Kitobni o'qish: «Бухта Тихая. 30 лет нетихой жизни»

«Преодолевая горечь житейскую,

труд являлся ДЕЛОМ ЧЕСТИ И ДОБЛЕСТИ»

Из отчета аэрологов полярной станции «Бухта Тихая» за зимовку 1944—45 гг

На первой странице обложки:

Атомный ледокол «50 Лет Победы» в б. Тихая. Фото автора, лето 2015 г.

Внизу:

ледокольный пароход «Г. Седов» в б. Тихая в 1929 г. С фотоснимка Б.В.Громова.

Издание осуществлено при финансовой поддержке

Александра Зисмана и

компании «Инфосистемы Джет»

© Дмитрий Киселёв, 2022

© ООО «Издательство «Буквально», 2021

bukvalno-publishing.com

Пролог
Первооткрыватели бухты Тихая

«Планеты ледяной венец» – так назвал Землю Франца-Иосифа советский полярник и писатель Вячеслав Маркин. Без малого двести островов формируют самый северный архипелаг Европы, бoльшая часть которого покрыта льдом даже в эпоху пугающего всех глобального потепления. Менее 1000 километров отделяют Землю Франца Иосифа от географического Северного полюса – магической точки, более ста лет манившей к себе исследователей. Не имевшие возможности летать или плавать подо льдом, первопроходцы Арктики стремились занять стартовую позицию как можно ближе к полюсу – в разное время в этом качестве использовался Шпицберген, однако открытие Земли Франца-Иосифа обещало еще больше сократить дистанцию изнурительного перехода по всторошенным паковым льдам. Архипелаг был случайно обнаружен 30 августа 1873 г. австро-венгерской экспедицией под руководством Карла Вайпрехта и Юлиуса фон Пайера. Их команда не ставила целью достижение полюса, да и развитие событий не предвещало участникам ничего героического: уже на начальном этапе экспедиции судно «Тегетхофф» намертво застряло во льдах у северо-восточного побережья Новой Земли. Более года неподвижный корабль выписывал замысловатые кривые по прихоти ветров и течений, пока не оказался в виду неизвестных островов. Следует отдать должное Пайеру, который не растерял энергии за время долгого ледового плена и в начале 1874 г. возглавил несколько походов, давших миру первую (пусть и несовершенную) карту новой полярной страны. В том же году участники австро-венгерской экспедиции успешно добрались на судовых шлюпках до Новой Земли, где нашли помощь в лице русского промысловика-судовладельца Федора Воронина. Уже в 1879 г. голландец Антониус Де-Брюйне доказал, что Земля Франца-Иосифа достижима судами в активном плавании. За ним последовали англичанин Бенджамин Ли-Смит, впервые перезимовавший на одном из островов архипелага в 1881–1882 гг., а затем и норвежские зверобои. Точное количество островов, равно как и очертания большинства из них, оставались неизвестны посетителям архипелага и всему остальному человечеству. Более того, с легкой руки Пайера предполагалось, что к северу от архипелага лежат еще два крупных массива суши – «Земля Петермана» и «Земля Короля Оскара».

Ситуация начала меняться осенью 1894 г., когда судно «Уиндворд» доставило на Землю Франца-Иосифа британскую экспедицию во главе с Фредериком Джорджем Джексоном. Щедро спонсируемое и солидно организованное предприятие ставило перед собой сугубо научные цели и в частности – первую планомерную картографическую съемку архипелага в ходе санных экскурсий и шлюпочных походов.¹ Вплоть до наступления полярной ночи 9 членов основного состава экспедиции и команда оставшегося на вынужденную зимовку судна строили и обживали базу «Элмвуд» на мысе Флора – крайнем юго-восточном выступе острова Нортбрука¹. Уже в марте 1895 г. началась закладка продовольственных складов по маршруту планируемого северного похода, а 16 апреля 1895 г. пять человек во главе с самим начальником экспедиции отправились в путь. Джексон был первым из британских полярников рубежа XIX–XX вв., кто пытался применять в своих полярных походах… лошадей. Уже в ходе своего первого путешествия к арктическому побережью Сибири, Джексон, по его собственным словам, влюбился в крепких и неприхотливых русских пони. Нужно сказать, что в отличие от Роберта Скотта и Эрнеста Шеклтона, Джексон довольно успешно использовал низкорослых сибирских лошадок в менее суровом по сравнению с антарктическим климате Земли Франца-Иосифа. В апреле 1895 г. четыре лошади тащили четверо саней и более тонны груза.

Фредерик Дж. Джексон в «самоедском» костюме, конец XIX в.

Из открытых источников

18 апреля партия Джексона пересекла скованный льдом пролив Де-Брюйне и вышла к мысу Данди – крайней западной точке острова Гукера. Мыс, где в марте 1895 г. спутники Джексона заложили первый походный склад провианта, был усмотрен и назван Бенджамином Ли-Смитом на заре изучения Земли Франца-Иосифа. Несмотря на то, что догадка о наличии крупной земли в северной части Баренцева моря, между 80 и 81º северной широты, была высказана М.В.Ломоносовым еще в 1763 г., иностранным исследователям удалось перехватить пальму первенства не только в открытии архипелага, но и в его изучении на начальном этапе. Бенджамин Ли-Смит занимает среди этих пионеров достойное место. Его паровая яхта «Эйра» стала третьим судном в истории, достигшим берегов Земли Франца-Иосифа. Случилось это в августе 1880 г., когда совершавший «исследовательский круиз» Ли-Смит первым посетил ее юго-западную оконечность и открыл шесть новых островов. Не углубляясь в лабиринт обширного архипелага, Ли-Смит не имел возможности точно установить природу суши, наблюдавшейся к северу от о. Нортбрука. Секретарь и будущий председатель Королевского географического общества сэр Клеменс Маркем в своем сообщении об открытиях Ли-Смита, опубликованном весной 1881 г., назвал ее «землей к западу от о. Мак-Клинтока, впоследствии названной в честь сэра Джозефа Гукера». Неуверенность не помешала Ли-Смиту окрестить мыс Данди. Несмотря на то, что честь первооткрытия о. Гукера бесспорно принадлежит английскому туристу-исследователю, в советской полярной историографии утвердилось мнение о том, что эту заслугу следует отнести на счет голландца Антониуса Де-Брюйне. Произошло это с легкой руки известного полярника Владимира Визе и журналиста Бориса Громова в 1930 г.² Скорее всего, Визе руководили политические соображения, отвечавшие сложному моменту утверждения суверенитета СССР над его полярными владениями. Щепетильные в вопросах своего национального приоритета британцы выглядели в глазах Визе менее привлекательно, нежели представитель нейтральной Голландии, который, к слову, даже не высаживался на берегах ЗФИ.

В апреле 1895 г. проблема первооткрытия острова вряд ли волновала Джексона, упорно продвигавшегося вдоль его западного побережья. Отряд пробивал путь на север по склону ледника, присыпанному свежим снегом. Утром 19 апреля англичане достигли гряды, за которой ледник понижался в западном направлении. С высоты несколько сот метров взорам исследователей открылся широкий пролив, протянувшийся с юго-запада на северо-восток – Джексон решил, что он ведет к устью пролива Маркема. Внизу был виден остров, отделенный от о. Гукера узким проходом и немедленно нареченный в честь шотландского географа сэра Джона Скотта Келти. На юге в виде низкой косы виднелся мыс Данди, к западу от которого лежал еще один небольшой остров – это был о. Итон, открытый Ли-Смитом в 1880 г. Дальнейший путь группы Джексона пролегал по припайному льду, куда англичане спустились с большим трудом, нащупывая безопасную дорогу между многочисленными ледниковыми трещинами. В конце трудного дня доктор Реджинальд Кётлиц и повар Джон Хэйуорд получили указание разбить лагерь в бухте между о. Скотт-Келти и о. Гукера. По всей видимости, это место, в котором экспедиция провела весь день 20 апреля, находилось сразу же к югу от бухты Тихая, у мыса Медвежий. Известно, что Джексон заложил у места стоянки еще один склад провизии – почти два десятилетия спустя участник седовской экспедиции художник Николай Пинегин обнаружил на мысе Медвежий гурий (каменную пирамиду) английской экспедиции, однако никаких продуктов под ним не оказалось.

Утром 21 апреля 1895 г. отряд Джексона вновь двинулся в северном направлении, осмотрев по дороге впечатляющий памятник природы – исполинский утес, сложенный тысячами базальтовых колонн правильной шестигранной формы. Среди снежного безмолвия ранней арктической весны черная громада могла вызвать у Джексона ассоциации с гигантским органом и музыкой. Как бы то ни было, исследователь назвал ее скалой Рубини в честь знаменитого в XIX в., а ныне преданного окончательному забвению итальянского тенора.³

Скала возвышалась у входа в широкую бухту, защищенную островом Скотт-Келти и одним из выступов западного побережья о. Гукера. Мог ли Фредерик Джексон знать, какая богатая событиями история уготована ей? Вряд ли, иначе заслуженный исследователь не отказал бы себе в удовольствии дать бухте приличествующее название. На деле англичане всего лишь миновали ее в ходе своей вылазки, приведшей их на берега другого острова. В том же году, но уже с другой стороны, туда пришел и зазимовал Фритьоф Нансен. Весенний поход Джексона благополучно завершился в середине мая 1895 г., а спустя год счастливая случайность свела его и Нансена неподалеку от английской базы на мысе Флора. Сводя воедино результаты своих исследований Земли Франца-Иосифа, норвежец и англичанин обменялись знаками уважения: каждый назвал по острову в честь своего визави. Так место зимовки Нансена и его спутника Ялмара Йохансена стало именоваться островом Джексона. По пути в южную часть архипелага Нансен и Йохансен двигались по державшемуся вдоль берегов припаю, что не дало им возможности отметиться в будущей бухте Тихой.

Фредерик Джексон и его команда покинули Землю Франца-Иосифа в 1897 г., а менее чем через год, 29 июля 1898 г. к острову Скотт Келти подошло судно «Фридтьоф» американской полярной экспедиции под начальством Уолтера Уэлманна. Ранним утром метеоролог и топограф Ивлин Болдуин забрался в «воронье гнездо» на мачте корабля чтобы зарисовать скалу Рубини и прочие примечательные пункты побережья островов Скотт Келти и Гукера. Впервые в истории будущая бухта Тихая и ее окрестности легли на бумагу из-под карандаша картографа.⁴ В то же время, это было последнее посещение бухты полярниками XIX века. Шесть лет спустя этот район архипелага неожиданно превратился в оживленное место – группы исследователей неоднократно проходили в окрестностях бухты, двигаясь в разных направлениях. Эти американцы и норвежцы были участниками экспедиции, организованной фабрикантом пекарского порошка Уильямом Циглером для достижения Северного полюса. Его предыдущая попытка покорить «макушку планеты» в рекламных целях провалилась: экспедиция, возглавляемая уже упоминавшимся выше И. Болдуином, не смогла хоть сколько-нибудь приблизиться к полюсу. Неудача не обескуражила спонсора, решившего тем не менее сменить руководителя предприятия. Новый начальник экспедиции участвовал в Испано-американской войне 1898 г., ходил к полюсу вместе Болдуином в 1901–1902 гг., отличался любовью к приключениям и организаторскими способностями. К сожалению, даже столь внушительный список достоинств не помог Энтони Фиале довести новую и еще более дорогостоящую экспедицию мистера Циглера до заветной цели. Уже первая зимовка в бухте Теплиц острова Рудольфа стоила экспедиции судна, в то время как растущие разногласия между американским и норвежским «землячествами» последовательно сорвали все попытки начальника оторваться от островной базы и устремиться к полюсу. Думая только о спасении экспедиции, Фиала решил отправить часть личного состава на мыс Флора в надежде, что спасательное судно или случайный тюленебой пробьются хотя бы к южным островам архипелага.

С началом полярного дня 1904 г. Фиала выступил с о. Рудольфа во главе 25 человек при 16 (!) пони и 8 собачьих упряжках. В середине мая отряд достиг мыса Флора, где на покинутой базе Ф. Джексона сохранялись солидные запасы продовольствия, пополненные в 1899 г. итальянской экспедицией принца-герцога Луиджи Амедео Абруццкого. В августе 1901 г. вице-адмирал С.О.Макаров, посетивший Землю Франца-Иосифа на борту нового ледокола «Ермак», добавил к сокровищам мыса Флора несколько тонн угля². Вдохнув новую жизнь в безлюдный «Элмвуд», Фиала провел там все лето, однако в сентябре вновь отправился на о. Рудольфа. Он намеревался проверить состояние своей основной базы, заодно посетив по дороге бывший лагерь Болдуина на небольшом острове Алджер в центральной части ЗФИ. В ходе этих перемещений Фиала и его люди дважды пересекали ледники о. Гукера, однако какие-либо сведения о посещении им бухты Тихая отсутствуют.⁵

Еще девять лет прошло, прежде чем бухта о. Гукера оказалась в эпицентре драматических событий, связанных с первой русской зимовкой на берегах Земли Франца-Иосифа. Идея национальной экспедиции к Северному полюсу посетила флотского гидрографа Георгия Яковлевича Седова на волне возросшего интереса к полярным исследованиям, наблюдавшегося в русском обществе в первом десятилетии XX в. Заслуженная слава Ф. Нансена и Р. Амундсена, равно как и сомнительное достижение Северного полюса американцами Фредериком Куком и Робертом Пири в 1908–1909 гг., заставили многих в России задуматься: «Почему обращенная к Арктике держава не имеет собственных Нансенов и Пири?» Ко дню отправления экспедиции Седова полярные плавания поморов и деяния Великой Северной экспедиции 1733–1743 гг. давно стали достоянием истории, а из близких по времени полярных предприятий лишь градусные измерения Российской Академии Наук на Шпицбергене (1899–1901 гг.) могли безоговорочно считаться успехом. Сам Седов был полон решимости исправить столь досадное для национального престижа недоразумение, тем более что личные знания и полярные навыки как будто делали его идеальным кандидатом на роль руководителя экспедиции. Рыбацкий сын и человек колоссальной воли, Седов добился звания поручика гидрографической службы русского флота к 1902 г. Почти все последующее десятилетие он провел в различных районах Арктики от о. Вайгач до устья Колымы. В то же время его представления о дрейфующих льдах Центрального Арктического бассейна были весьма поверхностными: заслушав проект седовской экспедиции, комиссия Главного гидрографического управления обнаружила, что его автор даже не был знаком с опытом итальянской экспедиции 1899–1900 гг. Между тем из всех иностранцев, пытавшихся добраться до полюса с Земли Франца-Иосифа, итальянцы показали наилучший результат. Как и они, Седов планировал использовать архипелаг в качестве базы, однако именно в части финального броска к полюсу его план был намечен лишь в самых общих чертах. Более того, Седов принимал за отправную точку своего ледового похода… несуществующую часть ЗФИ, а именно пайеровскую «Землю Петермана»!⁶

Г.Я.Седов в начале 1910-х гг. Из открытых источников

Комиссия, в состав которой входили такие ветераны полярных исследований, как доктор Александр фон Бунге и будущий «Верховный правитель России» капитан 2 ранга Александр Колчак, признала предложенный Седовым план достижения полюса неосуществимым.⁷ Тем не менее, в распоряжении последнего были два мощных рычага – подогреваемый приближающимся 300-летием династии Романовых общественный энтузиазм и лоббистские усилия влиятельных членов

