глаза: может, ему все это кажется? Нет, вон в пяти метрах сидят два мухомора и неспешно «забивают косяк».

Пока Твердов осознавал увиденное, старички без тени смущения живо оприходовали коноплю из кисета. Заметно повеселевшие дедки рассмеялись и принялись с жаром обсуждать какого то простофилю Вальку, от которого его стервозная Нинка ушла к ушлому Егору. И судя по репликам, никого не смущал тот факт, что персонажам любовного треугольника далеко за семьдесят.

– Чего скис? – в кабину проник неунывающий Серега и, прищурившись, посмотрел на «Председателя».

– Видишь тех старичков? Кажется, они коноплю курят.

– И че? – Серега завел машину и, захлопнув дверцу, начал сдавать задом, пытаясь развернуться в сторону дороги. – Ни разу не видел, чтоб люди забивали косячишко? Сам-то пробовал?

– Я?! Не-е, – замотал головой Твердов. – Только один раз видел, как ребята курили.

– Хочешь попробовать?

– Нет. Ну, его!

– О-о, Серёга, здорово? – подал голос, ободрившийся Митрич, увидев водителя.

– Здорово, Митрич, – кивнул ему Серега, выровняв машину.

– А кто это рядом с тобой сидит? Что-то никак не признаю. К кому приехал?

– Да это Саня, студент, на картошку в колхоз прибыл.

– А-а-а, студент. Ну, на картошку – дело хорошее, нужное. Студентам мы завсегда рады.

– Как дела, Митрич? – продолжил разговор Серега, подъехав поближе к сидящим на лавочке старикам и по пояс высунувшись в окно. – Доброго здоровьичка, Михеич! А ты как поживаешь?

Старички оживились и принялись обсуждать уже с Серегой последние деревенские новости. Задумавшийся Твердов не стал вникать в разговор, а лишь для вида улыбался и смотрел куда то в сторону. Там за забором росла огромная черемуха, и ее тяжёлые черные ягоды, гроздьями висевшие на корявых ветках, уже начали осыпаться. Интересно, а какие они на вкус?

– Тебя спрашивают, – вывел его из прострации обернувшийся к нему Серега. – Надолго, старики интересуются, к нам приехали?

– Не знаю, сказали на месяц, – кивнул пенсионерам Александр, – а там как получится.

– Заходите в гости, – приподнял с плешивой головы кепку Митрич, – я тут рядом живу. Вон Серега знает. На рыбалку сходим на озера, у меня и лодка есть.

– Странно, такие милые дедушки, а коноплю курят, – вслух озвучил свои противоречивые мысли Твердов, когда наговорившись, Серега все же поехал дальше.

– А что, они не люди что ли, – хмыкнул водитель. – Я бы тоже курил, но у меня на коноплю аллергия.

– Да, но им лет-то сколько?

– Еще не старые: семидесяти точно нет. Но войну прошли оба. Митрич танкистом на фронте был: два раза в танке горел, трижды ранен, две Славы имеет. Говорит к третьей представили, но приказ где-то затерялся. Так бы был полный кавалер, а это, между прочим, приравнивается к Герою Советского Союза.

– Прикольно, – тихо произнёс Твердов, – курящий коноплю Герой Советского Союза.

– А второй, Михеич, – словно не слыша собеседника, с заметной гордостью продолжал свой рассказ Серега, – в связи служил. Почти всю войну прошел, тоже Славу одну имеет и медаль за Отвагу. Но ни одной царапины не получил. Они дружбаны еще со школы. Вместе и на фронт уходили и почти одновременно пришли с войны.

– И вместе коноплю курят.

– Да далась тебе эта конопля, – скосился на него Серега, – у нас тут, почитай, все мужики курят: от мала и до велика. И как ее не курить, если она здесь везде растет. Вон смотри, – тут он резко затормозил и остановил автомобиль на самой окраине деревни недалеко от автозаправочной станции. – Иди сюда!

Тяжело вздохнув, Твердов нехотя открыл дверь и спрыгнул на землю. Серега склонился над высоким кустом какого-то темно-зеленого растения с узкими зубчатыми листьями и, проведя по нему рукой, стряхнул осевшую пыль.

– Узнаешь?

– Нет, а что это? Конопля?

