Kitobni o'qish: «Рыбалка на четверых»

Глава 1. Перед сном

– Пап! Ну где ты там? – крикнул я из спальни, уже лежа в кровати и зарывшись в свое любимое пуховое одеяло. Я находился в предвкушении вечернего семейного ритуала, коим мы с родителями оканчивали каждый насыщенный день моей десятилетней жизни, по крайней мере, сколько я себя помнил. Изо дня в день то мама, то папа укладывали меня спать. Да, месяц назад, в июле, мне уже стукнуло десять лет. Первый двузначный юбилей! Но я до сих пор обожал их рассказы на ночь. Каждый вечер я всегда сам выбирал, кого из них удостоить чести быть моим «укладчиком» в кровать и рассказчиком. Я старался не сильно обременять их перед сном, поскольку осознавал, что они и так целый день провели на этой злополучной работе, где мало платят, да еще и с задержками. Я ведь уже не младенец какой-то, чтобы плакать и устраивать истерики на пустом месте, пытаясь удержать их рядом с собой в детской и требуя их внимания в течение нескольких часов. Всего лишь одну историю – вот чего я с нетерпением ждал каждый раз перед сном. Мама мне читает, не рассказывает. Она любит это дело, но пока мне с трудом даются выбранные ею сочинения мировых классиков и современников, даже несмотря на то обстоятельство, что, в своем столь юном возрасте, сам процесс чтения я считаю весьма увлекательным, и это действительно одно из моих любимейших времяпрепровождений. Правда, я предпочитаю динамичные, остросюжетные комиксы про супергероев и детективные рассказы о следопытах. Но чего у мамы не отнять, так это того, что она великолепный чтец. Околдованный ее удивительно нежным и обволакивающим голосом, я практически никогда не могу дослушать свои любимые произведения до конца. Поэтому я не зову маму в те дни, когда от души набегался и наигрался с самого утра, предпочитая приглашать ее в другие вечера, когда сил досмотреть фантазийное кино, возникающее у меня в воображении под воздействием ее голоса, осталось сполна. Надо сказать, что именно мама зародила в нашей семье традицию читать мне вечером перед сном сказки. А ежедневным этот ритуал стал с тех самых пор, когда я, будучи совсем малышом, сильно заболел – что-то связанное с расстройством желудка, – из-за чего чувствовал себя относительно нормально лишь на руках папы и мамы. Когда мы оказались в больнице, мама начала читать мне сказки на ночь не только, чтобы утешить меня, но, возможно, и ради собственного успокоения. А после моего выздоровления это стало полноценной семейной традицией, которой мы неукоснительно следуем и по сей день. Что-то мне не хочется, чтобы и перепалки моих родителей тоже становились традицией.

С папой же все обстоит совсем по-другому. Он не читает книг. Папа даже рассказал мне, как однажды, когда он был чуть постарше меня, на лето в школе ему дали большой список литературы для чтения. Он с энтузиазмом открыл заглавную страницу первой книги и, проглядев ее, решил, что дело это утомительное и неблагодарное и никак в жизни ему не поможет. При этом он не устает повторять мне, что читать необходимо, иначе я рискую стать никем. Правда, на мой вопрос «Никем – это как?» у него нет точного и обстоятельного ответа, который меня бы удовлетворил. Возможно, этот самый ответ скрывается в одной из непрочитанных им книг, до которых у него так и не дошли руки в молодости. Но зато мой папа прекрасный выдумщик и сочинитель невероятных рассказов и увеселительных историй. Диву даюсь, как он каждый раз с нуля создает остросюжетные хитросплетения сражений космических осьминогов с пришельцами-многоножками, да еще и виртуозно показывает эти сражения и дуэли, используя пальцы рук, тени от которых, возникающие на стене, удивительным образом похожи на образы, рождающиеся в моей голове. Его истории всегда завершаются по-разному и совершенно непредсказуемо. Возможно, папа просто забывает сочиненное, как только рассказ закончен, или в его голове расположен мультипликационный цех по производству увлекательных детских историй, наполненных умопомрачительными спецэффектами. Папины рассказы быстры, легки и не похожи один на другой. Иногда его истории и сказки получаются такими комичными, что мы хохочем во все горло, как ненормальные и у меня даже живот болит от непрекращающегося смеха. Но сегодня мне хотелось чего-то посерьезнее. Такого, над чем бы я мог поразмышлять. Я ведь уже практически взрослый, наверное, пора начинать относиться ко всему, происходящему в этом мире, чуточку осмысленнее и осознаннее. Да, сегодня мне нужна как раз такая история. Поэтому, именно папу я зову последние минут десять к себе в кресло чтеца, а он все не приходит.

– Сейчас, Сереж, погоди немного, – раздался из гостиной голос моего отца, в котором слышались нотки едва уловимого раздражения. Я знаю, что он пытался ответить мне как можно мягче, однако не мог до конца скрыть свое нервное состояние. Как обычно, они с мамой спорили на ночь глядя. Уж лучше бы предметом их спора был какой-то другой вопрос, лежащий на повестке дня, нежели как надо «жить эту жизнь» и кто из них прав по отношению вообще ко всему на свете. Обсудили бы, кто будет читать мне сказку этим вечером или же кто больше меня любит. Но нет, причина их, в последнее время все более частых и разгоряченных, криков мне даже не до конца ясна. Из зала по-прежнему доносились лишь какие-то странные неразборчивые отголоски разговора родителей на повышенных тонах. Наверное, так у взрослых заведено! Заведено бороться и не уступать, ведь иначе можно сломаться. А кто сможет починить поломанного папу или порванную маму? Я вот пока не умею, это их прерогатива клеить мне на колени пластырь после пореза о стекло во дворе или отпаивать меня вкусным сиропом при кашле. Наверное, это часть взрослого мира – уметь кусаться. Прямо как у собак, которые грызутся между собой. Иначе не выжить. Ведь на ком еще тренировать этот, безусловно, нужный навык самообороны, как не на том, с кем ежедневно находишься рядом. А если родительская брань однажды прекратится, то впору уже мне переживать, вдруг они начнут оттачивать свое мастерство словесной перепалки где-нибудь еще, вне дома, в другом месте. Или вообще перестанут общаться. Уж лучше так, чем никак. Я соскучился по их дружному смеху. Теперь они улыбаются и хихикают по отдельности, каждый сам по себе, глядя то в телефон, то в телевизор. Но я видел их искренние, направленные друг на друга улыбки на фотографиях того периода, когда я был в животе у мамы. Просто этап такой у них, а тут еще и я со своей болячкой, про которую ничего толком не знаю, лишь то, что она понемногу прогрессирует, но жить с ней можно. И, как сказал доктор, даже обязательно нужно жить и непременно очень счастливо. Вот я и не унываю. Все-таки это слова настоящего врача в белоснежном халате. Его даже мои родители слушали не перебивая. Вот бы им и друг с другом так же попробовать вести себя, хотя бы иногда, по выходным и праздникам, например. Надеюсь, в скором времени они все-таки приступят к переговорам по поводу перемирия, пусть и временного.

– Папа! Папа! Папа! – начал я изображать неумолкающую автомобильную сирену, уловив интонационную атаку мамы, шумную походку которой я узнал сразу. Обычно она расхаживала по квартире, пыхтя как паровоз, когда я в чем-то провинился. Последний раз это было из-за молока, пролитого на диван, накидку с которого мама только что постирала.

– Сереж, я тут, – тихо произнес папа, незаметно подойдя ко мне в темноте и пытаясь не напугать меня, поскольку в этот момент я был сильно увлечен выписыванием в воздухе причудливых каракулей, обозначающих какие-то замысловатые волшебные заклинания.

– Готов! – молниеносно отреагировал я, услышав его, и положил руки поверх одеяла, сжав при этом глаза и губы, чтобы настроиться на прослушивание очередного блокбастера. Не от испуга, а от предвкушения предстоящего погружения в сказочный мир.

– Наверное, пора спать, все-таки уже одиннадцатый час! Сегодня был тяжелый день, а завтра нам еще и на рыбалку, – с улыбкой произнес он, пытаясь уговорить меня заснуть без спектакля и представления. Папа все чаще стал так поступать. Да и мама тоже. Видимо, это неминуемый этап моего взросления. Не зря я читал в одной инструкции, что отмена любого медицинского препарата должна осуществляться постепенно и последовательно. Вот и «сказочное» лекарство, которое столько лет было усладой для моих ушей, видимо, тоже начали потихоньку отменять. Точно… Завтра же рыбалка! Дедушка обещал показать свои рыбные места и научить ловить рыбу. А еще наживлять червяка на крючок. И как это я мог позабыть об этом. Ведь со мной едет еще и мой друг Ромка. Ну как друг. Он-то мне друг. Единственный. А вот кто я для него? У него много таких… друзей. Кроме этого, еще кое-что меня беспокоило. Отношение к Ромке моих родителей, которые считали его дворовым беспризорником и видели в нем угрозу моему беззаботному детству и добропорядочному взрослению. Как говорится, нахватаюсь еще чего и уж дело точно плохо кончится. Но больше мне не у кого «нахвататься-то», вот в чем проблема. Ну завтра папа с дедом познакомятся с ним поближе, и, может, станут разрешать мне почаще гулять в его компании во дворе. Уверен, он им понравится. Ладно, при таком раскладе позволю сегодня папе ограничиться упрощенным вариантом сказки. Может даже рассказывать не очень эмоционально и обойтись без сложных сюжетных линий и раскрытия характеров героев.

– Хорошо, па! Давай самую короткую сказку, и я сразу же усну, обещаю, – жалобно начал уговаривать его я, окончательно закрыв глаза и притворившись спящим. Подглядывая из-под прикрытых глаз, даже в темноте, я отчетливо разглядел улыбку на лице папы, который, смирившись с неизбежным, удобно усаживался в кресло рядом со мной.

– А хочешь расскажу о чем-нибудь новеньком? – поинтересовался он, понимая, что это не сулит ему скорого сна, скорее наоборот.

– Давай! А о чем? Может, ужастик, а? – неожиданно даже для самого себя выпалил я, будто бы только это мне сейчас и нужно было для спокойного сна.

– Ужастик?! – переспросил папа, явно не ожидая такого поворота.

– Ага! Чтобы страшно до дрожи, но невозможно оторваться, – произнес я, сгорая от нетерпения и все так же не открывая глаз. После чего я одним ловким движением спрятал свои руки под одеялом, а то мало ли что, все-таки ужастик – дело непредсказуемое. Руки-то мне еще пригодятся в жизни.

– А хочешь, я тебе такой ужастик расскажу, что поджилки затрясутся?! – произнес он неестественным, но все же пока еще узнаваемым голосом.

– Что затрясется? – я втянул голову в плечи так сильно, что она наполовину скрылась под одеялом вслед за руками, как будто укрывшись в черепашьем панцире. Но я жуть как хотел услышать эту страшную историю.

– Поджилки! – ответил папа и притворился грозным монстром, выпучив глаза и приоткрыв веки. Теперь вместо улыбки я заприметил оголившиеся белые зубы, отчетливо выделявшиеся на фоне его густой черной бороды, покрывавшей нижнюю часть лица. Его гладко выбритая лысина, венчавшая голову, продолжала поблескивать даже при выключенном свете. Но и сейчас я пока еще держался, всеми силами стараясь не поддаваться расползающейся дрожи, зародившейся где-то в моих коленях.

– Ну! Давай, я готов, – требовательно сказал я, еле скрывая свои конвульсивные подрагивания.

– Даю, даю, – начал папа. – Значит так, в одном далеком-предалеком лесном местечке проживал один черный паучок, да не просто страшный и мерзкий, а такой, которого побаивались даже его паучьи родственники. Он был маленький и неказистый, всего с одной лапкой вместо восьми положенных, которая, однако, в глазах соплеменников выглядела ну очень уж отвратительно, поскольку болталась сбоку от его брюшка в полном одиночестве. Но лапка эта была не обычная, тоненькая, а толстая и упитанная. Как будто все его восемь конечностей срослись в одну огромного размера. Такой вот бедолага появился на свет. Он был настолько уродлив, что никто не хотел с ним играть. Ему не удавалось ни быстро ползать, ни плести паутину, ни даже толком ловить комаров и мушек. И вот, в один солнечный летний день, этот бедняга паучок захотел уйти подальше от всех, обидевшись и разгневавшись на равнодушных сородичей, – папа продолжал явно измененным голосом, чем раньше не особо увлекался. Отцовской визитной карточкой все же были скорее сюжетные повороты и неожиданные развязки, нежели интонационные игры. Наверное, в ужасах все по-другому.

– А почему паук-то? – очень быстро спросил я из-под одеяла, чтобы в случае чего успеть приготовиться к чему-то страшному и пугающему. И хотя это был мой первый ужастик на ночь, я все же интуитивно чувствовал, как себя вести и чего ждать от таких пробирающих рассказов.

– Ну, ты же просил ужасы, так вот, по-моему, нет ничего страшнее истории про паучка, да еще и такого искалеченного и одноногого, которого даже родные считают похожим на монстра! – ответил папа все таким же зловещим голосом.

– Папа! Ну это же звучит как-то по-детски что ли. Разве может быть ужастик про маленького беззащитного паучка! Давай другую, не хочу эту, – начал я возмущенно ворчать, пытаясь показать, что меня такая история ни капли не страшит. Хотя на самом деле я бы с радостью послушал что-то более веселое и дружелюбное. Но не мог же я признаться папе, что испугался первого же ужастика в своей жизни. Мне ведь завтра рыбу ловить на речке, которая, должно быть, во много раз больше малюсенького паука, хоть и мрачного, а я тут пусть и страшную, но все-таки сказку своего родного отца дослушать не в силах. Глубоко вдохнув, я все же решил, что стоит немного потерпеть, и все непременно закончится.

– А кто сказал, что он на самом деле так уж беззащитен, как это кажется на первый взгляд? Да погоди ты, впереди сплошные ужасы и страшилки! Терпение мой маленький друг, только терпение, – ответил папа, явно не поняв моих чересчур тонких намеков о досрочном прекращении рассказа. – Продолжим. Итак, паучку не удалось сбежать от своей семьи, потому что в лесу случился страшный ураган, звери попрятались, деревья и кустарники вырвало с корнем и разбросало повсюду, а всех местных паучков вместе с нашим героем сдуло прямиком на местный пруд. Когда погода наладилась и засветило солнышко, пауки обнаружили, что их осталось несколько сотен со всего леса, спасшихся и находящихся на отдельно плавающих по поверхности воды оборванных листьях. На одном из таких «плотов» оказался и наш одноногий паучок с соплеменниками. И тут другой дырявый листик рядом с ними пошел ко дну и утянул за собой множество паучков, сидящих на нем. На третьем листике была такая неразбериха, что паучки, толкая друг друга, падали в пруд. Но самое страшное было впереди, – постепенно затихал папа, растопырив пальцы на руках, словно готовясь к нападению.

– Что там впереди, говори уже?! – возмутился я, сгорая от любопытства и обрадовавшись возможности звуком своего голоса разрушить созданную им пугающую атмосферу.

– Хорошо. Отовсюду, чтобы полакомиться после сильнейшего урагана, начали слетаться скворцы, синицы и даже один черный ворон. Они, конечно, не могли пропустить такой пир, – папа взглянул на часы. По его мимике я догадался, что час уже был довольно поздний. На улице становилось все темнее, а у меня под одеялом – все страшнее. Но я пока держался, еле заметно пододвигаясь поближе к креслу папы, стоящему рядом с моей кроватью. Папа одновременно и пугал меня своим рассказом, и в то же время был тем, у кого я стал бы искать защиты в случае чего.

– Не останавливайся, давай, продолжай, – я все никак не мог успокоиться, находясь в ожидании конца этого жуткого рассказа, суть которого я почти не улавливал, но находился в полной власти мира, созданного зловещей интонацией папы, разошедшегося не на шутку, по моим меркам.

– Так вот, все эти птицы коршунами стали набрасываться на паучков, сидящих на листиках посреди пруда, словно праздничные угощения на тарелках, – продолжал он, немного наклонившись ко мне. – Повсюду раздавались стоны погибающих насекомых, которые не умели плавать и не могли добраться до спасительного берега, – папа постоянно менял голос, изображая то резкий и несколько писклявый крик птиц, то жалобные стоны, которые, по его мнению, имитировали паучков. Мое воображение разыгралось до такой степени, что, когда папа приближался ко мне, мне казалось, будто это все птицы разом пытаются добраться уже не только до одноногого паучка, но и до меня, чтобы с жадностью проглотить обоих. Просто жуть! Я даже не рискнул поправить его, когда он говорил о пауках как о насекомых, решив просто промолчать, поскольку находился не в самой лучшей форме, чтобы меня волновали вопросы классовой принадлежности.

– Братцы! Нам необходимо собрать всю волю в кулак и придумать, как выбраться из этого гиблого места на берег, где мы будем в безопасности! – говоря голосом моего отца, паучок пытался повлиять на своих сородичей, которые боялись не только налетов птиц, но и его самого – своего страшного одноногого собрата. Я чуть расслабился, услышав спасительную для моей несформировавшейся детской психики интонацию доброго сказочного паучьего героя, пытающегося помочь всем и вся. – Смотрите и повторяйте за мной! Опустите все свои свободные лапки в воду и гребите ими, что есть силы! – продолжал папа паучьим голосом. – Одноногий опустил в воду свою единственную конечность, брюшком цепляясь за листочек, и начал грести ей так, что лист потихонечку изменил направление и теперь плыл к берегу. Остальные же, увидев его старания, начали повторять за ним, опустив в воду свои незанятые лапки, но у них толком ничего не выходило из-за слишком хаотичных движений, – рассказывал папа несколько отстраненно, словно из засады вот-вот должен был вылететь хищник, наблюдающий за своей жертвой. Он будто гипнотизировал меня как удав кролика. – Хрыщ! – резко и довольно громко для столь позднего часа выкрикнул он, внезапно прикоснувшись ко мне через одеяло так, что от неожиданности я дернулся и заорал еще громче него.

– Ну, папа! Ты же обещал не пугать! – произнес я с толикой обиды и страха, но в то же время с нетерпением ожидая конца истории.

– Ладно, больше так не буду, – нарочито злобным голосом какого-то подкроватного монстра ответил папа. – Продолжаю… Наш паучок, не успев издать ни единого звука, был проглочен крупным вороном, вылетевшим из чащи леса, а все потому, что одинокая лапка паучка, которой он активно работал, пытаясь добраться до берега, привлекла к себе внимание птицы, поскольку издалека походила на очень упитанного червяка, а значит, желанную добычу, – заговорил папа вновь своим обычным голосом.

– Оставшиеся в живых на этом листочке паучки, испугавшись еще сильнее и вспомнив наказ своего хромого собрата, взяли себя в руки, точнее в лапки, и как единый организм с маленькими мохнатыми веслами пришвартовались к берегу, где и нашли свое спасение, – уже намного спокойнее, но в то же время с ноткой грусти, продолжал папа, как будто и сам не ожидал от себя такой неоднозначной развязки только что появившегося на свет ужастика.

– И что дальше? – спросил я, пытаясь продемонстрировать полное самообладание, хотя и не до конца еще оправился от внезапной кончины паука, главного героя этой трагичной истории, и страшного вороньего выкрика папы. Раньше в рассказах главные действующие лица если и погибали, то как-то повеселее что ли.

– Вперед! – удрученно и без особого восторга сказал папа, озвучивая остальных членистоногих. – И паучки, плывшие на остальных листочках, друг за другом направили свои импровизированные лодочки к берегу, в спасительную лесную чащу подальше от птиц-налетчиков – подытожил отец, полностью проникнувшись происходящим.

– Папа, а что же дальше, разве они не вспомнят того одноногого паука, который указал им путь к спасению? – переживая, серьезно спросил я, нахмурив при этом брови, и вылез из-под одеяла, так как понимал, что ужастик уже закончился и вряд ли папа припас для меня еще один неожиданный и пугающий возглас. Одного раза мне хватило с лихвой.

– Конечно, вспомнят, Сереж, ведь он своим примером показал им дорогу к берегу и в итоге всех их спас! Он настоящий герой, выдержавший испытание, пусть даже ценой собственной жизни. А может, и вовсе не стоило ему помогать своим братьям, до этого избегавшим его, и показывать способ спасения от врага, – мрачно произнес отец. – Хотя сам бы он вряд ли справился. Ему была необходима их помощь. Он лишь задал темп, благодаря невероятной силе своей единственной лапки. Паучок и не догадывался, что такими активными действиями привлечет пристальное внимание к собственной персоне и станет аппетитным объектом для птиц. Воспоминание о подвиге паучка сохранялось совсем недолго, и то, только у тех, кто был вместе с ним на том самом листике посреди пруда. Во-первых, пауки никогда не отличались особо хорошей памятью и добросердечностью, чтобы всему паучьему лесному сообществу из уст в уста рассказывать о героизме одного из своих. Во-вторых, поведав о таком храбром поступке остальным, они бы без сомнения стали заложниками зависти к нему, ведь он был уникален со своей одной ножкой, а, значит, не таким, как они, а гордиться тем, кто был на них не похож, паукам не очень-то и хотелось. В-третьих, им попросту не подобало проводить время, предаваясь воспоминаниям и рассказывая о смелых и отчаянных поступках кого бы то ни было, ведь следовало кормить своих многочисленных детишек-паучков, ежедневно плетя паутины, чтобы выжить в этом страшном и полном опасностей, жестоком и беспощадном мире. Да, именно так, несмотря на то, что для многих как раз пауки являются самыми ужасными и пугающими тварями на земле – договорил папа, параллельно над чем-то размышляя. – Вот и сказочки конец, а кто слушал… – начал папа, чтобы завершить эту мрачную историю. Однако не все его умозаключения мне были понятны. Все-таки неизгладимое впечатление на меня произвели совершенно другие вещи, а не эти вот его последние замечания. Во-первых, несправедливо нападать всем на одного. Ведь паучок выдерживал нападки и своих, и чужих. Он был одинок, это точно. А во-вторых, я, конечно, надолго запомню внезапное прикосновение отца, сопровождаемое резким и неожиданным выкриком, в самый непредсказуемый момент, потому что это по-настоящему меня парализовало и напугало так, что душа ушла в пятки.

– Огурец! – закончил я уже воодушевленно. – Классная сказка, пап, только грустная какая-то вышла. Давай в другой раз посмеемся, хорошо? – зевая, с надеждой, довольный сказал я, поворачиваясь на правый бок к стене и закрывая глаза.

– Ну, ты же просил ужастик, вот тебе ужастик! В следующий раз обязательно придумаем что-нибудь повеселее. Спокойной ночи, Сереж, – ласково произнес он, погладив меня по голове и выходя из детской.