Государственной Думы III созыва. Сам император вошел в число донаторов экспедиции, пожертвовав 10000 рублей из личных средств. Поначалу Седов рассчитывал, что его организационные расходы не превысят 70000 рублей, однако смета росла, а собранные средства так и не смогли покрыть ее полностью. Седов, в 1903 г. наблюдавший отправление из Архангельска прекрасно оснащенного Энтони Фиалы, был весьма удручен своим собственным положением. В дополнение к финансовым проблемам, корпус приобретенной для экспедиции промысловой шхуны «Святой Фока» пропускал воду, места для всего экспедиционного снаряжения на борту не хватало, а шкипер и несколько членов экипажа покинули команду уже после старта. Хотя отправление «Святого Фоки» задержалось более чем на месяц и лучшее время для плавания к ЗФИ было упущено, Седов уже не мог испытывать терпения спонсоров и покинул Архангельск.⁸ В то время сентябрьское плавание в северную часть Баренцева моря по прямой казалось немыслимым делом. Седов проложил курс вдоль западного побережья Новой Земли, однако его надеждам на прибрежную полынью не суждено было оправдаться. В конце сентября 1912 г., на 76º северной широты, экспедиция встретила непреодолимый лед и встала на вынужденную зимовку у полуострова Панкратьева – почти в 600 милях от места назначения.⁹

Одиннадцать месяцев минуло, прежде чем «Святой Фока» (к тому времени ставший «Михаилом Сувориным» в честь главного спонсора экспедиции) смог продолжить плавание. Когда в сентябре 1913 г. экспедиция наконец достигла Земли Франца-Иосифа, отставание от первоначального графика составляло ровно год, а в угольных ямах судна почти не оставалось топлива. Ища способ обеспечить работу машины, седовцы высадились на мысе Флора, однако от макаровского угля не осталось и следа: бедствующая экспедиция Фиалы, а следом за ней и случайные зверобои опустошили склад подчистую. Сжигая в топке запасной рангоут, парусину и жир добытых моржей, «Суворин» прошел проливом Британский Канал до широты мыса Чадс-Хед на о. Земля Георга (80º47» с.ш.), где встретил сплошной ранний лед. Попытка пробиться в восточную часть архипелага провалилась по той же причине, после чего Седов вернулся к о. Гукера. Погожим днем 19 сентября 1913 г. шхуна обогнула о. Скотт-Келти и вошла в бухту, за 18 лет до того открытую Фредериком Джексоном³. Высадившись, Седов поднялся на высокую береговую террасу и определил координаты астрономического пункта: 80°19´с.ш. и 52°48´в. д. Позднее эта точка была отмечена 3-метровым деревянным крестом – старейшим из сохранившихся вещественных памятников российского присутствия на Земле Франца-Иосифа.

«Михаил Суворин» в б. Тихая, зима 1913–1914 гг. Фото Н. В.Пинегина (из открытых источников)

Место стоянки экспедиционного судна у берегов Новой Земли было названо Седовым бухтой Святого Фоки. В сентябре 1913 г. ясные дни уходящего полярного лета подсказали ему имя нового зимовочного пункта – бухта Тихая. Новый план исследователя был прост: пережить в Тихой полярную ночь и на собаках добраться до острова Рудольфа. Вопреки всему, Седов продолжал надеяться, что оставленные итальянцами и американцами припасы помогут ему хотя бы выступить в направлении полюса. Между тем солнце окончательно скрылось за горизонтом и на борту «Суворина» потянулась однообразная и весьма тяжелая жизнь.¹⁰

Если во время первой зимовки на Новой Земле члены экспедиции активно исследовали ее северный остров, то во время второй полярной ночи недостаток продовольствия, снаряжения и топлива запер команду в холодных помещениях судна. Для экономии тепла всех перевели в кормовую часть «Суворина», где в железной печи дважды в день сжигалось все, что можно было снять со шхуны без ущерба для ее плавучести. Положение усугублялось тем, что рано установившийся снежный покров надежно укрыл и без того редкий на островах плавник. Скудный рацион питания старались дополнить охотничьими трофеями, для этого самые сильные и активные зимовщики – Седов, Пинегин, ветеринар Павел Кушаков и физик Владимир Визе – делали регулярные вылазки в окрестности Тихой. В течение зимы 1913–1914 гг. Седов и Пинегин совершили несколько дальних походов по островам Гукера и Скотт-Келти. Отвечавший за научную программу Визе по несколько часов в день снимал показания метеоприборов и производил магнитные наблюдения в небольшом иглу на берегу бухты. Большинство членов экспедиции, даже больные, сохраняли бодрое расположение духа.

В октябре 1913 г. седовцам удалось добыть трех белых медведей, однако в дальнейшем наученные горьким опытом звери начали обходить людскую стоянку. На охоту приходилось уходить все дальше и дальше. Седов приказал увеличить выдачу сушеных овощей, что сразу же помогло большинству его наиболее ослабевших подчиненных. Сам Седов упорно отказывался употреблять такое проверенное антицинготное средство, как кровь добытых животных. Результат не заставил себя ждать: начальник стал обнаруживать все более явственные симптомы заболевания. Преодолевая слабость, кровоточивость десен и ломоту в ногах, он продолжал упорно готовиться к весеннему переходу на о. Рудольфа. Гидрограф поставил на кон завоеванную годами упорного труда репутацию и не желал отступать. В конце января 1914 г. Седов попросил Пинегина сопровождать его до бухты Теплиц с дополнительным провиантом на случай отсутствия такового на стоянках иностранцев. Когда художник, знавший Седова с 1909 г., попытался мягко указать на самоубийственный характер планируемого похода, начальник оборвал его словами: «Я верю в свою звезду!» Не только Пинегин, но и прочие члены комсостава экспедиции не разделяли этой веры.¹¹

15 февраля 1914 г. Седов покинул судно, сопровождаемый матросами Александром Пустошным и Григорием Линником. Как выяснилось накануне, составить вспомогательную партию было невозможно – для этого просто не было здоровых людей. Рано утром Пинегин вручил Седову письмо, в котором просил начальника отложить поход до выздоровления. Седов отмел это предложение, сославшись на свою ответственность перед памятью предшественников и указав на крепость своих спутников-матросов. Тем не менее, в своей прощальной речи Седов дал выход наполнявшей его горечи: «Совсем не состояние здоровья беспокоит меня больше всего, а другое: выступление без тех средств, на какие я рассчитывал. Сегодня для нас и для России великий день. Разве с таким снаряжением нужно идти к полюсу? Разве с таким снаряжением рассчитывал я достичь его? Вместо восьмидесяти собак у нас только двадцать, одежда износилась, провиант истощен работами на Новой Земле, и сами мы не так крепки здоровьем, как нужно». Вскоре после этого Седов навсегда покинул корабль, оставив бразды правления экспедицией в руках доктора Павла Кушакова. В его отсутствие команда понесла первую тяжелую утрату: 14 марта скончался болевший с Нового года машинист «Суворина», латыш Иван (Янис) Зандер. Товарищи похоронили его рядом с астропунктом Седова, с трудом выкопав могилу глубиной около 70 см и завалив тело грудой тяжелых камней. Строгий лютеранский крест высотой 120 см увенчал первую могилу в истории бухты Тихая.

Слева: могила И. Зандера в б. Тихая в 1931 г. Из кн. М. И.Иванычука «14 месяцев на Земле Франца-Иосифа» (Харьков: 1934). Справа: то же захоронение летом 2012 г.

Новодел заменяет исторический крест 1914 г., лежащий рядом. Фото автора

В середине марта 1914 г. на скале Рубини появились первые птицы. В течение трех дней седовцы настреляли 230 люриков и кайр, однако самым важным трофеем стала нерпа, добытая штурманом Сахаровым. Свежее мясо и кровь сотворили чудо, быстро подняв с коек даже безнадежных с виду цинготников. Однако уже 18 марта всеобщая радость уступила место скорби, когда две изможденные фигуры вышли к кораблю из снежной пустыни. Обмороженные и бредущие на последних остатках сил, Линник и Пустошный вернулись из своего похода, принеся весть о смерти Седова. По их словам, «полюсная партия» прошла всего около двухсот километров из почти двух тысяч. В первые дни им приходилось преодолевать сильный встречный ветер при сорокаградусном морозе. На седьмой день пути Седов уже не мог идти, однако продолжал упорно отвергать просьбы спутников о возвращении. Когда маленький отряд проходил мыс Норвегия на о. Джексона, Седова уже приходилось везти на нартах. 26 февраля температура поднялась до – 16 °C, внушив начальнику оптимизм. Он пытался охотиться на бродившего вокруг медведя и не переставая твердил о том, что остров Рудольфа должен лежать неподалеку. На последних переходах он часто впадал в кратковременное забытье, но тут же проверял направление движения нарт по компасу, который не выпускал из рук. Седов уже не мог принимать пищу и умер в два часа пополудни 5 марта 1914 г. Все происходившее после этого по сей день окутано тайной. Со слов матросов, они решили добраться до бухты Теплиц, чтобы пополнить запасы продуктов и керосина. Отдохнув и выбросив все ненужное снаряжение, они намеревались вернуться в бухту Тихая вместе с телом начальника. Выполнению плана помешала широкая полынья, якобы преградившая им путь у западного побережья о. Рудольфа. По утверждению Пустошного и Линника, они похоронили Седова в месте, которое оба отождествляли с мысом Бророк. Хотя матросы были не слишком сильны в навигации и вполне могли ошибиться, подавляющее большинство седовцев не стали подвергать их слова сомнению. Исключением был доктор Кушаков, пригрозивший Пустошному и Линнику судебным преследованием и по возвращении действительно инициировавший дознание по делу о смерти Седова. В ходе следственных мероприятий матросы были освобождены от каких-либо подозрений, однако захоронение исследователя с тех пор так и не было найдено.¹²

После гибели Седова личный состав сосредоточился на завершении научной программы экспедиции и собственном спасении. 21 марта офицерский совет постановил распространить изыскания на близлежащие острова архипелага. В конце того же месяца Пинегин и матрос Андрей Инютин совершили 13-дневную экскурсию на мыс Флора и остров Белл, оставив сообщения для потенциальных спасателей. В то же время Владимир Визе завершил опись бухты и острова Скотт-Келти, едва избежав нападения белого медведя – мыс Медвежий к югу от скалы Рубини был назван в память об этом инциденте. В апреле-мае 1914 г. Визе и его друг Михаил Павлов обошли весь о. Гукера, впервые выполнив его топографическую и геологическую съемку. В ходе этих работ Визе были проведены первые гляциологические исследования, давшие последующим поколениям полярников точку отсчета в наблюдениях за движением местных ледников.

Лето вступало в свои права и 23 июля «Суворин» впервые за многие месяцы закачался на волнах. Еще через три дня шторм окончательно очистил бухту ото льда.13 30 июля 1914 г., приспустив флаг в память о Седове и Зандере, шхуна отправилась в обратный путь на родину. По пути седовцы еще раз зашли за топливом на мыс Флора, пустив на дрова последние остатки «Элмвуда» и с изумлением обнаружив на джексоновских руинах двоих членов полярной экспедиции Георгия Брусилова – штурмана Валериана Альбанова и матроса Александра Конрада. В апреле 1914 г. штурман покинул дрейфующую шхуну «Святая Анна» во главе отряда из 13 человек. Потеряв при разных обстоятельствах почти всех своих спутников, Альбанов добрался до мыса Флора после трехмесячных скитаний среди дрейфующих льдов и каменистых пустынь архипелага. Штурман и матрос уже готовились к новой зимовке, когда появление «Суворина» положило конец их мытарствам. Оставив на мысе Флора небольшой запас провианта, экспедиция подошла к южному побережью о. Земля Георга и, убедившись в отсутствии там людей Альбанова, взяла курс на Архангельск.¹⁴

Тем временем в России общественное мнение сподвигло правительство на поиски трех (!) числящихся пропавшими полярных экспедиций. По иронии судьбы, сочувствовавший Седову, но отвергший его план морской министр Иван Григорович был вынужден потратить 500000 рублей на поиски упрямого гидрографа. Помимо Седова искать предстояло команды Георгия Брусилова и геолога Владимира Русанова, также сгинувших без следа в 1912 г. В марте 1914 г. руководство спасательной операцией было поручено капитану 1 ранга Исхаку Ислямову. Помимо военного транспорта «Печора» под его общим командованием оказалось три промысловых судна, зафрахтованных в Норвегии. Барк «Эклипс» был отдан в руки прославленного ледового капитана Отто Свердрупа, шхуна «Андромеда» досталась шкиперу Григорию

Поспелову, а сам Ислямов поднял свой флаг на борту тюленеловного барка «Герта»⁴. В историю отечественных полярных исследований эта экспедиция вошла главным образом благодаря летчику Яну Нагурскому, прикомандированному к спасателям и в августе-сентябре 1914 г. совершившему ряд полетов на гидроплане Farman MF.11 вдоль западного побережья Новой Земли. Нагурский положил начало истории отечественной полярной авиации, однако не менее важной была работа радистов. Все спасательные суда были оснащены радиостанциями дальнего действия, что позволило Ислямову своевременно реагировать на изменения оперативной обстановки. Так, направляясь к Новой Земле, он получил сообщение с «Андромеды» о том, что следы стоянки «Суворина» и послания Седова обнаружены у полуострова Панкратьева. В соответствии с полученно информацией, «Герта» повернула к Земле Франца-Иосифа, разминувшись с идущим домой «Сувориным» где-то между 75 и 76º северной широты. 22 августа 1914 г. Ислямов высадился на мысе Флора, где узнал о событиях седовской и брусиловской экспедиций из ожидавших его писем. Каперанг также тщетно пытался отыскать хоть какие-то следы пропавших спутников Альбанова на Земле Георга, однако главными его подвигами стали торжественный подъем национального флага на мысе Флора и… переименование архипелага в «Землю Романовых». За тринадцать лет до того российский триколор уже взвивался над мысом Флора благодаря адмиралу С.О.Макарову, однако инициатива последнего осталась незамеченной. В условиях разразившейся мировой войны все обстояло по-другому: поступок Ислямова был благосклонно воспринят нацией как молодецкий выпад в сторону враждебной Австро-Венгрии, хотя новое название островов не прижилось. В 1915 г. «Андромеда» последней из кораблей Российский Империи пыталась посетить ЗФИ, однако льды не дали капитану Поспелову подойти к ее южным островам ближе, чем на 70 морских миль.¹⁵

Патриотическая акция Ислямова имела далеко идущие последствия для установления российского суверенитета над самыми северными островами Европейской Арктики. Однако еще большая заслуга в этом принадлежит седовской экспедиции, с честью вынесшей десятимесячное испытание холодом, голодом и цингой в бухте Тихая. Ее начальник стал для россиян тем же, кем капитан Роберт Скотт является для британцев – трагическим, но непобежденным героем полярной истории. Скрупулезные и разносторонние наблюдения Владимира Визе и Михаила Павлова явились прекрасным дополнением к работам иностранных ученых и заложили основу изучения архипелага отечественными полярниками. Материальные памятники и документы экспедиции послужили весомым подтверждением русского присутствия на Земле Франца-Иосифа. Воспользоваться этим было суждено новой власти, в 1920-х годах обратившей пристальное внимание на северные окраины страны.¹⁶

Глава 1
«Живите по-братски, работайте дружно!»
Первые годы работы станции (1929–1931)

К концу Гражданской войны оголодавшее население Советской России мечтало о сибирском хлебе, тогда как возрождавшаяся помалу экономика нуждалась в ресурсных инъекциях. Недра европейских губерний уже не могли удовлетворить растущий индустриальный аппетит. Как назло, именно к началу 1920-х гг. состояние железнодорожного транспорта республики перестало отвечать запросам промышленной логистики. Ситуация потребовала от правительства срочно заняться налаживанием арктического судоходства.