– Она родимая, – улыбнулся Серега, вытирая руки о промасленные штаны. – Только эту, что вдоль дороги растет, у нас никто не берет, брезгуют. Поближе к Амуру там повыше помясистее – куда лучше. От нас же до Амура всего десять км. А там погранзона, Китай. Чужие туда не шастают, только местные. А у нас пропуск за колючку почти у всех есть.

– Куда пропуск? – поднял голову Твердов, оторвавшись от разглядывания конопляного куста.

– За колючую проволоку. Перед Амуром запретная полоса, она отделена колючей проволокой. Вот чтоб за нее попасть, нужен особый пропуск. Там на въезде пограннаряд стоит. Просто же так к Амуру не попадешь, – терпеливо объяснял Серега.

– Странно, Амур наша река, а подойти к нему нельзя.

– А чего странного – это же госграница, ты чего, не знал?

– Догадывался, – кивнул в ответ Твердов, оторвав от конопляного куста макушку и поднеся ее к носу, растер на ладони. – Ух, как воняет, ни с чем не спутаешь.

– Тебе надо?

– Мне? Нет! – Твердов зашвырнул травку подальше и, брезгливо поморщившись, стал концом носового платка яростно оттирать от ногтей зеленоватые следы со специфическим запахом.

– Лучше бензином. И запаха не будет, – со знанием дела посоветовал Серега. – У нас, правда, уже давно никто это дело не палит. Но осторожность не помешает.

– Чего? Как это не палит?

– Не палит, значит, не ищет, кто коноплей балуется, – перевел незнакомый глагол водитель, – пошли к машине, у меня там ветошь есть. Сейчас подъедем на заправку, смоем бензином. Им протрешь руки.

Через двадцать минут «Председатель» с Серегой отъехали от заправочной станции. Александр тяжело вздохнул и с сожалением посмотрел на свои пахнущие бензином руки.

– Ладно, не кисни, зато теперь коноплей не воняет, – подмигнул ему Серега. – А если вдруг передумаешь и захочешь набрать, то скажи мне: мигом организую.

– Слушай, Серега, а где у вас тут можно кепку купить и кирзовыми сапогами разжиться?

– А тебе зачем?

– Да, понимаешь, хочу одеться как деревенский житель.

– А-а-а, понимаю: решил слиться наружностью с аборигенами.

– Ну, типа того.

– Тогда поехали в сельмаг: там кепку можно прикольную купить, а сапоги на складе подберем, где вы вчера робу себе получали.

– Да мне уже резиновые выдали, разве дадут еще одни, – засомневался Твердов.

– Выдадут. Со мной выдадут, – подмигнул ему Серега, – на краяйняк скажем, что Савин разрешил.

Через час «Председателя» стало не узнать. Перед своими изумленными бойцами, что сейчас неспешно осваивали новое для себя дело по уборке картофеля, Твердов предстал в сияющих бликами, надраенными почти до зеркального блеска, чуть уже поношенных (чтоб не натереть ноги) кирзовых сапогах впритирочку. В них щегольски заправлены джинсы «Фуз». На клетчатую синюю хлопчатобумажную рубаху сверху надета настоящая раритетная синяя жилетка в белый горошек из плотной ткани. Жилетка каким-то чудом завалялась в сельском магазине, и Твердов сразу же загорелся ее купить. Именно такие жилетки он видел в фильмах про деревенских богатеев времен Гражданской войны. На голове у него красовалась новая серая кепка с пипочкой, надвинутая по деревенской моде козырьком на лоб и чуть вправо, чтоб слева торчал взъерошенный чубчик. И довершала образ деревенского ухаря длинная серебряная цепочка со слониками на конце, приобретенная в том же магазине в отделе «уценённые товары». Теперь она струилась из правого кармашка жилетки в левый, на манер цепочки от часов. Ни дать ни взять: матерый такой кулак Твердов в джинсах «Фуз».

– Ох ты, мать честная! – первым признал в расфуфыренном франте своего командира отряда Паша Чиж. Он оторвался от картофельной грядки и с интересом посмотрел на вылезшего из кабины грузовика Твердова. – Саня, тебя и не узнать. Прямо вылитый представитель деревенской богемы начала века.

– Ага, в начале века как раз по деревне все в джинсах только и бегали, – ехидно заметила сидящая на заполненном под завязку картофелем ведре Вика Глазова.