– Добрых снов, пап, – прошептал я, натягивая одеяло на плечи.

Я еще немного полежал на боку, уставившись на узоры ковра, висевшего на стене, и прокручивая в голове мысль о том, что над паучком, ущербным от рождения, издевались и смеялись, а подойти и спросить у него о его чувствах никто почему-то так и не отважился, пугаясь всего-навсего его не такой как у всех лапки. Хорошо, что тем самым они не сделали из него озлобленного на весь мир паучьего монстра. Папа этого не говорил, но мне представлялось, что паучок пытался, наверное, подружиться хоть с кем-нибудь, но всегда натыкался на холодную стену непонимания и отстраненности, поэтому и собирался оставить их и уйти. Лучше бы кто-нибудь съел его сразу, еще в лесу до урагана, не позволив ситуации развиваться таким образом, что ему пришлось своим примером показывать путь к спасению отвратительным собратьям в равнодушных черных и мохнатых паучьих шкурках.

Все-таки ужастики поразительно эффективны, когда речь идет о познании жизни и ее хитросплетений, позволяя взрослеть ускоренными темпами. Как ни крути, а теперь мне предстояло из-за собственной неосторожной инициативы раз за разом преодолевать свой страх всегда, когда папа решит рассказать очередной ужастик. С этими, даже для меня взрослыми, мыслями я провалился в сон.

Глава 2. Выезд

Приоткрыв глаза из-за непрекращающихся толчков и раскачиваний, я, в первые секунды, не мог сориентироваться, где нахожусь и что происходит, и как папа позволил себе покуситься на неприкосновенность спящего, тем более, когда на дворе еще глубокая ночь. Бросив взгляд в окно, я только подтвердил свое предположение – хоть глаз выколи. Неужели я вырубился посреди вечерней сказки и задремал? Но обычно меня не будили, чтобы я все-таки дослушал историю и не смел вот так бесцеремонно засыпать на самом интересном месте. Как правило, именно момента, когда я окажусь в объятиях Морфея, и дожидались родители. Значит, совсем не ради этого меня продолжали нагло и нарочито требовательно будить.

– Сереж, вставай! Скоро выезжаем, дедушка ждет уже, а еще за твоим приятелем заехать нужно, – воодушевленно, но настойчиво продолжал папа, по-видимому, не добившись пока особых успехов в попытке меня разбудить.

Открыв глаза, теперь уже по-настоящему, я на мгновение замер, нахмурился, словно ворчащий старик, и, оглянувшись по сторонам в уже более осознанном состоянии, сообразил, что Ромка, скорее всего, ждет меня. Конечно же! Ему наверняка не терпится провести этот августовский день у реки со своим другом. Поиграем в мяч, половим рыбу, пожарим шашлыки. Окончательно отойдя от короткого, по моим меркам, сна, я пришел в себя и, как заведенный, начал надевать заранее приготовленную мамой одежду. Папа, спокойно выдохнувший, поняв, что миссия, под названием «Попробуй разбудить сына в пять утра», выполнена, принялся что-то запихивать в спортивную серую сумку, сначала надавливая на нее коленом, а после и почти всем телом. Надев на себя спортивные штаны и футболку, я галопом помчался в коридор, с разбега прыгнув на незакрывающуюся отцовскую сумку, чтобы и помочь ему и эпично приземлиться, словно на батут, ведь меня переполняли эмоции от предстоящей встречи с Ромкой, и они требовали выхода.

– Тише, сын! Умерь свою прыть, подавишь помидоры, и чем мы будем всех кормить?! Продукты-то с нас, а с дедушки – снасти. Не хотелось бы приехать с непригодной к употреблению едой, а то у твоего дедушки появится дополнительный повод меня упрекнуть, и мне тогда ничего не останется, кроме как свалить все на тебя. В другой ситуации я бы тебя выгородил, но только не перед ним, понимаешь, – продолжал папа с саркастической усмешкой, скрытый смысл которой я уже вполне мог уловить.

После водных процедур, как раз когда мы завтракали, за нами заехал дедушка. Отец, заприметив из окна третьего этажа свежевымытую крышу старенького и угловатого японского микроавтобуса цвета слоновой кости, из спокойного, размеренно похаживающего взад-вперед и попивающего кофе главы семейства, превратился в суетливую, с выпученными глазами наседку, потерявшую свои яйца. Выглянув в окно, я тоже увидел нарезающего круги вокруг автомобиля дедушку в зеленном камуфляже. Папа и меня стал подгонять, видимо, чтобы я вторил его хаотичным движениям и судорожным перешагиваниям с ноги с ногу в узком коридоре вокруг битком набитой сумки. Это хорошо, что дедушка не приехал раньше назначенного времени, что периодически случалось, а то отец не смог бы собрать даже продукты и необходимые вещи, потому что при появлении деда в его руках больше ничто уже не могло удержаться. Папа нервничал, это было видно невооруженным глазом, хоть и пытался скрыть свои эмоции.

– Пап! А ты рыбу-то ловить умеешь? – спросил я отца, исполняющего сумбурный и неумелый танец, чтобы отвлечь и тем самым избавить себя от охватившего его внезапно чувства тревожности. Ведь я знал, что он рыбак, все детство просидевший с удочкой на берегу той самой речки, куда мы сегодня и намеревались отправиться. Может, он не хотел ударить в грязь лицом перед своим отцом или так давно не рыбачил, да еще и на своем излюбленном месте, что просто-напросто переживал перед встречей со своим речным бережком. Папа ничего мне не ответил, лишь замер, пристально, словно сквозь меня, уставившись в стену. Однако он явно расслабился и обувался уже спокойно, даже не забыл выключить свет в коридоре. Значит, мой вопрос сработал, навел порядок в его голове. Зато я, наоборот, стал нервничать гораздо заметнее, ведь теперь нам предстояло заехать за Ромкой. В целом мы справились, потому что не разбудили маму, несмотря на довольно активные сборы. Папа с некоторым усилием взвалил себе на плечо битком набитую сумку, а я схватил футбольный мяч, специально припасенный мною именно для этого случая. На приобретение в фирменном магазине этого спортивного круглого снаряда я потратил часть денег, подаренных дедушкой мне на недавно прошедший день рождения. Я надеялся, что Ромка его оценит по достоинству, ну не комиксы же мне, в самом деле, брать с собой на рыбалку. Когда мы спустились, дедушка ожидал нас у открытого багажника, с довольно грозным видом. Впрочем, ничего удивительного. Это было его обычное выражение лица – таким он вернулся с фронта после Великой Отечественной войны, по крайней мере, так всегда говорили родители. Особенно тяжело деду пришлось под самый занавес. Немцам тоже от него досталось, хоть он и был еще совсем молодым, когда его призвали под ружье. На протяжении последнего года военных действий он практически не выпускал из рук свою винтовку. Нелегко было деду, когда наша армия на многих фронтах уже зачищала земли от захватчиков. Пройдя через такие кровопролитные события, он не перестал любить рыбалку и до сих пор с удовольствием ездит на речку, чтобы посидеть с удочкой, правда теперь уже с лицом не мальчика, но мужа – более мудрым, закаленным страшными и безжалостными картинами войны.

Папа с дедушкой довольно редко встречались в последнее время, особенно после смерти бабушки. Я был еще совсем маленьким, когда ее не стало. У меня не сохранилось воспоминаний о ней, но зато один случай на всю жизнь въелся в память моей мамы. Это случилось, когда бабушка нянчилась со мной, полуторогодовалым. Уже не в первый раз она гуляла со мной во дворе и вдруг непонятным образом перевернула коляску, в которой я спокойно себе посасывал соску, так, что я оказался ровно под ней. Бабушка поседела, пока доставала меня из-под коляски. После того аттракциона мою бровь украшает затянувшийся шрам – свидетельство моего виртуозного полета. Мама же помнит случившееся во всех подробностях, и если об этом заходит речь, она всегда придерживает свою голову рукой и издает охающие звуки – настолько в ней живо переживание того времени. Иногда она даже ссылается на те события, как на причину моих сегодняшних проблем со слухом. Но не мне сейчас стоило переживать за свое состояние, а дедушке. Чуть больше года назад он перенес сердечный приступ, и с тех самых пор мой папа стал звонить ему гораздо чаще, чем делал это после смерти бабушки, по крайней мере, я однозначно чаще стал видеться с дедушкой. Отец нередко говорил ему, что нужно хоть иногда вылезать из своей берлоги. Угрюмый взгляд деда меня совсем не пугал. Интересно, а какое выражение лица будет у меня, когда я стану старым? Наверняка это напрямую зависит от того, какой образ жизни я буду вести, уж это точно. Представив себя слегка упитанным и флегматичным дедулей, я думал о том, что хотел бы лишь улыбаться своим внукам, читать им комиксы перед сном, когда мои дети будут оставлять их у меня на ночь. Я надеялся, что мне не придется побывать на войне, иначе моя физиономия будет всех только отталкивать, в том числе и моих будущих отпрысков и внуков. Да, в условиях боевых действий я неизбежно преждевременно превращусь в старца с глубокими, избороздившими лоб морщинами, которые не то что не улыбаются, а еще и как будто говорят всем о моей гневливости и отнюдь не веселом нраве. И, чтобы убедиться в обратном, окружающим необходимо будет сначала преодолеть свой страх, сделать первый шаг навстречу такому пугающему субъекту, чтобы узнать его чуточку получше. Но кому захочется преодолевать невидимый барьер и сближаться с тем, у кого на лице написано «Не подходи, убью!»? Живым доказательством моей теории служил пример моего деда. За свои десять лет, а это не мало, я не помню, чтобы хоть раз слышал о том, что у него есть хотя бы один друг, впрочем как и у моего отца. Да и у меня с дружбой все только начинает складываться. И то, как посмотреть. Во дворе со мной никто особо и не общается. Да и я ни к кому в друзья не набивался. Местные мальчишки развлекались беготней по заброшенной стройке, расположенной по соседству, или же пинали мяч, с которым у меня пока никак не получалось наладить контакт, хоть убей. Несколько раз меня брали в команду, но только в качестве вратаря; так этот круглый проказник все никак не мог найти себе место в моих руках, постоянно ускользая прямиком в собственные ворота. Так что теперь я лишь дырка на воротах, и не смею выбрать себе ни одну из громких, с точки зрения спортивной истории, фамилий или даже прозвище какого-нибудь известного мирового футболиста, вроде «Роналдо-зубастика» или «Марадоны-десятки». После моих нелепых ляпов вход во двор был для меня закрыт до тех пор, пока я не принесу им новый мяч. Но купив такой, я, в первую очередь, надеялся расположить к себе Ромку. Он только этим летом вместе с мамой переехал в наш район и поселился в общежитии, расположенном через пару дворов от моего дома. Ромка, конечно же, моментально влился в дворовое подростковое братство. А с мячиком и вовсе обращался как бог, обновив рекорд двора по числу набиваний мяча головой. Целых девятнадцать раз он смог наколотить его, причем случилось это совсем недавно, на прошлой неделе. Так что звание капитана дворовой команды по футболу без особых возражений досталось именно ему. Еще бы, ведь несмотря на небольшой росточек, Ромка был широкоплеч и довольно мускулист, совсем как настоящий спортсмен, в отличие от меня. Я точно не знал, сколько ему лет, но мне казалось, что он был старше меня на год-другой. Ромке везло по жизни: он не только был своим в доску среди сверстников, но и дома пользовался полной свободой: ему никто ничего не запрещал. Я часто слышал восторженные крики Ромки и других вольногуляющих ребят в то самое время, когда кто-нибудь из моих родителей укладывал меня спать, рассказывая очередную сказочную историю на ночь. Но этот секрет я вряд ли кому-нибудь озвучу, особенно во дворе. Ромка меня еще не очень хорошо знает, но я серьезно настроен завести с ним дружбу. Ведь будь мы друзьями, я был бы вхож в его круг общения. А так этот самый круг не давал мне ни единого шанса. Мне оставалось лишь довольствоваться редкими встречами, когда Ромка, приходя из общежития и качаясь на качелях, скрип которых неминуемо будил не только меня, но и моих родных, своими утренними криками и умелым свистом, настоящим – со вставленными в рот пальцами, вызывал во двор других парней. Ромку не заботили замечания и угрозы бабулек, высовывающихся из окон своих квартир с целью унять проходимца и прогнать его восвояси, главное – подальше от их безмятежного домашнего бытия. Несколько раз, когда ходил выбрасывать мусор, я пытался здороваться с Ромкой, чтобы завязать хоть какие-то отношения, но все было тщетно. Я лишь натыкался на стену – равнодушный и холодный взгляд его ярко-голубых стеклянных глаз. Дождавшись своих новоиспеченных товарищей, он, с улыбкой на лице, отправлялся на поиски приключений, о которых я мог только мечтать. Частенько их вылазки оканчивались не очень-то и весело. Случались и приводы в местное отделение милиции сотрудниками правопорядка. То за катание на крышах вагонов поездов – недалеко от нашего дома проходила железнодорожная ветка, то за побитые стекла в здании школы, в которую мне вновь предстояло пойти с наступлением осени – всего через несколько недель. Все в их компании, пять-шесть человек, видимо, прошли подобное боевое крещение. С одной стороны, я прекрасно понимал родителей, когда они говорили мне, что с такими сомнительными личностями, как Ромка, нельзя водить дружбу ни при каких обстоятельствах. Но с другой, я ведь встал на путь взросления, и в скором времени нежно целующие меня на ночь родители и сказки перед сном уйдут в прошлое. Ну и как же я должен был совершить этот переход безболезненно и плавно? И способ удивительным образом нашелся. Как-то утром, неделю назад, я, как и прежде, просто выносил мусор, но на этот раз захватил с собой и отдал Ромке комиксы из прошлогодней серии про инопланетных многоруких завоевателей с довольно незаурядным для подобной литературы сюжетом. И это сработало. После третьего разноцветного журнала, подаренного мной ему в течение той недели, приглашение съездить на рыбалку и поесть вкусного жареного мяса было встречено Ромкой с одобрением. Правда, до сих пор мы с ним ни о чем еще толком не разговаривали. Но как раз на природе я и намеревался ликвидировать этот пробел. Мне кажется, что это верный признак взросления – научиться планировать, и добиваться своих целей. И пока у меня были все основания быть собой вполне довольным. Сегодня меня ожидала не просто первая в моей жизни рыбалка, сегодня я должен был обрести настоящего друга.

Подойдя к машине, папа резко, позабыв, что у него там помидоры, закинул недавно укомплектованную нами сумку в багажник автомобиля, под ироничное замечание деда о том, что у нас, похоже, только одна авоська на всю семью, раз она так сильно набита.

– Поздно выезжаем, – проворчал дедушка и потрепал меня по причесанным темным волосам, которые отросли и теперь практически полностью прикрывали уши.

– Ну ничего, мы же воздухом подышать, и детям показать, что такое рыбалка, – ответил папа, усаживаясь на переднее сидение возле водителя.

– Воздухом я и дома могу подышать, а на рыбалку надо по утренней зорьке ехать, еще до восхода солнца. Нам еще час добираться до реки. Приедем, когда уже время обеда будет, и рыба вся уйдет. Этим летом я в тех местах еще не был, но первая Сережкина рыбалка должна случиться именно там. Мужики, правда, говорят, что после такой долгой жары все высохло и ловить нам будет нечего. Но такова семейная традиция, ничего не поделаешь. И, кстати, каким еще таким детям? Ты про себя и внука что ли?! – и дед сам рассмеялся своей же шутке, но тут же снова вернул на лицо привычную гримасу, подумав, что если мы будем заезжать за всеми подряд, то, возможно, и вправду приедем к месту назначения только к обеду. Лишь бы Ромка уже был готов и ждал нас.

– Да не преувеличивай, все будет как надо! Заедем вон в ту общагу за знакомым сына, – сказал отец, показывая рукой, куда следовало заскочить за Ромкой. Мне казалось, что папа нарочно избегал называть Ромку моим другом, словно боясь этого, с другой стороны, они с мамой все-таки согласились взять его после моих просьб, понимая, что я буду под наблюдением взрослых, а не наедине с этим «неблагонадежным товарищем».

– Я взял удочки на троих, четвертый-то нам зачем, тем более еще и не понятно кто такой? – проговорил дедушка, заводя машину и трогаясь с места. Похоже, сейчас решалось, будет ли у меня хотя бы возможность попытаться подружиться с Ромкой или мы отправимся на рыбалку втроем.

– Да перестань ты, ворчишь с самого утра! Сережка ведь попросил, ну чего ты? Лучше скажи, зачем ты весь дом запихнул в свой багажник, мы же вроде просто на рыбалку собирались или, может, ты на месяц планируешь там остаться? Я смотрю, ты основательно подготовился. У тебя там и палатка, и резиновая лодка, и мангал с шампурами, да еще и удочки, спиннинги, складной столик, стулья, две большие спортивные сумки, по-видимому, до отказа набитые одеждой и едой, – умело перевел тему разговора папа, одновременно заступившись за меня перед дедом, который уже начал превращаться в моего кровного врага после своего возмущения по поводу Ромки, чего я совсем не хотел. Чувство несправедливости постепенно разгоралось во мне, но моментально погасло в тот самый момент, когда мы завернули во двор общежития, на первом этаже которого и проживал мой будущий друг. Деду, видимо, эта поездка нужна была не меньше, чем нам. Папа тоже не прочь был отдохнуть и расслабиться на природе у реки, после изнуряющих рабочих будней и участившихся. в последнее время, вечерних нервных бесед с мамой. Успокоившись, вместо того, чтобы демонстрировать деду свою обиду за его нежелание брать Ромку, счастливый от предвкушения замечательного дня, я, наоборот, улыбнулся и прильнул к боковому стеклу в ожидании моего будущего друга. Однако у общежития не было ни души. Никто не переминался возле подъезда в ожидании увеселительной поездки и не подпрыгивал от радости при нашем появлении. Во дворе тоже было безлюдно, лишь музыка в стиле восьмидесятых раздавалась из форточки одного из окон на первом этаже. Секунду спустя приоткрылось и само окно, выпустив на улицу поток мужских и женских возгласов, подпевающих музыкантам, чьи голоса с хрипом вырывались из магнитофона, стоящего на подоконнике, и развернутого динамиком наружу, во двор. В другой квартире, через окно, в облаке дыма виднелись силуэты двух женщин, до нас доносился их неразборчивый разговор.

– Как зовут твоего товарища? – спросил папа, обернувшись ко мне.

– Ромка, – ответил я, пристально вглядываясь в нужное мне окно, в надежде обнаружить там своего друга. Однако различил лишь стол, на котором стояли пустые тарелки с остатками еды и несколько стеклянных бутылок.

– Ромка здесь живет?! – крикнул папа, опустив стекло в автомобиле, однако женщины никак не отреагировали на его зов, похоже, просто не услышали.

– Ромка, говорю, тут проживает?! – крикнул он еще раз, размахивая руками, после чего одна из женщин пристально посмотрела в окно, а потом пропала из виду. Ее красные глаза и мутный взгляд красноречиво говорили о том, что этой ночью спать ей не пришлось. По всей видимости, не последнюю роль в этом сыграл алкоголь. Возможно, вчера здесь отмечали какой-то праздник. Мне-то, в отличие от нее, все же удалось поспать несколько часов, несмотря на непривычно ранний подъем.

– Ну что они там копаются, всю рыбу выловят! – недовольно пробурчал дедушка с водительского сидения. – Что за притон такой? – произнес он, поворачивая ключ зажигания и сигнализируя этим мне и отцу, что он не намерен здесь задерживаться и собирается отчалить из этого неблагонадежного места как можно скорее. Теперь к моей обиде на деда присоединилось еще и чувство досады из-за того, что все планы на сегодня рушатся. Без Ромки мне такая рыбалка была не нужна.

Итак, был август, суббота, и тишину раннего утра выходного дня нарушали рев мотора разваливающейся и проржавевшей импортной колымаги деда и мелодичные вопли иностранных певцов, вырывающиеся из динамиков магнитофона. Под эту какофонию у дверей микроавтобуса вдруг материализовался Ромка, взлохмаченный, только что проснувшийся, один глаз которого все еще был наполовину закрыт. Его вид лучше всяких слов говорил о том, что он проспал и явно только вскочил с кровати. С собой у Ромки ничего не было. На нем были выцветшие, «спасибо» особенно солнечному лету, черные шорты, синяя помятая футболка и усталого вида белые кеды. Ромка стоял у передней автомобильной двери, словно намеревался ехать рядом с водителем, несмотря на то, что там уже расположился мой отец. Дедушка изнутри открыл заднюю пассажирскую дверь и Ромка, лихо прошмыгнув мимо меня плюхнулся на сидение, обронив по пути:

– Доброго утречка рыбакам, – это звучало несколько фамильярно, как будто он регулярно ездил с моей родней на рыбалку и ощущал себя абсолютно своим среди на самом деле совершенно чужих ему людей.

Устроившись, он, как ни в чем не бывало, начал осматриваться в машине, трогая все доступные выпуклости и свободно двигающиеся части салона своими руками, словно проверяя на прочность.

– И тебе доброе, поехали! – весело скомандовал папа, понимая, что слегка покрасневший дедушка уже весь извелся от ожидания. Теперь уже из-за потраченного времени под угрозой оказался его план. Мой же был спасен, хотя буквально минуту назад чуть не рухнул.

– Тебя как звать-то? – поинтересовался дедушка у нашего гостя, развалившегося на заднем сидении.

– Роман меня зовут, называйте Ромка, разрешаю! А вас? – выпалил он со всей серьезностью.

– Меня – Виктор Геннадьевич, я дедушка Сергея. А что еще разрешаешь, Ромка? – продолжил дедушка, явно не ожидая такой прыти и наглости от подростка.

– Дядь Вить, вы за рулем, значит вам можно все, – ответил ему Ромка по-свойски, нимало не смущаясь. Дед еще больше опешил от такой самоуверенности мальчишки, даже немного подпрыгнув на насиженном водительском месте. Уж не знаю, в чем была причина: то ли Ромка просто не смог запомнить и выговорить настолько длинное отчество дедушки и решил схитрить, опустив его, то ли таким образом утверждал свой авторитет в новой мужской компании. Во дворе ему это прекрасно удалось, получится ли здесь? По крайней мере дедушка не сделал ему замечания и не стал с ним пререкаться, ведь Ромка, сам того не ведая, одновременно и польстил деду, подчеркнув его особо важную роль в нашей поездке. Дед – водитель, а, по словам Ромки, выходит, что человеку с таким статусом, разрешается командовать всеми. Так что дедушка, испытывая противоречивые чувства, продолжил уверенно вести машину, держа руль обеими руками, лишь немного ухмыльнулся, бросив взгляд в зеркало заднего вида, в котором отражалась заспанная физиономия Ромки, чьи светло-русые взъерошенные волосы в точности сохраняли ту форму, что приобрели за время его сна.