Уже к середине XVII в. северное побережье Евразии было обследовано русскими землепроходцами практически на всем своем протяжении. Тем не менее, даже 260 лет спустя попытки наладить регулярное морское сообщение с устьями сибирских рек разбивались об отсутствие в Арктике сети метеорологических станций и службы ледового мониторинга.¹⁷ Первым шагом на пути развития северной периферии стала «советизация» Комитета Северного морского пути (Комсеверпуть), созданного еще колчаковским правительством в 1919 г.⁵ Постепенно расширяя свои полномочия, Комсеверпуть координировал общие усилия государственных органов и двух исследовательских организаций, одновременно учрежденных для содействия освоению Крайнего Севера.

Первая именовалась Северной научно-промысловой экспедицией (Севэкспедиция) и отвечала за развертывание комплексных научных изысканий в самых труднодоступных районах Арктики. Вторая носила оригинальное имя в духе советского новояза – Плавморнин, что означало Плавучий морской научный институт. Как и следовало из названия, институт базировался главным образом на приданных судах, занимаясь оценкой и изучением рыбных богатств Баренцева моря. Обе организации активно взаимодействовали с Академией наук при посредстве ее Арктической комиссии, учрежденной в 1914 г. и возобновившей свою деятельность при ленинском правительстве. В 1923 г. одна из экспедиций Плавморнина на борту исследовательского судна «Персей» впервые в советской истории приблизилась к берегам Земли Франца-Иосифа. Два года спустя Севэкспедиция была преобразована в Институт по изучению Севера во главе с 44-летним геологом Рудольфом Самойловичем. Под его энергичным руководством институт распространил свою деятельность на акваторию Белого, Баренцева и Карского морей, а также острова, в этих морях расположенные. От Севэкспедиции институту достался маленький флот в составе моторной шхуны «Шарлотта» и бота «Зарница». Летом 1927 г. шхуна доставила на Землю Франца-Иосифа первую советскую научную группу, совершившую две высадки на о. Нортбрука, в том числе и на мысе Флора.¹⁸

В 1920 г. наблюдения за погодой на территории от западного побережья Таймыра до западного побережья Новой Земли вели всего 4 метеостанции, организованные в 1882–1915 гг. Берега ЗФИ не видели ученых с 1914 г. и спорадические визиты специалистов Плавморнина не могли дать полное представление о природных процессах, происходящих на островах. Расширение метеорологической сети в северном направлении становилось одной из важнейших задач, решение которой имело и политическую окраску. Постоянно действующие форпосты науки на Крайнем Севере автоматически становились признаками эффективного суверенитета.¹⁹ Начиная с 1920 г. Главное гидрографическое управление ВМС республики требовало установить «радио-метеорологические станции» в двух ключевых пунктах архипелага Новая Земля – на мысе Желания и в проливе Маточкин Шар. Летом 1922 г. на Новой Земле побывал уполномоченный Совета Труда и Обороны РСФСР по вопросам Северного морского пути Георгий Красинский. По итогам поездки он представил на имя Наркомвоенмора РСФСР записку, копии которой получили Управление делами Совнаркома и Наркоминдел республики. В документе, датированном 15 ноября 1922 г., Красинский сделал упор на «продолжающийся незаконный промысел норвежцев» у берегов Новой Земли и высказал мнение, что «формально-фактическое закрепление» этих островов за Советской Россией невозможно без строительства на них радиостанции, одновременно являющейся местом постоянного пребывания представителей власти. Представление Красинского нашло полное сочувствие у управделами Совнаркома Н. П.Горбунова, а уже на следующий день было принято постановление Госплана РСФСР «О колонизации Новой Земли». В начале декабря того же года с доводами Красинского согласились участники совместного совещания представителей вышеуказанных органов и ученых. К тому времени норвежский промысел морского зверя в советских водах начал переход на концессионные рельсы и хотя бы формально перестал быть незаконным. В связи с этим совещание нашло возможным ограничиться на Новой Земле одной полярной станцией. Последняя была успешно построена в августе-октябре 1923 г. на северном берегу пролива Маточкин Шар близ выхода в Карское море.²⁰

Норвежские зверобои с 1867 г. вели промысел на Новой Земле, а спустя двадцать лет появились и на Земле Франца-Иосифа.²¹ На Новой Земле это уже в конце XIX в. привело к установлению русского военно-морского присутствия и началу весьма ограниченного заселения островов большеземельскими ненцами. Разумеется, в период революционного лихолетья какой-либо контроль над островами Арктики был утрачен и западное побережье Новой Земли оказалось фактически открыто для любой деятельности иностранцев. Враждебность между Россией и Норвегией не наблюдалась и в этих условиях, хотя вопрос о статусе Шпицбергена продолжал служить камнем преткновения в отношениях двух стран. Российская Империя последовательно декларировала особый интересе к этому архипелагу на международных конференциях в 1910 и 1912 годах. В 1920 г. статья 10 Договора о Шпицбергене гарантировала русским подданным те же права, что и гражданам прочих «Высоких Договаривающихся Сторон». Тем не менее, Советское правительство поначалу отказалось признавать договор, заключенный без участия его представителей. В действительности вопрос о Шпицбергене воспринимался большевиками как часть более важной проблемы, а именно международной изоляции Советской России. Для ленинского правительства Шпицберген был шансом добиться признания своей легитимности норвежцами.

В 1921 г. две нации сделали первый шаг к восстановлению официальных отношений, заключив Предварительное соглашение. В мае 1923 г. советское правительство предоставило норвежскому предпринимателю Кристиану Кристиансену концессию на ведение китобойного промысла на Крайнем Севере и Дальнем Востоке страны. В сентябре того же года Aalesunds Rederiforenings Saelfaugruppe (Группа судовладельцев г. Олесун) также получила право на добычу тюленей и китов в водах между Кольским полуостровом и западными берегами Новой Земли. Кульминацией сближения стало официальное признание Советской России норвежской короной, за которым немедленно последовало советское признание норвежского суверенитета над Шпицбергеном и островом Медвежий.²² С другой стороны, официальное включение Свальбарда-Шпицбергена в состав Норвежского королевства 17 июля 1925 г., равно как и усиление контроля Канады над Северо-Западными Территориями в июне того же года, ускорили принятие Советским Союзом «секторальной стратегии» в его арктической политике.²³ 15 апреля 1926 г. Президиум ЦИК СССР особым декретом объявил территорией Советского государства «все как открытые, так и могущие быть открытыми в дальнейшем земли и острова…, расположенные в Северном Ледовитом океане, к северу от побережья Союза ССР до северного полюса в пределах между меридианом 32˚04’35» восточной долготы от Гринвича, проходящим по восточной стороне Вайда-губы через триангуляционный знак на мысу Кекурском, и меридианом 168˚49’30» западной долготы от Гринвича, проходящим по середине пролива, разделяющего острова Ратманова и Крузенштерна группы островов Диомида в Беринговом проливе».

Постановление сделало Землю Франца-Иосифа частью арктических владений СССР, на что норвежское правительство поначалу никак не отреагировало⁶. Сам архипелаг оставался вне всякого контроля со стороны СССР и события, изменившие эту ситуацию, лишь частично имели отношение к Норвегии.²⁴ В начале 1928 г. генерал Умберто Нобиле анонсировал план новой воздушной экспедиции в Арктику. Во советских властных структурах с большим удивлением обнаружили, что итальянец собирается лететь к ЗФИ и даже к «Земле Николая II» – ныне Северная Земля. Последняя была впервые замечена русскими гидрографами к северу от Таймыра в 1913 г. и с тех пор оставалась совершенно необследованной.²⁵ 15–18 мая 1928 г. дирижабль «Италия» под командованием Нобиле совершил 60-часовой полет из Кингс-Бея (ныне Ню-Олесун) на Шпицбергене к западному побережью Северной Земли через Землю Франца-Иосифа. По пути экипаж дирижабля активно занимался аэрофотосъемкой и собирал научную информацию. После крушения «Италии» 25 мая 1928 г. Советский Союз сыграл ключевую роль в международной спасательной операции, послав в Арктику четыре судна, два самолета и 138 человек личного состава. Большинство уцелевших при аварии дирижабля было подбрано ледоколом «Красин», однако судьба 6 итальянцев оставалась неизвестной, что побудило советскую экспедицию распространить поиски на Землю Франца-Иосифа. Основную работу по осмотру островов архипелага выполнила команда ледокольного парохода «Г. Седов». В конце сентября 1928 г. ледокол «Красин» также посетил западные острова ЗФИ. 21 сентября руководитель экспедиции Рудольф Самойлович организовал высадку на мысе Ниля (о. Земля Георга), где был поднят советский флаг и устроен склад продовольствия. За полтора месяца до этого, в начале августа 1928 г., капитан «Седова» Владимир Воронин с подчиненными высаживался на мысе Лофли в южной части Земли Александры и мысе Иохансена на западном берегу Земли Георга.²⁶

Арктические амбиции Италии не могли не привлечь пристальное внимание Москвы. В 1899 г. итальянская экспедиция герцога Аббруцкого в числе первых исследовала архипелаг и даже за четверть века до этого, в 1873–1874 гг., разноязыкие первооткрыватели островов – австрийцы, чехи и хорваты – объяснялись между собой на итальянском! Все эти обстоятельства были учтены Совнаркомом СССР при подготовке постановления «Об усилении научно-исследовательской работы в арктических владениях Союза ССР», обнародованного 31 июля 1928 г. Так называемая Арктическая комиссия Совнаркома под председательством известного военного деятеля Советской России Сергея Каменева была сформирована для контроля за выполнением научных планов. В августе 1928 г. советская активность в Арктике получила освещение на страницах ведущей норвежской газеты Aftenposten.²⁷ В начале декабря того же года Арктическая комиссия признала строительство постоянной «аэрогидрометеорологической и радиостанции» на Земле Франца-Иосифа делом «вполне своевременным, подлежащим обязательному и безотлагательному осуществлению». Уже в феврале 1929 г. С. Каменев представил проект станции на утверждение СНК, Наркомата финансов и Наркомата иностранных дел. Проект был подготовлен Институтом Севера в сотрудничестве с Академией Наук СССР, а в сопровождавшей его записке говорилось:

«Земля Франца Иосифа представляет собой наиболее северное из известных человечеству пространств суши, расположенных в европейско-азиатском секторе арктической части земного шара. Положение этой земли обусловливает ее значение, как опорного и контрольного пункта на будущих трансарктических воздушных путях… Для нас же важно: 1) чтобы грядущие трансарктические пути не строились помимо или, тем паче, против СССР и 2) чтобы данные пути содействовали вовлечению в сферу полезной эксплуатации потенциально богатых областей Советского Севера… Одной из форм нашей активности является сохранение и закрепление за СССР тех отдельных участков суши, которые смогут служить опорными пунктами на намечающихся арктических воздушных линиях. В последнем отношении существеннейшее значение приобретает закрепление наше на Франц Иосифе. Располагая контрольными базами на этой земле и на острове Врангеля, мы как бы замыкаем фронт на евразийском участке трансарктических воздушных путей».

С точки зрения предсказания погоды ЗФИ обладала преимуществом архипелага, расположенного «по северную сторону полярного климатологического фронта, в Баренцевом море, в районе которого… циклоническая деятельность развита чрезвычайно сильно».

Общие расходы на строительство и круглогодичное содержание новой станции Комиссия оценила в 207000 рублей. Организации, занимающиеся изучением Севера, даже совместными усилиями не могли предоставить столь внушительную сумму. На помощь пришел Совнарком СССР, постановивший выделить необходимые средства из своего резервного фонда. Штат будущей станции должен был состоять из 8 человек – начальника (он же аэролог или метеоролог), гидрометеоролога, врача, радиооператора, механика, повара-«служителя» и «собачника» (т. е. каюра, ответственного за содержание, подготовку и использование собачьей упряжки). Планировалось, что начальник зимовки будет параллельно выполнять обязанности одного из метеорологов, а врач возьмет на себя программу исследований в области биологии. Хотя станция проектировалась, как комплексная научная база с обширной программой наблюдений, начать решили с малого. Смене первого года вменялись в обяззаность ординарные метеорологические и шаропилотные наблюдения, тогда как освоение новых научных дисциплин должно было происходить по мере оборудования новых лабораторий и увеличения личного состава.²⁸

5 марта 1929 г. план предстоящей экспедиции на ЗФИ был утвержден в Совнаркоме СССР. На первую годичную вахту на островах отправлялись семеро:

Петр Илляшевич – начальник станции, гидрометеоролог Георгий Шашковский – геофизик, гидрометеоролог Борис Георгиевский – врач-хирург и натуралист Эрнест Кренкель – радист Михаил Муров – механик Владимир Знахарев – повар Алексей Алексин – «служитель» и каюр

В 1920-х гг. пресловутая «политическая бдительность» еще не играла особой роли при отборе полярных кадров, поэтому первая смена полярников ЗФИ включала представителей разных социальных групп, от крестьянина до бывшего аристократа. Механик Муров, первым зачисленный в команду благодаря своему давнему знакомству с В. Визе, участвовал в Гражданской войне в рядах красной кавалерии, ходил матросом на торговых судах и обожал то, что сейчас принято называть экстремальным туризмом.²⁹ Тридцатилетний Петр Илляшевич являл собой еще более колоритную фигуру. Он был сыном известного петербургского правоведа и религиозного писателя Якова Илляшевича, принадлежавшего к древнему польскому шляхетскому роду. Как и его старший брат Валериан, Петр готовился к военной карьере и окончил Пажеский корпус в составе его последнего царского выпуска в феврале 1917 г. Революция резко изменила жизненные планы семьи: уже в 1918 г. Петр вместе с отцом участвовали в экспедиции Академии наук в Карелию. Вскоре после этого родители и большинство родственников П. Илляшевича покинули Советскую Россию, а сам он работал в сфере строительства вместе с двоюродным братом, инженером Евгением Илляшевичем. В середине 1920-х гг. один из друзей детства, назначенный начальником станции «Маточкин Шар», предложил П. Илляшевичу попробовать себя в полярных исследованиях.³⁰ На «Матшаре» начинали свою полярную карьеру и двое подчиненных Илляшевича – геофизик Г. Шашковский и радист Э. Кренкель. В своей любви к Арктике последний был подстать будущему начальнику: после первой же зимовки на Новой Земле Кренкель даже вытатуировал на предплечье очертания этого архипелага. Позднее радист так описывал Илляшевича в своих воспоминаниях:

«По внешнему облику он выпадал из нашей компании: был маленького роста, изящен, с грациозной походкой… Он одевался довольно необычно для того времени. Костюм, белая рубашка, галстук бабочкой, шляпа и тросточка. Был Илляшевич чрезмерно вежлив, чрезмерно интеллигентен в обращении, но мы его слушались. Несмотря на то, что он был немножечко смешной, у нас сложились отличные взаимоотношения. Мы его не обижали, и он нас не обижал. Одним словом, ладили». ³¹

Немец по происхождению, Кренкель вырос в культовую фигуру советских полярных исследований и принадлежал к верхушке советской арктической элиты. Что касается Илляшевича, он участвовал в Великой Отечественной войне в звании инженер-капитана и отличился при обороне Ленинграда. Геофизик Г. Шашковский и врач Б. Георгиевский отдали многие годы жизни и работе за Полярным кругом, не добившись, впрочем, столь громкой славы, как Кренкель.