– Да, прикольно! – восхищенно присвистнул Пакет. – «Председатель», а тебе идет такой образ! Молоток! Дашь кепку похиповать?

– Купи себе в сельмаге, – пробурчал Твердов, оглядывая приценивающимся взглядом картофельное поле.

Первокурсники рассыпались по рядкам и подбирали за прошедшей здесь утром картофелекопалкой вывороченную из земли картошку в объемные жестяные ведра. Стоявшая неподалеку грузовая машина, куда они ссыпали урожай, судя по всему, не наполнена еще и наполовину. Так как стоявший в ней Коля Назаров, которому подавали ведра, в ней плохо просматривался, оставаясь в глубине кузова.

– Что-то вы слабовато как-то работаете, – хмыкнул, выбравшийся из своей кабины улыбающийся Серега. – Так у меня с вами простой будет. Вы, вон, еще даже Васькину машину не наполнили.

– А взял бы, да и помог, – сердито оборвала его Вера Симакова – ну очень серьезная девушка, – а то трепаться-то мы все мастера. А как картошку собирать, так сразу в кусты.

– А я не по этой части, – улыбнулся Серега, разглядывая ее нескладную фигуру в черном хлопчатобумажным трико. – Я, мадам, водитель. Вы загружаете мой автомобиль, а я отвожу собранный вами урожай на овощебазу.

– Во, во, Твердов тоже, смотрю, не по этой части, – резнула «Председателя» гневным взглядом Вика Глазова, – уже одиннадцатый час, а они только изволили на поле заявиться. А мы тут гробь свои ручки белые.

Не обращая на нее внимания, Александр подошел к тем рядкам, с которых уже собрали картофель, нагнулся и, порывшись в рыхлой земле, извлек несколько крупных картошин. Сложил их в кучу и выпрямился.

– Ребята, так дело не пойдёт, – зычным голосом обратился «Председатель» к колупающимся в земле бойцам отряда, – вы плохо собираете: много оставляете картошки после себя. Так не годится. Пока не поздно, надо вернуться назад и все как следует за собой подобрать. Вам же перчатки вчера выдали, чтоб руки не портили, не стесняйтесь их надевать.

– Вот чувствуется рука опытного мастера, – одобрительно кивнул Серега. Он тоже для приличия нагнулся и наковырял вокруг себя с уже пройдённых рядков еще с ведро картошки. – Очень много оставляете!

– Тебе надо, ты и подбирай, – лениво протянул Пакет, сидевший на корточках рядом с пустым ведром.

– Послушайте, мне что, это одному надо? – едва сдерживая себя, вновь обратился к первокурсникам их командир. – Вечером приедет проверка, и заставят проходить все поле заново. Для чего выполнять двойную работу?

– Кто там приедет, кому это надо? – отозвался Пакет.

– Еще как приедут, – Серега с жалостью посмотрел на севшего прямо на сырую землю возмутителя спокойствия, – не переживай на этот счет. Тот же бригадир Ермаков Егор Филиппович, что вам утром здесь фронт работ определял. Думаете, что если он с похмела, так и забудет про вас? Дудки! Про вас и ваше поле, он пока все не подчистите, ни в жисть не забудет. Может, и Ендовицкий приедет, тот быренько вернет вас в начало поля. Вы же половину картошки в земле оставили. Смотрите, не засчитают вам этот день, будете тогда до зимы здесь корячиться.

Тихо ругаясь, позвякивая пустыми ведрами, первокурсники с унылыми лицами поплелись в начало грядок. На четверть заполненная машина тоже сдала назад. Солнце поднялось еще выше, жара усилилась. У многих бойцов на спине проступили темные пятна пота. От взрыхленной земли пахло сырым картофелем. Настроение у первокурсников медленно, но уверенно шло к нулевой отметке.

Твердов о чем-то пошептался с Серегой, и тот, согласно кивнув, прыгнул в кабину своего грузовика и, дав по газам, быстро скрылся за клубами пыли по направлению к деревне. Сам же председатель взял на «буксир» суровую Веру Симакову, помогая ей собирать и относить картофель в оцинкованных ведрах.