– Тогда и меня называй дядя Паша, я папа Сережи, – взял слово отец, пытаясь подыграть уверенному в себе парнишке, устроившемуся возле меня.

Ромка лишь едва кивнул ему в ответ и уставился в окно, провожая взглядом дома, мелькающие в утренних лучах солнца. Произнесенного им общего приветствия, по его мнению, было более чем достаточно. Со мной он лишь встретился взглядом, все таким же холодным с небольшим прищуром, который я несколько раз наблюдал во время наших редких встреч во дворе.

Глава 3. На речке

Оставшийся до речки путь прошел в молчании. Давно мы уже так вот вместе с отцом и дедом никуда не выезжали. В следующий раз надо бы и маму взять. И сейчас было бы прекрасно, если бы она оказалась здесь. Но сегодня у нас сугубо мужской коллектив, и в этом есть своя прелесть. Хотя, возможно, мама, посмотрев на папу с дедушкой, которые ничего по дороге не обсуждают, тоже прониклась бы этой атмосферой и смогла бы молча доехать до речки, не пытаясь выяснить, кто живет правильнее и лучше. Нельзя же вечно быть врагами и ненавидеть друг друга, нужно давать сердцу возможность отдохнуть и оттаять. Разве не об этом говорится в многочисленных романах о любви, которыми взахлеб зачитывается мама. Первый шаг – самый сложный, но сделать его непременно нужно.

Я повернулся и незаметно покосился на Ромку. Он смотрел в окно, открыв рот, словно никогда прежде не выезжал на природу. Решив последовать его примеру, я тоже уставился в окно, только в свое, – а вдруг, и правда, пропущу что-то интересное. Мы приближались к выезду из города, окраина была совсем неприметной. Серые панельные дома, заброшенные полуразвалившиеся деревянные постройки. На перекрестке загорелся красный свет, и мы остановились. Казалось, что жители этого района такие же серые и мрачные, как и окружающий их городской пейзаж. По пешеходному переходу шла женщина, тащившая два огромных пакета, набитых продуктами. На ее лице читалась угроза всякому, кто посмеет не уступить ей дорогу. И хотя она была маленькая и неказистая, руки ее очень крепко держали ценный груз, который она, скорее всего, несла домой к семье. И моя мама так делала. Возможно, все женщины так делают, видимо, способность таскать пакеты появляется у них с возрастом и с наличием семьи. А вообще это стандартная картина в наших суровых краях, по словам моей мамы: мужикам для счастья нужен диван, на котором можно ноги вытянуть, и «кормящая» женщина, таскающая продукты из магазина. Сначала, пока ты ребенок, эту функцию выполняет мама, а потом – жена. На светофоре загорелся зеленый свет, и мы поехали дальше. Городской пейзаж постепенно начал сменяться живописными видами, не на шутку увлекшими меня своими причудливыми узорами. Я наблюдал за мелькавшими за окном деревьями, зеленые шапки которых кое-где уже разбавляли вкрапления красного, желтого и оранжевого. Как сказал папа, эта разноцветная красота – награда городу за его терпение: непростое это дело – функционировать среди выхлопных газов и вредных отходов металлургического, судостроительного и нефтеперерабатывающего заводов. Но наши родные места считались суровыми не только из-за могучих местных женщин, таскающих неподъемные сумки из магазина к себе домой, и промышленных комбинатов. Север страны, по обыкновению, славился своей надоедливо долгой морозной, колючей и снежной зимой, переходящей в короткое жаркое и влажное лето с бесчисленными кровососущими насекомыми и частым непроглядным смогом. Полгода лютого холода с постоянными вьюгами и сорокоградусным морозом, при котором папина машина постоянно выходила из строя. А бывало, что снег выпадал до третьего этажа, как в прошлом году, например. Световой день настолько короткий, что солнца не видишь вовсе. В школу идешь – вокруг темно, возвращаешься домой – та же картина, хоть глаз выколи, тьма тьмущая. Небо постоянно цвета грязного подтаявшего снега, как и стены тех серых домов, которые мы только что проехали. Мой классический зимний наряд: пуховик, шапка, шарф и варежки. Хорошо еще мама не заставляет в валенках ходить, как в ее времена, навсегда запечатленные на семейных черно-белых фотографиях. Пока наденешь все это, уже и идти никуда не хочется. Но я все равно люблю зиму. Игры в снежки, кувырки с гаражей в сугробы и строительство ледяных пещер. А еще в этом году у нас во дворе обещают залить хоккейную площадку, осталось только коньки на Новый год попросить. Люблю чувство безудержного веселья, возникающее при неуклюжем падении в сугроб. Ну и куда же без пробы снега на зубок. Конечно, все это лучше делать с кем-то. Может, Ромка составит мне компанию этой зимой? А постоянно замерзающие пальцы и нос, которые гудят и так больно оттаивают, когда возвращаешься домой, чтобы перекусить и выпить чаю, и потому что позвала мама. А потом снова на улицу. Вот оно мое детство. Хотя, как говорят родители, я развит не по годам и они диву даются, откуда у меня такие познания и способности, несвойственные моему возрасту, например, умение анализировать происходящее. Не зря я в школу пошел в шесть лет, пошел бы и раньше – да не принимали, а в детском саду, во время тихого часа, с разрешения воспитателя читал комиксы своим засыпающим в кроватях ровесникам. Вообще я с ними полностью согласен, ну какой еще ребенок будет говорить о своей молодости с такой ностальгией, как я, будто действительно может оценить свое прошлое и имеет жизненный опыт. Но я совсем не зазнаюсь, а совершенно естественным образом осознаю и принимаю свои возможности, которые мне даны. Но, несмотря на свои незаурядные способности, я не намерен отказываться от сказок на ночь. Мне по-настоящему нужны эти байки, чтобы окончательно не стать взрослым в свои десять лет. А все же снег – это хорошо. Да, холодно. Но зато сколько душевного тепла. Дед постоянно говорит, что ни на что не променяет свою снежную родину, потому что снег его лечит и успокаивает не хуже таблеток. И, мне кажется, я понимаю, о чем он. Снег укрывает его от проблем, делая его жизнь гораздо комфортнее и понятнее. Как фильтр, за которым он может спрятаться от всех и вся, уединиться. Снег – это еще и тишина, замедляющая все вокруг: не только потому, что по нему идти труднее, чем по зеленой травке, а еще потому, что замираешь, глядя на падающие в свете фонарей хлопья снега. В такие моменты мысли улетучиваются, и ты забываешь о своем одиночестве, пусть всего лишь на время. Я глянул на деда и вспомнил, как на моем прошедшем дне рождения он рассказывал, что раньше много лет назад зимой в городе было по-настоящему холодно, не то что в последние годы. И вот в такой мороз он любил выйти на балкон, а в дом с улицы залетало мутно-белое ледяное облако, разом обжигающее и освежающее всех попадавшихся ему на пути, и окутывало домашних колючим туманом, словно дымовая завеса. Дедушка накидывал на себя шубу из овчины и сильно втягивал голову в плечи, чтобы уши спрятались под меховым воротником. А мой папа – ему тогда было столько же лет, сколько мне сейчас – быстро натягивал штаны и кофту и в носках прошмыгивал прямиком к нему. Дедушка по-отечески обнимал его и пускал к себе под тулуп, расстегивая одну из пуговиц, и папа в небольшой просвет просовывал свою мордочку и смотрел то на заснеженную улицу, то наверх – на отца, как смешной неоперившийся птенец. А его мама, моя бабушка, вбегала к ним и кричала на деда, что он совсем сдурел и сейчас заморозит ребенка. Но ребенку-то, моему маленькому отцу, было очень здорово, лучше всех! Конечно, и папа, и дед были счастливы в те минуты. Такие моменты неподдельной радости сродни сказкам на ночь. Они нужны людям больше воздуха. Они не забываются – я понял это, когда дедушка делился воспоминаниями, а папа, в который раз не дыша, слушал его, – их глаза наполнялись слезами, становились чем-то большим, чем просто зрачки и роговицы, в них была видна душа. Моему папе так же, как и мне, повезло: он провел свое детство рядом с отцом, и обрел то особое знание жизни, которое может передать ребенку только отец. Мне придется делиться этим знанием со своим сыном, ну или дочерью, как повезет, даже если у нас не все будет так гладко, как сейчас у моего папы и дедушки. А с другой стороны, кто знает, может только благодаря тем зимним приятным воспоминаниям, они еще общаются, и могут вот так ехать на рыбалку, сидя рядом в одном стареньком автомобиле. Ладно, оставим зиму со всеми ее радостями и горестями, плюсами для детей и трудностями для взрослых, лето нравится мне не меньше. С наступлением тепла все резко меняется. С конца июня по август – вот непродолжительный период жаркого и влажного лета со всеми прелестями и сюрпризами северной природы. Куда же без различных кровососущих насекомых – комаров, мошек и клещей, – один из которых в прошлом году присосался к моей спине? Случаются и природные катаклизмы – регулярно выходят из берегов реки, окружающие город. Когда мне было десять лет, жители окраин передвигались на лодках по тем самым дорогам, по которым мы только что проехали. А этим летом, наоборот, небывалая засуха. Еще каждый год горит тайга. Вообще лесные пожары и постоянный дым, расползающийся по улицам города, это уже привычное явление, которое никто не воспринимает как что-то серьезное и угрожающее здоровью. Некоторые, конечно, уезжают в другие города в поисках более комфортной жизни для себя и своих детей. Мама говорит, что именно из-за таежной гари мое зрение стало постепенно снижаться. Однако она совсем не берет в расчет тот факт, что сама с малых лет носит очки с довольно толстыми линзами. Взрослые, а не видят очевидного! Поздней весной и ранней осенью наступает пора, которая поражает своей красотой каждого жителя города. В мае – это долгожданная оттепель после, казалось бы, бесконечных темных зимних дней. Тающий снег превращается в ручьи, которые весело бегут по дворам, вторя звону капели – это величаво свисающие с крыш домов сосульки прощаются до будущей зимы. Уже в минус двадцать я незаметно снимал шапку по дороге из школы домой и считал, что наступила весна. В мае появляется зеленая травка, первые цветы, небо наконец-то становится светло-голубым. И сразу нестерпимо хочется, чтобы уже были каникулы, ежедневные приключения. Человеку надо совсем немного. Любое небольшое улучшение условий жизни, и он будет благодарен и счастлив. Вот и мне одного друга было бы более чем достаточно. А живем мы в краю контрастов. Если у человека сначала забрать что-то, а потом неожиданно вернуть ему это, он станет самым счастливым на свете. У нас вот сначала суровая зима, а потом невыносимо жаркое лето, с редкими весенне-осенними передышками. Получается, что каждый сезон радует по-своему, возвращая то солнце и тепло, то траву и цветы, то разноцветную листву и запах осеннего леса, а потом и снег со льдом. Но все же лучшая пора длится совсем не долго. Наша сегодняшняя поездка пришлась как раз на начало самого, по общему мнению, благодатного периода. Конец августа – это не только предвестие неумолимого приближения учебного года, уроков, ранних подъемов, но и бабьего лета; правда, я до сих пор не разобрался, почему оно так называется. Это такой короткий промежуток времени, когда еще не надо надевать на себя кучу одежды, но уже не приходится изнемогать от жары и плавиться под таежным солнцем. Это время теплой прохлады. А еще в эту пору я очень люблю ездить в лес за грибами. Мне нравится перепрыгивать через бурелом и прятаться от взрослых, просто дышать, гулять и искать, среди мха и повалившихся деревьев, маслята, подосиновики и белые грибы, срывать с кустов под ногами голубику и бруснику. Но сегодня у нас по расписанию рыбалка. Да еще и с моим будущим другом Ромкой. Ну просто песня. Наш край богат многочисленными озерами, горными речушками, заводями и протоками. Пока я ехал, смотрел в окно и предавался воспоминаниям, рассеянным взглядом всматриваясь в мелькающие березы, тополя и высаженные полосами, как по линейке, кустарники, мы съехали с главной асфальтированной дороги и резко повернули налево, попав на каменистую грунтовку. Дедушка постепенно сбавлял скорость.

– Ого! Пуще прежнего обмелела! – прервал он полет моих мыслей, в которые я погрузился с головой. Впереди уже виднелись изгибы речки, которую местные так и называли «Сухая». Лишь по темному илистому следу, соединяющему отдельные заводи, огороженные кочками и камышом, можно было догадаться о полноводном характере этой речушки в другое время.

– Нам не привыкать. На то она и «Сухая», чего удивляться, – ответил папа, не сумев, впрочем, скрыть замешательства, свидетельствующего о том, что речка и впрямь пересохла намного сильнее обычного.

На небольшой скорости дедушка аккуратно вел раскачивающийся микроавтобус по глубокой колее, затвердевшей после изнурительной августовской засухи. Периодически мы отчетливо слышали царапающе-скрежещущие звуки, доносившиеся с внешней стороны днища автомобиля. Дедушка зажмуривался при каждом из них, словно разделял боль, испытываемую любимым другом на колесах.

– Ну как там Маринка? Не ссоритесь? – спросил дед, чтобы отвлечься от лязга своего механического друга.

– Бывало и лучше, конечно. Хотелось бы, чтобы было больше понимания и спокойствия, но что есть, то есть! Стараемся потихоньку, нам есть к чему стремиться, особенно мне, – угрюмо ответил папа, открывая окно, так что салон разом наполнился запахом сухой травы и коровьего навоза.

– Ты давай там, Паш, не чуди с женой. А то потом, знаешь, отмотать все обратно не получится. Чего-то много сомнений в твоем голосе! Пойми, ты же отец, а без Маринки как ты справишься? Вы там случаем разбегаться не собираетесь? – продолжил дед чуть тише, видимо, отдавая себе отчет в том, что я уже кое-что понимаю в отношениях между мужчиной и женщиной, папой и мамой.

– Сам не знаю, если честно. Мне кажется, я отпустил ситуацию и уже ничего не контролирую, – ответил ему папа, а я сделал для себя вывод, что иногда проблемы могут решаться сами собой, надо лишь плыть по течению.

– Все люди, встретившись однажды и отправившись в приключение под названием «семья», рано или поздно сталкиваются с трудностями. Как вы с Маринкой сейчас, да и мы с твоей матерью когда-то. Бывает так, что со временем кто-то один из пары может начать стремительно расти и, если второй не будет соответствовать, то окажется уже далеко позади, и тянуть его за собой первому совсем не захочется. На самом деле это касается всех сторон жизни, самых разных ее аспектов. Отстающему, как правило, удобно жить так, как есть, ничего не меняя. Работа, дом, поесть, поспать и так по кругу. Сам через это проходил, знаю, о чем толкую. А другому-то хочется без всего вот этого, он уже далеко впереди и нацелен на иную жизнь. Смекаешь? – дедушка говорил почти шепотом, продолжая потихоньку приближаться к одной небольшой запруде.

– Да уж, ты просто мастер делать намеки, впрочем, задеть за живое ты тоже всегда умел! – ответил папа, отвернувшись к окну, чтобы охладить свой пыл.

– Скоро приедем? – спросил я, решив прервать их разговор, хотя прекрасно понимал, что мы уже практически на месте.

– Уже скоро, – ответил папа, слегка остыв после упреков и нравоучений деда.

– Смотри, вон козы с коровами, – показал дедушка на стадо животных, пасущихся неподалеку.

– Я не был здесь с самого детства, – тихо произнес отец.

– А кто тебе мешал, – проговорил дедушка, еще больше снижая скорость.

– Да как-то все завертелось… – папа огорченно вздохнул.

– Так оно обычно и происходит, – подытожил дедушка, останавливаясь.

Подъехав к речке, мы вышли из автомобиля. Я встал на носочки, чтобы потянуться после долгой дороги, и стал осматриваться. Под ногами у меня были застывшие коровьи лепешки вперемешку с травой. Так вот откуда этот запах сена и болота. Лежащая перед нами река петляла и изгибалась, так что ей вполне бы подошло и другое название – «Кривая». В общем, это была в прямом смысле слова сухая и кривая речка, окаймленная оголившимся кое-где засохшим илом и кочками. Надо мной расстилалось чистое безоблачное небо. А еще к моему удивлению вокруг не было ни комаров, ни мошек. Лишь звуки природы, а так – умиротворяющая тишина и никакой суеты. Благодать!

Полный энергии, Ромка со звериной ловкостью выпрыгнул из автомобиля, словно его выпустили на свободу после долгого заточения в замкнутом вольере. В отличие от нас, потягивающихся и спокойно осматривающихся по сторонам, он тут же поднял из-под ног первую попавшуюся сухую палку в форме бумеранга и словно заядлый древний охотник запулил ее в небольшую стайку каких-то неизвестных мне черно-белых с красными клювиками птиц, бродивших по берегу. Обалдевшие от такой невиданной в этих краях наглости, птицы неспешно привстали с насиженных мест и, всем своим видом демонстрируя недовольство, неспешно взлетели, удалившись за один из изгибов высохшей речки, скрывающейся за ближайшей холмистой возвышенностью.

Мы с папой и дедом переглянулись между собой, словно говоря друг другу, что никто из нас так бы никогда не сделал, а потом начали доставать сумки и снасти из багажника микроавтобуса и обустраиваться. Река напротив нас была не более пяти метров в ширину, а через какой-то десяток метров она и вовсе сужалась, превращаясь в небольшой полуметровый ручеек, и далее скрывалась за поворотом в зарослях высокой травы. Дедушка объяснил, что такое место называется аппендиксом. Наверное потому, что этот маленький, будто бы специально огороженный илом и серой глиной водный участок, словно ненужный придаток, не играет никакой роли в жизни реки, но все же существует, и с этим не поспоришь.

Солнце сегодня светило так ярко, что блики от его лучей бесконечно переливались на небольшой ряби импровизированного озерца. Мы расположились возле огромного высохшего бревна, поскольку рядом с ним нашлось подходящее относительно чистое место.

– А червей ты взял? – спросил дедушка, обращаясь к папе.

– Ты ничего не говорил про них, – ответил ему отец, недоумевая.

– И кто же, по-твоему, должен был их привезти? – продолжал дед невозмутимо.

– Так надо было сказать: заехали бы да купили! – конечно, отец и не подумал об этом, как и я.

– Да я все уже сделал, сходил в подвал и накопал червей. Купить?! В жизни не покупал червей. С ума сошел что ли! Купить?! Это для меня как оскорбление, – заявил дедушка, доставая из багажника собранные телескопические удилища.

Поверх камуфляжного комбинезона он натянул специальные болотные сапоги, а на голову надел затертую коричневую ковбойскую шляпу из замши.

– Где это ты откопал такую панаму? В Техас что ли ездил? – с улыбкой спросил папа, засмотревшись на дедушкин головной убор.

– Да от солнца она хорошо помогает и очки надевать не надо. Я ее в нарды у соседа несколько лет назад выиграл, а недавно в кладовке обнаружил – удобная вещь. Я теперь всегда в ней рыбачу, она мне удачу приносит, – усмехнулся дед, поправив шляпу как заправский ковбой.

Я сразу заметил, что, оказавшись на речке, дедушка словно расцвел. Пожалуй, я никогда не видел его таким улыбающимся и увлеченным. Здесь определенно было его место силы – да, на берегу Сухой, с удочкой в руках, еще и в такой шляпе. В этом не было никакого сомнения. И тут дед позвал меня:

– Иди ко мне, внук, сегодня я буду учить тебя рыбачить. На вот, надень сапоги и кепку, мы пойдем на другую сторону нашей заводи, – произнес дедушка, ожидая, пока я надену любезно предоставленные им вещи, которые, правда, были мне немного велики.

– Я хотел с папой, – заявил я, озираясь в поисках Ромки, который молча кидал камушки в наш водоем, пытаясь добиться как можно более громкого шлепка. Мы снова переглянулись между собой, мысленно пытаясь удержать друг друга от внешнего проявления эмоций. Ромка играл с огнем, точнее своим поведением ставил под сомнение нашу будущую дружбу. Ведь если мои родные его не полюбят, то гулять с ним дальше мне могут и вовсе запретить. А пока все шло к тому, что мой друг рисковал отправиться обратно домой пешком. Я-то знал своего деда. Несколько раз он даже мне, своему родному внуку, угрожал этим, когда я всего лишь намусорил у него в машине. А тут и вовсе речь шла о помехе его любимому занятию. Я начал не на шутку переживать, как бы чего не вышло.

– С папой ты ничего не поймаешь, думаешь, он знает, как крючок к леске привязывать, спроси его!? – дедушка явно пытался поддеть отца.

– Пап, а ты знаешь, как крючок привязывать к удочке?! – спросил я, делая вид, что не замечаю Ромкиных проделок.

– К леске, – поправил меня дедушка.

– К леске?! – уточнил я.

– Уже не помню, но дед наверняка знает, вот пусть и привязывает! – папа, видимо, и правда многое позабыл, или может он намеренно хочет немного омрачить деду рыбалку, чтобы тот не больно-то зазнавался и не хвастался.

– Дед-то, конечно, знает, восьмеркой надо! Ладно, внук, бери вон ту удочку, она уже готова поймать твоего первого карася, и пошли за мной, – он начал обходить озерцо, чтобы отойти подальше от очевидно мешающего серьезному лову Ромки, который всем своим видом показывал, что приехал сюда не рыбу ловить, а развлекаться и пускать блинчики с помощью плоских камней по поверхности воды. Я хотел было позвать Ромку с нами на ту сторону озерца, да только его внезапный свист, разбил в пух и прах все мои мечты. Точно таким же свистом соловья-разбойника он частенько будил не только недовольных соседей, но и чего уж там, моих родителей и даже меня. Отсутствие нескольких зубов совсем не мешало ему делать это. Ромка пытался обозначить свое превосходство перед небольшим стадом коров, которые неспешно прогуливались по застывшей грязи, пропадая за тем же холмом, куда сворачивала речушка и куда недавно были изгнаны те самые едва пробудившиеся ото сна птички, столкнувшиеся с Ромкиным будильником, в виде летящей изогнутой палки.

– Рома! – крикнул дед, резко остановившись. – Иди, прогуляйся туда, глянь, может там речка будет полноводнее, – пытался он относительно вежливым способом прогнать безобразника из своих угодий.

– А че, и схожу, – обронил Ромка, который и сам не прочь был выяснить, что же там такого интересного за холмом, куда стягивалась вся живность. Это его увлекало куда больше, чем какая-то рыбалка с каким-то потенциальным другом. Этим он мне и нравился – своей независимостью и прямотой. Он делал, что хотел, даже несмотря на то, что это могло не нравиться другим. Я вот так не мог, не умел, не научили. Или подобное ощущение свободы – это данность, то, что не зависит от тебя. А может, просто каждому свое. Мне – книжки, Ромке – приключения. Ему нравились мои комиксы, а мне его смелые выходки. Вот бы как-нибудь совместить это.