Подготовка экспедиции двигалась медленно. В конце февраля 1929 г. директор Института Севера находился в командировке в Германии, а его заместитель Семен Миттельман совершенно не знал о каких-либо планах правительства относительно ЗФИ. В процессе завязавшейся переписки Ефим Воронов – глава Отдела научных учреждений СНК СССР и один из правительственных кураторов экспедиции – сумел сдвинуть дело с мертвой точки. Находившийся в Милане Р. Самойлович также держал руку на пульсе, подыскивая необходимые для будущей станции научные приборы. Тема предстоящей экспедиции была затронута Самойловичем в беседе с председателем Миланского автоклуба Артуро Мерканти. Будучи влиятельным человеком в мире итальянской авиации, последний выразил надежду, что советские полярники продолжат попытки отыскать следы пропавших в 1928 г. аэронавтов «Италии» и гарантировал предоставление экспедиции двух легких аэропланов. Самойлович рекомендовал Воронову принять предложение, однако, по политическим соображениям, оно было отвергнуто. Тем временем ученый совет Института Севера сделал Владимира Визе ответственным за организацию экспедиции в отсутствие Самойловича.³² Даже заручившись поддержкой Осоавиахима – мощной общественной организации, в 1928 г. оплатившей советское участие в поисках Нобиле, – институт был вынужден обращаться за помощью направо и налево.

9 марта 1929 г. первые слухи о готовящемся десанте на ЗФИ всплыли на страницах советской прессы: «Красная Газета» опубликовала заметку, утверждавшую что ледокольный пароход «Малыгин» вскоре отправиться к островам с тремя сотнями колонистов на борту! Так как реальный план не относился к секретам правительства, достоверная информация о нем вскоре также стала достоянием гласности. Институт рассчитывал, что экспедиции будет предоставлен «Красин», однако летом 1929 г. ледокол был занят проводкой судов 9-й Карской экспедиции к устью Енисея. В феврале было окончательно решено, что строителей и зимовщиков будущей станции доставит на ЗФИ ледокольный пароход «Г. Седов». Его капитан В. Воронин принадлежал к потомственным поморским судоводителям и приходился племянником тому самому Федору Воронину, который в 1874 г. выручил на Новой Земле австрийских первооткрывателей Земли Франца-Иосифа.³³

«Седов» был вполне подстать Воронину – крепкий пароход водоизмещением 3000 т, построенный в 1909 г. по заказу тюленеловов Ньюфаундленда. Ледокольные обводы носа, ледовый пояс обшивки толщиной в дюйм и компаунд-машина мощностью 2360 л.с. позволяли

«Седову» уверенно работать среди самых сплоченных ледовых полей весеннего Беломорья. Пароход был приобретен царским правительством в разгар Первой мировой войны для обеспечения ледовой навигации на подступах к Архангельску – одному из немногих портов Российской Империи, открытых для военных поставок союзников. В конце 1920-х гг. имя, данное судну в честь первого русского исследователя ЗФИ, делало выбор «Седова» идеальным для экспедиции.³⁴ Опасение специалистов вызывало только одно, а именно реальное состояние ледокола. Ежегодная работа на тюленьих промыслах в северной части Белого моря привела к сильному износу корпуса, особенно в носовой части. Сотни заклепок и несколько листов обшивки подлежали срочной замене, однако плановый ремонт в 1929 г. был выполнен крайне некачественно. Размещение строительных материалов и прочего имущества экспедиции, равно как и ее личного состава, стало еще одно геркулесовой задачей. Твиндеки были разделены деревянными перегородками на «каюты», рассчитанные на 4–5 человек, обреченных на постоянную жару в силу близости котельного отделения. Часть экспедиционных грузов предстояло разместить на открытых палубах, однако их доставка в Архангельск сильно запаздывала. Понукая поставщиков, штаб экспедиции одновременно разбирался со строителями, не гарантировавшими своевременное изготовление сборных каркасных зданий станции. В конце концов, проект был изменен в пользу традиционных рубленых домов русского типа – как выяснилось в дальнейшие годы, это было наилучшее решение.³⁵

5 июня 1929 г. Самойлович, имевший богатый опыт борьбы с бюрократами всех мастей и рангов, обратился к Е. Воронову с просьбой выдать институту официальное письмо Управления делами Совнаркома СССР с указанием важности задач, стоящих перед экспедицией. По мнению исследователя, любой диалог со снабженческими организациями без поддержки высших политических кругов был обречен на провал.³⁶ Как назло, именно в этот сложный момент в советской печати промелькнуло сообщение о том, что Норвегия также готовит экспедицию на Землю Франца-Иосифа. Тревожная новость, тем не менее, не была столь уж неожиданной: территориальные претензии в Антарктике, озвученные норвежцами в 19271929 гг., заставляли ожидать аналогичных шагов и в северном полярном регионе. Как бы то ни было, советское руководство немедленно обнаружило признаки нервозности. Дирекция Института Севера и лично Рудольф Самойлович, невиновные в бесчиссленных организационных заминках, были отстранены от руководства экспедицией. Лидерство перешло в руки 38-летнего Отто Шмидта – математика, философа и организатора науки.³⁷ Таланты Шмидта нашли применение в создании советской системы образования, а паче того – в управлении научными исследованиями. И все же в памяти современников и потомков Шмидт остался прежде всего исследователем. В 1928 г. советско-германская экспедиция в горы Памира стала его первым большим приключением. Шмидт примкнул к ее советскому отряду как «вольноопределяющийся» без каких-либо конкретных обязанностей, однако его энергия и природная харизма произвели благоприятное впечатление на формальных и неформальных лидеров экспедиции. Двое из них способствовали быстрому подъему Шмидта по карьерной лестнице. Первым был управделами Совнаркома СССР и бывший личный секретарь В.И.Ленина Николай Горбунов, вторым – Николай Крыленко, один из командующих Красной Армией в годы Гражданской войны и видный деятель советской судебной системы. Последний, вместе с женой, участвовал в Памирской экспедицией из любви горам и альпинизму, тогда как Шмидт стал постоянным партнером пары на всех восхождениях⁷. Со временем настроение фортуны изменилось на прямо противоположное: в конце 1930-х гг. Шмидт был на пике славы и влияния, а оба великих человека сгинули в застенках НКВД.³⁸

Уже в марте 1929 г. Горбунов просил Шмидта возглавить экспедицию на Землю Франца-Иосифа. Ученый не спешил с ответом: в то время его мысли были прочно заняты Памиром, где он планировал совершить новые восхождения в связке с Крыленко и математиком Борисом Делоне.³⁹ К конце марта стало ясно, что новая поездка в горы Центральной Азии откладывается, поэтому 11 июня Шмидт согласился взять в свои руки организацию арктической экспедиции. Первое, что предстояло сделать новоиспеченному начальнику, было выбивание дополнительных средств из госказны. Выяснилось, что новая станция не может быть построена без превышения первоначальной сметы на 40000 рублей. Две недели прошли в переписке с Н. Горбуновым, прежде чем дополнительные средства поступили на счет института. 15 июля В. Визе выехал в Архангельск для надзора за финальными приготовлениями перед отплытием.⁴⁰ Информация о конкурирующей команде норвежских полярников носила отрывочный и противоречивый характер, поэтому 1 июля 1929 г. Шмидт был приглашен на совещание в Наркомате иностранных дел, посвященное деятельности граждан двух стран в Арктике. Начальнику экспедиции прямо указали на необходимость «любой ценой достичь Земли Франца-Иосифа раньше всех прочих». Позднее в том же месяце Осло посетил ботаник Александр Толмачев, сообщивший кое-какие уточненные сведения. По его словам, норвежцы продолжали готовить экспедицию, планируя добраться до островов в августе 1929 г. Самым интригующим моментом в послании Толмачева было указание на готовность норвежцев заручиться разрешение советских властей на изучение архипелага! Об этом ботанику якобы сообщил известный полярный исследователь Карстен Борхгревинк, сославшийся на «определенные круги» в норвежском истеблишменте. Новость чрезвычайно обрадовала Самойловича, 15 июля написавшего Е. Воронову о желательности подобного демарша, свидетельствующего о признании Норвегией советских прав на ЗФИ.⁴¹

В действительности, в 1929 г. наши северные соседи отправили в воды к северо-востоку от Шпицбергена целых две экспедиции, эксплуатировавшие идею «частных притязаний» на полярные территории. Между министерствами торговли и иностранных дел Норвегии в июне 1929 г. происходила активная переписка, завязавшаяся после предложения директора Норвежской службы по делам исследований Свальбарда и Северного Ледовитого океана (Norges Svalbard-og Ishavs-Undersøkelser) д-ра Адольфа Хуля заявить национальные претензии на о. Виктория. Последний весьма невелик и лежит на полпути между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа⁸. Норвежские дипломаты полагали, что в ситуации, когда ни одна из стран не могла похвастаться постоянным присутствием на самых отдаленных арктических островах, территориальные заявки на данных территориях могли быть сделаны частными лицами, не состоящими на госслужбе и претендующими на коммерческую выгоду от подобной претензии. Конечный план норвежцев состоял в том, чтобы добиться от СССР рассмотрения проблемы ЗФИ в контексте договорного статуса Шпицбергена, где все субъекты экономической деятельности пользовались равными правами независимо от национальности.⁴²

7 августа 1929 г. первая экспедиция под начальством Тора Иверсена покинула порт Тромсё на борту шхуны «Hisø». Экипаж судна получил задание построить на о. Виктория хижину-«убежище» и оставить «иные признаки вступления во владение». Вторая экспедиция руководствовалась еще более амбициозным планом. Организованная известным норвежским китобойным предпринимателем и исследователем Ларсом Кристенсеном как научно-промысловое предприятие, она вышла из Тромсё 5 августа 1929 г. Команда, возглавлявшаяся прославленным полярным летчиком Ялмаром Рисер-Ларсеном и геологом Гуннаром Хорном, располагалась на двух тюленеловных судах – «Hvalrossen» и «Thorsnes I». Предполагалось, что по прибытии на ЗФИ норвежцы подыщут подходящие место на одном из ее островов и построят зимовочную станцию, оборудованную рацией и приборами для метеорологических наблюдений. Персонал станции должен был состоять из пяти человек под руководством офицера ВМФ Норвегии лейтенанта Йохана Брейрема. В помощь ему на зимовку при станции планировалось оставить «Thorsnes I» под командованием шкипера Рудольфа Свендсена. Последний получил личное указание заявить претензии на архипелаг от имени владевшей судном компании. Вопреки позиции норвежского МИДа относительно частного характера территориальных заявок, обе команды включали действующих государственных служащих, а в случае с экспедицией Л. Кристенсена – даже кадровых военных!⁴³

К несчастью для норвежцев, когда их суда еще находились в море, советская экспедиция уже несколько дней исследовала острова Земли Франца-Иосифа. «Г. Седов» покинул Архангельск 21 июля 1929 г., имея на борту правильственного комиссара ЗФИ Отто Шмидта, 36 членов судовой команды под начальством капитана Владимира Воронина, 7 зимовщиков будущей станции, 8 ученых во главе с Рудольфом Самойловичем, группу из 16 рабочих-строителей под руководством инженера Евгения Илляшевича, а также бригаду журналистов. Последние несколько суток перед отплытием никто не смыкал глаз. Сначала Эрнст Кренкель угодил в местную больницу с подозрением на приступ аппендицита – к счастью для радиста, внезапно наступившее улучшение позволило ему ускользнуть от провинциальных эскулапов. Хозяйственникам хватало своей головной боли: 60 бочек бензина, предназначавшегося экспедиции, неведомым образом уехали в Астрахань. Вслед за топливом исчезли медицинские инструменты д-ра Георгиевского и железные детали станционных печей. Наконец, поставленные Ленпотребсоюзом продукты питания зимовщиков не выдерживали никакой критики. Четыре тонны муки и почти все консервы пришлось сходу забраковать, в то время как свежие овощи вообще отсутствовали. Отклик прессы, сравнившей горе-снабженцев с вороватыми поставщиками пропавшей экспедиции Джона Франклина, вызвал скандал и оперативное вмешательство партийного руководства Северного края. В свою очередь, архангелогородцы перекопали собственные огороды и преподнесли отправляющимся на ЗФИ несколько мешков молодого картофеля и 15 кило репчатого лука. Худо-бедно, но к вечеру 20 июля все люди, животные и грузы были на борту «Седова». Толпы народа запрудили порт и берега Северной Двины, приветствуя полярников.⁴⁴ Сразу после выхода из Белого моря экспедиция подверглась серьезной проверке штормом: собак пришлось разместить по каютам, однако пять коров и лошадь – стратегический запас свежего мяса на все время зимовки – оставались в стойлах, выгороженных на открытой палубе.⁴⁵

Даже на пике лета 1929 г. ледовая обстановка в Баренцевом море оставалась сложной. Одиночные айсберги и даже ледовые поля замечали дрейфующими на 67° с.ш., у самого побережья Кольского полуострова! Три дня спустя после выхода из Тромсё экспедиция Л. Кристенсена достигла кромки пака в 70 милях северо-восточнее о. Медвежий. Двум шхунам ничего не оставалось, как следовать вдоль кромки льда, которая, впрочем, уходила в нужном направлении. Руководство советской экспедиции ожидало встретить поля льда протяженностью до 150 км. На случай критической ситуации был выработан экстренный план – приблизиться к архипелагу, насколько будет возможным, а потом перебросить туда по льду двух человек с радиооборудованием, полярным снаряжением и запасом пищи на несколько месяцев. В итоге сплошной лед был достигнут «Седовым» на 77°17» с.ш. 45°0» в.д. – севернее, чем ожидалось. 25 июля, пройдя параллель 77°50» с.ш., пароход вошел в скопление многолетнего льда толщиной 3–4 метра. Между тем норвежцы медленно, но верно продвигались вперед, рассчитывая пересечь параллель 78° с.ш. в течение пары дней. Рация ледокола перехватила их радиопереговоры, после чего Воронин решил попытать счастья дальше к востоку. Его надежда на улучшение ледовых условий оправдалась в точке 77°52» с.ш. 51°41» в.д., где в сплошном белом панцире начали появляться широкие трещины. «Седов» снова пошел в северном направлении, однако 27 июля новый пояс спошных льдов сделал движение невозможным.