С приходом Александра работа, на удивление, пошла живей. Никто больше не отлынивал и не сачковал. Ребята дружно навалились на грядки и за полчаса прочесали пройдённые с утра места и добрали изрядное количество картофеля. Даже вечно недовольный Пакет и тот, хоть и не выбился в передовики, а оставил далеко позади многих своих однокурсников. Машина медленно заполнялась.

Серёга нарисовался тогда, когда жажда уже не просто мучила, а буквально сводила с ума. Теперь каждый боец отряда мечтал только о глотке холодной воды. Клоп тормознул недалеко от абитуриентов и, забравшись в кузов, крикнул, чтоб ему помогли. Радости абитуриентов не было предела. Общими усилиями они ловко спустили на землю тяжелый сорокалитровый алюминиевый бидон из-под молока доверху наполненный желанной влагой.

– Только большими глотками не пейте, – напутствовал улыбающийся Серега, вытаскивая из холщовой сумки казенные эмалированные кружки, – вода прямо из колодца. Горло может заболеть.

Но его уже никто не слушал. Зачерпнув долгожданную воду, ребята пили, стуча краем кружки об эмаль зубов. После этого работа пошла веселее. И до обеда успели набрать одну полную машину и Серегину заполнили почти до верхнего края бортов, но место еще в ней оставалось.

Второй водитель – Вася Сланцев, молчаливый рыжий тридцатилетний крепыш с заспанным видом живо смотался на овощебазу и, разгрузившись, вернулся назад. Время двигалось к обеду, поэтому решили закончить погрузку машины Клопа после. А сейчас Вася поднял вверх кузов. Земля, оставшаяся от картофеля, высыпалась наружу. Подняли, валящиеся рядом лавки, установили их в кузов, расселись и поехали всем отрядом в столовую. «Председателя» до точки общепита добросил Серега.

– Ты давай, питайся пока, а я заскочу домой. Поем и заеду за тобой, – подмигнул он Твердову. – Я не долго.

– Ты за Клопом-то присматривай, – шепнула Александру повариха Ольга, когда подавала ему тарелку наваристого борща, – а то он вашу картошку живо налево толканёт.

– А ты почем знаешь?

– А что-то не похоже, чтоб он домой поехал. Ишь как помчался в сторону элеватора. Там обычно ханыги тусуются, что картошку колхозную у водил скупают.

– А разве так можно, – приоткрыл рот от удивления Твердов, – вот так в открытую колхозным урожаем торговать?

– Все можно, если осторожно.

Вкусненько отобедали, и Вася Сланцев отвез бойцов отряда назад на поле. «Председатель» уже традиционно уселся на лавку в ожидании Сереги. Тот на этот раз громыхая на всю округу пустым кузовом, приехал быстро.

– Садись, давай, – коротко бросил Серега.

– А где картошка? – поинтересовался Твердов, встав на подножку кабины и заглянув в девственно чистый кузов.

– Да, я ее уже на овощебазу сбагрил, – не моргнув глазом ответил водитель, – чего с полным кузовом по деревне рассекать.

– Так мы же не до конца ее заполнили.

– А, ерунда, я на весы не вставал. Там сегодня знакомая весовщица работает, она и так вам две с половиной тонны записала. Можешь не благодарить, – широко улыбнулся Серега и подмигнул «Председателю».

– Здорово, – кивнул Александр, закрывая за собой дверцу кабины. – Огромное тебе спасибо, благодетель.

– Я же говорю, не стоит благодарности. Все, на поле?

– На поле, но в начале, давай, заедем на овощебазу и поговорим с твоей весовщицей.

– Чего? – Серёга сбросил скорость и неожиданно затормозил. – Ты что, студент, мне не доверяешь?

– Разумеется, нет. Как можно такому хлыщу как ты доверять?

– Кому? – лицо Сереги побагровело, и он в упор уставился на Твердова.

– Смотри не пукни, – ласково ухмыльнулся «Председатель», – давай, разворачивай свою шарманку, и поехали на овощебазу.

– Студент, ты че, тупой? – Серега вдруг схватил правой рукой «Председателя» за грудки, потянув его на себя. Раритетная жилеточка жалобно затрещала на швах, но выдержала грубый натиск. – Тебе же русским языком сказано, что картошку вашу зачуханную я сдал на овощебазу. Усек?