Глава 4. Рыбалка

Пока мы наблюдали, как Ромка постепенно удаляется от нас, прихватив с собой пакет с печеньем и конфетами, папа неподалеку от машины обустроил себе уютное место для рыбалки. Дедушка стал показывать мне, как насаживать шевелящегося червяка на крючок, которым я уже несколько раз успел весьма сильно уколоться. Если честно, мне совсем не хотелось иметь дело с этой склизкой тварью, молчаливо извивающейся от боли. Я твердо решил для себя рыбачить на растительную приманку – на мякиш, вареную перловку или кукурузу. Повторяя за дедушкой, я неуклюже взмахнул рукой и закинул небольшую удочку так, что мой яркий и тонкий поплавок занял вертикальное положение, слегка наклонившись. Я с нетерпением ждал поклевки, на время отбросив мысли и планы по поводу того, как завоевать расположение Ромки. Дед тоже ждал. Почти сразу мой пестрый поплавок начал подпрыгивать и двигаться из стороны в сторону, то влево, то вправо, и вдруг как пошел резко вниз, почти полностью скрывшись под водой.

– Тащи! – крикнул дед во все горло, привставая с насиженного места.

С испугу я так сильно дернул удочкой вверх, что рыба, казалось, вылетела из-под воды, словно блестящая ракета. В воздухе она соскочила с крючка, но по инерции пролетела еще пару метров, упав на берег между кочек неподалеку от воды. На радостях я небрежно откинул свою удочку в сторону, шлепнув ею по воде и задев удочку деда, и сломя голову бросился к своей добыче. Как и рыба, минутой раньше, я оказался между кочками и исчез в мокрых речных джунглях. Вскоре моя голова с кепкой набекрень показалась из травы, один сапог слетел, и нога по колено промокла. Но в моих руках, испачканных илом, красовался серебристый красавец размером с две мои ладони. Я был невероятно счастлив. Посмотрев на деда и отца, я увидел их довольные, немного дурацкие, и такие похожие улыбки, каких никогда прежде у них не встречал, тем более одновременно. Даже не знаю, чья улыбка была шире – моя или кого-то из них.

– С почином тебя, внук! Это – карась, – крикнул дед и снова, как опытный рыбак, принялся наблюдать за своим поплавком. Но на несколько секунд он как будто вернулся в детство, наверняка вспомнив и своего первого карася, пойманного давным-давно. Дед обычно скрывал эмоции, не любил проявлять их на людях, но в этот раз он не стал прятать свою радость. Оставалось только моему отцу поймать карася не меньше моего, чтобы дед и ему так же по-дурацки улыбнулся.

– Молодец, Сереж! А теперь дуй сюда, к машине, переодеваться! – позвал меня папа, заметив мои промокшие штаны.

– Пусть сначала положит рыбу в садок! – скомандовал дед.

– Клади и иди ко мне! – миролюбиво ответил отец, доставая запасную одежду из сумки, которую собрала для меня мама.

Положив свой рыболовный трофей в металлический садок, счастливый, я, в одном сапоге, поплелся к машине. Дедушка, раздвинув шелестящую траву вокруг кочки, достал мой второй сапог и запустил его по воздуху так, что чуть было не попал отцу по голове. Обернувшись, чтобы взглянуть на деда, я увидел, что он подмигнул мне и, снова, как ни в чем не бывало, уставился на поплавок. Отец посмеивался, смывая грязь с моего сапога. Этого мне было достаточно, чтобы я довольной походкой продолжил плестись к машине. Переодевшись, я мигом помчался обратно к деду на наше местечко. Папа же остался на своем, чтобы немного побыть в одиночестве, так он мне сказал. Ему определенно было хорошо с нами, это чувствовалось. Просто в последнее время уединение стало для него роскошью, и он явно решил воспользоваться представившейся возможностью. А сын побудет с дедом. Я был не против. После долгих разговоров с мамой или дедушкой папа часто выглядел грустным, словно чувствовал опустошение и истощение, только тишина и покой могли помочь ему восстановить силы. Сейчас я понимал это как никогда. Многие люди постоянно встречаются с кем-то и готовы к круглосуточному общению и взаимодействию. Я, конечно, знал, что человеку нужен социум. Но сейчас, когда моему отцу необходимо было восполнить запасы энергии, безлюдный берег реки был тем, что нужно. Я видел, что он даже не пытается что-то поймать. Сегодня рыбачу я, его сын. Папа же соорудил себе полулежак из двух раскладных стульев и удобно на нем устроился. Прошло около часа, за это время мы с дедом, соревнуясь друг с другом, натаскали с два десятка карасей, папа же лишь создавал видимость, что рыбачит, то и дело, поглядывая в нашу сторону. Дедушка, конечно, сразу раскусил замысел моего отца, который устроил себе большой тихий час на природе. Папа периодически перебрасывал удочку, не меняя наживку, даже когда от приманки ничего уже не оставалось. Мы с дедушкой наблюдали не только за поплавками, но и за ним тоже. Дед тихонечко ворчал по поводу того, что папа приехал сюда, только чтобы поспать, на полном серьезе собирался огреть его удочкой и зарекся брать его с собой в будущем. Да, дедушка определенно походил на вредного старика, когда речь заходила о моем отце, но на меня его ворчливость не распространялась. Наоборот, он регулярно менял моего червяка, поправлял расположение моей удочки, поплавка, сетуя на изменчивость и непредсказуемость водоема, и привязывал дополнительные металлические грузики к леске. В общем, вел себя как самый обычный дед.

– Паша! Папа! – закричали мы с дедом в один голос нашему горе-рыбаку, заснувшему со скрещенными руками на груди.

Открыв глаза, отец спросонья суетливо убрал кепку с глаз и подскочил, словно оловянный солдатик, будто и не засыпал вовсе.

– Иди сюда, смотри, какую я рыбу поймал! – с восторгом позвал я его, сидя в дедовской ковбойской шляпе, словно наездник, с помощью лассо поймавший дикого скакуна в степи.

Папа побрел к нам, неуверенно шагая и нет-нет да ступая в грязь, совсем позабыв, что под его ногами практически болото.

– Смотри, это – сом! – вновь крикнул я ему, с гордостью показывая сероватую рыбу с длинными усиками, висящую на крючке.

– Ого, неужели ты поймал? – папа действительно был приятно удивлен и протер глаза, стряхивая с себя остатки недавнего сна.

– Ага, а еще я теперь умею подсекать и выуживать рыбу! – продолжал я хвастаться с горделивой улыбкой на лице.

– Ого, какие ты уже слова знаешь! Давай я сниму этого речного гиганта, – на самом деле он прекрасно знал, что в моем лексиконе есть слова куда более сложные, непонятные даже ему. Положив улов в садок, папа вытер пальцы о траву и принялся наживлять червяка на мой крючок так же непринужденно и хладнокровно, как это делал дедушка.

Я внимательно посмотрел на отца. Он неподвижно сидел на смятой кочке, которая служила мне отличным креслом, и сосредоточенно наживлял приманку, слегка высунув кончик языка. Я перевел взгляд на деда. Он тоже насаживал червяка на свой крючок, и кончик его языка точно так же двигался сам по себе, периодически облизывая губы, как будто отдельный живой организм. А ведь и я делаю так же, когда чем-то увлечен. Наверное, и рыбу я ловил с высунутым кончиком языка, как и они.

– Пап, я хочу поймать больше рыбы, чем дед, но он ловит быстрее меня! – пожаловался я, пытаясь обскакать дедушку, для которого я сегодня выступал в роли конкурента.

– Сереж, наслаждайся процессом. Это главное, понимаешь? Радуйся каждой пойманной рыбешке, и все, – ответил мне отец, довольно умело забросив мою удочку.

– Ты не станешь счастливее от того, что поймаешь больше рыбы, дело не в количестве, счастье обретаешь в пути, – начал дедушка. – Счастье в том, что ты забрасываешь удочку, наживляешь червяка и вытягиваешь рыбу, счастье даже в том, что добыча сорвалась. Даже если ты не поймаешь больше, чем я, не отчаивайся и не расстраивайся, относись к этому проще, без сожаления и горести. И никогда не кори себя, если по-настоящему старался что-то сделать, а в итоге ничего не вышло, – продолжал дед философствовать, беседуя со мной так, словно я был его ровесником.

– Сложно ты объясняешь, дедушка! – сказал я, не представляя, как можно довольствоваться промахами и неудачами.

– Мало того, что меня вечно грузишь, так теперь еще и на Сережке решил поэкспериментировать, – попытался утихомирить деда папа с улыбкой на лице.

– Да все он понимает, ты его недооцениваешь, Паш! – бодро ответил тот.

– Но дедушка, ты ведь не будешь меня уважать, если я мало наловлю! – проговорил я, полагая, что заслужить уважение можно лишь победой.

– Да не, это не важно. Главное – быть собой, вот и весь секрет. Победа или проигрыш… Ты мой внук – вот что имеет значение, – дедушка продолжал стоять на своем, вновь и вновь закидывая удочку в прикормленное хлебом место, пока не вышло идеально, так что расположение поплавка удовлетворило даже его. Казалось, что через объяснение этих жизненных истин мне, дедушка и отец завуалированно обращались друг к другу, словно не могли напрямую произнести такие простые, но важные слова.

– Понятно… Дед, а ты воевал? – меня действительно интересовали подробности, заодно я был не против сменить тему разговора, а еще меня беспокоило долгое отсутствие Ромки, про которого мы втроем совершенно забыли, и я оглянулся по сторонам в поисках любого намека на его присутствие.

– Было дело, внук. Но война – это ведь не только про страх и боль. Да, не без этого, к сожалению. Но еще это проявление стойкости и испытание себя, своих внутренних качеств, выявление скрытых возможностей, о существовании которых человек мог даже не догадываться. На поле боя, многое впервые становится явным. Все мы, соотечественники, с первого дня стояли плечом к плечу, рядом, так и победили. Хочешь, расскажу тебе про своего друга, с которым я служил и защищал родину? – предложил дед, видя, что я ищу глазами своего приятеля, которого и след простыл.

– Давай, – сказал я, сжав губы от разочарования, что так и не обнаружил Ромку, но зато удочку я уже забрасывал на автомате, уверенно и по-взрослому.

– Тебе настоящую взрослую историю или так, потехи ради? – видно было, что сам дед настроен серьезно, он подался в мою сторону, нахмурив и без того морщинистый лоб.

– Ужастик хочу! Чтобы было действительно страшно, – ответил я, принимая его вызов. Я считал, что готов, ведь вчера уже преодолел свой страх, слушая пугающую историю отца.

– Как скажешь, Сереж! У меня был только один друг – Игорек, – начал дедушка. – Мой единственный друг с самого детства, мы с ним еще в детский сад вместе ходили, и жили в одном доме, и росли в одном дворе. У меня были родители и брат, а Игорька воспитывал Семеныч, его дедушка, который уже тогда был старше, чем я теперь. Как сейчас помню, красные трусы его деда на палке в окне, торчащие из форточки на первом этаже и развевающиеся на всеобщее обозрение.

– Что за трусы такие? – поинтересовался я, задумавшись над словами деда.

– Раньше-то время совсем другое было, вы такой жизни не знали, – продолжал дед. – Семеныч его старенький уже был, слышал неважно, а еще все время невнятно бормотал себе что-то под нос. Очень тихо он говорил, вот и высовывал свои огромные застиранные «семейники» на белый свет, чтобы Игорек, увидев их, домой бежал со всех ног, а то получит по первое число. Сигнализировал ему так, в общем. Ну а мы потешались и над этим, и над чудаковатым стариком, – рассказывал дедушка как будто даже с воодушевлением, вспоминая свою молодость.

– Я тоже старею, дедушка? – задал я вопрос, которого он явно не ожидал, ведь мой слух с недавних пор тоже стал ухудшаться, да и привычка еле слышно ворчать у меня появилась. А вдруг именно с этого и начинается старость, а не из-за физиологических изменений, происходящих с человеком.

– Все стареют, внук, но тебе еще жить и жить. Даже тот старик потом с десяток лет прожил, как раз перед самой войной и помер, – ответил дедушка, испуганно посмотрев на моего папу, будто догадался, что ляпнул лишнего, но сразу же продолжил от греха подальше. – Да, в такое время жили, что сейчас и захочешь – не поймешь. Сегодня каждый у себя дома в ванне купается с шампунями и гелями всякими. А раньше тетя Люда с соседнего подъезда выносила эмалированный тазик, наливала туда воды и купала своего голого сынка, Сашкой его звали, прямо во дворе, не стесняясь. И никто этому не удивлялся. Да и игрушек столько у нас не было. Помню, мы деревянные самострелы мастерили, развлекались. Что-то я от темы отошел, так о чем я говорил? – отвлекся дедушка, запамятовав.

– О друге, – быстро напомнил я ему.

– А, ну да. Я был довольно худощав, ловок и быстр, а Игорек отличался силой и выносливостью, обладал внушительными размерами для ребенка. Но его габариты только на первый взгляд казались устрашающими. На самом деле он был довольно мягкотелым и неповоротливым. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы он демонстрировал свою силу. Остальные дети во дворе прекрасно знали об этом. Их привлекала возможность уложить на лопатки такого тяжеловеса, тем самым потешив свое самолюбие. Не один раз его били соседские мальчишки постарше, чтобы показать свое превосходство, и я всегда вступался за него. У него не было другого защитника. Правда, моя помощь не особо-то помогала ему. Мы получали тумаков, но всегда держались вместе, плечом к плечу. Дружба наша, скрепленная кровью, прервалась внезапно после одного случая, произошедшего очень далеко от нашего двора, и даже от нашей родины.

– Дедушка, а как это – скрепленная кровью? – перебил я его, уже фантазируя, как осуществить нечто подобное на самом деле, хотя, наверное, это все-таки выражение такое просто.

– Навсегда значит, Сереж, как братья мы были, – ответил он быстро, лишив меня развернутого ответа. – Так вот. Дело было так. Когда нам было чуть больше твоего, началась война, ну ты знаешь, в школе, наверное, уже упоминали об этом. Вот ты с отцом только в кино или по телевизору можешь увидеть, как снаряды взрываются и пули свистят, ну и еще на рядовых военных учениях, а мне пришлось вживую с этим столкнуться. И Игорьку тоже. Как говорится, для себя окопы рыли, чтобы в них же и полечь при какой-нибудь очередной бомбардировке. И не выжили бы, скорее всего, если бы нас раньше на фронт забрали. Воевали мы вместе, Игорек был командиром отделения. Как видишь, я уцелел, а, соответственно, и твой отец и ты смогли появиться на белый свет. В армии Игорек как-то разом обрел силу. И физическую, и духовную. Он вырубал всех мгновенно и всегда рассказывал, что этот навык достался ему от его деда, ну того самого Семеныча, который якобы сбивал лошадь с ног одним ударом. Никто из служивых не сомневался в правдивости этой байки. Лишь я один знал, что его дед мог только красными трусами размахивать на весь двор. Хотя кто его знает, каким он был в молодости. Хорошо помню последний день жизни моего Игорька. Молодые, но уже опытные солдаты в форме и грязных армейских сапогах с мокрыми автоматами и винтовками, мы стояли по пояс в мутной воде на вражеской территории. Вокруг была страшная дремучая темень. Лишь где-то впереди мелькали одинокие красно-желтые огоньки и вспышки, высвечивающие рядом с нами силуэты еще с десяток таких же, как мы, солдат, застывших в болоте с оружием наперевес, да солдатские глаза, блестевшие в этом мраке. Мы выжидали, готовясь к очередной зачистке деревни. Я шепотом пытался позвать Игорька, но он никак не реагировал и стоял, как вкопанный. Ничто не предвещало приближающейся беды. Все как обычно очередная деревушка, которую надо освободить от неприятеля. Я не мог двинуться, мои ноги плотно впечатались в болотный ил. Пока я пытался вырваться из этой трясины, в это время один из солдат случайно нажал на курок своей винтовки. Тишину прервал одиночный хлопок, при этом вспышка от выстрела четко обозначила наше местоположение. Там, где еще недавно виднелась лишь пара-тройка огоньков, словно по цепной реакции начали появляться новые. Их становилось все больше и больше. И спустя несколько секунд передо мной высветилась уже целая полоса леса, в которой отчетливо угадывались очертания бараков, вышек и многочисленных заграждений. Послышались выстрелы с той стороны. Наш взвод начал хаотично отвечать врагу. Изначально мы занимали очень выгодную позицию: ведь находились в низине, в болоте, и нас невозможно было заметить из-за ландшафта, да еще в темноте. Конечно, нам не стоило вступать в перестрелку, потому что перед пулей снайпера наш одинокий солдат был совершенно беззащитен. А мы своей паникой и ответным огнем просто-напросто выдали себя. Игорек не успел отдать команду залечь и не высовываться, и мы оказались как на ладони, хотя в ночи прекрасно могли бы скрыться среди болотной травы и заводей. Оценив неизбежные последствия этой вышедшей из-под контроля ситуации, он неожиданно повернулся и побежал в мою сторону, рукой показывая мне пригнуться и залечь на дно. Я подчинился, так и не сделав ни единого выстрела, а лишь трусливо спрятался под водой. Наше болото будто ожило. Пули на огромной скорости прошивали его. Это напоминало косой тропический дождь, только из пуль. Солдаты не успевали ничего предпринять и замертво падали под воду, в которой отсиживался я, молясь, чтобы меня не задело. Те из наших, кто стрелял, автоматически становились мишенью, подсвечивая себя ответным огнем, вот снайпер и снимал их сразу. Со стороны это выглядело так, как будто все просто смиренно стояли и один за другим принимали свою участь – быть пораженным пулей и навечно упокоиться на дне болота. Выстрелы настигли почти всех. Из нас сделали решето. Из всех кроме меня и еще нескольких бойцов. Я видел ужас смерти в глазах своих сослуживцев. С каждым убитым солдатом моя внутренняя рана кровоточила все сильнее. Но я все еще был жив. Я ощущал себя совершенно беспомощным, песчинкой, которая ничего не может поделать с происходящим ужасом. А в это время Игорек несся ко мне и, только поравнявшись, упал, как и многие другие, плашмя в воду. Его достала пуля, которая предназначалась мне, но он принял ее на себя. Я долго не мог сделать ни шагу из этого проклятого болота. Вокруг меня плавали трупы солдат, среди которых был и Игорек. Мое сердце разрывалось на тысячи осколков. Я закрыл глаза и погрузился с головой под воду. Наступила полная тишина. Открыв рот, я начал выпускать оставшийся воздух. Пузыри вырывались из меня и поднимались на поверхность, словно гейзер бурлил под водой. Не отваживаясь вынырнуть, я почувствовал, как последний воздух покинул меня, и вода начала заполнять мои легкие, словно я был самым обычным стеклянным сосудом. Я заслуживал лишь быть среди убитых солдат, разделив их участь, считая себя недостойным глотка живительного воздуха. Я почти погиб… очнулся на медицинской койке в госпитале, перевязанный. Меня дважды ранило в ногу и шею – пуля прошла в нескольких сантиметрах от сонной артерии, еще чуть-чуть и она наверняка убила бы меня. Игорек же спас меня, закрыв собой от третьей – той самой злополучной смертельной пули. До сих пор я вижу, как он молча бежит ко мне. Я был одним из немногих, кому в тот день повезло. Деревню все-таки зачистили от врага, но Игорька я потерял. Даже сейчас, мною все еще ощущается сильная утрата, ведь он был не просто моим лучшим другом – он был единственным, – дед закончил свой рассказ и умолк, на его лице ясно читалось страдание – душевная рана все еще кровоточила.

– Ты же вроде говорил, что у тебя автомат заклинило, вот ты и не успел ничего предпринять тогда, – удивился папа, по-видимому, вспомнив несколько иной дедушкин рассказ о тех событиях из прошлого.

– Да я уже толком и не помню всего… – замялся дед, ссылаясь на пробелы в памяти, и начал тереть свой отполированный затылок, однако, судя по участившемуся подергиванию его век и бегающим глазам, казалось, что именно сегодняшняя интерпретация той трагической истории была максимально правдивой.

– Ну, спустя годы тебя все же нашла награда – медаль «За отвагу», – сказал отец, чтобы заполнить возникшую паузу. Он был растроган, поскольку никак не ожидал такого откровения от дедушки на берегу реки, да еще и в моем присутствии. Похоже, дед и сам не заметил, как невольно рассказал все без прикрас, охваченный сильными переживаниями тех дней.

– Нашла-то нашла, да только не моя это медалька, а Игорька. Я всего лишь храню ее в его честь, передать-то некому – не успел он семьей обзавестись. Так вот крепко мы дружили, – подытожил дедушка и опустил глаза, как будто смутившись своей откровенности, – до сих пор ни я, ни папа не знали таких подробностей его жизни, а теперь оказались допущены в святая святых.

– Дедушка, у тебя клюет! – закричал я возбужденно, потому что его поплавок полностью скрылся под водой, а такого сегодня еще не случалось. Дед мигом встал и разом, как и я своего первого карася, без аккуратного выуживания выдернул из воды длинную темную рыбину, которая приземлившись рядом с нами, начала извиваться как червяк, хлопая хвостом по траве.

– Щучка! – закричал дедушка с горящими глазами. – Пашок, помнится, последнюю такую я поймал в этих местах, когда ты еще совсем мелкий был, – радовался дедушка как мальчишка, снимая с крючка добычу и поглядывая на моего папу в ожидании аплодисментов и щенячьего восторга.

– Здорово! Думаю, может, пойти сеточку забросить вон к тому перешейку, там вроде кто-то барахтался, – сказал папа, показывая на место метрах в пятидесяти от нас.

– Значит, ты слышал, как плещется рыба, пока спал, и не соизволил пойти и поймать ее?! – улыбнулся дедушка, но все же не отказал себе в удовольствии поддеть моего отца за то, что тот сюда вовсе не ради рыбалки приехал.

– Зато вы молодцы, уже много наловили, – проговорил, уходя от нравоучений, папа, взглянув на садок, который был затоплен в реке и привязан к воткнутой в ил рогатулине. Рыбьи плавники то и дело шлепали по воде. – А у меня вот ничего… – произнес отец теперь уже удрученно.

– Это потому что ты даже не пытался! Не видел, чтобы ты хоть одного червяка поменял! – отрезал дед, посуровев.

– Да уж, от твоего зоркого глаза не спрятаться, не скрыться, слушай, у тебя превосходное периферическое зрение, прямо как у голубей! – съехидничал папа.