Тяжелейший момент экспедиции наступил в точке 79°08» с.ш. 51°47» в.д., всего в 65 милях от ЗФИ! За целый день пароход смог пройти всего три мили, повредив лопасть винта и несколько листов носовой обшивки. Шмидт всерьез задумался о введение в действие «плана Б», как вдруг 28 июля неожиданно усилившийся ветер привел лед в движение. На следующий день «Седов» вышел на чистую воду и вскоре достиг южного побережья о. Гукера. Часть экспедиционной команды и офицеры ледокола, предводительствуемые Шмидтом и Ворониным, немедленно отправились на берег, высадившись близ мыса Угольный в точке 80°09» с.ш. 52°20» в. д. В 13:30 по архангельскому времени 29 июля 1929 г. советский флаг был поднят над островом под грохот винтовочного салюта и неистовые крики потревоженных птиц. После того, как Шмидт зачитал формальную ноту, подтверждающую советский суверенитет над ЗФИ, красное шелковое полотнище был отправлено обратно на судно. Его место на берегу о. Гукера занял более прочный флаг в виде куска листового железа, посаженного на шарниры на верхушке стального флагштока.⁴⁶

Подъем государственного флага СССР на о. Гукера 29 июля 1929 г.

Из кн. Б. В.Громова «Поход «Седова» (М: 1930)

Теперь перед экспедицией стояла вторая и более объемная задача. Начинать следовало с поисков места, подходящего для строительства станции по многим параметрам. «Седов» проследовал вдоль южного берега о. Гукера и остановился у маленького островка Ньютон, лежащего в 6 милях дальше к югу. Во время высадки Визе поразился обилию плавника на берегах острова, а Самойлович обнаружил там же пару кусков бурого угля. На каждом шагу попадались гаги, гнездящиеся вокруг трех небольших озер талой воды. Таким образом, островок мог предложить зимовщикам естественные запасы топлива, пресной воды и даже дичь. К сожалению, характер береговой черты сулил огромные трудности при выгрузке и подъеме строительных материалов. Следующую остановку экспедиция попыталась сделать у мыса Флора, однако лед шириной в 5 миль позволил высадить лишь маленькую группу из 6 человек во главе с Шмидтом. На то, чтобы добраться до берега, ушло четыре часа – все это время группа моряков с «Седова» тащила через торосы ялик, необходимый для переправы через прибрежную полынью. Члены экспедиции нашли исторические памятники мыса Флора в состоянии полного хаоса: от продовольственного склада, оставленного каперангом Ислямовым в 1914 г., не осталось и следа, хотя надпись «Герта 1914» все еще виднелась на одной из скал. Шмидт отнес разграбление аварийного склада на счет деятельности «неизвестных иностранных моряков»⁹. Записки некоторых посетителей мыса были тут же найдены в нише гранитного обелиска, установленного в 1900 г. в память о погибших участниках итальянской полярной экспедиции. Среди бумаг были послания спутников Луизы Бойд, посетившей архипелаг в 1928 г. Эта американская путешественница дважды бывала на ЗФИ в 1926–1928 гг. Её первая экспедиция была первым в истории островов развлекательным круизом, сопровождавшимся охотой на белых медведей и других полярных животных. В 1928 г., узнав об исчезновении великого Руала Амундсена, отправившегося на помощь терпящему бедствие У. Нобиле, Бойд круто поменяла план очередного арктического отпуска и приняла реальное участие в спасательной операции на борту зафрахтованного ею норвежского кораблика «Хобби». Впоследствии Бойд зарекомендовала себя, как неутомимая полярница и знаток Гренландии, потратившая на экспедиции все свое немалое состояние. В 1928 г. «Арктическая Диана» еще вела роскошный образ жизни и вряд ли могла позариться на старые русские консервы. Другое дело тюленеловы, стремившиеся извлечь любую пользу из «ничейных островов». Только в 1928 г. 4 из 12 норвежских промысловых судов, посещавших ЗФИ, отметились на мысе Флора.

Ледовые условия не оставляли надежды построить станцию по этому адресу, поэтому экспедиция продолжила поиски у западного побережья о. Гукера. Визе настоятельно рекомендовал организовать базу в бухте Тихая и Шмидт начал склоняться в пользу его точки зрения. 1 августа 1929 г. «Седов» миновал скалу Рубини и бросил якорь в виду двух выбеленных Арктикой деревянных крестов. Визе одним из первых отправился на берег, чтобы посетить места своих былых приключений. Вскоре движение льда вынудило Воронина перевести ледокол ближе к о. Скотт-Келти, который также решили проверить на предмет строительства станции. Мнения снова разделились. П. Илляшевич нашел условия на о. Скотт-Келти весьма благоприятными, к тому же его расположение давало будущей станции прекрасный обзор пролива Британский Канал и соседних островов. Капитан «Седова» возражал, указывая на трудности выгрузки стройматериалов и другого имущества полярников. С этой точки зрения бухта Тихая предлагала почти идеальные условия – пляж и пологий склон береговой террасы позволяли не только без особых затруднений поднять бревна домовых срубов к месту стройки, но и обеспечивали станции защиту от штормовых волн. Горы, окружавшие бухту с севера и востока, защищали ее от самых холодных ветров и могли служить отличными наблюдательными пунктами. Радист «Седова» Евгений Гиршевич высказал мнение, что рельеф местности к югу от Тихой будет способствовать устойчивой связи с материком. Визе, как самый настойчивый промоутер бухты, указывал на важность продолжения научных наблюдений, начатых седовской экспедицией. По-видимому, этот довод оказался решающим для Шмидта, положившего конец дискуссии своим приказом строить станцию в Тихой.⁴⁷

Уже вечером 1 августа на судне и на острове закипела работа. Братья Илляшевичи отправились на берег в компании строителей, чтобы начать разметку и выравнивание стройплощадки. Старпом «Седова» Юрий Хлебников спустил на воду два вместительных карбаса, взятых в Архангельске специально для разгрузочных работ, и быстро перебросил на пляж все топливные бочки и ящики консервов. Следующим утром начался всеобщий аврал: даже Шмидт и Самойлович оказались мобилизованы для участия в работах. Для ускорения разгрузки Хлебников предложил переправлять бревна и пиломатериалы в плотах, буксируемых судовым катером. Воронин подвел ледокол вплотную к пляжу, что дало боцманской команде возможность перекинуть на сушу длинные тросы и задействовать судовые лебедки в подъеме тяжестей вверх по береговому склону. Рационализация сильно облегчила жизнь грузчиков, но едва не привела к потере парохода: 6 августа придрейфовавший айсберг выдавил «Седова» на мель, тогда как еще один намертво прижал ко дну якорную цепь. Нештатный «якорь» был оперативно взорван Илляшевичами, после чего все население ледокола провело несколько часов, разгружая кормовой трюм для облегчения корпуса. Воронину пришлось откачать за борт всю пресную воду, прежде чем судно медленно сползло с мелководья. Двойное дно позволило избежать опасных повреждений, однако капитан был вынужден увести пароход подальше от берега. Разгрузка снова замедлилась, в том числе и по причине усилившегося северного ветра, поднявшего сильный накат и заполнившего бухту массами битого льда. Несмотря на все трудности, разгрузка «Седова» полность завершилась 15 августа.⁴⁸

Тем временем плотники уже вовсю работали над сборкой жилого дома, бани и склада. Тонкий слой камней скрывал мезлоту, не поддававшуюся никаким инструментам: строителям приходилось по несколько часов отогревать почву кострами, чтобы сделать выемки для фундаментов. К счастью, после нескольких дней шторма Арктика сжалилась и послала экспедиции ясную и довольно теплую погоду. Шмидт без устали подгонял плотников – никто не мог гарантировать, что норвежцы не появятся поблизости до введения станции в строй. В действительности, эти опасения были лишены оснований. Летом 1929 г. «Седов» стал единственным судном, добравшимся до Земли Франца-Иосифа. Все прочие, включая четыре промысловые шхуны из Олесунна, Тромсё и Харстада, а также шведское океанографическое судно и норвежский корабль, зафрахтованный итальянцами для последней попытки найти своих потерянных в 1928 г. аэронавтов, были вынуждены повернуть назад. Что касается экспедиции Л. Кристенсена, ее шхуны целый месяц пытались одолеть окруживший ЗФИ лед, но не добились успеха несмотря на опыт и мастерство своих капитанов.⁴⁹ Не зная об этом, Шмидт продолжал нагнетать темпы строительства. Возведение четвертого здания станции, предназначавшегося для радиорубки, решили отложить до 1930 г. В жилом доме было достаточно места как для маленькой группы зимовщиков, так и для подсобных помещений – в одной из угловых комнат забетонировали основание для установки электрогенератора с бензомотором. Здание было утеплено и получило аварийный люк на крыше для выхода в случае сильных снежных заносов. Рядом с люком располагалась небольшая деревянная платформа для наблюдений, увенчанная флагштоком и радиоантенной. Хотя ни одна из печей еще не была готова, зимовщики начали обживать свои апартаменты 20 августа, а уже на следующий день Кренкель приступил к монтажу радиостанции. Научная группа экспедиции проводила исследования в окрестностях Тихой, а 19 августа участвовала в гидрологических работах в центральной части архипелага, давших обильные сборы донной фауны.⁵⁰ Спустя три дня «Седов» отправился к северным островам, оставив в Тихой всех зимовщиков и строителей, снабженных портативной радиостанцией для экстренной связи с судном. Достигнув о. Рудольфа, экспедиция с большим удивлением обнаружила обширные пространства открытой воды к северу от ЗФИ. Это дало «Седову» шанс установить новый рекорд свободного плавание в Северном Ледовитом океане. Пройдя более 60 морских миль в направлении Северного полюса, пароход пересек параллель 82°14» с.ш. и превзошел результат, показанный итальянцами в августе 1899 г. Еще одним достижением советской экспедиции стало то, что пайеровская «Земля Короля Оскара» окончательно исчезла с географических карт. Пробы воды, взятые с разных глубин, дали ценную информацию о температуре и солености полярного океана и позволили Визе впервые сделать вывод о проникновении вод Гольфстрима в Центральный Арктический бассейн.⁵¹

Станция в б. Тихая незадолго до открытия. Из кн. Б. В.Громова «Поход «Седова» (М: 1930)

На обратном пути Шмидт высадился на мысе Бророк острова Рудольфа, сделав безуспешную попытку отыскать могилу Г. Седова. Это не помешало экспедиции воздвигнуть временный мемориал в честь погибшего путешественника. Первые следы присутствия седовской полюсной партии были обнаружены в 1938 г. в другой точке о. Рудольфа – на мысе Аук, но захоронения исследователя не обнаружилось и там. Для парохода, названного в честь злосчастного гидрографа, остановка у мыса Бророк ознаменовала начало новых мытарств. Весь Британский Канал оказался плотно забит льдом. Потратив три дня в попытках прорваться в Тихую, Воронин был вынужден отступить и 27 августа лег в дрейф вдалеке от станции. Наскоро посовещавшись с подчиненными, Шмидт решил отправиться в бухту… пешком, сопровождаемый журналистом Громовым, геоморфологом Иваном Ивановым и одним из матросов. Не имея никакого опыта путешествий по льду, начальник экспедиции и его спутники безнадежно заблудились, но смогли выйти обратно к «Седову» после двух дней скитаний. В тот же день Кренкель впервые отправил в эфир позывные бухты Тихой: «RPX, RPX, RPX…». Следующей ночью, работая на волнах 41–43 м, он установил связь со своим первым корреспондентом – радиолюбителем Евсеевым из Нижнего Новгорода.⁵²

30 августа 1929 г., в 15:30 по архангельскому времени, все участники похода собрались на торжественное открытие первой советской исследовательской базы на Земле Франца-Иосифа. В своей речи начальник экспедиции сказал:

«Здесь, на Земле Франца-Иосифа, мы сооружаем научную станцию на благо науки всего мира и, в частности, для мореплавания всех стран. Этот бревенчатый дом станет самым северным в мире форпостом советской науки».

Самойлович напутствовал персонал станции: «Живите по-братски, работайте дружно!» Прощаясь с остающимися на зимовку, Шмидт презентовал им книгу из собственной библиотеки, а команда «Седова» добавила котенка, ставшего восьмым жителем самого северного в мире населенного пункта. В 6 часов вечера «Седов» дал гудок и направился в обратный путь, однако вскоре церемония прощания едва не повторилась: встретив тяжелые льды в Британском Канале, пароход снова вернулся ко входу в бухту. Только день спустя перед «Седовым» открылась дорога домой.⁵³ Советским морякам было чем гордиться: 4 сентября, в точке 78°40′с.ш. 58° в.д., пароход прошел в виду четырех норвежских шхун, беспомощно дожидавшихся улучшения ледовой обстановки. Среди них были и корабли экспедиции Л. Кристенсена. До 13 сентября норвежцы не оставляли попыток достичь архипелага, но так и не смогли подойти к островам ближе, чем на 20 морских миль. 22 сентября «Hvalrossen» и «Thorsnes I» вернулись в Тромсё с 29 медвежьими шкурами и таким же количеством тюленьих мехов – единственное утешение, которое моряки могли предложить своему патрону. «Седов» вернулся в Архангельск 12 сентября. Несколько листов обшивки и более 5 тысяч заклепок его израненного корпуса пришлось заменить в ходе безотлагательного ремонта.⁵⁴

Основатели и первые зимовщики станции в б. Тихая летом 1929 г. Слева направо, сидят: П.Я.Илляшевич, Р.Л.Самойлович, О.Ю.Шмидт, В.Ю.Визе, капитан В.И.Воронин.

Стоят: Ф.М.Алексин, доктор Б.Д.Георгиевский, В.А.Знахарев, М.С.Муров, Г.А.Шашковский, Э.Т.Кренкель. Из открытых источников

Первая советская научная база на Земле Франца-Иосифа была сооружена за 27 дней, включая установку силового оборудования и монтаж радиостанции. На следующие 30 лет жилой дом стал центром общественной жизни станции. Непритязательное строение копировало дом, установленный на Матшаре в 1923 г. Этот последний был своеобразной легендой полярного домостроения 1920-х гг.: молва утверждала, что еще в дни Гражданской войны в нем размещался… один из архангельских домов терпимости. Потом новая власть якобы реквизировала пустующий бордель и, разобрав, отправила в Арктику для нужд полярной науки. В бухте Тихая главное здание станции было сложено из новых бревен, имело один этаж, две капитальные перегородки, чердак, один общий коридор и 231 кв. метр общей площади. Количество и назначение комнат в доме № 1, или кают-компании, как любили называть его полярники, постоянно менялось. Неизменно присутствовали кухня с плитой и большой русской печью для выпечки хлеба, одна или две «холодные» кладовые, столовая, кабинет начальника станции и амбулатория. Примерно 215 кв. метров здания отапливалось шестью печами-голландками, требовавшими регулярного ремонта и неусыпного контроля при топке. Водяное отопление от общего котла появилось в доме № 1 только в самом конце 1950-х гг.

Дом № 1 («Кают-компания»), построенный в б. Тихая в 1929 г.

Фото автора, лето 2015 г.

В течение всех 30 лет работы станции ее обитатели, как правило, столовались вместе по соображениям общественной гигиены и для «укрепления связки в коллективе». В столовой отмечались дни рождения и праздники, здесь общались, играли в настольные игры и бильярд, читали вслух, музицировали и зевали на обязательных политзанятиях. Метеорологические приборы, фотографии и охотничье оружие, развешанные по стенам столовой, придавали ей полярный колорит. Длинный коридор был филиалом этого клуба: сначала здесь занимались физкультурой на импровизированных снарядах, а позднее смотрели кино. В зимние месяцы в коридоре разрешалось курить, что делало его более популярным, чем столовая. С курильщиками соседствовал дежурный по станции, несший вахту у телефона, соединенного с другими зданиями. Каждый квадратный метр дома № 1 был задействован в выполнении каких-то общественных функций – даже чердак использовали для сушки выстиранного белья.