Что произошло дальше, Серега помнил не совсем четко. Вначале его руку пронзила острая боль, и он невольно отпустил Твердова. Через некоторое время его голова оказалась прижата к полу, нос ткнулся в промасленную ветошь. Рука, заведенная за спину, отказалась ему повиноваться. Было очень неудобно, больно и до слез обидно, что в положение риз его поставил какой-то заезжий сопляк.

Глупый Серега, отслуживший в свое время два года в стройбате водителем и привыкший угрожать тем, кто младше и слабее, не знал, что может все пойти не пл плану. Александр, хоть и был по годам моложе Клопа, но драться умел. В его родном посёлке дислоцировалась десантно-штурмовая бригада. А командир той бригады – боевой полковник Петрищев являлся соседом и другом семьи Твердовых, так что с его тяжелой руки юный Саня пять с лишним лет ходил к десантникам заниматься рукопашным боем. Его обучали разные ребята, и в том числе лучшие мастера воздушно-десантных войск. В общем, уделал Твердов туповатого Серегу, не сходя со места.

– Это что сейчас было? – с нескрываемой досадой спросил принявший вертикальное положение тела Серега, разминая затекшую руку.

– А это означает, что еще раз свои грабли ко мне протянешь, то вырву их с корнем, и нечем дальше махать будет.

– Ты где служил? – уже с заметным уважением поинтересовался собеседник. – В десантуре что ли? Так бы и сказал. А то руки сразу выкручивать.

– А ты не спрашивал.

– Ладно, мир, – протянул левую руку Серега. – Ты не обижайся, но я вашу картошку загнал перекупщикам. Половина навара твоя.

– Мне твои поганые деньги не нужны, – не замечая протянутой кисти, ответил Твердов. – Мне нужно, чтоб ты тот урожай, что мы соберем, налево не сдавал.

– Послушай, Саня, тут все так делают. Согласен: красть грешно. Но я же не у тебя, не у соседа ворую, а у государства.

– А у государства, стало быть, можно?

– Можно, государство от этого не обеднеет. Ты пойми, иначе тут не прожить. Сколько, ты думаешь, мы в колхозе зарабатываем официально?

– Я не знаю, – пожал плечами Твердов.

– А я тебе скажу: триста, максимум триста пятьдесят рублей в месяц. И то, только летом, когда битва за урожай идет. Зимой легко до ста скатываемся. Причем живые деньги видим, только когда этот самый урожай продадут. А так только в ведомостях расписываемся. А тут тебе за одну только машину сто рублей настоящими деньгами сразу отдают. Тут же за одну ходку треть моей зарплаты!

– Серега, ты мне это все для чего рассказываешь? На жалость давишь? Типа, у государства воровать можно, оно не обеднеет?

– Да ты пойми, чудак-человек, здесь все из колхоза тянут. Ты думаешь, легко скотину сейчас держать? Знаешь, сколько комбикорма надо, чтоб только одного поросенка выкормить и сколько этот самый комбикорм стоит? Мы же его не покупаем, а свиней держим все в деревне.

– Ясно, и комбикорм вы тоже тырите. Как же ваш колхоз миллионером станет, если вы его буквально по частям растаскиваете. Ладно, прекращай мне жалобиться о вашей суровой жизни, а скажи прямо, чего ты предлагаешь?

– Деньги пополам. Я все делаю сам. Четыре – пять ходок в неделю. Не так заметно и практически без палева. Перекупщики проверенные, с северов, на своих «Камазах». Ты только ничего не видел, ничего не знаешь. И за это с каждой машины тебе по полтиннику. Идет?

– Я подумаю, – Твердов почесал кончик носа и только сейчас Серега заметил, какие у него мозоли на костяшках кулаков.

– Саня, у тебя стипендия сколько будет?

– Не знаю. Говорят, рублей сорок.

– Вот, а ты только за одну «левую» машину получишь больше чем месячная стипендия. А таких машин может быть много. Ты смотри, перекупщики ждать не станут. Тут знаешь, сколько желающих закалымить.

– Странно, ты говоришь, что они приехали с севера на своих «Камазах», а зачем им с вами связываться? Почему не купить картофель официальным путем? Можно же подойти к Николаю Кузьмичу и оформить все по закону.