– А как видят голуби? – вмешался я, сообразив, что эта информация пока еще мне не попадалась.

– У них угол обзора почти триста шестьдесят градусов! Такое зрение им нужно, чтобы хищников видеть вовремя! – разъяснял папа, пытаясь произвести на деда впечатление своими познаниями.

– Да, только мозгов у них раз, два и обчелся! – парировал дед, с удовольствием, впрочем, позволяя вовлечь себя в родственное соревнование.

– Ну не ловилось у меня, было пару поклевок, но ничего стоящего, – продолжал папа оправдываться перед дедушкой, зная, что для того рыбалка это, в первую очередь, ловля рыбы, а потом уже все остальное.

– Паш, это же закон природы! Да и ты, Сереж, мотай на ус, – умничал дед, пользуясь не только своим авторитетом и положением старшего, но и правом лучшего рыбака, выловившего сегодня рыбы больше других. – Я вот тут давеча видел по телевизору, как леопард только с двадцатой попытки поймал свою жертву. А после самой охоты у него остается очень мало времени, пока добычу не отберут львы и гиены. Без пищи же он, естественно, не выживет, поэтому каждая неудача это опыт, каждая неудача приближает его к успеху. Он так жаждет поесть и накормить свое потомство, что не может себе позволить остановиться и перестать охотиться. Так и у человека, если чего-то жаждешь и жить без этого не можешь, то не остановишься, пока не добьешься желаемого. А те, кто боится даже один раз ошибиться, и бросает свое дело, едва начав, – не хотят этого по-настоящему, – рассуждал наш дедушка словно философ-натуралист.

– Ты как всегда сгущаешь краски! У нас полно другой еды и вообще мы сюда отдыхать приехали! Мне еще шашлыки жарить, – ответил папа, признавая свое поражение в споре с дедом, чтобы переключиться уже на другую тему.

– Ну да, утрирую немного, так ведь интереснее и поучительнее! – веселился дед, наслаждаясь возможностью в очередной раз уложить папу на лопатки и не желая даже на мгновение допустить, что его сын хоть в чем-то может превзойти своего отца.

– Я хочу кушать! – у меня уже урчало в животе, да и пора было принудительно заканчивать эту перепалку двух павлинов.

– Пойдемте, перекусим! – позвал папа меня и деда.

– Не, принеси мне бутерброд и термос с чаем, когда вернетесь, а я послежу за удочками! – дед решил остаться, пока шел такой клев.

Мы с папой пошли к машине. По дороге оба вляпались в вязкий ил, который скрывался под засохшей коркой, образовавшейся на поверхности обмелевшей речки. Папа резким движением попытался вытащить ногу из грязи. Но его ботинок застрял в ней основательно.

– Не везет нам сегодня с обувью, Сереж! Думал, в такую жару все высохло уже, ан нет, кое-где вон видишь, трясина и жижа еще хлюпает, как будто клеем ботинок прихватило, не выдернуть, – сказал отец, безуспешно пытаясь вытянуть обувь. Спустя несколько минут, весь грязный, в серой маслянистой массе, папа все же не без видимых усилий вернул свой ботинок. Затем подошел к речке и начал отмывать и его, и себя.

А я развернул бутерброды с колбасой и сыром, чтобы подкрепиться. Куда же подевался Ромка? Я уже начал серьезно беспокоиться. На мгновение мне показалось, что если он до отъезда не вернется, то отец и дед даже и не вспомнят про него. Да и маме Ромки, похоже, тоже дела нет до собственного сына. Одним беспризорником больше, одним меньше. Нет, определенно стоит отложить рыбалку и начать его поиски. Подгоняемый чувством голода, я уничтожал бутерброды с невероятной скоростью. От моего рыбацкого энтузиазма уже не осталось и следа к моменту, когда папа все-таки отмыл свою обувь и вернулся к автомобилю.

– Пап, я к Ромке, пойду, позову его, хорошо? – предложил я отцу.

– Да он вернется скоро, наверное! – папа определенно не хотел, чтобы пропал еще и я. – Ладно, прогуляйся, но только будь в поле моего зрения, а я пока огонь в мангале разведу, да шашлыки начну жарить, а вы подходите, не затягивайте, – смилостивился он и дал разрешение на поиски моего друга.

Глава 5. Ромка

Решив, что мне непременно надо как-то заинтересовать Ромку, чтобы привлечь его внимание и хорошо провести время, я не придумал ничего лучше, чем взять с собой припасенный футбольный мяч. Я его еще ни разу не выгуливал, а только представлял, как буду гонять со своим новым другом. В предвкушении предстоящих развлечений отправился я на поиски Ромки, двигаясь в сторону холма и крепко держа мяч за пазухой. Мне понадобилось буквально несколько минут, чтобы найти наиболее подходящее место, где можно было пересечь речку и, практически не испачкавшись, добраться до возвышенности, которую папа обозначил как границу моего самостоятельного путешествия. Я вдруг осознал, что у Ромки никаких границ не было и, чтобы встретиться с ним, мне придется выбирать: или послушаться отца и забыть про и без того небольшую вероятность дружбы с тем, кто в ней не особо-то и нуждался; или же рискнуть и перебраться на противоположную сторону холма, чтобы все-таки попытаться найти Ромку, и, скорее всего, впоследствии получить нагоняй от отца. Но был ли у меня на самом деле выбор? Я прекрасно понимал, что еще не раз папа устроит мне разнос, будет читать нотации и делать замечания, учить жизни, в том числе тому, как лучше поступать в разных ситуациях. Так что впереди у меня как минимум несколько лет послушания и повиновения, если не сказать тотальной зависимости и подчинения. А вот шанс подружиться с Ромкой вряд ли выпадет мне еще раз. Да, он скрылся практически сразу, как мы сюда приехали. Но других кандидатов в друзья у меня не было. Все дворовые мальчишки давно и вполне доступно дали мне понять, что водить дружбу с таким как я не собираются. Что же мне ждать, пока в нашем районе не поселиться какой-то новый мальчишка, которому нужен будет друг? Вероятность такого исхода минимальна. Сопоставив все за и против, я все же отважился отправиться на поиски Ромки, несколько раз при этом оглянувшись и посмотрев на моих рыбаков. Обнаружив, что папа очень активно размахивает руками, определенно споря с дедушкой по неизвестной мне причине, а, вовсе не показывая, какого размера рыбу он хотел бы поймать, я понял, что это мой шанс, потому что сейчас ему совсем не до меня.

Едва перемахнув за холм, в низине среди почти полуметрового сухостоя я обнаружил сидящего на корточках Ромку. Обрадовавшись, что так быстро нашел его, я, ускорил шаг, и торопливо направился к нему.

– Ром, ты чего тут? – начал я довольно тихо, почти шепотом, подойдя вплотную к нему и пригибаясь, словно боялся помешать какому-то очень важному делу, которым здесь и сейчас занимался Ромка.

– Глянь, видишь там пятнистую корову? – начал он, даже не взглянув на меня. – Вон там, она застряла по самое вымя, и выбраться не может, так ей и надо! – посмеивался Ромка, словно смотрел цирковое представление, в котором вместо клоуна на арене выступала одинокая, несчастная, попавшая в настоящую беду, буренка. Она никак не могла выбраться из трясины самостоятельно и только хаотично размахивала своим хвостом, раскидывая его мохнатым кончиком грязь из стороны в сторону. Периодически она вытягивала шею и, поднимая голову вверх, протяжно завывала, пытаясь позвать на помощь своих сородичей. Несомненно, ее стадо находилось где-то далеко, потому что кроме этой рогатой бедолаги и нас с Ромкой по близости никого не было.

– А ты что делаешь? – поинтересовался я у Ромки, не считая наблюдение за животным, попавшим в возможно смертельную ловушку, полноценным занятием. И что в этом так заинтересовало Ромку? Может он не мог позволить себе вот так просто оставить корову погибать, но стеснялся в этом признаться даже самому себе, и поэтому не пытался предпринимать никаких действий по ее спасению? И что теперь с этим делать? Ведь и правда в округе ни души, да и пастуха, ищущего свою заблудившуюся буренку, что-то не видно. Может, конечно, в скором времени пропажу заметят и за ней придут спасатели, но пока она лишь изредка вытягивала из липкого болота свои копыта с хлюпающим звуком, напоминающим характерный шлепок, как будто из заполненной водой ванны вытаскивали пробку. Но если в ванне вода вытекает в канализацию, то здесь грязь никуда не девалась, лишь еще сильнее обхватывала тонкие ноги животного, когда корова вновь погружала их в проделанные ею же в серой глине отверстия.

– Бычок их на меня обозлился, даже погнался за мной, вот и я решил их проучить – начал Ромка. – Мы прошлым летом в деревне у моей двоюродной тетки жили, так там с этими тварями долго не церемонятся. Там с домашней живностью предельно просто обходятся. А эти вот, особенно тот бык, слишком городские что ли, наглые какие-то. Ишь, взъелись на меня! Подумаешь, пару-тройку раз в них грязью кинул. А чем тут еще заниматься? Пусть вот теперь одна из них помучается, конечно лучше бы того бычка загнать в ловушку, а впрочем, какая разница. Все они на одно лицо! – Ромка договорил, и я вдруг увидел, что действительно на спине несчастной коровы наряду с ее родными неровными темными пятнами виднелись свежие еще не до конца засохшие следы грязи, которая была повсюду вокруг нас. Конечно же, это дело рук Ромки, в этом не было никаких сомнений.

– Ром, может, стоит позвать папу с дедом, чтобы они решили, чем можно ей помочь? – наивный, я надеялся на то, что он согласится с моим предложением, думал, что в глубине души Ромке, как и мне, жаль одинокую корову, отбившуюся от своего стада, которой не оставалось ничего другого, кроме как полагаться на судьбу, которая ей не очень-то улыбалась.

– Получай! – Ромка привстал со своего места и резко бросил что-то в сторону животного. Тут же на изогнутой к низу спине коровы образовалось свежее пятно из глины, со смачным звуком приклеившейся к ее телу. Буренка непроизвольно дернулась от неожиданного удара и вновь попробовала вытащить одну из своих ног из трясины, на этот раз совершенно безрезультатно. Она неспешно опустила понурую морду, взглянула себе под ноги и, отмахиваясь ушами и хвостом от назойливых мошек, роем жужжащих возле нее, издала тихий жалостливый звук, совсем не похожий на зов о помощи. Этот всхлип предельно ясно говорил о ее печали и безвыходном положении. Так она оплакивала свою незавидную участь, с которой, по всей видимости, уже почти смирилась.

– А я тут мяч принес, – попытался я переключить внимание Ромки.

Но он лишь обернулся и насмешливо фыркнул, глядя на меня, стоящего с мячом в руках.

– Серый, где ты тут играть удумал, тут же болото кругом? – произнес он и грязными руками практически выхватил у меня мяч так, что на нем, еще блестящем, мгновенно отпечатались грязные следы его пальцев.

– Ты чего! Он же чистый, я его даже дома ни разу не пинал! – непроизвольно возмутился я, не сумев сдержать внезапно нахлынувшую на меня ярость. Я даже привстал от такой наглости и неуважения.

– Да сядь ты уже! – прикрикнул Ромка, резко, грубо и больно дернув меня за руку, так, что я завалился на колени прямиком в грязь возле слежавшейся сухой травы.

В подростковом возрасте год разницы – это не только гораздо больше уверенности в себе, но и совсем другие физические возможности. Конечно, я догадывался, что Ромка старше меня, но теперь ощутил в полной мере: мне хватило одного его силового подхода, чтобы больше не противиться ему, а то мало не покажется.

– Пошли уже, а? – предложил я робко, еще тише, чем тогда, когда только подошел к нему. Я непроизвольно начал было тянуться к мячу, чтобы забрать его из грязных лап Ромки, как неожиданно получил подзатыльник. Это измазанные руки Ромки указывали мне мое место.

– Куда ты лезешь, мелкий! Посмотрите, он тут еще командовать вздумал. А это что такое? – вспылил Ромка, кивнув в сторону какого-то загнутого предмета телесного цвета, во время удара слетевшего у меня с головы в траву. Отвернувшись, он демонстративно замахивался мячом с такой силой, что мне страшно было думать о том, какие мысли крутятся у него в голове и что он собирается делать дальше. И не зря. Ромка словно из катапульты запульнул мяч в сторону застрявшей и измученной коровы, однако тот упал в нескольких метрах от нее. В это время я как раз потянулся за слетевшим с головы слуховым аппаратом и попытался вновь надеть его. У меня дрожали губы, и я еле сдерживал себя, чтобы не заплакать.

– Так вот почему у тебя такие длинные патлы! Чтобы уши спрятать. Ты что ж еще и глухой? – презрительно произнес Ромка, как будто кроме глухоты я обладал целым набором других отвратительных особенностей. – Ладно, Серенький, не боись! Пойду, достану твой мяч, а то еще родителям своим нажалуешься на меня, – проговорил он снисходительно и уверенно, высоко поднимая ноги, начал перепрыгивать с островка на островок, которые изредка попадались среди болота.

У меня по щекам потекли слезы, но я быстро смахнул их, чтобы не уронить свое мужское достоинство перед Ромкой. Наблюдая за его выверенными движениями, в тот момент я и представить себе не мог, что случится дальше. Меня пугал наш странный диалог и я не знал, как продолжать его, когда Ромка вернется. Не успев обдумать разные варианты развития событий, я уставился на возникшую передо мной картину. В целом ничего не изменилось: то же болото с увязшей в нем коровой, кое-где торчала помятая, сухая и пожелтевшая на солнце трава – все было так же, за исключением одной новой важной детали. Теперь влип в неприятности и сам Ромка, который, так и не добравшись до мяча, оказался по пояс в трясине, как будто лишился своих ног, полностью скрывшихся в грязи. Пока я шмыгал носом, он безуспешно пытался выбраться из этой ловушки, хаотично размахивая руками и судорожно пытаясь «откопать» себя. Ромка смог дотянуться только до небольшого островка из травы, который, однако, совершенно предательски поступил с ним, когда тот попытался запрыгнуть на него. Оказалось, что это всего лишь небольшая охапка соломы, прилетевшая с берега, которая имитировала одинокую кочку посреди трясины. Все попытки Ромки не принесли никакого результата и даже сделали хуже: с каждым новым движением он все глубже погружался в серую грязь. Я, как загипнотизированный, следил за его бесполезными сумбурными движениями, пока он, наконец, не остановился и не взглянул на ту самую корову, которая была по другую сторону от моего мяча. Да, на таком поле, да еще и с коровой, мяч, конечно, не погоняешь, подумалось мне вдруг. Ромка что-то пробурчал еще недавно закидываемой им грязью бедняжке буренке, пытаясь одновременно очистить свои руки от налипшей глины. А потом, внезапно обернувшись в мою сторону, начал махать руками, сигнализируя о том, что ему нужна помощь, и параллельно выкрикивая ругательства, призванные, видимо, показать степень его недовольства. Точно также недавно он размахивал своими испачканными руками, держа мой мяч. А теперь весь был измазан глиной, словно принял грязевую ванну, как когда-то давно мы с родителями во время посещения теплых источников. Вряд ли папа и дедушка могли представить себе, что я стану свидетелем подобной картины: корова, мяч и Ромка посреди болота. Любопытно, ничего не скажешь. Их объединяло только одно – они категорически не могли выбраться из этой злополучной трясины без чьей-либо помощи.

– Серега! Спускайся, помоги вылезти! – донеслась до меня жалобная просьба моего несостоявшегося друга, который всем телом наваливался на глину, безуспешно пытаясь ползти по ней. Его ноги, по всей видимости, провалились в какую-то яму и намертво там увязли. Теперь он на собственной шкуре ощутил то, что чувствовала несчастная корова, которую он так безжалостно загнал в смертельную ловушку.

А я стоял как вкопанный, вся эта сцена буквально пригвоздила меня к месту. Вместе с тем, я был настолько зол на этого негодяя Ромку, что еле сдерживался, чтобы не воспользоваться ситуацией и не выплеснуть на него целый поток нелицеприятных слов, которые вот-вот готовы были слететь у меня с языка. А вообще, что я, в конце концов, мог поделать? Как я достану его оттуда? Наверное, теперь уж точно пришло время звать на помощь родных, а то это болото просто засосет их обоих, причем Ромку гораздо быстрее, чем корову. Я резко повернулся к Ромке спиной и неспешно зашагал по холму вверх, удаляясь от застрявших в болоте.

– Ты куда?! Стой, говорю! – кричал Ромка во все горло, но я молча продолжал подниматься, не смея обернуться к нему. Я не сказал ему ни слова. Я даже не поддержал его, не сообщил, что отправился за помощью, чтобы он не так сильно нервничал. Да и со стороны все выглядело, будто я никуда не торопился, а лишь неспешно взбирался все выше, давая ему понять, что мне уже плевать на него. Я был очень зол и думал о том, что такому, как Ромка, можно даже позволить утонуть, потому что он это заслужил. Я ведь его и на рыбалку позвал, и мяч для него купил, а он что? Как он мне отплатил? Выкинул мой подарок и треснул меня по голове? Такой друг мне нужен? Ну уж нет, родители были правы, оберегая меня от этого наглого беспризорника. Теперь он еще и во дворе расскажет, что у меня аппарат слуховой есть. Тогда со мной точно никто никогда не захочет дружбу водить. Кому нужен инвалид? С ним ни в озере не покупаться, ни на стройке не побегать, да и вообще, я теперь, как девчонка, хожу с отросшими волосами, чтобы случайно не выдать свой секрет. Да! Пусть себе утонет, никто его и не хватится. Кому он нужен? Наверняка и семье своей он не нужен, раз делает, что хочет и гуляет, сколько и где вздумается. А вдруг за коровой все-таки придут? Тогда и Ромку найдут. А мяч-то мой тоже там, в конце концов. Ладно, пусть побарахтается пока вместе с буренкой, для профилактики. С этими некрасивыми нелепыми мыслями, я взобрался на холм и, так и не осмелившись обернуться, чтобы взглянуть на двоих пленников трясины, остановился. Возгласы Ромки по-прежнему доносились до меня, но их уж точно не слышали ни отец, ни дед, которых я обнаружил все там же, где оставил. Только на этот раз уже дедушка оживленно размахивал руками перед лицом отца и что-то ему доказывал. Мне бы, конечно, хотелось верить, что просто наступила его очередь хвастаться своими рыбными трофеями, но я понимал, что этот разговор не имеет никакого отношения к рыбалке. Возле них от мангала вертикально клубами поднимался белый густой дым, предвещающий скорый обед. Я невольно потянулся рукой к своему уху и вытащил из него, помогающий мне слышать, аппарат. Голос Ромки больше не доносился до меня, как и отдельные восклицания моих родных, – все звуки будто облетали меня стороной, задевая лишь по касательной. А, может, так лучше! Хватит слушать всякие гадости, вот мой слух и ухудшился, чтобы избавить меня от лишнего шума. Если Ромка все же выберется из трясины, то скажу ему, что он мой слуховой аппарат сломал, когда ударил меня, поэтому я и не услышал его. Хорошо, что я не повернулся к нему, когда уходил, ведь со зрением то у меня дела обстоят получше. Тут мне было бы не отвертеться. А если не выберется сам из болота, то поделом ему, пусть так и сидит там, пока какой-нибудь пастух не найдет свою заплутавшую корову. Не могут же, в самом деле, не заметить такую пропажу, это же корова все-таки. С такими мыслями, практически ничего не слыша, я спустился к тому месту, где оживленно разговаривали папа с дедом. Но, даже не разбирая слов, я видел, что вся их беседа чем-то неуловимо напоминает вечерние разговоры моих родителей. Заприметив меня, они тут же умерили свой пыл и спокойно занялись каждый своим делом. Дедушка повернулся к удочкам, за которыми, по-видимому, не очень-то и следил в мое отсутствие, так как удилища наполовину лежали в воде, а поплавки и вовсе плавали у самого берега. Папа же принялся переворачивать шампуры, некоторые куски мяса явно обуглились сильнее положенного. Похоже, без меня им тут было не до рыбалки с шашлыками. А мне не до Ромки. Я сжал в кулаке слуховой аппарат, пытаясь сломать его, но пластик не поддавался, оказавшись на удивление прочным.

Глава 6. Шашлык

Снова надев слуховой аппарат, я услышал треск прогорающих углей и, учуял запах запекающегося мяса, приправленного специями. Я подошел к отцу и деду, которые еще недавно вели оживленный диалог, впрочем, как и мы с Ромкой всего несколько минут назад. Сейчас они молчали. Я присел возле них, аккуратно прикрыв дурацкую гарнитуру волосами, замер и стал наблюдать за языками пламени, которые пытались вырваться из раскаленных углей и спалить кусочки мяса. Но папа умело тушил очаги возгорания водой, обрызгивая их из бутылки, в пробке которой ножом проделал отверстия, сделав ее похожей на дуршлаг или сито.

– Что-то ты один, где своего «свистуна» потерял? – спросил у меня дед с ехидной улыбкой. Понятно, значит, переключился на меня.

– Он решил там побродить еще, сказал, попозже придет, – слукавил я и не стал посвящать их в только что случившуюся со мной историю.

– Что, наигрались в футбол? – спросил отец, видя, что я вернулся не только без друга, но и без мяча, с которым ушел на его поиски.

– Более чем, мне что-то быстро наскучило, а Ромка еще почеканит мяч, у него это дело отлично получается, – совсем не радостно и не весело произнес я, пытаясь прикрыть руками испачканные в грязи штаны.

Где-то вдалеке, там, где я совсем недавно был, слышался редкий и еле различимый Ромкин свист. На таком расстоянии этот обычно пронзительный звук рассеивался. Здесь, на берегу реки, он казался не более чем комариным писком. Дед и отец больше не спрашивали меня о моей вылазке к другу, словно и без моих дальнейших объяснений догадавшись, что завершилась она не так, как бы мне этого хотелось. По моим глазам они прекрасно могли понять, что я не обо всем им рассказал, умолчав о самом неприятном. Я поплелся к багажнику машины, чтобы взять очередные чистые запасные штаны, которые так любезно положила для меня мама. Похоже, добрую половину сумки занимала моя одежда «на всякий случай». И, надо сказать, мама оказалась весьма дальновидной, поскольку этих случаев за несколько часов накопилось уже предостаточно.

– Солью надо тушить, а то водой только пепел поднимаешь, который потом осядет на шашлыке! – невзначай сменил тему разговора дедушка, как всегда, бормоча и со знанием дела указывая отцу на его промахи, теперь уже в жарке мяса.