Баня, построенная в б. Тихая в 1929 г.

Фото автора, лето 2013 г.

Нет нужды указывать, сколь важное место в жизни полярников занимала баня – еще одна из построек 1929 г. Даже недостатки питания не воспринимались полярниками так болезненно, как отсутствие возможности попариться. Это понимал каждый начальник базы, поэтому содержанию бани уделялось огромное внимание. Простой рубленый домишко площадью 70 кв. метров был разделен на предбанник и парную с кирпичной печью. Обычно в бане мылись по субботам, когда каждый полярник мог также постирать собственное исподнее. Увы, иногда нехватка топлива заставляла станционную власть сокращать помывку личного состава вплоть до одного раза в месяц. Не меньшие неудобства в Тихой создавал недостаток пресной воды. В летние месяцы стекавшая с островного плато талая вода скапливалась в обширном углублении береговой террасы чуть выше станции – в просторечии это озерцо именовалось «лагуной». Уже в начале 1930-х гг. станционные умельцы запрудили сток водоема и с помощью дощатых лотков и труб подвели веселый ручеек прямо к жилому дому – идея этого примитивного водопровода успешно работает и в наши дни. В зимние месяцы воду для любых нужд добывали растапливанием снега и льда, что входило в обязанности дежурных помощников повара.

Склад, построенный в б. Тихая в 1929 г.

Фото автора, лето 2013 г.

Позади дома № 1 расположился склад, за годы существования базы переживший самые большие изменения. На протяжении 1930-х гг. его удлиняли, а в годы войны частично разобрали на дрова. В первую зиму предполагалось, что в здании склада разместится завезенный «Седовым» скот, однако смена Илляшевича решила проблему по-иному: с наступлением сильных морозов все животные были забиты.⁵⁵

В сезон 1929–1930 гг. научная деятельность в бухте Тихая ограничивалась наблюдениями за погодой. В СССР все пункты метеорологической сети делились на три категории. Станции первой категории собирали сведения по всему спектру элементов погоды и обеспечивали работу выносных наблюдательных пунктов. На низшей ступени метеорологической иерархии находились станции, имевшие в своем распоряжении лишь базовые инструменты. На момент основания полярная станция «Бухта Тихая» была отнесена к метеостанциям второй категории. Ее первая метеоплощадка была оборудована на склоне в 52 м к северо-западу от бани. Линию инструментов составляли две метеорологические будки – одна содержала простой психрометр и термометры, а во второй были установлен самописцы, фиксировавшие влажность воздуха в автоматическом режиме. Рядом с будками помещался осадкомер, а выше по склону возвышался 9-метровый флюгер Вильда – простой и эффективный прибор для определения силы и направления ветра. Швейцарец Хайнрих фон Вильд организовал первую сеть метеонаблюдений у себя на родине, а в 1870–1895 гг. занимался тем же самым в качестве директора Центральной физической обсерватории в Санкт-Петербурге. Инструменты для наблюдения за погодой, созданные Вильдом более 150 лет назад, до сих пор в ходу у меторологов. Флюгер Вильда прочно занял свое место на всех научных базах Арктики еще в период Первого Международного полярного года (1882–1883). От обычного флюгера он отличался наличием металлической доски. Свободно качаясь, она отклонялась под давлением ветра, а прикрепленная к доске стрелка указывала на одно из делений секторальной шкалы – так измерялась скорость воздушного потока. Для ветров разной силы существовали флюгера Вильда с легкой (1—20 м/с) и тяжелой (4—40 м/с) досками. Флюгер в бухте Тихой имел тяжелую доску и в темные месяцы освещался электрической лампочкой.

В юго-восточной части площадки находился нефоскоп Бессона для наблюдений за облачным покровом, а с северо-востока на юго-запад проходил ряд снегомерных реек для определения мощности снежных заносов в течение зимы. Наиболее чувствительные приборы станции были установлены в столовой дома № 1 – это были два ртутных барометра, помещавшиеся в стеклянном шкафчике в «красном углу», анероид в деревянном футляре и два самописца-барографа для фиксации суточных и недельных изменений давления воздуха. Все инструменты были предоставлены Центральной геофизической обсерваторией в Ленинграде и там же прошли калибровку перед отправкой в Арктику. Оборудование метеоплощадки происходило одновременно со строительством станции, поэтому уже 1 сентября 1929 г., через пятнадцать лет после отбытия седовской экспедиции, П. Илляшевич и Г. Шашковский возобновили регулярные наблюдения за погодой в бухте Тихая.

Памятная табличка советской экспедиции 1929 г. в основании креста Г.Я.Седова.

Фото автора, лето 2012 г.

Именно этот день должен считаться подлинной датой рождения новой арктической научной базы.56 В зимовку 1929–1930 гг. курс наблюдений проводился ежедневно в 10:00, 13:00 и 19:00 по местному времени, а результаты немедленно поступали в радиорубку для передачи в Ленинградское бюро погоды, Центральную геофизическую обсерваторию и Институт метеорологии в Москве. Доктор Б. Георгиевский выполнял обязанности подменного наблюдателя, а также помогал штатным метеорологам в вычислениях.⁵⁷

В первые годы существования политическое значение станции преобладало над ее вкладом в советскую полярную науку. Р. Самойлович указывал на это в большой статье, опубликованной в «Известиях» еще 14 июля 1929 г. А месяц спустя норвежская Aftenposten ответила публикацией, в которой «русская оккупация» Земли Франца-Иосифа была названа «насилием и посягательством на норвежские интересы».⁵⁸ Выпад был встречен в Наркоминделе СССР с настороженным вниманием. Руководству страны было ясно, что организация постоянного присутствия на ЗФИ советских ученых – это лишь первый шаг по пути обеспечения эффективного присоединения островов к СССР. За ним должны были последовать пересмотр названий географических объектов архипелага и учреждение органов местной власти.

Несмотря на переименование архипелага Ислямовым, официально он все еще носил имя покойного императора Австро-Венгрии. В сентябре 1929 г. перспектива присвоения ЗФИ нового названия впервые обсуждалась в Наркоминделе. Никто в правительственных сферах не возражал против этого, однако дипломаты считали, что корни нового имени должны лежать в истории изучения островов. В октябре того же годы Академия Наук СССР официально предложила всем причастным организациям и экспертам направить предложения по этому поводу в Административную комиссию ВЦИК. Одновременно с ЗФИ предполагалось переименовать остров Врангеля – в этом случае какой-то идейный, но малообразованный товарищ сел в лужу, полагая, что остров носит имя последнего главнокомандующего Белыми силами в Гражданской войне. Недоразумение быстро разрешилось и остров оставили в покое: полярный исследователь Фердинанд Врангель почитался даже советской властью, справедливо считавшей его заслуги краеугольным камнем своего суверенитета в этом районе Арктики.⁵⁹ Что касается ЗФИ, то первое мнение относительно ее переименования высказал В. Визе. В письме от 18 октября 1929 г. он предложил два варианта – Земля Кропоткина и Земля Пайера-Вайпрехта. Родовитый аристократ, революционер и путешественник Петр Кропоткин в 1871 г. пытался добиться от Русского Географического общества посылки экспедиции для проверки теории существования неизвестной земли в северной части Баренцева моря. Анархистские убеждения Кропткина не приветствовались большевиками и хотя старый бунтарь умер за восемь лет до экспедиции Шмидта, вариант переименования ЗФИ в его честь был отвергнут.⁶⁰ Самойлович считал, что новое имя должно быть коротким для облегчения его восприятия иностранцами. Вариант «Земля Вайпрехта», по мнению геолога, был идеальным: австриец Карл Вайпрехт не только руководил научными изысканиями в экспедиции, открывшей ЗФИ, но и являлся одним из ранних пропагандистов международного сотрудничества в полярных исследованиях. Наконец, Всесоюзное географическое общество предложило переименовать острова в «Землю Ломоносова». ⁶¹

Пока ученые вели эти споры, рабочий класс бомбардировал ВЦИК требованиями переименовать Землю Франца-Иосифа в честь В.И.Ленина. Административная комиссия верховного исполнительного органа решила передать дело на рассмотрение Президиума, предложив начальству сделать выбор между «Архипелагом Ломоносова» и «Архипелагом Памяти Ленина». В этот момент в переписку вмешался Е. Воронов, от имени Совнаркома напомнивший о существовании иных вариантов, предложенных уважаемыми специалистами. В итоге решение щекотливого вопроса было отложено, чего нельзя сказать об учреждении администрации ЗФИ.⁶²

В 1924, 1925 и 1927 гг. законодательные органы РСФСР уже приняли ряд постановлений, касающихся управления некоторые арктическими территориями. Тем не менее, Земля Франца-Иосифа не была упомянута даже в самых поздних из этих документов. Лишь 14 января 1929 г. декрет Президиума ЦИК сделал архипелаг частью Архангельской губернии. В тот же день губерния и прилегающие острова Крайнего Севера вошла в состав Северного края СССР. Постановление Архангельского губисполкома от 11 февраля 1929 г. передавало ЗФИ в ведение Отдела администрации островов Северного Ледовитого океана. 15 июля того же года управление островами было поднято на более высокий уровень Президиумом ЦИК СССР, отдавшим ЗФИ под непосредственный контроль Севкрайисполкома. Четыре месяца спустя, 10 ноября 1929 г., в его штатной структуре появился новый административный орган – Совет островов Северного Ледовитого океана, санкционированный совместным постановлением ЦИК и Совнаркома СССР. Существование на островах постоянно действующей станции делало административные усилия более действенными. Для этого нужно было наделить ее саму административными функциями. 29 ноября проект резолюции «Об управлении островами Земли Франца-Иосифа» был вынесен Наркоматом внутренних дел на рассмотрение высших органов исполнительной власти. Документ получил одобрение советских дипломатов, советовавших снабдить персонал станции отдельными инструкциями на случай вынужденной посадки на островах иностранного самолета или иной ситуации, требовавшей от станции оказания помощи зарубежным исследователям, морякам или промысловикам. Серьезная дискуссия возникла вокруг кандидатуры на должность формального администратора архипелага. Казалось бы, начальнику станции надлежало занять ее автоматически, однако происхождение П. Илляшевича делало это не слишком удобным. Даже Шмидт, в целом благоволивший Илляшевичу, в январе 1930 г. отозвался о нем, как о лице «политически ненадежном». ⁶³

Резолюция получила законную силу 30 января 1930 г. – с этого дня и на следующие три десятка лет бухта Тихая официально превратилась в административный центр Земли Франца-Иосифа. Полномочным представителем Советского правительства на станции был назначен единственный большевик архипелага доктор Б. Георгиевский. Это был единственный случай в истории станции, когда эта должность замещалась кем-либо помимо ее начальника. Номинальное возвышение не отразилось на отношениях между Георгиевским и Илляшевичем: врач не претендовал на какую-либо реальную власть, а Илляшевич вообще не придал новости особого значения. Тем не менее, коллектив использовал «инаугурацию губернатора ЗФИ» как повод для очередного застолья, переросшего в импровизированный концерт, придуманный Кренкелем: обитатели Тихой по очереди скрывались в радиорубке и исполняли перед микрофоном какой-либо номер, транслировавшийся в столовой через динамик.⁶⁴

К этому времени обитатели бухты Тихой уже давно жили в условиях глухой полярной ночи, накрывшей острова в конце октября 1929 г. Первые месяцы смены были наполнены разнообразными бытовыми хлопотами: зимовщики перенесли с пляжа на склад около 120 тонн (!) грузов, а затем завершили отделку жилого дома, оббив его наружные стены толем. Погода не слишком оправдывала название бухты, поэтому любой выход на улицу осуществлялся в полной полярной экипировке, состоявшей из меховых ненецких малиц и пимов в сочетании с огромными ушанками. Выполняя просьбу Джанни Альбертини – руководителя итальянской поисковой партии, не добравшейся до архипелага летом 1929 г., – подчиненные Илляшевича даже совершили несколько лыжных экскурсий в окрестностях бухты. Никаких следов пропавших спутников Нобиле по-прежнему не наблюдалось, зато охотничьи трофеи пришлись весьма кстати: орава станционных собак ежедневно требовала обильного корма. Доктор Георгиевский следил за тем, чтобы каждый зимовщик регулярно употреблял свежую медвежью кровь – старое антицинготное средство.⁶⁵ В отношении продуктов и другого снабжения бухта Тихая находилось в более выгодном положении, чем многие другие советские полярные станции того времени. Единой структуры, координировавшей работу изолированных научных баз в Арктике, в стране все еще не было. В результате разные хозяева по-разному содержали разные станции. На Новой Земле и на южном побережье Карского моря, где метеорологи находились в подчинении Северного управления безопасности кораблевождения, или Убеко Север, случаи цинги были обычным делом даже в конце 1920-х гг. Другую станцию, организованную Якутской Академией Наук на Ляховских островах (Новосибирский арх.) в 1928 г., вскоре пришлось частично эвакуировать из-за угрозы голода. Бухта Тихая, подчинявшаяся главному полярному институту страны и опекавшаяся влиятельными людьми из правительства, не знала подобных неприятностей, однако даже ее персонал не был застрахован от пагубного влияния полярной ночи.

В те времена недомогания и другие негативные реакции людей на холод, изоляцию и продолжительную тьму считались неизбежными. Отбора персонала по индивидуальным характеристикам и психологической совместимости и подавно не существовало. Как следствие, история Российской Арктики знает случаи, когда безобидные с виду ситуации и мелкие взаимные придирки перерастали в нешуточные конфликты. В 1930 г. советский журналист и писатель Макс Зингер принял участие в экспедиции к западному побережью Таймыра, организованной Комитетом Севморпути в интересах промыслового дела. Посещая метеостанции, отдаленные поселки и охотничьи становища, он записал несколько трагикомических историй о недоразумениях среди зимовщиков. В одной из таких замкнутых команд внезапно объявилась муха, завезенная в чьем-то багаже и отогревшаяся в тепле жилища. Внезапно напомнив людям о доме, докучливое насекомое было всеобщим любимцем, покуда один из мужиков не прихлопнул его в минуту рассеянности. Его товарищи пришли в такую ярость, что дело не обошлось без мордобоя¹⁰. Другому бедняге досталось от коллег по метеостанции из-за его обыкновения завершать любой разговор фразой «Ну-с, вот и великолепно!» У третьего вошло в привычку каждое утро, после завтрака, подходить к окну и отпускать одну и ту же реплику: «Ну и погодка, черт бы ее драл!» Это повторялось изо дня в день, с одной и той же интонацией, одним и тем же выражением лица, сопровождаясь барабанной дробью пальцев по подоконнику. Не стоит уточнять, чем закончился этот анекдот.

 
Звонок на чай, звонок на ужин,
Как в пансионе детвора,
Кружок заброшенных недружен —
Настала темная пора.
 
 
Какой-то скудный сумрак днями,
И целых девяносто с лишком дней,
Радиомачты лишь с пургами,
Да люди делаются злей
 

Незатейливые стихи, сочиненные зимовщицей Акиньшиной на метеостанции Диксон в середине 1920-х гг., как нельзя лучше передают атмосферу на обычной арктической зимовке того времени.⁶⁶ Можно представить, насколько невыносимой становилась она в случаях, когда ситуация усугублялась плохим снабжением и переработками. В начале существования станции в бухте Тихой не наблюдалось особых эксцессов, однако в своих мемуарах Михаил Муров упоминает «ссоры» и «крепкие разговоры», происходившие даже в первую полярную ночь. К счастью, тактичному, но волевому Илляшевичу удавалось умиротворять страсти. Тех, у кого не получалось держать себя в руках, просили пережидать приступы дурного настроения в своих комнатах.⁶⁷ Увеличение личного состава станции в последующие годы исключило возможность подобного целительного уединения.