– Можно, только это займет больше времени и уйдет больше денег. Ведь Савин за бесценок продавать не захочет. Он мужик прижимистый.

Ну, так как, Саня? По рукам?

– По ногам! Я, думаю, что ничего у нас не получится. Собранную нами картошку ты будешь отвозить на овощебазу. На эту, которую ты успел уже продать, я так и быть глаза закрою. При условии, что в наш актив запишут эти две с половиной тонны, что ты украл.

– Да, ты что, там и двух тонн не было. Чтоб две с половиною тонны в мою машину впихнуть, надо дополнительные бортики ставить.

– Серега, мне честно говоря, по барабану, как ты это все провернешь. Это твои проблемы. Сам же говорил, что у тебя на овощебазе знакомая весовщица работает. Решай с ней вопрос. Можешь мою долю ей отдать. Но вечером я заеду на овощебазу и проверю. И не дай боже мои данные с твоими не совпадут. Вот я прямо сейчас записываю, что до обеда мы сдали две машины, – Твердов открыл припасенный блокнот и крупным почерком записал две машины напротив сегодняшней даты, – а позже допишу, сколько намеряли тонн и номера машин.

– Да-а, парень, широко шагаешь, – скрипнул зубами Серега, трогаясь с места, – штаны порвешь.

– Ты о моих штанах не беспокойся, а о своих подумай: как бы не намокли со страху, когда за тобой из органов придут.

– А ты ничего не докажешь!

– А мне и доказывать ничего не нужно. Только скажу председателю и все. Полагаю, у него на тебя давно зуб имеется. Ты же не первый день колхозное добро тыришь. А, несун? Не первый?! – тут Твердов так хлопнул Серегу по правому плечу, что у того сразу заныла рука.

– Да, ошибся я в тебе, ошибся, – пробормотал Серега, разминая отбитое плечо.

Удар, хоть и типа дружеский, у «Председателя», оказался весьма тяжелым. Такому, похоже, лучше под кулак не попадать.

Минут пять ехали молча. Наконец Серега натянуто улыбнулся и первым нарушил затянувшуюся паузу:

– А у вас в отряде девочки есть ничего себе. Я бы с ними познакомился поближе. Одна там особо ядреная, рыженькая такая, ведет себя уж о-о-чень прямо вызывающе. Я бы с ней точно замутил. Там из ваших парней с ней еще никто, ну… того?

– Ты себя в зеркало давно видел, Казанова недоделанный, – подумал Твердов, повернувшись в сторону покрытого с ног до головы несмываемой грязью и машинным маслом Клопа, – а мылся, когда последний раз? Разит от него еще почище, чем от козла Юрки. Неужели он и в самом деле считает, что на него кто-то из наших девчонок кинется?

– Чего молчишь, Санек? Сам на нее запал? – подмигнул ему Серега.

– Нет, не запал, – усмехнулся «Председатель», оглядываясь по сторонам. – А мы куда едем?

– На овощебазу, – сам же попросил. Сейчас Верку – весовщицу найду и перетру наш вопрос.

– Твой вопрос, твой, – поправил его Твердов. – Меня не подписывай. И прямо сейчас не обязательно, сделаешь в течение оставшегося дня. Разворачивай оглобли – поехали на поле.

– Не вопрос, командир, – согласился Серега, развернув грузовик и направив его в поле. – Так как на счет рыженькой? Есть кто у нее?

– Серега, а у тебя, кажется, жена дома имеется, или я ошибаюсь?

– Жена имеется, – разом потускнел Клоп, – даже скажу: очень уж грозная жена. Но когда это нас останавливало?

– Кого нас?

– Мужиков, разумеется, кого еще.

– Я – не женат. Так, что мне изменять некому.

– Счастливчик, – вздохнул Серега, выруливая на дорогу, ведущую к полю. Вдали показались бредущие по грядкам бойцы отряда и между ним Васькин автомобиль.

– Так зачем тогда женился?

– А, долгая история. Потом как-нибудь. Ты вот смотри, если хочешь, чтоб у вас дело быстрей спорилось, то надо сразу в две машины набирать.

– Как это?