– Готовлю – я, значит, и решаю – тоже я, – парировал папа. – Лучше удочки перебрось, а то не похоже на тебя. И вообще, я так и не понял, зачем ты все это возишь с собой, почему в гараже не оставляешь. Ты с ночевкой сюда что ли выбираешься? – спросил отец, вновь увидев в багажнике целую кучу дедовских вещей.

– Нет, просто я всегда вожу это барахло с собой. Так, на всякий случай. Палатка вся потрепанная, лодка, скорее всего, прохудилась, а мангал, на котором ты сейчас мясо жаришь, уже проржавел весь! Да и с кем мне ездить то? – пробурчал дед, поочередно вытаскивая намокшие удочки, на крючках которых от приманки уже давно ничего не осталось. Казалось, что он говорит обо всех этих старых и проверенных временем вещах как о чем-то родном, видимо, с ними ему было спокойнее и уютнее.

– Пап, ну почему ты столько лет живешь один? Неужели за эти годы тебе никто не повстречался? – вдруг спросил отец дедушку, зная, что я тоже здесь, но нисколько этого не смущаясь. Что-то новенькое – папа при мне вел с дедом серьезный и взрослый разговор. Правда, до меня долетали лишь обрывки их беседы, потому что в этот момент я вспоминал свой недавний диалог с Ромкой, который полностью завладел мной. Мысленно я все еще был за тем холмом возле болота.

– Лучше жить одному и ни к кому не привязываться, тогда и терять некого, и страдать не придется! Да и вообще я люблю быть один. С людьми не могу. Разочаровываюсь потом. Теперь я вот не пью, врач запретил. Да что там говорить, я даже покурить не могу. Бывает страшно, если честно. Но я осознанно сделал этот выбор, и теперь у меня есть только мое разваливающееся тело да одиночество, – после этих слов даже я, сквозь поток собственных мыслей, ощутил сильнейшую тоску в голосе дедушки.

– Но у тебя есть мы, внук, – попытался папа приободрить старика.

– Да у вас и так своих забот навалом, – спокойно ответил тот.

– Мама бы отругала тебя за такие слова! – папа явно ходил по очень тонкому льду, испытывая терпение деда.

– Да уж, сейчас я бы с удовольствием послушал ее упреки, которые всегда выводили меня из себя, но, к сожалению, нам больше не суждено даже поругаться, я почти смирился с ее отсутствием в моей жизни. Хотя очень скучаю по нашей с ней трескотне. Сейчас я лишен этой радости, – дедушка никак не мог забыть о своей жене, моей бабушке, несмотря на то, что она уже давно скончалась.

– Значит, маленький шанс все-таки есть? – с надеждой спросил папа.

– На что? – дед явно недоумевал, да так, что все его лицо довольно смешно сморщилось и искривилось.

– На то, что у тебя может появиться на старости лет новый собеседник, и тогда ты перестанешь ворчать на меня? – конечно, папа желал деду добра, но вышло несколько неуклюже, ну не сумел он найти правильные слова поддержки.

– Я в этом сильно сомневаюсь! – сопротивлялся дед и вновь нахмурился.

– Ты словно винишь себя в чем-то, может, думаешь, что тем самым предашь маму, – заявил вдруг папа.

– Ну, а как ты думаешь! Уж она-то не променяла бы меня на другого старикашку, – проговорил дедушка, улыбаясь и сматывая удочки.

– А вдруг! – папа продолжал подначивать деда. Все-таки кое в чем он мог превзойти своего отца и даже кое-чему его научить. Мой папа еще не растерял своего оптимизма и сейчас бескорыстно делился им с дедушкой.

– Да ну тебя, Паш, как чего скажешь, лучше жарь, давай, а то вон подгорает опять, – дедушка встал, кряхтя и держась за затекшую спину.

– Ты же не виноват в том, что все еще жив, – да, моему папе явно не было знакомо чувство такта. Но тот факт, что он говорил со своим отцом даже на такие щекотливые, пусть и не совсем пока понятные мне, темы, означал, что связь между ними намного крепче, чем им самим казалось.

– Нет, я виноват, сын. Вот если бы я лучше заботился о твоей матери, мы бы сейчас с рыбалки поехали к нам на блинчики, – корил себя дедушка, а мне сразу вспомнились мамины блины со сгущенным молоком, которые я мог поглощать хоть каждый день.

– Пап, ты сегодня рыбачил со своим внуком, разве ты не счастлив? – попытался отец зайти с другой стороны.

– Похоже, я забыл, что это значит… – дед слегка поник и положил удочку.

– Не знаю, мне кажется, ты начинаешь вспоминать, – закончил папа, увидев, что дедушка, так и не смотав до конца удочки, поплелся к машине.

– Пап, а у тебя есть друзья? – спросил я отца, после того, как переоделся, решив воспользоваться паузой в их разговоре, чтобы заглушить мысли о Ромке.

– Раньше было больше, – пробормотал он с задумчивым видом так, как будто сейчас не мог вспомнить ни одного из них.

– А у меня совсем никого нет, – с горечью сказал я и затих, мысленно жалея себя из-за того, что у меня нет ни одного друга, даже самого непутевого и неподходящего, даже такого, как Ромка.

– Вру! Был у меня не просто друг, а самый настоящий товарищ, – теперь уже папа пытался поднять настроение мне.

– Как его звали? – меня поражала резкая смена его внутреннего состояния.

– Пес по кличке Матрос. Я был примерно твоего возраста, когда впервые познакомился с ним. У нас во дворе бегала шайка собак и всех пугала. Но на самом деле они были очень дружелюбные, видимо, из одного помета, – полный энтузиазма продолжал вспоминать отец, подсаживаясь ко мне поближе и снимая первую партию жареного мяса с шампуров.

– Что за помет такой? – попытался я разобраться, впервые сталкиваясь с этим словом в таком контексте.

– Семья дворняг одна бегала, собак пять-шесть, все друг на друга похожие, крупные, точно непородистые, смесь бульдога с носорогом, как говорится, – объяснял папа, периодически дуя на свои пальцы, чтобы охладить их от жара углей и мяса. – Но нас они не трогали, да и вообще никого не кусали, зато пугали прохожих своим дружным раскатистым лаем. Так вот, один кудрявый пес белый в серую полоску, как будто в тельняшке, постоянно ко мне подбегал и как заведенный вилял хвостом, закрученным в крендель. Ну, я и назвал его Матросом, – с теплом вспоминал папа своего мохнатого друга.

– А потом? – я с интересом ожидал продолжения его рассказа.

– Затем одни «чудаки», соседи с первого этажа, перестреляли их всех из пневматической винтовки, а Матросу повезло – его лишь ранили в ногу. Мы с мальчишками спрятали его в старой заброшенной голубятне во дворе. Там, на втором этаже, по старой памяти еще селились дикие сизые голуби, а на первом мы для Матроса соорудили нечто вроде конуры. Недели две, а то и целый месяц мы его подкармливали. Лапа вроде у него болеть перестала. Не зря же про человека, у которого раны быстро затягиваются, говорят, что как на собаке заживает. Помню как мама, твоя бабушка, ворчала на меня за то, что я ему куски колбасы и сырого мяса таскал. Больше всего Матрос любил сырую печень, как сейчас помню, первым делом заглатывал ее целиком, не пережевывая, а потом уже переходил к другим частям и косточкам, – очень живо рассказывал папа, а я слушал, раскрыв рот.

– А что с ним дальше-то стало, пап? – я не мог удержаться от этого вопроса.

– Потом мы его приютили у нас дома, впереди была зима. В холодной голубятне, да еще и оставшись совершенно один без семьи, он бы просто не выжил. Матрос у нас еще лет пять, наверное, прожил, до самой моей армии. Хороший был пес, верный, – с сожалением закончил папа, понурив голову.

– Ах вот чего ты эту псину, бездомного погорельца, домой-то тогда притащил. У меня и в мыслях не было, что эта полуразрушенная голубятня когда-нибудь сгорит. Паш, может, это твоих рук дело, а? Чтобы Матроса к нам забрать. А то я еще думал, чего это ты вдруг так приставать начал, чтобы мы купили тебе собаку. Ты же постоянно бегал к нему и еду носил в голубятню эту, а мама-то была против животных. А потом раз – и загорелось посреди двора ни с того ни с сего. Даже пожарные приехали, долго тушили. Огонь будь здоров разошелся. Весь дом тогда во двор вышел, а ты с этим Матросом в обнимку, помню, сидишь на траве и как будто любуешься происходящим, в отличие от остальных, даже радуешься немного, – неожиданно ворвался дед в наш разговор, подойдя поближе. Судя по всему, у дедушки сейчас на многое открылись глаза, но он не продолжал докапываться до истины, так как и сам хранил секреты, приоткрытые нам сегодня.

– Что было, то было… – папа попытался неуклюже отвести глаза под внимательным взглядом деда, видимо потому что только что был уличен в обмане.

– На, Паш, ты вон говорил, что хотел сеточку забросить на перешейке, авось чего попадется. Давай, сходим, а Сережка пока пусть мяса поест, – дед принес из машины небольшой плетеный невод и держал его в руках. Глаза его были чуть краснее обычного и даже немного поблескивали то ли от душещипательной истории папы, то ли как результат не законченного ими чуть ранее не менее эмоционального разговора. Я с жадностью начал поглощать сочный и румяный шашлык.

– Сходим, сходим, заладил он, – ответил папа деду, переводя взгляд на меня. – Сереж! Мы с мамой переживаем за тебя. Ты ведь у нас единственный, мы хотим, чтобы из тебя вырос хороший достойный человек, – видимо, папа решил поддержать меня, поняв, что мои надежды подружиться с Ромкой рухнули.

– И поэтому вам не нравятся те, с кем я пытаюсь наладить общение? – смело спросил я.

– Не с каждым стоит проводить время, понимаешь? – продолжал отец.

Родители всегда были против моего общения с теми, кого они считали не подходящими. Особенно среди дворовых. А мне хотелось назло выходить из дома, болтаться, переходить с лавки на лавку и лузгать семечки, как эти самые ребята. Да, атмосфера во дворе была не слишком дружелюбная, но это не означало, что я стану таким же, проказником, как другие. Все-таки у меня была своя голова на плечах. Я не принимал этого родительского контроля. При этом мне совсем не хотелось, чтобы обида на родителей затмевала мое нежное и трепетное отношение к ним. Мама, как мне казалось, всегда чересчур переживала за меня, особенно когда я болел. И не имело значения, была ли это рядовая простуда или какая-то более серьезная болячка, как, например, в прошлом году. Я был поздним ребенком, которого они очень долго ждали. Но неужели это оправдывает их чрезмерную заботу обо мне? С другой стороны, мы были действительно сильно привязаны друг к другу, ведь я до сих пор любил, когда они укладывали меня спать, и рассказывали мне перед сном очередную сказку на ночь. В любом случае, я не собирался идти наперекор своим родителям.

– Внук, ты, наверное, слышал, что становишься тем, с кем общаешься? Хочешь быть миллионером, имей в друзьях миллионеров, а хочешь проблем, то сам понимаешь, уже не маленький, – заявил дедушка, снимая пробу с шашлыка и облизывая пальцы.

– Может, я сам решу?! – дерзко ответил я, приканчивая очередной кусок мяса.

– Паш, ну дайте вы ему погулять разок-другой с этим Ромкой, а что? Нагуляется и сам поймет, что ему это не надо. А может, Ромка изменится, кто его знает. Мы же все друг на друга влияем, как ни крути. Сережка – умный парень, книжек уже, наверное, больше моего прочитал. Так что я уверен, что он наверняка разберется, а вы послеживайте просто, а сопли хватит ему подтирать. Позвольте и пару шишек самому набить, – продолжал дедушка. – Помнишь, как мама твоя, царство ей небесное, заставляла тебя в прохладную погоду шапку надевать? – дедушка неожиданно зашел с другой стороны.

– Помню, конечно, чего уж там! – ответил папа, улыбнувшись.

– Ты противился и не надевал, так ведь? – гнул свою линию дедушка.

– Не надевал, – сухо подтвердил папа.

– Но голова же мерзла? – настойчиво продолжал дед.

– Мерзла… – покорно произнес папа и мотнул головой, вздохнув и приподняв плечи.

– И в итоге ты надевал шапку, и сам приходил к тому, что тебе так с самого начала было бы теплее и комфортнее? – подытожил дед.

– Да, все так, но сначала-то противился! – папа сейчас был очень похож на меня, он вдруг превратился в бунтующего подростка, который со временем, когда смог оценить ситуацию на расстоянии, посмотреть на все как бы со стороны, понял, что был неправ.

– Ладно, пусть ест, пошли, прогуляемся к тому перешейку, я уже утомился тут лясы точить, – зазывал дед отца на прогулку, стремясь в то же время предоставить и мне возможность кое-что усвоить из только что сказанного.

Кусок за куском я забрасывал в себя мясо, испачкав весь свой рот и руки, пока папа заканчивал нанизывать на шампуры вторую партию замаринованного вкуснейшего лакомства. Набив свой живот до отказа, я снова вспомнил о Ромке, чей свист к этому моменту прекратился. Значит, я тут мясом объедаюсь, а он там посреди трясины голодает. А, если трясина и вовсе его поглотила? Надо идти выручать. Не хочу я потом своим детям и внукам рассказывать историю с печальным концом. Что ж я на путь преступления и равнодушия с десяти лет что ли встану?! Дождавшись, когда папа с дедом направятся с сеткой к перешейку, я, преисполнившись желания все исправить и тем самым прекратить свои душевные муки, взял одну из дедовских удочек, которую он забыл смотать, и помчался к холму.

Глава 7. Спасение

С удочкой на плече и непрекращающимся звенящим страхом внутри, я вновь взобрался на возвышенность и внимательно уставился на ту самую трясину, поглощавшую животное, человека и мой новенький кожаный мяч. Корова за это время глубже не погрузилась, все так же касалась своим брюхом жижи и разбрасывала грязь кисточкой хвоста, техникой напоминая экстравагантных современных художников. А Ромка, теперь уже в обнимку с мячом, продолжал барахтаться в серой болотной попахивающей массе, так и не сумев вытащить из нее свои ноги. Однако стоило отдать ему должное, все же до моего мячика он дотянулся, хоть и полностью вымазался: даже его лицо и волосы были покрыты слоем уже подсыхающей глины, на нем был словно постепенно затвердевающий грязевой скафандр. Понятно, что, скорее всего, он пытался не мяч спасти в мое отсутствие, а ухватиться за любой близлежащий предмет, выбирать же было особо не из чего. Либо мячик, который так и не стал ему надежной опорой, которая помогла бы выбраться из трясины, либо увязнувшие ноги коровы, стоящей неподалеку и изредка посматривающей на него сверху вниз, как будто она сочувствовала его незавидной мальчишеской доле, даже после его оскорбительного поведения, а не демонстрировала свое превосходство над ним. Все-таки животные порой гораздо порядочнее и дружелюбнее людей, а еще они совсем не злопамятные. Ромка уже не двигался так активно, как когда я покинул его полчаса назад. Теперь его силы явно были на исходе. Заметив меня, он начал неистово размахивать свободной рукой, а из-под грязевой маски появились белые зубы, особенно выделявшиеся на фоне серой маски из глины, покрывавшей его лицо. Вот сейчас он был искренне рад мне. Я в этом не сомневался. Хотя, конечно, нельзя до конца исключать вариант, что он просто делал вид, чтобы не спугнуть меня раньше времени, понимая, что тогда рискует остаться тут надолго наедине со своим негодованием. Потихоньку спускаясь с холма, я обдумывал, как бы его вытянуть из этой трясины, и начал снимать удочку с плеча. О корове же я не думал вовсе. Хотя, возможно, жизнь такого гнилого человека не стоит даже ее хвоста. Пусть лучше глупые коровы населяют эти места, чем неблагодарные люди. Вот теперь, даже и не знаю, кого бы я стал спасать, если бы мне предоставили возможность вытащить только одного из них, и нужно было сделать выбор. Хоть я и пришел из-за Ромки, я вновь почувствовал, насколько сильно зол и обижен на него, как только увидел его в этой трясине. Но корове из-за ее габаритов я определенно не мог помочь, а вот для Ромки я специально взял с собой палочку-выручалочку, дедовское удилище. Еще недавно мы таскали им рыбу, а сейчас подошла и Ромкина очередь быть выловленным. Только в отличие от обитателей речных, мой несостоявшийся друг с его помощью должен спастись, а не попасть на раскаленную сковороду с маслом и луком. Со стороны Ромка выглядел как засохший кусок глины, словно набросок будущей скульптуры. Вот только художник, не завершив свою работу, куда-то подевался и оставил ее засыхать на солнце вместе с коровой и мячом. Похоже, Ромкина прыть поутихла, видимо, так и не сумев выбраться из трясины самостоятельно, он смирился со своей незавидной участью, распластавшись перед коровой в обнимку с мячиком. Действительно ли мне послышались его редкие всхлипы, когда я стал приближаться к нему, я не был в этом окончательно уверен. Вряд ли Ромка мог настолько раскиснуть, что заплакал. Наверное, с моей слуховой гарнитурой что-то случилось, когда она слетела и упала на землю после того толчка. Машинально поправив аппарат за ухом, я все-таки отважился и подошел к нему.

– Серый, ты че так долго ходишь? Я тут выбраться не могу, а ты только сейчас соизволил вернуться, да и вообще, зачем ты эту удочку припер, как она мне поможет? – начал он сразу негодовать, ища меня глазами, как только услышал мои шаги поблизости. – Жду, жду тебя! Я может и выбрался бы уже давно, да только жаль оставлять в этом болоте свои кеды, которые никак не поддаются и намертво прилипли к самому дну, – начал он прерывисто оправдываться, будто просидел тут все это время не потому, что не мог самостоятельно вылезти, а потому, что не желал оставаться босым. С другой стороны, Ромка однозначно был не из богатой семьи, скорее, совсем наоборот. Может, и вправду, это его единственные кеды на все лето.

Видимо, Ромка так и не догадался, что я просто-напросто собирался оставить его здесь, с этой коровой, и совсем не горел желанием спасать своего обидчика. Вероятно, он и правда считал меня очень нерасторопным и медлительным и думал, что я так долго ходил за удочкой. Хотя не могу сказать, что Ромка уж очень сильно возмущался, было ощущение, что он как будто даже отчасти благодарен, что я не сообщил об этом болотном недоразумении своим, чтобы они ничего такого про него не подумали. Ведь Ромка привык полагаться только на себя, демонстрируя свою независимость и самостоятельность всем подряд – и взрослым, и сверстникам.

– Ща, погоди! – крикнул я ему, раскладывая телескопическую удочку и протягивая ему тонкий конец.

Ромка со всей силой, что еще оставалась в его руках, кинул покрытый болотной коркой мяч, и тот шлепнулся у моих ног. Затем он вцепился в кольцо на кончике удилища, в которое продевалась леска и, что было мочи, потянул на себя. По его резкому движению, импульс которого тут же передался моим рукам, я понял, насколько сильно Ромка хотел выбраться из трясины. Из-за его рывка, я, как уже повелось, свалился на колени и, в который раз за сегодня, испачкал чистые штаны в этой липкой грязи. Даже не пытаясь отряхнуться, всей своей десятилетней силой, я потянул удочку на себя, словно мне несказанно повезло, и на крючок попался трофейный экземпляр. Еще бы не трофейный. Целый друг, не оправдавший моих ожиданий. Перекинув удилище через себя, я всем телом навалился на него так, что удочка изогнулась и стала напоминать вопросительный знак. Сама телескопичка, похоже, была в шоке от такой наглости: на изящную, иностранного производства, пластиковую снасть негоже ловить всяких там млекопитающих, да еще и в болоте. Мы с Ромкой одновременно завопили, как будто этот натужный рев действительно мог помочь нам. Однако, как мы ни старались, у нас ничего не выходило, и спустя минуту бесполезных потуг, удочка, не стерпев такого издевательства, сначала с тихим и жалобным звуком треснула, а потом и вовсе разломилась надвое. Я с грохотом упал на спину в грязную от моих следов траву, держа в руках обломок дедовского удилища, за поломку которого мне непременно влетит, конечно, если нам удастся вернуться. Ромка же, как пружина, едва показав полоску своих шорт, с размаху вернулся на привычное место в насиженное болото, увязнув глубже прежнего.

– Да, кто ж так тянет-то, Серега! Вылезай, давай, и беги за новой удочкой, а лучше веревку раздобудь, – возмущался Ромка, но не просил позвать на помощь взрослых. Все-таки он явно привык полагаться исключительно на собственные силы. Ну, или в данном случае, еще и на меня в качестве исключения. Понемногу погружаясь в ил, я все-таки смог не увязнуть и выбрался из него, с головы до ног вымазавшись в грязище. Только я плюхнулся на пятую точку, как по другую сторону этих болотных «зыбучих песков» показалась рогатая голова бурого быка, а возле нее – старый худосочный мужчина в соломенной шляпе и выцветшем, свисающем почти до колен, пиджаке с седой щетиной на лице, наверное, ровесник моего деда. В его руке была корявая палка, которой он проверял почву, направляясь в нашу сторону. Бык уже не шел за ним, а вот застрявшая в трясине корова, тоже заприметив их, завыла, сигнализируя о своем безнадежном положении и призывая хозяина прийти ей на помощь. По-видимому, это был тот самый пастух, который проморгал бедолагу. В другой руке он держал конец какого-то каната, петлю из которого умело с первой попытки набросил буренке на небольшие отростки ее рогов и заправски одним резким движением затянул. От страха я пытался сильнее прежнего зарыться в грязь, но у берега ил был гуще и мои неловкие движения не дали результата. Как специально, и захочешь, а не увязнешь.

– Пшел! – раздался крик старика, погнавшего бычка в обратную от болота сторону, своей палкой он ткнул рогатого в заднюю ногу. На мускулистом крупе животного тоже была затянута петля, таким образом, канат связывал двух животных. Буквально за несколько секунд, на наших с Ромкой глазах, корова с булькающим звуком выбралась на сухую траву, утонув в объятиях своего спасителя в соломенной шляпе. Похлопав ее нежно и что-то шепнув ей на ухо, пастух освободил своих питомцев от веревки и неспешно направился к Ромке. Значит, заметил. Но, что интересно, в первую очередь пастух вытащил свое любимое животное, а не человека. Возможно, он каким-то образом догадался о Ромкиных проделках и издевательствах над коровой. Или просто не сразу увидел его, из-за возрастных проблем со зрением. В любом случае отсутствие у него рвения оправдывало и мои скользкие мысли о том, что, Ромке было как минимум полезно посидеть в этом болоте и поразмышлять над своим поведением.

– А вы тут чехо забыли? – по-деревенски «гэкая» обратился он к нам, глядя при этом на меня, а не на Ромку, словно понимая, что из нас двоих я более смышленый, потому что хоть и чумазый, но сижу на краешке болота, а не в самом его эпицентре, как мой товарищ.