Еще чаще, чем в раздражительности, эффект полярной ночи проявлялся в апатии и сонливости, одолевавшей всех, кто когда-либо работал на полярных станциях. В Тихой распространению этого внешне безобидного, но прилипчивого и опасного недуга способствовал либеральный распорядок дня: все зимовщики первой смены были обязаны вставать в 7 ч. утра, а после завтрака каждый был волен сам распределять свое время. В результате добрая половина «великолепной семерки» окончательно перестала отличать день от ночи и невольно мешала отдыху более организованных товарищей. Доктор Георгиевский был вынужден созвать чрезвычайное собрание коллектива, после долгих дебатов выработавшее «правила полярной ночи»: а) соблюдение распорядка дня, б) борьба с дневным сном, в) ежедневный двухчасовой лыжный пробег, г) ежевечерняя часовая пешая прогулка, д) соблюдение тишины в ночное время и е) запрет на освещение в доме № 1 после 23:00. На деле некоторые из правил оказались трудноисполнимыми – например, лыжные походы на пике зимы были наказанием по причине твердых, как скалы, заструг.⁶⁸

Физические здоровье коллектива не внушало опасений в течение всей смены. Хотя уже к середине декабря 1929 г. на станции не осталось никаких овощей, свежая медвежатина, как всегда, служила отличным средством от цинги. Более или менее серьезное инфекционное заболевание поразило одного Кренкеля, при весьма необычных обстоятельствах подхватившего грипп. К встрече нового 1930 года радист решил приодеться и достал из чемодана долго лежавший без дела выходной костюм. Спустя пару дней Кренкель слег: по всей видимости, вирус присутствовал где-то в складках одежды и быстро одолел организм, «расслабившийся» в стерильной атмосфере высоких широт. Даже этот случай не доставил много хлопот станционному врачу, однако, как показали события последующих лет, все могло обернуться по-другому.⁶⁹

Еще одним источником опасности для зимовщиков была арктическая фауна. Каждый выход на улицу требовал осторожности, так как белые медведи постоянно бродили поблизости. Даже опытным обитателям станции понадобилось время, чтобы выработать бдительность – трое их них едва не поплатились за это. Как-то раз повар Знахарев отправился к приткнувшемуся у станции айсбергу, чтобы наколоть льда для кухни. Оставив винтовку в нескольких шагах, кок увлекся делом, как вдруг рядом возник огромный медведь. Собрав всю храбрость, Знахарев пошел на зверя с топором. Исход этой встречи мог быть весьма плачевен, если бы не собаки, напавшие на медведя с тыла. Воспользовавшись суматохой, повар сумел добраться до оружия и… промахнулся на близкой дистанции! В этот момент раздались выстрелы Илляшевича и Алексина, уложивших медведя и презентовавших шкуру Знахареву в награду за пережитый страх. В другой день начальник станции отправился в баню в одиночку и пережил настоящую медвежью осаду. Пока зверь ломился в дверь домика, Илляшевич выбрался через боковое окошко и в одном белье добрался до кают-компании. Однако самое неприятное приключение пережил каюр Алексин, спасшийся от гибели только благодаря самоотверженности овчарки Грефа.⁷⁰

Как и в случае с седовской экспедицией, научившиеся опасаться людей медведи начали обходить зимовку стороной. Это произошло в середине января 1930 г. и именно тогда семерке исследователей довелось пережить сильнейший удар непогоды за всю смену. 19 января попытавшиеся выйти из дома метеорологи не смогли сделать этого, так как все здание было по самую крышу засыпано снегом. Попытавшись открыть верхний люк, Алексин едва не был унесен ураганным ветром. Несмотря на полный хаос за стенами жилища, команда решила не отменять наблюдения. Шашковский, Муров и д-р Георгиевский с трудом выбрались из дома по выкопанному в снегу туннелю и долго блуждали в поисках метеоплощадки. Все эти усилия принесли лишь частичную пользу, так как тяжелый флюгер Вильда оказался попросту сорван с мачты и унесен в неизвестном направлении. С трудом сняв показания других приборов, троица сумела вернуться на станцию благодаря Кренкелю, зажегшему в одном из окон мощную электролампу.⁷¹

Незадолго до того радист стал героем самого примечательного эпизода первой советской зимовки в Тихой. Поздно вечером 12 января 1930 г. радист занимался рутинным прослушиванием эфира, когда его внимание привлекли слабые сигналы какой-то радиостанции. В то время прохождение радиоволн в полярных широтах представляло собой неизученный феномен. Загадочная ионосфера Земли играла с радистами, то блокируя сигналы передатчиков, то усиливая их непостижимым образом. Оборудование 1920-х гг., зачастую старое и маломощное, еще более затрудняло связь с отдаленными полярными станциями. Технические проблемы полярных радиорубок частично компенсировались профессионализмом и увлеченностью их хозяев. Одаренный уникальным «радиослухом» Кренкель удивлял даже видавших виды полярников своим умением идеально настроить станцию и способностью расслышать сигналы корреспондента сквозь любые помехи. В зиму 1929–1930 гг. его хозяйство в Тихой размещалось в небольшой комнате жилого дома. Питание радиостанции и зарядка свинцово-цинкового аккумулятора выполнялась с помощью генератора постоянного тока и бензомотора мощностью всего 5 л. с. Передатчик советского производства мощностью 250 Вт и двухламповый приемник, собранный собственными руками Кренкеля, составляли все оборудование радиорубки. Основным корреспондентом Тихой в то время была станция на Матшаре, при этом энтузиаст Кренкель отвечал на любой вызов, откуда бы он ни поступал.

Как правило, по утрам в Тихой хорошо прослушивались радиостанции Северной Америки, а по вечерам – европейские. Каково же было удивление радиста, когда около полуночи 12 января он услышал позывной WFA, указывавший на то, что передачу ведет одна из правительственных радиостанций США. Сначала заинтригованный Кренкель предположил, что у берегов архипелага находится неизвестное американское судно. По его просьбе механик запустил генератор, обеспечив устойчивое питание аппаратуры. В следующие несколько минут Кренкель стал собеседником антиподов – американских полярников первой антарктической экспедиции Ричарда Бэрда. В течение двух часов корреспондентом Тихой был Малколм Хэнсон – старший

радиооператор станции «Литл Америка», находившейся на шельфовом леднике Росса. Разговор Земли Франца-Иосифа с Антарктидой продолжился на следующий день, но вскоре прервался навсегда – загадочный ионосферный канал закрылся. Отмечая поразительно высокое качество связи, Кренкель пожаловался американцу на трудности коммуникации между ЗФИ и материковой Россией. В ответ Хэнсон предложил использовать станцию «Литл Америка» в качестве ретранслятора. В этой шутке была изрядная доля гордости: как и Кренкель, трое штатных радистов экспедиции Бэрда работали на коротких волнах, однако оборудование их 800-ваттной станции представляло собой последнее слово американской радиотехники. В течение 1929–1930 гг. «Литтл Америка» регулярно осуществляла связь с Нью-Йорком и даже с британскими учеными, работавшими в Восточной Гренландии.

Учитывая качество аппаратуры, имевшейся в распоряжении Кренкеля, его разговор с Антарктидой можно смело отнести к чудесам природы. Остальные зимовщики отказывались верить в реальность произошедшего: Шашковский даже предположил, что радист стал жертвой розыгрыша, устроенного радистом неизвестного норвежского судна где-то в Баренцевом море. Илляшевич рекомендовал Кренкелю держать переговоры в тайне до подтверждения полученной от американцев информации. Последнее не заставило себя ждать. В разговоре с русским коллегой Хэнсон упомянул предстоящую смену состава бэрдовской экспедиции – в Антарктиде в то время был разгар южного лета. Спустя несколько дней о прибытии нового персонала в «Литтл Америку» сообщила одна из американских коммерческих радиостудий. Лишь после этого Кренкель сообщил о рекордных радиопереговорах в Институт Севера, после чего событие было отмечено в Тихой очередным банкетом.⁷²

С окончанием зимы впервые в истории Тихой был выполнена серия шаропилотных наблюдений.⁷³ Шары-пилоты не несли каких-либо измерительных приборов и предназначались для изучения движения воздушных масс в приземных слоях атмосферы над островом Гукера. Тем не менее, Илляшевич и Шашковский пытались запускать в небо метеорограф – автоматический регистратор синоптических элементов, лишенный, однако, возможности передавать информацию в виде радиосигналов. К тому времени француз Робер Бюро уже предложил науке первый вариант радиофицированного метеобаллона и даже придумал для него название «радиозонд». В январе 1930 г. радиозонд оригинальной конструкции был успешно испытан советским ученым и изобретателем Павлом Молчановым. В бухте Тихой этот революционный прибор появился лишь в следующем году: летом 1931 г. персонал станции запустил 7 зондов. В течение всех последующих лет активной жизни станции радиозондирование атмосферы оставалось одним из основных направлений ее работы. Что касается метеорографов, от их запуска на свободно летящих воздушных шарах быстро отказались: шансы отыскать прибор после посадки были крайне невелики.

Запуск метеорографа в б. Тихая в зимовку 1929–1930 гг.

Из открытых источников

Последним заметным событием зимовки 1920–1930 гг. была очередная попытка переименования Земли Франца-Иосифа. Еще в начале 1930 г. великий норвежец, по сей день пользующийся огромным уважением в России, был полон энергии. В качестве президента Международного общества исследования Арктики при помощи летательных аппаратов, известного, как Аэроарктик, Нансен планировал полет дирижабля к Северному полюсу и организацию дрейфующей научной станции в его окрестностях. В канун Нового года зимовщики Тихой послали Нансену поздравительную телеграмму и получили дружеский ответ: «Сердечное спасибо, поздравляю и шлю наилучшие пожелания. Нансен». Уже 13 мая 1930 г. легендарного исследователя не стало. Две недели спустя, 31 мая 1930 г., «Известия» обнародовали план по переименованию ЗФИ в Землю Фритьофа Нансена. Инициатива исходила от Академии Наук СССР и поначалу пользовалась явной благосклонностью Кремля. В действительности, предложенное название был даже менее удобно, чем все предыдущие. Норвежцы не могли не принять его из уважения к национальной легенде, однако принятие переименования означало косвенное признание советского суверенитета над ЗФИ. Со своей стороны, советским властям было бы явно затруднительно пресекать несанкционированные заходы норвежских промысловиков на острова, носящие имя норвежского полярника!⁷⁴

Между тем, как раз летом 1930 г. подобный инцидент имел место.

«Г. Седов» с новой сменой зимовщиков на борту прибыл в Тихую вечером 22 июля. За несколько дней до этого Илляшевич и его товарищи уже вовсю готовились к отъезду домой. На время передачи станции новым хозяевам Шмидт, в 1930 г. вновь командовавший экспедицией в Арктику, решил отправиться на осмотр близлежащих районов архипелага.75 Ледокол прошел на восток до острова Мак-Клинтока, а затем посетил острова Огорд, Алджер, Белл и Нортбрука. Когда «Седов» стоял у мыса Флора, небольшой норвежский промысловый бот прошел мимо и удалился в северном направлении. Его команда проигнорировала присутствие советской экспедиции и Шмидт приказал догнать норвежцев, чтобы преподать им небольшой урок вежливости. В советской литературе есть два описания данного инцидента, принадлежащие перу двух участников экспедиции 1930 г. – уже упоминавшегося выше Б. Громова и Бориса Башилова, более известного под посевдонимом Борис Норд. В книге «Гибель Арктики» Громов пишет, что советский пароход не преследовал норвежцев, а сразу же направился к о. Белл. Согласно книге «Льды и люди» Б. Норда, напротив, советская экспедиция устроила настоящую погоню, обнаружив целых два норвежских судна у о. Алджер. Шкиперы ботов, носивших имена «Хетти» и «Исбьорн», были вызваны на борт «Седова» вместе с судовой документацией. Допросив капитанов Свенсона и Карлсена, Шмидт и Воронин еще раз официально уведомили их о принадлежности архипелага и отпустили восвояси.

Радиорубка, построенная в б. Тихая в 1930 г.

Фото автора, лето 2015 г.

Весьма интригующий момент состоит в том, что по итогам экспедиции плодовитый Б. Норд опубликовал целых две книги – во второй, озаглавленной «Флейта радости», об инциденте с норвежскими звероловами нет ни слова! Много позднее советский полярный историк Михаил Белов писал, что во время посещения архипелага летом 1930 г. «Седов» задержал три норвежских корабля – третий из них именовался «Викинг». Как бы то ни было, 8 августа 1930 г. норвежская дипмиссия в Москве официально опротестовала задержание только одного бота «Исбьорн». ⁷⁶

Пересменка персонала в 1930 г. также продолжалась довольно долго. Строители собрали новое здание, в которое немедленно переехала радиорубка. Кроме того, новый коллектив сотрудников получил оранжерею – ее содержание должно было стать новым экспериментом в научной программе станции и подспорьем в обеспечении полярников свежей зеленью. Группа из 12 ученых, прибывших на борту «Седова», провела новую серию полевых исследований, а инженер Борис Войцеховский выполнил топографическую съемку окрестностей станции и определил более точные координаты креста Седова.⁷⁷ 3 августа 1930 г. ледокол покинул Землю Франца-Иосифа, увозя домой первую команду зимовщиков и их охотничьи трофеи – 17 медвежьих шкур и несколько живых медвежат. Из семерых полярников только Э. Кренкелю довелось вновь посетить Тихую.

История станции на о. Гукера интересна еще и тем, что на протяжении 30 советских лет своей истории она постоянно расширяла свою научную программу. Уже на 1930–1931 гг. были запланированы работы по разделам геоморфологии и биологии. Их выполнение должны были взять на себя глава сменного коллектива Иван Иванов и его жена Нина Демме. Последняя стала первой женщиной, перезимовавшей в Тихой.⁷⁸ В Советской Арктике «мужская монополия» стала сдавать свои позиции в 1923 г., когда геофизик Елена Русинова стала первой зимовщицей на Матшаре. Удачный опыт не смог поколебать позиции тех, кто считал деликатные аспекты совместного пребывания мужчин и женщин в замкнутом и заброшенном в арктическую глушь коллективе препятствием для формирования класса полярниц. К числу ветеранов-скептиков относился, к примеру, В. Визе. С другой стороны, Отто Шмидт, после 1929 г. ставший главный полярным авторитетом страны, ратовал за расширение эксперимента. Именно с его легкой руки в Тихую и приехала Нина Демме, которую изредка все еще называют «первой женщиной-исследовательницей Арктики» – в этом качестве она, увы, не была ни первой, ни даже второй.⁷⁹

Костромичка Демме была дочерью осевшего на Волге немца и прирожденной искательницей приключений. Человек своеобразных взглядов, ее отец проживал под одной кровлей с двумя женами – разведенной первой и фактической второй, – а также с тринадцатью детьми, прижитыми от обеих дам. Энергичная Нина была любимицей Людвига Демме и единственной из детей его гражданской русской жены, кто унаследовал родовую фамилию. После революции 16-летняя девушка отправилась в Москву, где поступила в пединститут и вела активную общественную жизнь. И все же перспектива учительской карьеры не слишком воодушевляла Нину, поэтому новость об открытии Географического института в Ленинграде заставила ее моментально умчаться в северную столицу. На новом месте к общественной активности будущей полярницы добавилась не менее бурная личная жизнь: уже в конце 1920-х гг. Нина вышла замуж за студента-гидрографа Петра Скворцова. Отношения оказались непрочными, так что вскоре молодая женщина сошлась со своим однокашником Ивановым, более подходившим ей по темпераменту. В литературе он всегда упоминается, как муж Нины Демме, однако более вероятно, что их близость так и не была скреплена брачными формальностями. Пара провела три полевых сезона на геодезических работах в Средней Азии, где в то время еще шалили антисоветские повстанцы. В 1928 г., когда Нина проходила курс биологии, спутник ее жизни принял участие в спасении Нобиле, за которым последовала экспедиция на Землю Франца-Иосифа.