– Да просто: не в одну все сыпать, а в обе. Все равно сразу две одновременно не наполните. Одна чуть быстрее наполнится. И пока она ездит на разгрузку, вы доберёте вторую. А если так случится, что обе машины разом заполните, то пока мы с Васькой гоняем на овощебазу, вы отдохнете. А еще можно ведра все пустые заполнить, пока мы разгружаемся, чтоб после поменьше простаивать.

– Да, так, наверное, быстрей получится, – согласился Твердов.

– Ты же, вроде говорил, что это у тебя не первый колхоз, там что, так не делали?

– Нет, там всегда одна машина была.

Так за разговором и не заметили, как подъехали к полю. Издалека могло показаться, что они подружились.

Глава 5

Метод, вовремя предложенный Серегой, себя полностью оправдал. К ужину первокурсники успели собрать не две, а еще целых четыре машины картофеля с горкой. Твердов лично съездил на последней машине на овощехранилище и проследил, чтоб весь собранный первокурсниками урожай записали на их счет. Порадовал тот факт, что нагло похищенная Серёгой машина с картофелем тоже значилась в списке их трудового актива.

На ужин «Председатель» прибыл к самому его окончанию. Солнце уже закатилось за крыши соседних домов. Воздух стал намного прохладней. Пока Александр мыл руки и усаживался за стол, последний боец отряда, ботан Павлик Прохоров, отнес на мойку пустую посуду.

– Забегал Ендовицкий, – мимоходом сообщил Павлик, – сказал, что в десять вечера придёт на спуск флага. Разрешил обойтись без гимна.

– А про меня спрашивал? – размешивая ложечкой сахар в стакане, поинтересовался Твердов.

– Спрашивал. Мы сказали, что ты поехал на овощехранилище контролировать собранные нами машины.

– Ну как, вкусно? – незаметно подсела к нему за стол Ольга, как только Павлик вышел на улицу. Подперла светящееся от счастья лицо пухлой рукой и с вожделением посмотрела на Твердова. Тот чуть не поперхнулся от такого внимания. Лишь неимоверным усилием воли заставил себя кисло улыбнуться и кивнуть в ответ, стараясь не выронить изо рта кусок горячей котлеты.

В дальнем углу столовой, за последним столом, словно голубки ворковали абитуриент Рома Попов и повар Марина. Парень что-то ей быстро шептал на ухо, приблизившись влажными губами почти вплотную к ее румяной щеке. А она мило улыбалась и согласно кивала в ответ. Похоже, они не замечали, что творится вокруг. Кроме них четверых в столовой никого больше не было, если не считать рыжего кота Ваську, вальяжно с сопением разлегшегося на голубом подоконнике.

Доев картофельное пюре и наскоро прикончив вторую котлету, Твердов откинулся назад.

– Давай горяченького чайку подолью? А то уже, поди, остыл, – встрепенулась Ольга.

– Ой, не надо, – Александр бережно накрыл ее руку своей и ощутил, как кисть девушки сразу обмякла, – не люблю горячее. Сейчас чаек в самый раз.

– Может, тебе еще ватрушек подать, у нас остались. Или булочек с повидлом, – тихо спросила девушка, не пытаясь убрать свою кисть из-под руки Твердова, – с яблочным?

– Ой, спасибо, все, сыт по горло, – провел он у себя рукой под подбородком.

– Давай я тебе с собой дам? Заверну в кулек.

– Не надо, – отозвался Твердов, а потом подумал, – а чем закусывать станем? Сосед же обещал сэму взять. А у него неудобно закуску клянчить: Серега сам едва концы с концами сводит.

– Ладно, только немного, – согласился «Председатель», – все равно у нас ни чайника, пока, ни кружек нет. Придется, всухомятку есть. Я утром, правда, подал заявку Николаю Кузьмичу, но когда еще будет.

– Нет, Савин, если чего пообещал, то обязательно сделает. Не любит он давать пустые обещания, особенно для студентов, – улыбнулась Ольга, ловко скрутив из куска грубой оберточной бумаги огромный кулек и набив его ватрушками и булочками с повидлом. – На, только аккуратней неси, чтоб не помялись.

– Спасибо огромное, – Твердов встал из-за стола и бережно принял из рук Ольги увесистый пакет. При этом ее рука коснулась плеча Александра.

– А ты сегодня сильно устал? – не убирая руки, поинтересовалась девушка, заглянув ему прямо в глаза.

– Да, не очень. А что такое?