– Извините, мы просто мяч сюда закинули и тоже угодили в этот болотный капкан, как и ваша корова, – на ходу придумывал я, прекрасно понимая, что правду ему лучше не знать. Ну не рассказывать же пастуху, в самом деле, про то, как Ромка закидывал его кормилицу грязью. В крайнем случае, пусть это так и останется лишь догадками.

– Ладно, хватайся! – пастух умеючи, по-ковбойски, кинул один конец веревки Ромке, за которую тот мигом ухватился и несколько раз обмотал ее вокруг своего запястья.

– Готово! – крикнул мальчик, махнув рукой, и пастух самостоятельно, уже без помощи того бурого бычка вытащил к своим ногам полностью вымазанного в иле парня, словно тот был некой глиняной скульптурой. На его ногах виднелись насквозь пропитанные мокрой грязью кеды, сменившие свой цвет с белого на темно-серый. Действительно ли Ромка боялся оставить их в трясине, казалось, они настолько плотно приросли к его стопам, что вряд ли могли сползти с него, если бы он все-таки, как говорил, мог самостоятельно выбраться из болота…

Вскочив на ноги и грузно попрыгав на них несколько раз, Ромка в спешке начал снимать с себя пласты прилипшей грязи, а пастух, так и не дождавшись слов благодарности, уже удалялся от нас, впрочем, было похоже на то, что он в них совсем и не нуждался, словно спасение утопающих было для него обычной рутинной работой. Не знаю, почему Ромка не сказал ему простое человеческое «спасибо», может, был слишком сильно занят тем, чтобы почистить самого себя, а может, от чувства облегчения и радости, что все закончилось, не замечал ничего и никого вокруг, даже своего спасителя. Да и как часто он вообще пользовался этим волшебным словом? А я? Пожалуй, можно и почаще. Мне показалось, он все же в полной мере ощутил свою беспомощность, вляпавшись в эту трясину. А я превратился в безмолвную рыбу, думая лишь о том, что мне теперь непременно попадет от Ромки, ведь я его тут бросил одного, более того готов был позволить ему утонуть, когда, не откликаясь и никак не реагируя на его зов о помощи, просто молча ушел к своим. Но подойдя ко мне, Ромка опустил глаза вниз, словно извиняясь. И тут до меня дошло. Ведь я делал точно так же, когда испытывал чувство стыда за свое пренебрежительное отношение к другим. Например, на днях я вылил тарелку супа в унитаз, а мама, конечно же, догадалась об этом. Мне было жутко стыдно за свой поступок. Настолько, что я целый день не мог смотреть ей в глаза. Но если с чувством стыда я постепенно справился, то молчание мамы, которая за целый день так и не отругала меня, и ни слова не сказала о том, что нехорошо так относиться к чужому труду и выкидывать приготовленную еду, просто убивало меня. Уж лучше быть наказанным сразу, пусть и ремнем, хотя надо отдать должное моим родителям – меня никогда не били. Лишь на следующий день она невзначай аккуратно намекнула мне о моем проступке. Поэтому я прекрасно понимал Ромку: нет ничего хуже, чем ожидать своего наказания. Интересно, от кого ему достанется оплеуха? Ну не от меня же. Наверное, его наказание еще впереди. Да, незавидная участь.

– Вот так-то лучше! Серега, болотный нос, – подойдя ко мне, с улыбкой, по-индейски обозвал меня Ромка и провел по моей переносице сверху вниз грязью. – Хватай мяч и пошли уже, засиделись мы тут, а я так в особенности! – усмехнулся он и поковылял на холм, постепенно освобождаясь от болотной «ноши» и с каждым шагом оставляя за собой все менее выраженные грязевые следы. Я молча последовал за ним, совсем позабыв про удочку, точнее про две ее части, надеясь лишь, что вопреки всякой логике мои родные ни о чем не станут нас расспрашивать, увидев, как мы выглядим.

Взобравшись на холм, два облепленных грязью серых силуэта остановились, высматривая отца и деда. Возле машины их не было, как и возле рыбацкого места, где мы за утро натаскали полный садок разной рыбы. За камышом и кочками метрах в пятидесяти от озерца показались две лысые головы. Вот они где! На перешейке!

Отсюда, с самой верхней точки холма виднелась вся равнина, окрашенная в желто-зеленые цвета, через которую змеей ползла извивающаяся, некогда полноводная, река. Сейчас же, в период августовской засухи, она уже не несла стремительно свои воды, а представляла собой лишь набор небольших отдельных заводей, прятавшихся среди камышей и кочек. Эти запруды, словно многочисленные мини-озера, соединялись между собой тонкими илистыми перешейками, которые в полноводье скрывались под бурным течением реки.

Ромка молча присел на корточки, вытер очередную, сползающую на его лоб с волос, грязевую струю и сделал глубокий вдох, набрал полную грудь воздуха, в котором чувствовался не только запах болота и коровьего навоза, но и свободы, тяги к жизни. Я повторил за ним, это было похоже на ритуал, мне хотелось попытаться ощутить то же, что сейчас чувствовал он.

Побывав рядом с таким человеком, как Ромка, сильным и напористым, но в то же время одиноким, я вдруг осознал, что у меня-то в жизни все обстоит куда лучше: у меня есть и папа, и мама, и дедушка-рыбак. А кто есть у Ромки? Я, конечно, этого наверняка не знал, но почему-то был уверен, что вся его жизнь протекала исключительно во дворе. Там был его дом, поэтому он и чувствовал себя на улице как рыба в воде. Безусловно, это эгоистично с моей стороны, но теперь, когда я смотрел на него, у меня сразу поднималось настроение, и мне было хорошо от собственной нормальности, это было приятное чувство. Рядом с Ромкой все мои проблемы исчезали, ведь ему жилось намного хуже, хоть я и ничего толком не знал о его боли, его переживаниях и тяготах, а лишь догадывался. Может, даже он и сам не понимал этого и так не думал, но со стороны все было очевидно. Не только мне нужен Ромка, ему бы тоже не помешал такой друг, как я. Мысленно говоря себе, что у меня все хорошо, я нашел того, кому хуже, и нагло пользовался этим: с его помощью я, наконец, стал понемногу вылезать из своего, заполненного тревогой, внутреннего болота, когда находился рядом с ним. Все-таки если не зацикливаться на Ромкиных, порой обидных и грубоватых, высказываниях, то его речь была немногословной и, самое главное, – не лишенной логики; он не бросал слов на ветер, все они непременно несли в себе какую-то смысловую нагрузку. Или же мне просто хотелось в это верить. И как я мог еще недавно думать, что жизнь Ромки не стоит и хвоста коровы. Это все от обиды. Без коровы я как-нибудь смогу прожить, а вот без друга – вряд ли. Поэтому даже целое стадо коров не стоило жизни Ромки. Иногда отношение к этому миру может поменяться за каких-то полчаса, проведенных рядом с трясиной. Речь, конечно, не об абсолютном понимании жизни, но некоторые ее аспекты определенно можно начать воспринимать совершенно по-другому.

– Погнали к ним, Серенький! У них там явно что-то интересное происходит, – первый раз Ромка так ласково, даже с неким трепетом, произнес мое имя. Не дождавшись ответа, он направился в сторону отца и деда. Ему было плевать, как он сейчас выглядел. Он просто шел туда, куда вело его нутро. Возможно, это было его вольное сердце или жажда приключений. Ромка определенно был из тех, кто вечно искал эти самые приключения на свою голову и пятую точку.

Подойдя к моим, мы так и застыли, потрясенные увиденным. Папа и дед барахтались по пояс в воде, держа в руках небольшую рыболовную сетку. Они были с головы до ног мокрые, а на их голых торсах то тут, то там виднелись следы прилипшего ила.

– Заводи туда! – кричал дедушка. – Быстрее, уйдет ведь! – продолжал он, не обращая на нас с Ромкой никакого внимания, лишь успевая иногда стряхивать с лица брызги грязной воды.

– Обходи меня! – бурчал папа в ответ деду. – Это последний! – после его слов я вгляделся в мутную воду и увидел плавник какой-то огромной рыбины.

– Красиво бегаете, дядь Вить! – произнес Ромка, снимая с себя вымазанную в иле футболку и шорты.

– Не спорю! – весело ответил ему дедушка. – Помогайте, давайте, сазан сам себя не поймает!

Оглянувшись, я увидел трех крупных рыбин на берегу, размером с те вкусные дыни «торпеды», что продают на рынке каждое лето. Ничего себе! Обязательно надо выловить и четвертого, для Ромки. Тем более, он уже разделся и, никого не спрашивая, смело зашел в мутную воду, нырнув с головой, словно хотел руками побороть этого самого сазана в его родной стихии. Вынырнув возле моих, он вместе с ними ухватился за сеть и уже втроем они потихоньку поволокли ее к берегу, пока папа не поскользнулся, выпустив из рук свою часть невода. Хвост сазана на секунду показался из воды, шлепнул по ней и опять скрылся. Наверное, этот последний был самым крупным.

Я решил не отставать от Ромки: мигом разделся, скинув с себя грязную одежду и сорвав с уха слуховой аппарат. С разбегу с оглушительным криком я вбежал в речку, словно освобождаясь от всего того ужаса, с которым мне пришлось столкнуться за последние несколько часов. Едва коснувшись воды, я приятно удивился, потому что она была, как парное молоко, – тепло впустила меня к себе и обняла. Плюхнувшись возле этой борющейся с одной гигантской рыбиной троицы, я пытался найти место, чтобы тоже внести свой вклад в общее дело. Вчетвером мы ютились на небольшом пятачке, соединяющем два маленьких пересыхающих озерца, поросших высокой травой.

– Вот он! Лови его! – крикнул Ромка, вновь нырнув под воду как заправский водолаз.

Дедушка и папа с двух сторон заводили сеть, пока их тела одновременно не дернулись, свидетельствуя о том, что сазан прямиком уткнулся в сеть между ними.

– Тяните! – вдруг скомандовал я и ухватился за край сетки, просунув руки в капроновую ячейку, а затем изо всех своих сил вместе с ними двинулся в сторону берега. Ромка же, подплыл ко мне и, встав рядом, повторял за мной. Общими усилиями, впятером, мы вывалились на берег – четыре рыбака и огромный сазан, который действительно значительно превосходил по размеру трех выловленных ранее. Тут же раздался заразительный смех моего отца, совершенно мокрый, он лежал на спине и, казалось, был в эту минуту по-настоящему счастлив. Вслед за ним во весь голос захохотали и мы с Ромкой, точно также свалившись на сухую траву на берегу. А дедушка сидел в прибрежной луже, положив локти на колени, и широко улыбался, похихикивая в унисон с нами.

– Кило под десять, не меньше! – удивлялся и радовался дед, все еще не веря в такую удачу.

Вот оно счастье – смеяться, если смешно, всего-то. Когда смотришь, как искренне радуются родные люди, то и сам начинаешь улыбаться во весь рот, как болван. И все же просто улыбаться еще не значит быть счастливым. Мне для счастья не хватало еще кое-чего. Чтобы Ромка принял меня. Надо бы придумать, как уговорить моих отдать ему этого самого большого сазана, чтобы повысить шансы на дружбу. Конечно, не все зависело от меня, ведь дружить насильно никого не заставишь, подари хоть десять мячей и сазанов.

После того, как вылезли из воды и дотащили весь улов до машины, мы обнаружили, что практически вся вторая партия шашлыка превратилась в угольки, тлеющие на почти остывшем пепле.

– Да, шашлычник из тебя так себе, – подковырнул дедушка отца, снимая с себя мокрые камуфляжные штаны.

– Зато, каких мы рыбин вытащили, и пацаны нам, смотри, как подсобили, без них мы бы последнего гиганта точно не одолели, – папа никак не отреагировал на слова дедушки, может быть, осознав, наконец, что спорами семейные узы не укрепить. Одному из них следовало уступить. И кому, как не сыну, любящему своего пожилого отца. Ведь дедушка так сильно стремился быть значимым для моего папы, чтобы и на старости лет оставаться нужным. Он не хотел стать обузой, бесполезным, вот и учил уму разуму своего сына, как умел.

– До сих пор не верится, что столько всего за один день наловили! Видимо потому, что река пересохла и рыба оказалась в западне в образовавшихся мелких запрудах. Сколько себя помню, а такого на Сухой и впрямь никогда не видал, – дедушка все еще находился под впечатлением и был приятно взволнован.

– Как говорится, дурачкам и новичкам везет. Надеюсь, среди нас четверых дурачков нет, – ответил папа деду и бросил на него пронзительный взгляд, словно пытаясь разобраться и понять, к какой категории тот относится. – Зато вот новичков целых два, так что нам сегодня дважды повезло, да еще и по-крупному! – со знанием дела заключил папа.

– Повезло? Вот, значит, как ты думаешь… Опыт не пропьешь! А место кто показал? А снасти чьи? Кто червей накопал, в конце концов?! Ладно, шучу, все сегодня хороши! – дедушка демонстративно отшучивался, не забыв, конечно, при этом похвалить себя, хотя все прекрасно понимали, что в его словах была немалая доля правды. – Ну и ну… Вокруг ни души, кроме нас, все по домам сидят в такую жару, думают, что погодка совсем не рыбная, а мы взяли и весь урожай собрали, скопившийся и отсиживающийся в мелких водоемах. На любой вкус! Джек-пот сорвали, – кажется, дед не был так искренне по-ребячески счастлив со времен своей юности, он аж пританцовывал на берегу, несмотря на преклонный, и бесспорно внушающий уважение, возраст.

Мне пока так и не было понятно, почему взрослые, и в особенности родные и близкие люди, зачем-то регулярно обмениваются обоюдоострыми замечаниями вперемешку с теплыми подбадривающими словами. Зачем вообще пытаться задеть друг друга за живое, если любишь. Мама часто повторяла, что это потому, что людям больше некому высказать все это, не на кого выплеснуть переполняющие тебя чувства и эмоции, в итоге иногда они переходят все границы. Но мне так точно нельзя себя вести. Друзей от этого не прибавится. Наоборот, надо приложить максимум усилий, чтобы иметь как можно больше товарищей. Хотя вот вроде бы я и так всегда старался никому не грубить, а все равно ни в школе, ни в том же дворе у меня не появилось полноценных друзей, о совместных путешествиях которых так красочно рассказывается во всех моих комиксах. Мне очень хотелось верить, что если уж у меня получится подружиться с Ромкой, то и другие приятели начнут появляться в моей жизни. Как говорит наша учительница в школе по поводу домашнего задания – главное начать, а там и желание появится. Неужели это касается всех сфер жизни, а не только школы с уроками? Нет, этого мне пока не понять. Но я надеюсь, что сегодняшние грязевые ванны являются как раз тем самым правильным началом, благодаря которому ситуация с друзьями сдвинется для меня с мертвой точки. Но не могу же я подойти к Ромке и прямо спросить, друг я теперь для него или нет. Я пока еще ощущал себя виноватым за то, что сразу не вытащил его из болота. Поэтому и не осмеливался вот так взять и озвучить это в лоб, боялся вновь наткнуться на невидимую стену непонимания и равнодушия, боялся, что исчезнет его только-только потеплевший взгляд. И почему комиксы читать гораздо проще, чем общаться с людьми? Заводить дружбу – такая сложная наука. Жаль, этому мастерству не учат в школе. Я бы приложил неимоверные усилия, чтобы стать отличником по такому предмету. А вдруг дело совершенно в другом? Может, мне всего-навсего, на генетическом уровне, передалась неспособность иметь много друзей, как было и у моих дедушки и папы. Яблоко-то от яблони недалеко падает. В одной заметке я как-то прочитал, что человеческие индивиды привыкают регулярно жалить друг друга, чтобы реализовать чувство собственного превосходства. Дед жалит папу, папа – маму, и наоборот. Вот поэтому и дружба их трещит по швам. Но родных не выбирают. Может я все-таки жалил кого-нибудь из своих одноклассников или мальчишек со двора, например, чересчур много умничая? Мне определенно стоит понаблюдать за собой. У всех есть друзья, и много. Я повсюду встречаю группки мальчишек – в школе и на улице, а я всегда один. Я тоже так хочу, а у меня не выходит. Я стараюсь, как могу, но все что-то не то. Взять того же дедушку. Я слышал, как папа говорил, что после смерти бабушки он лишь ел, пил и спал. Он даже не пытался скрывать этого и не прятался за занавеской несуществующих дел, которые якобы занимали все его время. Дедушка, по словам отца, даже двигался лениво и флегматично и старался не делать ничего лишнего, разочаровавшись в жизни. Поэтому и к нам захаживал не часто. Только на мой день рождения и Пасху, когда приходил в гости с подарком в виде разноцветных яиц и кулича со сладкой посыпкой, которую я обожал обдирать. Но на редких вылазках не построить крепкие отношения. Несмотря ни на какие переживания, все-таки жизненно необходимо регулярно общаться и поддерживать отношения с близкими и родными, чтобы тебя потом не забыли. Похоже, без проявления инициативы в этом деле не преуспеть. Значит, пора закругляться с ежедневным чтением комиксов, просмотром телепередач и самообразованием. Пора начинать вращаться среди людей!

Хотя я совсем запутался, как именно нужно действовать, чтобы преуспевать в любых начинаниях. Дедушка, например, недавно говорил папе во время очередного спора, что под лежачий, критикующий и всезнающий камень вода не течет. А тот ему отвечал в том же духе, что у деда в крови лишь пессимизм, жалобы на жизнь и его любимый диван. А мама, начиная что угодно говорить про любого из них, частенько издает характерный цокающий звук параллельно с секундным, но очень показательным закатыванием глаз. И неважно довольна она ими или нет. Если уж взрослые не могут определиться, как правильно общаться, то откуда я-то могу это знать?

И все же папа явно преувеличивал нашу с Ромкой заслугу в поимке сазанов, однако их колких замечаний о нашем внешнем виде я, к своему удивлению, так и не дождался. Сбегав к машине, я достал пару шорт и футболок из своей сменной одежды. Мамины труды не пропали даром. Она как знала, что все пригодится. Ромке я отдал те, что были чуть больше размером, а сам влез в те, что поменьше. Но главное, что на нас была сухая и приятная телу одежда. Папа, пытаясь исправить свои кулинарные промахи, пытался соскоблить с полностью зажаренных угольно-черных кусочков мяса всю гарь и копоть. Но безуспешно. Все они сгорели практически до самого своего основания. Лишь один самый большой удалось очистить так, что на кончике ножа в итоге красовался запекшийся, вроде бы похожий на съедобный, кусочек свинины. Хорошо, что до этого я славно подкрепился первой партией шашлыка, поэтому и не стал тянуться к этому кусочку, а благородно оставил это право Ромке. Он, как и прежде, не постеснялся и тут же мгновенно схватил его вместе с отцовским ножом. Однако насколько же велико было мое удивление, когда Ромка одним точным движением ровно пополам разрезал этот аппетитный кусочек шашлыка и протянул мне половину.

– Бери, пока еще теплый, – произнес он, разом закинув себе в рот свою часть и, практически не жуя, проглотил ее. Я неспешно засунул свой кусок в рот. Медленно пережевывая его, я размышлял о том, почему Ромка поделился со мной, за что? Может, поэтому его во дворе все и уважали, а вовсе не потому, что он больше всех выбивал мяч головой – целых девятнадцать раз. Этому кусочку мяса все же удалось уцелеть и не сгореть дотла, как и нашим с Ромкой добрым чувствам, спрятавшимся под слоем темных помыслов.

– Обсох? – спросил Ромку папа, по-отечески положив ему руку на уже нагретое солнцем плечо и протягивая дымящуюся кружку сладкого чая, налитого из термоса.

– Нормально, – ответил Ромка, пристально взглянув ему в глаза, словно не ожидая такой теплой реакции от моего отца. – Дядь Паш, а вы часто сюда рыбачить ездите? – Ромкин голос невольно стал тоньше, мягче что ли.

– Когда был как ты и Сережка, то часто ездили, а потом все завертелось как-то. Работа, дом, семья и так по кругу. Хотя, а кто ж мне мешает-то всей семьей сюда приехать? Надо обязательно как-нибудь еще и с ночевкой вернуться. Красота такая тут! – отец явно вспоминал счастливую пору своего детства.

– В следующий раз возьмите меня с собой, – продолжил Ромка, втягивая в себя теплый согревающий напиток.

Обсохнув и подкрепившись, вся компания потихоньку начала собираться, находясь в предвкушении раздела пойманной добычи.

– Пора уже выдвигаться, – начал дед. – Все вымокли и устали. А все же хорошо порыбачили, как в старые добрые, – дедушка направился к машине, чтобы сложить снасти и улов. Папа стал тушить оставшиеся красные угли в мангале, а мы с Ромкой задержались и просто сидели друг напротив друга.

– Ром, у тебя есть мечта? – спросил я его, ведь у меня она была – обрести друга.

– У меня ее нет, Серенький! – любезно ответил он мне, словно старший брат.

– Как? А много денег, в конце концов? – я думал, у каждого есть мечта или заветное желание.

– Это все цели. А мечта недосягаема, она не может сбыться. Это как стремление человека летать, например. По-моему, не обязательно, чтобы у всех были мечты. Порой лучше жить без них. Просто жить, и все, – не по годам по-взрослому и развернуто на этот раз ответил он мне.

– Ну а цель тогда, у тебя какая? – с неподдельным интересом расспрашивал я Ромку.

– Да чего ты пристал-то, – улыбнулся он. – Просто жить – нормальная цель для тебя? – Ромка вдруг немного переменился, но не от злости, а чувствовалось, что это, и правда, была его настоящая цель. Большинство людей живут по умолчанию, а Ромка этому учится. Если он достигнет такой, казалось бы, элементарной цели, то можно будет уже и помечтать о чем-то. С другой стороны, будь у него мечта, то не факт, что он дошел бы до подобного беспризорного образа жизни. Она повела бы его другим путем. Я вот ради своей и мяч купил, и на рыбалку поехал, а так бы ничего из этого и не сделал. Ромка молчал, а я решил чуть аккуратнее лезть к нему в душу с расспросами. Я считал по-другому, те мечты, о которых говорил Ромка, они сбываются лишь у супергероев в моих комиксах.

– А ты разве сейчас не живешь? – недоумевал я после его простых на первый взгляд, но таких глубоких по своей сути слов.

– Выживаю… – проговорил Ромка, призадумавшись, словно и сам находясь в шоке от того, что озвучил такую суровую правду про себя, не по годам тяжелую и взрослую. – Хотя это у меня пока что прекрасно получается, тьфу, тьфу, тьфу, – продолжил Ромка и сплюнул через левое плечо, явно опасаясь накликать на себя беду. – Я вон и на стройке с четвертого этажа падал, и в озере чуть не утонул в деревне, да и вообще перед моим носом недавно поезд промчался, а я запнулся и упал как раз перед ним. Еще бы чуть-чуть и все, погиб. Не сидел бы тут с тобой сейчас, – усмехнулся он своей везучести, уставившись на коленку, на которой красовался недавно затянувшийся рваный шрам.