В 1930 г. Иванов стал вторым начальником станции в Тихой. Вместе с ним и Ниной на зимовку оставались метеоролог Алексей Голубенков, гидролог Мухин, врач Николай Кутляев, радист Гавриил Иойлев, механик Вениамин Плосконосов, повар Постнов, служитель Данилов и двое охотников с Новой Земли – Федор Кузнецов и ненец Николай Хатанзей. После переезда радиохозяйства в отдельное здание жилищные условия в доме № 1 улучшились, так что в начале смены у всех царило радостное настроение.⁸⁰

Метеорологические наблюдения продолжались по прежней программе, однако на вооружение наблюдателей были приняты новые инструменты. На метеоплощадке впервые появились почвенные термометры, на склоне выше станции добавилась еще одна психрометрическая будка, а на крышу кают-компании был водружен «ураганометр» для измерения скорости экстремальных ветров. Несмотря на все нововведения, данный аспект научной работы станции вызывал все больше проблем. Уже первая зимовка показала, что метеоданные, собираемые в Тихой, носят, выражаясь профессиональным языком синоптиков, нерепрезентативный характер. Нависающий над станцией склон плато Седова высотой более 140 м сильно затенял метеоплощадку, что влияло на показания термометров, а впоследствии ограничивало возможности мониторинга солнечной радиации. Близость горы еще и создавала причудливые завихрения приземных воздушных потоков, мешавшие определять истинное направление и скорость ветра. Они же делали абсолютно бесполезным установленный на метеоплощадке осадкомер: несмотря на наличие защиты, бешеные порывы выдували из ведра прибора весь снег. Разочаровывающие выводы метеорологов были приняты к сведению, однако вопрос о переносе станции в то время не поднимался – ее бесперебойная работа была все еще слишком важна с политической точки зрения.⁸¹

В первые месяцы своей полярной карьеры Нина сосредоточилась на изучении местной флоры – как дикой, так и прозябавшей в новой оранжерее. Наряду с занятиями двух новоземельских промысловиков, последняя была частью большого эксперимента, начатого с целью «индустриализации» советских полярных станций. Предполагалось, что каждая из них в будущем не только сможет хотя бы частично обеспечивать питание персонала, но и сократит расходы на собственное содержание, поставляя государству продукты звероловства и морского промысла. Для переработки последних в 1930 г. в Тихой даже построили сарай-салотопку, со временем переживший многочисленные метаморфозы, но сохранившийся до наших дней. Мы не знаем, какие овощи выращивались в Тихой в 1930–1931 гг., однако все усилия Демме пропали даром. На восьмидесятом градусе северной широты растения умеренного пояса чахли несмотря на искусственное освещение и отопление¹¹.

Судьба оранжереи также не установлена: скорее всего, ее уже в 1931 г. разобрали для строительных нужд. Тем не менее, вклад Нины в полярную ботанику оказался велик: она впервые проследила весь годичный жизненный цикл большинства растений, обнаруженных в Тихой. В течение полярной ночи она также помогала д-ру Кутляеву в наблюдениях за реакциями человеческого организма на постоянную темноту.

Еще одним объектом исследований Нины были пернатые. Она наблюдала их на пресных озерах о. Скотт-Келти и на базальтовых уступах скалы Рубини. Ее партнер тяготел к более дальним поездкам. Как только установился снежный покров, Иванов начал регулярные объезды островов Гукера, Скотт-Келти и Кетлица, выполняя съемку береговой линии и собирая материалы для геологической карты архипелага. На о. Гукера ему удалось обнаружить пласты бурого угля мощностью до 3 метров, однако мечтам советских энтузиастов о промышленной разработке местных залежей не было суждено сбыться по причине низкого качества их содержимого – факт, известный еще ранним исследователям островов. Еще одним объектом наблюдений Иванова были соседние ледники и их движение.⁸²

Менее деликатный и более энергичный, чем Петр Илляшевич, новый начальник станции был чистой воды практиком. Как на «Красине» в 1928 г., так и на «Седове» год спустя, Иванов выполнял обязанности экспедиционного завхоза и приобрел немало полезных навыков в дополнение к своим научным познаниям. В Тихой его деятельная натура не находила желаемого простора для деятельности и Иванов пустился в странствия по архипелагу, часто сопряженные с большой опасностью. Уже во время первой экскурсии на о. Земля Георга в феврале 1931 г. Иванов и ненец Хатанзей оказались застигнуты штормом посреди пролива и едва не отправились в открытое море на отколовшейся льдине.⁸³ Пережитое приключение не остудило пыл геоморфолога и в марте 1931 г. он снова отправился на западные острова ЗФИ, сопровождаемый обоими охотниками. Группа побывала на о. Белл, а затем впервые в истории пересекла ледовый панцирь Земли Георга. Продолжая двигаться на север вдоль западных берегов этого крупного острова, Иванов обнаружил, что показанный на ранних картах остров Армитедж в действительности является полуостровом. Это было крупное географическое открытие, дополненное охотничьими трофеями в виде восьми медвежьих шкур.⁸⁴ Во время похода Иванов не посещал южное побережье Земли Георга, где он мог сделать открытие иного рода. Еще в августе 1930 г. норвежская экспедиция на судне «Bratvaag» прибыла на ЗФИ с о. Виктория. Политические цели команды, и в этот раз возглавлявшейся геологом Гуннаром Хорном, явно превалировали над научными. Сначала капитан шхуны объявил о. Виктория… частным владением владельца судна Харальда Лейте. Не афишируя свое пребывание на Земле Франца-Иосифа, норвежцы побывали на островах Земля Александры, Нортбрука, Алджер и Белл. Высадившись на мысе Форбс острова Земля Георга, экспедиция построила там хижину-«убежище» со складом провизии. Как раз в этом время ЗФИ превратилась в камень преткновения советско-норвежских отношений: в одном из документов НКИД спор двух стран по поводу архипелага был даже назван конфликтом. После задержания «Седовым» норвежских тюленебоев влиятельное промысловое лобби потребовало от норвежского правительства добиться от русских признания национальных интересов на ЗФИ. «Продовольственное депо» на Земле Георга было построено от имени Норвежского полярного института и преследовало цель подкрепить вышеуказанные претензии.

Дискутируя с норвежскими коллегами, советские дипломаты предлагали предоставить промысловикам соседней державы бесплатное право на охоту в водах архипелага сроком на 10 или даже 25 лет. Взамен Норвегии предлагали признать суверенитет СССР над арктическим сектором, очерченным в декрете 1926 г. Представители королевства настаивали на бессрочном праве промысла и переговоры зашли в тупик, однако некоторые историки полагают, что экспедиция Г. Хорна посетила архипелаг с разрешения советских властей. Автору не удалось найти подтверждений этой точки зрения, однако даже в случае, если такое разрешение запрашивалось норвежцами, строительство склада не могло входить в список дозволенных работ. Норвежское судно покинуло ЗФИ 25 августа 1930 г. и на пути домой обнаружило останки шведского полярного исследователя Саломона Андре, пропавшего без вести в 1897 г. при попытке достичь Северного полюса на воздушном шаре. В наши дни экспедиция на «Братваге» известна только благодаря этому открытию.⁸⁵ В отсутствие начальника станции, Нина Демме перенесла свое внимание на скалу Рубини, приютившую самый большой на островах птичий базар. По ее подсчетам, летом 1931 г. на ее уступах гнездилось 20000 кайр, 5000 люриков и 3000 чаек-моевок. По-видимому, Демме была первым биологом, отметившим сокращение птичьего населения островов под влиянием человеческого присутствия. В эти месяцы 1931 г. Нина и ее муж вели совершенно различную жизнь вдали друг от друга. Вскоре их отношения дали трещину: привлекательная и свободомыслящая женщина дала волю чувствам, возникшим между нею и радистом Иойлевым. Вскоре связь стала слишком заметной, однако прочие зимовщики отнеслись к возникшей ситуации с большим тактом. Иванов также предпочел избежать выяснения отношений и с головой ушел в работу. Жизнь станции в 1930–1931 гг. не отражена в мемуарной литературе, так что романтическая история Нины и «Гани» Иойлева известна по ее продолжению, а также по намекам, содержащимся в дневниках известного советского журналиста Лазаря Бронтмана.

Лето 1931 г. на островах ЗФИ обещало быть оживленным. Несколько советских и иностранных экспедиций готовились посетить архипелаг с различными целями. Первой была американская научная группа, покинувшая Нью-Йорк 30 мая на борту шхуны «Effie L. Morrissey», принадлежавшей легендарному ледовому капитану Бобу Бартлетту. Его пассажиры собирались посетить ЗФИ и Новую Землю для сбора ботанических коллекций по заказу Американского музея естественной истории. Льды остановили шхуну Бартлетта на 79° с.ш., а вот шведско-норвежской экспедиции на корабле «Quest» повезло больше.⁸⁶ Возглавляемая шведским ученым Хансом Альманном, она отправилась в Арктику на корабле, за десять лет до того ставшем последним экспедиционным судном Эрнеста Шеклтона. Великий первопроходец Антарктики умер в своей каюте 5 января 1922 г., когда «Квест» сделал остановку у о. Южная Георгия. В 1931 г. основные работы шведско-норвежского отряда были сосредоточены на Шпицбергене, однако д-р Альманн решил нанести визит и на ЗФИ.⁸⁷

Первым советским кораблем, посетившим острова в 1931 г., был ледокольный пароход «Малыгин», доставивший на ЗФИ не только ученых во главе с В. Визе, но и небольшую группу иностранных туристов! Поездка была организована «Интуристом», переживавшим в то время резкий всплеск своей активности. Если в Европе туристическая активность годы Великой депрессии сократилась на 25 %, то количество иностранных гостей СССР, напротив, выросло на 67 %! Идея арктического круиза на комфортабельном ледоколе английской постройки возникла в связи с планами международной воздушной экспедиции. Следуя заветам Ф. Нансена, общество Аэроарктик зафрахтовало немецкий дирижабль LZ-127 «Graf Zeppelin» для доставки в высокие широты группы ученых, представлявших Германию, СССР, США и Швецию.⁸⁸ Участие в экспедиции советских экспертов П. Молчанова и Р. Самойловича открыло дирижаблю дорогу в советский арктический сектор и, в частности, на ЗФИ. В бухте Тихая воздушный корабль должен был принять с «Малыгина» 15000 марок и почтовых конвертов, специально выпущенных к этому событию: доходы от продажи знаков почтовой оплаты должны были покрыть изрядную долю экспедиционных расходов. Еще одним источником финансирования была продажа кают на борту советского парохода.⁸⁹

Туры, стоившие 2000 долларов США, были в итоге приобретены всего тремя путешественниками – гражданами США Эммой Б. Дрессер, Доном Л. Дрессером и Элизабет Паттерсон. В числе 28 прочих пассажиров ледокола, чья поездка была оплачена советским правительством, был генерал У. Нобиле, немецкий журналист Фридрих Зибург, известный писатель И. Соколов-Микитов и 12 журналистов. Вопреки рекламе и обещаниям «Интуриста», плавание сопровождалось многочисленными неурядицами. Экспедиционный лидер Визе, капитан Дмитрий Чертков и представитель «Интуриста» Маршовский никак не могли выяснить, кому же принадлежит «верховная власть» на судне.

Иван Папанин (слева), Константин Петров и американская туристка Эмма Дрессер в почтовом отделении на борту «Малыгина», июль 1931 г.

Из кн. М. И.Ромма «Я болею за „Спартак“: спорт, путешествия, восхождения» (Алма-Ата: 1965)

Одиннадцать человек обслуживающего персонала явно не обеспечивали мировой уровень сервиса: кухня могла предложить гостям лишь небольшой выбор русских блюд, а условия в каютах оставляли желать много лучшего. Часть продуктов, погруженных на «Малыгин» для туристов, была реквизирована командой, а то, что осталось, потеряли из-за поломки судового холодильника. Обещанный «Интуристом» гидроплан так и не был доставлен на ледокол, а для экскурсий была выделена всего одна безмоторная шлюпка – хорошо еще, что туристам не пришлось самим работать на веслах. Научная группа не проявляла к иностранным гостям никакого внимания и не предложила им ни одной лекции об Арктике. И тем не менее, впечатления от круиза в итоге перевесили все неприятности.⁹⁰

Пароход покинул Архангельск 19 июля 1931 г., за пять дней до того, как 236-метровый дирижабль вылетел с авиабазы Фридрихсхафен близ Берлина. Помимо возглавлявшего научную группу Р. Самойловича, на его борту присутствовали Э. Кренкель, немецкий полярный исследователь д-р Людвиг Коль-Ларсен, основатель Международного ледового патруля лейтенант-коммандер Береговой охраны США Эдвард «Айсберг» Смит и Линкольн Элсуорт – известный американский полярный путешественник, спонсор воздушных арктических экспедиций Р. Амундсена и будущий герой первого воздушного пересечения Антарктиды.⁹¹ Встреча дирижабля и ледокола произошла 27 июля 1931 г. На пути в Тихую команде и пассажирам «Малыгина» пришлось пережить непогоду и даже многочасовое сидение на мели близ о. Ньютон. Не успел ледокол бросить якорь в виду станции, как И. Иванов попросил Визе о личном разговоре. Детали их встречи не разглашались, однако в результате геоморфолог… покинул ЗФИ на «Малыгине», передав свои полномочия доктору Кутляеву. Иванов стал единственным начальником в истории станции, который добровольно оставил свой пост до конца смены – можно предположить, что основной причиной этого был его разрыв с Ниной.⁹² Спустя два дня исполинская серебристая сигара воздушного корабля появилась над о. Скотт-Келти, кружа в воздухе и выискивая место для снижения. Снабженная надувными поплавками специальной конструкции, передняя гондола дирижабля легла на воду, обеспечив прием почты с подошедшей шлюпки. Стоя в ней, генерал Нобиле обменялся приветствиями с Л. Элсуортом: оба участвовали в перелете Амундсена через Северный Ледовитый океан в 1926 г. Стоянка цеппелина в Тихой продолжалась всего 15 минут, после чего он величественно удалился в северном направлении, пролетев над советской зверобойной шхуной «Ленгосторг» и обменявшись радиограммами с «Квестом», проводившим научные работы у о. Земля Александры.⁹³ Немецкий дирижабль по сей день остается крупнейшим транспортным средством, когда-либо появлявшимся в бухте Тихая.