– Приходи после своего опускания флага к другому концу столовой, где я Юрку привязываю. Я тебя буду ждать. Есть бутылочка «красненькой», угощу, посидим, пообщаемся.

– Сегодня не получится, – мягко освободившись от ее «захвата», потупил взор «Председатель», – у меня мероприятие еще с утра наметилось.

– Да, знаю я твое мероприятие, – вспыхнула Ольга, – пойдешь с этим дурачком Сережей Анисимовым бухать. Посмотри, отчего отказываешься, – она слегка наклонилась вперёд, и взгляд Александра утонул в бездонной ложбине, устроенной двумя гладкими округлыми холмами, подкатившимися к смелому вырезу в ее платье. – У меня муж сегодня в Константиновку на два дня уехал за запчастями. Сегодня его точно не будет.

– Я не отказываюсь, – сглотнул выделившуюся слюну Твердов, краснея еще больше, – но я уже пообещал, пускай и дурачку, как ты его называешь, провернуть одно дельце.

– Конечно дурачку! – почти крикнула раздосадованная Ольга. Да так, что сидевшие в углу Рома с Мариной с удивлением обернулись.

– Оля, ты чего это? – Марина оторвалась от Ромы.

– Ничего, не обращайте внимания. Вырвалось.

– Я, пожалуй, пойду, – засобирался Твердов. – Надо проверить как там в лагере дела обстоят, да подготовиться к приходу Ендовицкого.

– Ты обиделся? – Ольга снова взяла его руку. – Не обижайся. Я же, как лучше хочу. Серега он кто? Пустобрех, его у нас никто в деревне всерьез не принимает. Настрогал детей, а теперь не работает, пьянствует, да рассуждает о высокой материи. Держись от него подальше. И к жене его Ольге на пушечный выстрел не подходи, та тоже с приветом.

– Странно, от всех, значит держись подальше.

– Не от всех, – Ольга чуть улыбнулась, – меня не надо сторониться.

– Я подумаю, – улыбнулся в ответ Твердов, надевая свободной рукой на голову кепку. – А за гостинцы и добрый совет спасибо.

– Думай, только не очень долго, а то муж послезавтра должен вернуться. Может, все же заглянешь сегодня? У меня и закуска найдется.

– Нет, сегодня точно не получится! – решительно мотнул головой «Председатель» и, подхватив кулек с гостинцами, направился к выходу. – Рома, пошли уже в лагерь, – почти у самого порога он обернулся и посмотрел на прилипших друг к другу голубков, а после перевёл взгляд на Ольгу. В глазах у нее блеснули тоска и надежда одновременно.

– Ну, куда ты так спешишь? – недовольно спросил Рома, догнав «Председателя», когда тот уже шел по улице. – Что у нас, горит?

– Горит, в десять спуск флага. Придёт парторг.

– Да пошел он твой парторг в одно место, – в сердцах бросил Рома, – у меня тут, понимаешь, свидание срывается.

– Значит так, – Твердов резко повернулся и уставился на недовольного товарища, – давай договоримся сразу, что свои личные дела ты станешь решать не в ущерб общественным. Если в десять ноль-ноль спуск флага, то ты должен быть там и стоять в сплоченных рядах своих товарищей. А после делай, что хочешь, хоть на голове стой. Ясно?

– Ясно, только что, без меня никак? Без меня эти самые ряды станут менее сплоченные? Я же там никакой погоды не делаю.

– И Ендовицкий такой же мой, как и твой, – в место ответа буркнул «Председатель», и, развернувшись, пошёл дальше молча.

Рома нехотя поплёлся за ним к общежитию. А на крыльце столовой стояла погрустневшая Марина и глядела ему вслед. Ольга смотрела на удаляющегося Твердова сквозь зашторенное тюлем окно и тихо грустила.

К назначенному сроку парторг не явился. Уставшие с непривычки после первого трудового дня бойцы стали ропать. Твердов не стал ждать, а молча, под одобрительные взгляды однокурсников, опустил высохший за день флаг и распустил строй.

Не успели еще все толком разойтись, как скрипнула калитка, и во двор быстрыми шагами вошел поблескивающий мокрой лысиной Ендовицкий.

– Всем добрый вечер! А чего это вы уже расходитесь? А спуск флага?