Мне дано с детства читать комиксы и книги, зато со здоровьем у меня неважно, а Ромке взамен семейного благополучия дана суперспособность выживаемости и удачливости. Если он такой везучий, то, возможно, ему суждено попадать в передряги, чтобы выбираться из них без единой царапины, ну или всего лишь со ссадиной на коленке, или не утонуть в болоте. Вдруг, попади в трясину я, то уже через минуту скрылся бы под слоем грязи и ила. А Ромка-то выжил, легко отделался.

– Никто не видел удочку? Телескопичку с оранжевым наконечником! – ворвался в нашу совсем не детскую беседу голос дедушки. – Она новая, японская, я за нее половину майской пенсии отдал. Не видели, говорю? – дед озирался по сторонам в поисках удочки.

Мы с Ромкой прекрасно знали, где она. В том самом болоте. Надвое сломанное удилище осталось валяться между травой и грязью за холмом. Но зато воспоминания об этих обломках, безусловно, всегда будут ассоциироваться с летом и приключением, объединившим нас. Похоже, оставшуюся часть моего денежного подарка на день рождения от деда придется вернуть ему же в виде новой удочки. Все-таки, наверное, нам сюда еще не раз предстоит вернуться. Мы с Ромкой молча переглянулись. Сейчас от холода его стеклянных голубых глаз не осталось и следа. Теперь он улыбался и смотрел на меня теплым дружеским взглядом, не отводя его в сторону. У нас был общий секрет – тайна исчезновения новой японской удочки деда. Интересно, это обстоятельство поспособствует укреплению нашей дружбы? А, может, коллекция из таких вот разного рода обстоятельств и создает ту самую дружбу, скрепленную кровью, которую имел в виду дедушка.

Глава 8. Возвращение

У реки становилось прохладнее, словно ниоткуда появились тяжелые темные тучи, и даже стало понемногу накрапывать. Мы засобирались в дорогу. Давненько у нас не было дождя, но все же осень была не за горами, так что, приятно удивившись перемене погоды, мы спешно побросали свои пожитки в багажник. В итоге мы наловили целый садок рыбы, да еще и мешок крупных сазанов. И караси, и сомы, и щуки были в сегодняшнем улове. Почти половину отдали Ромке. Он был несказанно рад, хоть и выпустил обратно в речку с десяток самых мелких рыбешек, почему, я не понял, но уточнять не стал. Ромка не делал тайны из своего желания, а мое семейство совсем не было против. Улов был и без того весьма богатый. Все-таки Ромка влился в нашу компашку. Папа взял нам десяток крупных карасей, остальное забрал себе дедушка. Он любитель повозиться с рыбой, в отличие от моего отца, да и меня тоже. Жалко ведь.

Быстро надвигающийся циклон, сопровождаемый усилившимся ветром и участившейся бомбардировкой крупными каплями высохшей земли, нас и микроавтобуса, за считанные минуты не оставил в этих местах и следа почти двухмесячной жары. В общем, мы выехали обратно, когда дождь не на шутку разошелся, а вдалеке где-то на горизонте вовсю сверкали молнии и серьезно громыхало. Хорошо, что Ромка с коровой застряли не в такую погоду, а то все пошло бы по совершенно другому сценарию. Когда мы ехали обратно по лесной дороге, колея, по которой мы добирались до речки, уже размокла, и перемещаться по ней стало намного легче. Дедушка даже разрешил мне и Ромке поочередно прокатиться на его стареньком микроавтобусе, полном рыбы и радости. Я был в восторге, а Ромка так и вовсе готов был везти нас до самого дома. Но, проехав ровно столько, сколько могли выдержать нервы моего дедушки, мы с другом отправились на заднее сидение, чтобы вновь приклеиться к окнам, по которым барабанил дождик.

– Ты счастливчик, что женился на Маринке! – сказал дедушка папе после небольшой паузы, когда мы уже выехали на асфальтированную главную дорогу, и он увидел в зеркале заднего вида нас с Ромкой, сидевших с закрытыми глазами. В отличие от моего друга, я еще не окончательно заснул, хоть несколько раз и проваливался в дрему, но все же не терял нить разговора взрослых, невольно подслушивая их.

– Я знаю, – отвечал ему папа.

– Нет, не знаешь. Береги ее, ведь неизвестно, что с тобой случится, если ты ее потеряешь. Посмотри на меня! – наставлял папу дедушка, и это радовало меня, потому что тем самым он показывал свое неравнодушие к сыну, моему отцу. А ведь раньше он часто ругал папу с совершенно другой интонацией. Сейчас что-то неуловимо изменилось. Стало теплее, что ли. Это было так не похоже на него. Особенно на него в последнее время. Сегодня они были отцом и сыном, а не соперниками на политических дебатах. Маме все-таки тоже стоит съездить на рыбалку, как много проблем тут разрешается, оказывается. На въезде в город, когда верхушки деревьев в окне сменились стенами домов, дедушка вывел меня из состояния дремы, резко сказав:

– Терпеть не могу, когда человек еле плетется по пешеходному переходу, да еще и с улыбкой до ушей. Идет себе вразвалочку с девушкой, и целуются прямо на проезжей части! Ни стыда, ни совести! По сторонам бы хоть посмотрели, вдруг я на педаль газа ни с того ни с сего нажму! Вот тогда они заулыбаются по-другому. Ну что, неужели нельзя быстрее переходить! – возмущался дедушка, когда мы подъехали к тому пешеходному переходу, на котором останавливались утром при выезде из города. Тогда дорогу переходила семижильная местная женщина с тяжеленными пакетами. Сейчас же по нему двигалась пара молодых людей. Парень и девушка. Шли они очень вальяжно и никуда не торопились. Они-то и стали объектом ворчаний деда. Определенно, водительское место даже самого мягкого человека с каждым километром дороги делает более злым и раздражительным. Вот, наверное, почему мне и Ромке не разрешили порулить дольше. Я так и знал, что всю отрицательную энергию водительского места дедушка безвозмездно возьмет на себя. На то он и самый старший здесь, чтобы следить за младшими.

– Счастливые люди всегда немного неудобные, – оправдывал их папа.

Дождь лил все сильнее, так что бегающие дворники не успевали справляться с потоком воды. Эта молодая парочка встрепенулась, и от их влюбленной непринужденности не осталось и следа. Молодой парень побежал вперед, даже не подождав свою девушку, и встал под крышу на автобусной остановке. Она же просто продолжала идти, как ни в чем не бывало.

– Так и в жизни. Мужики прячутся от малейшей проблемы, а женщины выживают под их гнетом и выносят это смиренно и с высоко поднятой головой, – подытожил дед.

Меня вдруг заинтересовало, почему дедушка снова стал обычным собой, привычным мне, стоило нам въехать в город! Он больше не улыбался и перестал даже намеками хвалить моего папу. Может, только там, на речке, с удочкой в руках, он мог позволить себе перевоплотиться в маленького мальчика, моего ровесника, а здесь, в каменных джунглях, ему необходимо было быть жестким, ершистым, строгим и справедливым. А за что, например, родители хвалят своих детей? За просто так можно? Или обязательно нужно совершить какой-то подвиг и заработать похвалу и награду? Да вроде бы меня мой папа хвалил и просто так, без всякого повода. За то, что я его сын, наверное. Может, дедушка все время критикует отца, потому что любит его. Ведь и меня родители периодически ругают. Правда, обычно, когда я провинюсь в чем-то. Похоже, папа тоже в чем-то был виноват, раз дедушка его учил, как надо жить.

Они оба замолчали на несколько секунд и синхронно посмотрели назад на меня и сладко сопящего Ромку. Он крепко спал, лежа на заднем сидении так, что его голова касалась моих ног. А я зажмурился сильнее обычного, чтобы не выдать себя. Я хотел стать свидетелем дедушкиных слов любви, пусть и произнесенных вскользь, которых папа, казалось, так давно уже не слышал от него.

И все же если между ними и было какое-то неопределенное и до конца непонятное мне чувство, которое они оба скрывали друг от друга, оно наверняка находилось где-то посередине между уважением и пониманием. И если не вдумываться в их слова, можно было услышать, что они ценят друг друга. Даже невзирая на то, что редко говорили об этом вслух. Может, они знали или чувствовали, что я притворяюсь и не сплю, и это смущало их, не позволяя отдаться своим чувствам искренне, в полную силу, без оглядки. А, может, только мне этого так хотелось, а им было вполне достаточно того, чем они уже успели поделиться друг с другом в своих витиеватых и пространных фразах. Безусловно, и дед и папа умели радоваться успехам друг друга. Как это было с сазанами, когда они одной командой вытаскивали их на берег, позабыв про сгоревший на углях шашлык. Наверное, они научились этой молчаливой радости с возрастом, когда уже необязательно выставлять свои эмоции напоказ.

Папа учит этому и меня. А его этому учил дед. А вдруг дедушка папе неправильно в детстве объяснил, как надо радоваться и хвалить?! Дед – обычный человек, который ходил на работу, заботился о семье. Ему большего и не надо было. На сына времени особо не хватало. А теперь у него ни полноценной семьи, ни нормальной работы, из-за его проблем с сердцем, и, как говорит папа, вообще не осталось в жизни никакого счастья. Нет, не может этого быть. Он наверняка научил моего отца умению радоваться и веселиться. Ведь они все его детство ездили на рыбалку. А я сам убедился, что там происходят совершенно чудесные вещи. Просто дедушка устал, растратив весь свой запас радости. Вот и нечем ему сейчас делиться. Но зато сегодня он должно быть хорошо подзарядился и стал хотя бы немного счастливее. А если мы будем продолжать вот так ездить и дальше, то постепенно все наполнимся радостью и счастьем.

– Пап, ты не забывай все-таки, что у тебя есть семья, и всегда была, – вновь заговорил папа, обращаясь к дедушке. Его голос, манера говорить, сами слова – все это было так похоже на деда, что неизвестно, каким бы он сам мог стать, оказавшись на его месте один на один со своей тоской и одиночеством. Чтобы справиться с ними, кто-то должен быть рядом. Одному их не одолеть. Невозможно. Вот взять меня, например, рядом с Ромкой я уже не был одинок. Так и дедушка с папой.

Сквозь лобовое стекло дед пристально смотрел на дорогу, блестевшую в желтом свете фар. Ему было явно не по себе от их разговора с папой, это бросалось в глаза, потому что он вместо уверенного автомобилиста, кончиками пальцев плавно и точно переключающего скорости на коробке передач, вмиг превратился в беспокойного и суетливого новичка, в первый раз севшего за руль к экзаменатору.

– У тебя точно все в порядке? – уточнил папа, заметив резкую перемену в стиле вождения дедушки.

– Да, конечно, ты чего! – ответил тот и посмотрел на отца, но было в его взгляде нечто такое, что даже я с заднего сидения невооруженным глазом увидел: он умалчивает о чем-то тревожащем его, и это одновременно взволновало и тронуло меня.

Дед, как и мой папа, когда лукавит, то всегда так отвечает. Резко и быстро, на автомате. И все-таки, мне не понятно, почему нельзя определиться с чувствами к конкретному человеку. Вот маму я люблю, и папу тоже. Дедушку еще и уважаю, а с Ромкой дружу. Зачем весь этот набор противоречащих друг другу эмоций, если можно выбрать главную и опираться в дальнейшем только на нее при общении с этим человеком, без всех этих загадочных хитросплетений. Из-за одного дед злится на папу, а за другое благодарен. Сплошная путаница!

Вдоволь наслушавшись всех этих не до конца мне ясных по смыслу фраз и слов, я решил, что с меня, пожалуй, хватит, и просто смотрел, как дождевые капли падают на лобовое стекло автомобиля, а стеклоочиститель механически сбрасывает их в разные стороны. Вправо, влево, вправо, влево. Я наблюдал за тем, как они блестят, и думал, насколько каждая из них незначительна сама по себе. У капли нет ни единого шанса задержаться на стекле хотя бы на секунду дольше. Ее жизнь – всего лишь непродолжительный полет. А потом она разбивается и умирает, упав на стекло, на крышу автобусной остановки или на землю. Она лишь помеха на лобовом стекле и подлежит устранению. И стеклоочиститель прекрасно справляется со своей задачей, позволяя нам спокойно ехать дальше. Вот бы и на лишние бесконечные потоки чувств и эмоций, мешающие нормальной жизни людей, тоже нашелся свой стеклоочиститель, и подарил бы им покой.

Спустя минут двадцать после въезда в город мы привезли Ромку в общежитие. Он так и спал как сурок. Мой папа аккуратно разбудил его и проводил до дома с увесистым пакетом, накинув на него куртку, чтобы укрыть от проливного дождя. Ромка спал так крепко, что выходя из машины даже ни с кем не попрощался. Вначале я подумал было, что ему, наверное, все-таки наплевать на меня и он проигнорировал нас, как и того пастуха на болоте. Но когда увидел его полузакрытые веки, из-под которых блестела голубая радужка светлых глаз, то мигом успокоился. Почему-то внутреннее чутье подсказывало мне, что эта рыбалка стала переломной в нашем с ним общении. У подъезда его встречала мама, с синяками под глазами – то ли от недосыпа, то ли как результат обильных возлияний. Но вместе с тем, видно было, что она не находила себе места от беспокойства, по-видимому, услышав звук приближающегося автомобиля, который сначала увез, а потом и привез ее сына, доставив в целости и сохранности, за исключением его пропитанной грязью одежды. У его матери была самая обычная, ничем не примечательная внешность, она была невысокой и слегка полной, но глаза – в них был целый спектр переполнявших ее чувств и эмоций, хаотично сменявших друг друга. Вначале в них читался испуг, который дополняли ее сумбурные перешагивания с ноги на ногу прямо в белых домашних тапочках по свежей грязи после дождя у подъезда. А потом, когда она увидела размякшего от сна и усталости Ромку, которого мой папа вел под руки, в ее глазах появился ужас, я определил это интуитивно, потому, как и сам испытывал его иногда, взять хотя бы мое состояние во время вчерашней папиной сказки на ночь про паука. Когда же его мама успокоилась, поняв, что с сыном все в порядке, удивившись его улову, она разом переменилась. Перехватив Ромку из рук моего отца и тепло приобняв его, она словно и сама стала двигаться мягче, а ее застывшее, зажатое тело, что было видно невооруженным глазом, наконец, расслабилось, глаза заблестели и даже заулыбались, она по-настоящему переживала за сына и любила его. Поблагодарив моего отца, они с Ромкой скрылись из вида. Да, ему сегодня досталось. Потом дедушка довез и нас с папой до дома.

– Пока, дядь Вить! Было здорово, надо повторить! – крикнул я дедушке нарочито вызывающе, выходя из машины с грязным мячом в руках, будто прощался с ним не только за себя, но и за Ромку, в присущей тому манере.

– Давайте! И в следующий раз непременно возьму еще и свою старую бамбуковую удочку, уж она-то точно не потеряется, – кивнул он мне с особым ехидным прищуром, будто зная, что я причастен к исчезновению его телескопички, и, на секунду, неумело обнявшись с папой через открытое окно своего старенького микроавтобуса, потихоньку тронулся с места.

Он никогда не умел прощаться с моим отцом. Они никогда не обнимались. А сегодня даже похлопали друг друга по плечу. Чудеса же!

– Вы чего это так долго! – на пороге нас встречала мама, которая явно за нас переживала. – Я уж подумала, как вы там в такую непогоду, – договорила она, целуя в щеку папу и принимая из моих рук грязный мяч.

– В машине сухо и тепло, – отец оглядел себя, насквозь промокшего. – Наверное, салон в машине у дедушки выглядит так же, вот он будет ворчать потом, – договорил папа с улыбкой, с гордостью доставая из сумки перевязанный пакет с сегодняшним уловом.

– Идите мойтесь и за стол. Там уже накрыто, я сейчас подогрею! – мама очень тепло командовала нами. А мы с папой были не против.

Остаток дня я провел в очередной раз перечитывая свои любимые комиксы. Но перед глазами была все та же трясина с Ромкой, наш безудержный смех и сазаны в сетке. А еще тот самый обугленный единственный кусочек шашлыка, которым со мной поделился друг.

Поздно вечером я сообщил родителям, что обойдусь без сказки на ночь. Может, и совсем больше не попрошу или предоставлю им кратковременный отпуск. Видимо, мама с папой тоже решили отдохнуть от своих словесных вечерних баталий. И все же на пару минут я задержал отца у своей кровати.

– Пап… – начал я неуверенно и стараясь, чтобы мама не услышала. – Как думаешь, Ромка еще поедет с нами на рыбалку?

– Сереж, он ведь сам про это спрашивал. Думаю, да, – папа меня искренне поддерживал, видно было, что это не голословное утверждение, и он меня не обманывает. Я это чувствовал, ощущал.

– А я ведь ему свои самые новые комиксы обещал за то, что он со мной на рыбалку поедет, – разоблачил я сам себя, опасаясь отцовской реакции.

– И сколько же ты ему наобещал? Прямо всю коллекцию? – продолжал отец, как будто нисколько не удивился моему заявлению, словно прекрасно знал, что такой, как Ромка, не мог поехать со мной на рыбалку за просто так.

– Всю последнюю коллекцию, на которую копил с прошлого года. Только ведь я ему не сказал, что в ней не хватает нескольких экземпляров. А вдруг он догадается, что я его обманул? Придется докупать оставшиеся комиксы. А теперь даже и не знаю, как быть, ведь и удочку деда тоже я сломал, надо новую покупать. Случайно, честно! – я надеялся, что таким деятельным раскаянием смягчу наказание, совсем не отдавая себе отчета в том, что Ромке по барабану точное количество обещанных комиксов в коллекции, а на фирменную японскую удочку деду моих оставшихся сбережений однозначно не хватит.

– Так вот из-за чего вы с другом вернулись такие чумазые, все в глине, – назвав Ромку моим другом, папа дал мне понять, что прекрасно видел, какими мы вернулись из-за холма. – С дедушкой я сам как-нибудь разберусь, договорились? А вот насчет Ромки, пожалуй, придется сдержать обещание, – резюмировал отец, прекрасно понимая, что я искренне переживаю.

– Хорошо, па, – я повернулся к стене и закрыл глаза. Мне почему-то вспомнился тот погибший от клюва ворона паучок из его вчерашней сказки-страшилки, который пытался помочь своим сородичам, а они его сторонились. Переключившись на воспоминание о сегодняшней рыбалке, я вдруг представил себе, будто бы ураган и нас всех раскидал по речке и прилегающим к ней окрестностям, в том числе и по болоту. Папу с дедом, а меня с Ромкой, и у каждой пары свой лист. Все мы пытались навязать свое мнение друг другу, а успокоились лишь тогда, когда решили остыть и выслушать своего оппонента, обдумав его предложение. Все-таки нам удалось выбраться без жертв, не то, что во вчерашней сказке. Мы с Ромкой не просто помогли отцу с дедом поймать сазанов в запруде. Вчетвером мы отыскали счастье, радость и веселье, которые разделил с нами Ромка, так же, как и все прелести рыбалки, когда без толики сомнения нырнул к сетке, чтобы помочь. А я был словно тот паук, когда решил вытащить Ромку из трясины. Обиженный, одинокий маленький со своим изъяном. Но все-таки мы с ним выбрались, в отличие от того не особо везучего одноногого паучка. А кто же тогда был сегодня вороном из папиной сказки? Может, пастух или корова? Да нет! Моя обида, гнев и гордость в совокупности и есть олицетворение того сказочного безжалостного ворона! Слава Богу, я не решился добить своего друга, получив взамен за свое милосердие куда больше, чем мог себе представить.

Прежде чем провалиться в сон, я пытался вспомнить количество комиксов в последней серии, которую обещал подарить Ромке несколько дней назад за поездку со мной на рыбалку. С чего это он вообще согласился за комиксы поехать? Я надеялся, что он пошел на эту авантюру не ради бесплатных журналов с цветными картинками и супергероями, а потому что ему самому не хватало настоящего друга. Но я не был в этом уверен, а вот когда я подсчитал, что придется отдать ему несколько десятков комиксов, мне вдруг даже стало как-то не по себе на секунду. С другой стороны, для Ромки мне их почему-то было не жалко. И я спокойно заснул.

– Серенькииий! – ранним утром донесся с улицы до боли знакомый голос, резко прервавший мой сон.

Я вскочил с постели и открыл форточку, тут же меня оглушил пронзительный свист моего друга Ромки. Увидев меня в окне третьего этажа, он еще раз свистнул и, помахав мне рукой, прокричал:

– Серега! Выходи! Молоток и гвозди есть? Будем с пацанами штаб строить!

Я несколько опешил от такого вопроса, да еще и в такую рань. Но отвернувшись от окна, я обнаружил, что папа с мамой стоят в дверях и улыбаются.

– Есть и молоток, и гвозди, – проговорил отец, кивая мне и не спуская с меня глаз. А мама даже не ворчала по поводу того, что этот беспризорник опять спозаранку будит весь дом своими криками и свистом.

– Несу, ждите! – крикнул я на всю квартиру, отвечая Ромке, и галопом помчался к шкафу за шортами и футболкой, понимая, что водные процедуры и завтрак могут и подождать. Похоже, мои родители тоже это понимали. Перед выходом на улицу, я лишь аккуратно надел свой слуховой аппарат, как делал это каждый день, не пытаясь, однако, этим утром спрятать его под своими волосами. Сегодня меня заботило совершенно иное. А все-таки хорошо, что Ромка про него знает, теперь можно не переживать по этому поводу. На полпути я вдруг вспомнил, что совсем забыл про комиксы, которые обещал отдать Ромке и огромными шагами вприпрыжку вернулся домой, спешно начав тарабанить в дверь.

– Что, комиксы забыл? – встретил меня папа, словно читал мои мысли. Из кухни на меня смотрела любимая мама и продолжала мило улыбаться.

– Ага, – кивнул я, запыхавшись и быстро разуваясь на пороге.

– Да стой ты, – спокойно остановил меня отец, взяв за плечо. – Вот молоток и гвозди ты точно забыл, и блинчики еще захвати. Мама, как чувствовала, постаралась для вас. Перекусите с парнями на стройке. Думаю, этого на сегодня уж точно будет достаточно, – договорил папа, слегка улыбаясь, и развернул меня лицом к входной двери, практически выставив за порог, во взрослую жизнь. По крайней мере, в чуть более взрослую, чем она была до сегодняшнего утра.